Ренат Беккин

«Люди в верности надежные…». Татарские муфтияты и государство в России (XVIII–XXI века)

Предисловие к русскому изданию

В 2020 г. я защитил диссертацию, которая называлась «„People of reliable loyalty“… Muftiates and the State in Modern Russia» («„Люди в верности надежные…“ Муфтияты и государство в современной России»).

Пришел я к этой непростой, но интересной теме не сразу. Сначала проблема, которую я взялся изучать, напоминала бесформенную глыбу мрамора, и я не вполне четко представлял, с какой стороны подступиться к ней. Но по мере погружения в материал все лишнее отсекалось, и постепенно стали просматриваться отдельные детали исследования.

Во время работы над многостраничным текстом со мной едва не случилось то, что произошло с Остапом Бендером после знакомства с Берлагой, Скумбриевичем и Полыхаевым: я едва не утратил веру в человечество. Слишком земной показалась мне жизнь некоторых персонажей, призванных управлять религиозной жизнью, – тех, кто именует себя духовными лидерами, шейхами, муфтиями. За эти годы некоторые служители культа стали мне настолько знакомы, что являлись во сне и продолжали со мной затеянный на страницах книги спор. Но все эти неприятности сторицей окупились: теперь я стал лучше понимать не только как устроены мусульманские религиозные организации в России, но и как устроена сама Россия.

Едва только книга вышла из печати, читатели в России стали интересоваться, есть ли русский перевод. «Пока нет», – отвечал я, а сам спрашивал себя: «А почему пока? Разве я собираюсь готовить русское издание?» Я и вправду не собирался.

Но одно обстоятельство побудило меня изменить мнение. Два года назад я опубликовал на русском языке статью, посвященную проблеме применимости теории экономики религии к изучению института муфтията. Это была часть вводной главы моей тогда еще не оконченной диссертации. Когда статья появилась в открытом доступе, мне написали из одного из старейших в нашей стране исламских сайтов и попросили разрешения разместить у них фрагмент этого текста. Я, конечно, не возражал. Успел даже увидеть эту статью в фейсбучной ленте у знакомых, но, когда зашел по ссылке, своего текста не обнаружил. Его удалили, едва только он появился. Почему – можно только догадываться. Но едва ли это произошло по инициативе редакции сайта. Эта история навела меня на мысль, что моя книга может встретить теплый прием у российского читателя, интересующегося исламом в России.

Потом была гостевая лекция в Высшей школе экономики, где в небольшой переполненной аудитории я неоднократно слышал пожелание подготовить русское издание.

С самого начала я понимал, что будет недостаточно просто взять и перевести книгу на русский. Необходимо было переосмыслить и переработать существующий текст. Поэтому настоящую монографию неправильно будет называть переводом моей диссертации, скорее это расширенное и дополненное издание, адаптированное для русского читателя. Добавив в книгу немало новой информации, я вместе с тем исключил фрагменты, которые имели большей частью справочный характер и были адресованы западной аудитории, не знакомой в деталях с историей России XVIII–XX вв. Благодаря проведенным во время работы над этим изданием дополнительным изысканиям я смог подтвердить или, напротив, опровергнуть некоторые выдвинутые в диссертации гипотезы. Кроме того, были исправлены ошибки и неточности, которые неизбежно закрадываются в любую многостраничную работу.

Не буду повторять здесь благодарности всем тем замечательным людям, имена которых я упоминал в английском издании. Назову здесь лишь тех, кто любезно согласился стать рецензентом этой книги: И. К. Загидуллина (Центр исламоведческих исследований АН РТ) и А. М. Ахунова (ИЯЛИ им. Г. Ибрагимова АН РТ), а также – научного редактора Г. М. Емельянову (Лондонский университет). Автор признателен Е. А. Островской (СПбГУ) за критические замечания, высказанные после публикации моей диссертации.

Я отдаю себе отчет, что «Татарские муфтияты» вызовут как положительные, так и отрицательные отклики у читателей, в особенности у тех, кто является частью рассматриваемого в книге дискурса. Это вполне естественно – тем более для книги, посвященной такой острой и сложной проблеме. Feci quod potui faciant meliora potentes, как говорили древние римляне.

Ренат Беккин

Введение

Муфтият как институт

Термин «муфтият» происходит от слова «муфтий», хорошо известного в истории мусульманской цивилизации. Однако в российском контексте «муфтий» имеет значение, отличное от его понимания в классическом исламе. До наступления эпохи модерна в исламском мире муфтий издавал фетвы[1], адресованные верующим; консультировал суд по вопросам шариата; выполнял определенные административные функции и т. д.[2] Хотя муфтий был чиновником, он должен был иметь хорошее религиозное образование. Если же мусульманский религиозный деятель сочетал в себе талант администратора и квалификацию муджтахида[3], то он был крайне востребован на государственной службе.

В истории института муфтията в России были периоды, когда муфтиями становились люди, не только не являвшиеся мусульманскими богословами, но даже вовсе не имевшие религиозного образования. Такое положение дел было связано с природой самого института муфтията в нашей стране.

Духовное собрание в Уфе, учрежденное в 1788 г. по именному указу Екатерины II, задумывалось и создавалось как государственный бюрократический институт для управления религиозными делами мусульман. Ту же функцию на протяжении всей своей истории выполняли и другие учрежденные в XVIII–XIX вв. муфтияты.

В настоящей работе термин «муфтият» используется в двух значениях: как институт и как религиозная организация. Под муфтиятом как институтом я понимаю совокупность письменных и неписаных предписаний и ограничений, регулирующих правовое положение и деятельность духовных управлений мусульман в России.

Я использую слово «муфтият» и в том случае, когда пишу об отдельных религиозных организациях мусульман (духовных управлениях), действующих как на общефедеральном, так и на региональном уровне. В этом, втором случае муфтият можно охарактеризовать как коллегиальный орган, выступающий в качестве официального представителя мусульман в их отношениях с другими религиозными объединениями и государством и выполняющий определенные административные функции (например, управление общинами, находящимися в его юрисдикции).

Изучение муфтията как института важно для выявления общих принципов, лежащих в основе функционирования многочисленных духовных управлений мусульман в современной России. Вместе с тем анализ деятельности отдельных мусульманских религиозных организаций может способствовать лучшему пониманию «правил игры», установленных для них. Иными словами, рассматриваемый в монографии опыт конкретных духовных управлений мусульман служит для подтверждения или корректировки теоретических положений, касающихся муфтията как института.

Исследователи ведут дискуссии о происхождении института муфтията. Большинство авторов сходятся в том, что при организации Духовного собрания в Уфе за образец была взята система управления религиозными делами мусульман, известная в Османской империи[4], но модифицированная в соответствии с целями и задачами вероисповедной политики в России:

В плане стабилизации «мусульманского вопроса» Духовное собрание стало, с одной стороны, адаптированной к российским реалиям системой государственно-церковных отношений, существующих в Османском государстве, с другой – вписалось в модель управления самодержавия наряду с религиозными администрациями других вероисповеданий, распространенных на территории России, в том числе Синодом[5].

Однако некоторые исследователи (например, японский политолог Кимитака Мацузато) отмечают, что сами турки при устройстве системы управления мусульманскими религиозными делами взяли в свое время за образец иерархию, принятую среди православного духовенства Византии[6]. Если принять эту гипотезу, то получается, что модель отношений государства как с православной церковью, так и с исламскими общинами пришла в Россию из Византии (в первом случае – напрямую, во втором – косвенно, через турок).

Но каково бы ни было происхождение муфтията, нельзя не признать, что в России этот институт прижился и был найден полезным имперской администрацией, а через некоторое время – и самими последователями ислама. Муфтият создавался для контроля над жизнью мусульман и потому изначально был негативно встречен значительной частью верующих. Однако позднее татары, составлявшие большинство мусульманского населения на территории, находившейся в ведении Духовного собрания в Уфе, стали воспринимать его в качестве своего национального института.

Примечательно, что ко второй половине XIX в. эту точку зрения стали в целом разделять официальные лица Российской империи – в частности, некоторые губернаторы, управлявшие регионами со значительным мусульманским населением, а также другие чиновники, например обер-прокурор Святейшего правительствующего Синода К. П. Победоносцев. Они выступали за ликвидацию Духовного собрания в Уфе, утверждая, что оно служит целям усиления ислама и мусульман[7]. Тот факт, что татары рассматривали муфтият не как колониальный институт, а как учреждение, позволяющее им сохранить не только свою религию, но и этноконфессиональную идентичность в целом, объясняет, почему Духовное собрание в Уфе продолжило (пусть и в модифицированном виде) свое существование и после падения монархии в России.

В Российской империи (с конца XVIII в. до 1917 г.) и Советском Союзе (в 1920–1980‐е гг.) муфтияты тесно взаимодействовали с органами власти и играли важную роль в реализации внутренней и внешней политики государства[8]. В постсоветской России они продолжают выполнять схожие функции. Более того, сама природа института муфтията предполагает, что он является в первую очередь бюрократическим учреждением, а не духовным центром, что отличает его от церкви внутри большинства направлений христианства[9]. Это означает, что муфтияты нельзя рассматривать отдельно от государства и его вероисповедной политики. В качестве инструмента для изучения отношений многочисленных духовных управлений мусульман друг с другом и с государством я выбрал теорию экономики религии.

Адам Смит и экономика религии

Основы того, что сейчас известно как экономика религии, были заложены еще в XVIII в. Адамом Смитом. Ученый пришел к выводу, что религиозный рынок, на котором различные церкви конкурируют друг с другом в борьбе за души и кошельки верующих, функционирует в соответствии с теми же принципами, что и любые другие рынки. Смит был сторонником совершенной (чистой) конкуренции.

По его мнению, наиболее приемлемой ситуацией является та, когда «общество делится на 200, или 300, или, может быть, на много тысяч маленьких сект, из которых ни одна не может быть достаточно значительна, чтобы нарушать общественное спокойствие»[10]. Смит объясняет причины привлекательности такой модели для верующих:

…проповедники каждой секты, видя себя окруженными со всех сторон большим количеством противников, чем друзей, были бы вынуждены учить тому чистосердечию и умеренности, которые так редко возможно встретить среди проповедников больших сект, учения которых, поддерживаемые гражданской властью, почитаются почти всеми жителями обширных королевств или империй и которые знают только последователей, учеников и смиренных почитателей[11].

По Смиту, «маленькие религиозные секты» представляют собой добровольные объединения наподобие клубов, требующих от своих членов соблюдения строгих правил[12].

Таким образом, наличие на рынке большого числа участников, имеющих равные права, представляется выгодным как государству, так и обществу. Для государства это означает, что у него не будет конкурента в лице церкви, имеющей влияние на подданных или граждан и вмешивающейся в мирские дела. Вместе с тем конкуренция между различными церквями и сектами, по Смиту, позволит избежать экстремизма, нетолерантности и фанатизма[13]. При этом конкурирующие друг с другом религиозные организации не будут ограничиваться удовлетворением исключительно духовных потребностей (то есть предложением только религиозных товаров и услуг[14]), но могут взять на себя и решение части социальных задач, освободив от этого государство.

Что касается самих верующих, то у них есть возможность выбирать того поставщика религиозного продукта[15], который в большей степени отвечает их ожиданиям. Конкуренция между различными церквями и сектами на открытом рынке будет стимулировать их предлагать религиозный продукт более высокого качества, чем у конкурентов. Напротив, существование монополии на рынке неизбежно приводит к снижению качества религиозного продукта.

Как пример такой монополии Смит приводит Католическую церковь в Европе. В Средние века церковь была не менее, а зачастую более влиятельна, чем светские правители[16]. Ее власть базировалась на том, что она поддерживала монархов, оперируя такими инструментами, как спасение и защита[17]. В свою очередь, правители даровали церкви специальные привилегии в качестве платы за такую поддержку[18].

В таком влиятельном положении церкви таилась опасность для светских властей. С одной стороны, церковь удерживала массы в повиновении королю или сеньору, используя свой авторитет и влияние среди верующих (то есть предоставляла государству свои услуги в идейно-политической сфере). С другой, она могла поддержать подданных в их выступлениях против монарха или феодала, если последние проводили политику, которая нарушала интересы Святого Престола[19]. Таким образом, церковь выступала в качестве одного из важных институтов поддержания общественного порядка и владела монополией на религиозном рынке. Вызов этой монополии могли бросить только представители различных ересей и сект, с которыми церковь расправлялась при помощи регулятора рынка – государства.

Власть Католической церкви пошатнулась в результате Реформации. Это было связано как с изменением экономических условий в обществе, так и с вопросами морали. Светские властители уже не нуждались, как прежде, в прочном союзе с церковью, и она стала утрачивать авторитет в массах. Поскольку «духовенство пользовалось теперь меньшим влиянием на народ, то государство обладало большим влиянием на духовенство. И потому последнее имело меньше силы и проявляло менее склонности противодействовать государству»[20].

Иными словами, цена, по которой у церкви приобретался религиозный продукт, более не представлялась светским властям справедливой. Однако государство по-прежнему нуждалось в церкви в качестве союзника. Поэтому некоторые европейские правители стали искать партнера, сотрудничество с которым было бы сопряжено с меньшими издержками, чем взаимодействие со Святым Престолом.

Монархи в ряде стран Европы, вступившие в конфликт с папой римским, стали заключать союзы с протестантскими церквями, которые демонстрировали более гибкий подход при установлении цены за реализуемый ими государству религиозный продукт, значительную часть которого составляла услуга по обеспечению лояльности подданных светской власти. Но даже в тех странах, где была сохранена монополия Католической церкви на религиозном рынке, ее права и привилегии были существенно ограничены властью монарха. Это проявилось, в частности, в вопросах участия государства в процедуре назначения епископов и др.[21]

В качестве удачного примера государственной церкви Смит приводит Пресвитерианскую церковь в Шотландии, которая являлась официально признанной церковью[22]. Хотя Смит выступал противником вмешательства государства в дела религии, считая, что оно создает предпосылки для коррупции, из текста «Исследования о природе и причинах богатства народов» нельзя сделать однозначного вывода, что ученый полностью исключал его.

Вопросы государственного регулирования религии рассматривали и другие исследователи и политические деятели, современники Смита. Так, один из отцов-основателей США Джеймс Мэдисон (1751–1836), подобно Смиту, выступал сторонником религиозной свободы, которая должна была выражаться в невмешательстве государства в религиозную сферу. Его точка зрения изложена им в письме, адресованном Томасу Джефферсону[23]. Одной из основных форм вмешательства светской власти в дела религии, по Мэдисону, является создание государственных церквей, которые создают «гордость и леность в духовенстве; невежество и рабство у мирян; и у обоих: надзор, фанатизм и гонения»[24]. Кроме того, Мэдисон видел в существовании многочисленных конкурирующих друг с другом сект залог того, что они не объединятся и не выступят против государства с политическими лозунгами[25].

В современных условиях церкви для того, чтобы пользоваться привилегиями и получать всестороннюю поддержку со стороны светской власти, не обязательно быть государственной или официальной. Те церкви, которым государство оказывает разного рода содействие – от придания им статуса государственных до предоставления экономических и иных льгот, – принято именовать субсидируемыми. Можно расширительно толковать этот термин и вести речь не только о церквях, но и о религиозных организациях в целом.

В современной России к субсидируемым относятся религиозные организации, представляющие так называемые традиционные религии. Само это понятие отсутствует в действующем российском законодательстве, но как идеологический конструкт широко используется чиновниками и религиозными деятелями. К числу традиционных отнесены религии, имеющие многовековую историю бытования на территории России и насчитывающие значительное число последователей среди представителей хотя бы одного из коренных народов страны: православие, ислам, буддизм, иудаизм (на федеральном уровне), а также шаманизм (в ряде регионов)[26].

Сложившаяся в современной России система регулирования правового статуса и деятельности религиозных объединений[27] означает наделение их неодинаковым статусом. Такой подход (так называемое избирательное сотрудничество) применяется не только в России. Особенностью именно российского опыта является то, что положение религиозных объединений в нашей стране регулируется не только писаными, но и неписаными правилами (не содержащимися в действующем законодательстве, но получившими распространение в силу неоднократности применения, то есть своего рода обычаями).

Концепция «традиционных религий» в России позволяет одним религиозным организациям пользоваться бóльшими льготами и привилегиями, чем другим. Примечательно, что внутри самих «традиционных религий» возникает деление на «более привилегированные» (Русская православная церковь) и «менее привилегированные» (духовные управления мусульман и буддистов, религиозные объединения иудеев, старообрядческие церкви и др.), несмотря на отсутствие в законодательстве оснований для такой градации.

Теория экономики религии в трудах современных авторов

Теоретические основы экономики религии А. Смита получили дальнейшее развитие в 1980‐е гг. в работах экономистов У. Бейнбриджа, Р. Финке, Р. Б. Экелунда, Л. Р. Яннакконе, Р. Старка, Р. С. Уорнера[28]. Эти ученые предложили ряд концепций, основанных на методологии неоклассической экономической теории: религиозной мобилизации Р. Старка и Л. Яннакконе, рационального выбора Р. Старка, Л. Яннакконе, У. Бейнбриджа и Р. Финке, религиозных фирм Р. Экелунда и др. Они стали альтернативой так называемой старой парадигме (представленной теорией секуляризации), которая не могла объяснить религиозную ситуацию в странах с высококонкурентным религиозным ландшафтом и слабым государственным регулированием (прежде всего, в США). Для удобства в дальнейшем я буду использовать для всех этих концепций общее название: теория экономики религии. Для целей настоящего исследования важны не отдельные аспекты той или иной теории, а общие подходы к изучению деятельности религиозных организаций с использованием методологии и понятийного аппарата из экономической науки.

Одна из фундаментальных идей, лежащих в основе экономического подхода к изучению религии, заключается в том, что религиозное поведение в основном является продуктом рационального выбора. Теория рационального выбора выступает как метатеория, основанная на гипотезе, что религия является своего рода «компенсатором» негативных явлений человеческого бытия[29]. Выбирая религию, человек тем самым стремится максимизировать выгоды и минимизировать расходы. Другими словами, выбор религии является рациональным действием и осуществляется на религиозном рынке, где применяются законы спроса и предложения, известные из экономической науки.

Последователи теории экономики религии заимствовали из экономической науки не только методологию, но и понятийный аппарат, позволяющий лучше понять механизмы конкуренции между различными религиозными организациями. Американские экономисты Родни Старк и Лоуренс Яннакконе используют в своих работах термины «религиозная фирма» и «религиозная экономика». По их мнению, последняя означает всю религиозную деятельность, имеющую место в любом обществе, и, подобно коммерческим рынкам, включает в себя «рынок текущих и потенциальных клиентов, набор фирм, стремящихся обслуживать этот рынок, и религиозные продуктовые линейки, которые предлагаются различными фирмами»[30]. Старк и Яннакконе проанализировали религиозный рынок и пришли к выводу, что он имеет структуру, сходную со структурами, распространенными на рынках товаров и услуг: монополистическую, где государственная поддержка обеспечивает эффективный барьер для входа, либо высококонкурентную[31].

Теория экономики религии предложила совершенно новый подход к изучению религии. Как отмечает Яннакконе:

Среди многих нововведений, которые стали возможными благодаря этому подходу, – способность сосредоточиться на поведении религиозных фирм, а не на религиозных потребителях. Прошлые дискуссии о секуляризации обычно предполагали снижение спроса на религию и утверждали, что потенциальные потребители в современном, просвещенном веке больше не находят необходимости в вере в сверхъестественное. Напротив, мы предлагаем сосредоточиться не столько на религиозных потребителях, сколько на религиозных поставщиках. При каких условиях религиозные фирмы могут создавать спрос? Что происходит, когда только несколько «ленивых» религиозных фирм сталкиваются с потенциальным религиозным потребителем? Если быть более конкретными, является ли, например, низкий уровень религиозной мобилизации в Скандинавии в первую очередь результатом слабого спроса или мы имеем дело с непривлекательным продуктом, который плохо продается в рамках жестко регулируемой и искаженной религиозной экономики?[32]

Яннакконе и его коллеги не всегда могли дать исчерпывающие и универсальные ответы на поднятые ими вопросы, однако сама постановка проблемы имеет большое значение для лучшего понимания природы и механизмов взаимодействия религиозных организаций с обществом и государством.

Экономические концепции и теоретические подходы, применяемые экономикой религии для изучения спроса на религиозный продукт

К концу XX в. экономика религии разработала собственный набор понятий и определений, которые, с одной стороны, отражают сущность теоретической модели, а с другой – соответствуют терминологии, известной в социологии религии.

Так, религиозное участие отдельных лиц (семей) характеризуется как «потребление (спрос)» или «производство (предложение)» религиозных товаров домашними хозяйствами. Те обязательства, которые люди берут на себя, становясь последователями определенной религии по версии конкретной религиозной организации, рассматриваются как «издержки», а трансцендентальные обещания, помощь, дружба и т. д., которые они получают, характеризуются как «выгоды». Накопленные религиозные знания, навыки, взаимное доверие и дружеские отношения между приверженцами одного вероучения формируют религиозный капитал[33].

Религиозная организация характеризуется как «религиозная фирма». Последняя, в свою очередь, определяется как социальное предприятие, основная цель которого состоит в том, чтобы создавать и поддерживать религиозные верования среди группы лиц. Официально признанная (то есть государственная) религия подразумевает существование монополистической или олигополистической структуры рынка. Уровень религиозного плюрализма соотносится со «степенью монополизации религиозного рынка».

Основные теоретические подходы, разработанные в рамках более широкой теории экономики религии, были обобщены Л. Яннакконе в его фундаментальной статье «Введение в экономику религии»[34]. Они могут быть сведены к следующему.

Первый подход основан на теории религиозных благ, разработанной американским экономистом и нобелевским лауреатом по экономике Г. С. Беккером. Согласно этому подходу, религия рассматривается как один из товаров, потребляемых домохозяйством, тогда как формы религии классифицируются с учетом соответствующих временных и денежных затрат[35].

Второй подход основан на первом и связан с религиозным человеческим капиталом. Здесь религиозный продукт – это накопленные знания о вере и социальные связи внутри религиозного сообщества[36].

Следующие два подхода объясняют религиозное поведение, проводя параллели между церквями и клубами[37] или между церквями и фирмами. Последний подход изучает религиозное поведение на уровне религиозного рынка, который состоит из религиозных фирм[38].

Исследователи, рассматривающие религию как клуб (среди них сам Л. Яннакконе), фокусируются на совместном производстве религиозного продукта. Согласно этой концепции, вклад в производство и потребление религиозного продукта вносит не только духовенство, но и каждый член религиозного сообщества (рядовые верующие, или миряне в терминологии христианских церквей). Напротив, модель религиозной фирмы подчеркивает различие между духовенством и мирянами при рассмотрении вопроса о производстве и потреблении религиозного продукта.

Пятый подход объединяет два предыдущих и дополняет их идеей взаимоисключающей конкуренции между религиозными организациями на рынке, на котором происходит простой обмен между производителями и потребителями религиозного продукта. В этой модели возникает концепция производства религиозного продукта, под которым понимаются фундаментальные ответы на глубокие мировоззренческие вопросы, которые в своей основе каким-то образом апеллируют к сверхъестественной силе[39]. Вместе с тем акцент делается на механизме взаимодействия, в ходе которого производится этот продукт, и на конкуренции между различными религиозными организациями (фирмами) в вопросе привлечения потребителей.

Как справедливо отмечает российский социолог религии Н. Н. Емельянов, само слово «продукт» зачастую используется метафорически и не подразумевает реальных товарно-денежных отношений между участниками рынка[40].

В своих работах последователи теории экономики религии обращают внимание на такой фактор развития религиозного рынка, как вмешательство государства в конфессиональную сферу. В статье «Реинтерпретация „секуляризации“ Европы со стороны предложения» Старк и Яннакконе выдвинули семь положений, описывающих взаимосвязь между степенью государственного вмешательства в религиозные дела и плюрализмом на рынке, а также выдвинули тезис о том, как это влияет на уровень религиозности в обществе[41].

По мнению этих ученых, возможность монополизации рынка одной религиозной фирмой определяется масштабами государственного регулирования. Согласно второму положению, чем меньше государство вмешивается в функционирование рынка, тем более плюралистичным он будет. Соответственно, ýже будет и специализация действующих на рынке религиозных фирм.

Наиболее важным утверждением этой теории является четвертое положение, согласно которому, в зависимости от степени плюрализма религиозного рынка, уровень религиозности в обществе будет иметь тенденцию к увеличению. Напротив, в ситуации, когда на рынке господствуют одна или несколько фирм, пользующихся государственной поддержкой, общий уровень религиозности будет снижаться[42]. Следует сразу отметить, что ряд ученых подвергли критике вышеуказанные положения, о чем будет сказано далее.

Преимущества и недостатки теории экономики религии

Как отмечает Н. Н. Емельянов, одним из важнейших результатов применения инструментария экономической науки для изучения религиозных явлений было не столько объяснение проблемы секуляризации (или, точнее, объяснение провала теории секуляризации), сколько открытие новых возможностей для исследований, связанных с рассмотрением религии не как системы ценностей, а как взаимодействия[43]. Иными словами, использование возможностей экономических дисциплин позволяет взглянуть под иным углом на вопросы, относящиеся к изучению вопросов религии. «…От того, как ведут себя священники („религиозные фирмы“, религиозные акторы, „предложение“), зависит то, как ведут себя верующие („потребители“, „религиозный спрос“). Это простое соображение имеет много следствий с точки зрения как теоретического, так и эмпирического изучения религиозности», – заключает Емельянов[44].

По словам американского экономиста Роберта Экелунда, «экономический анализ может помочь нам понять, как развивались религиозные рынки для удовлетворения меняющихся (потребительских) требований и какие социальные, политические и экономические последствия вытекали из появления новых фирм (церквей) на религиозных рынках»[45]. Экелунд также отмечает, что «представление о церквях как о фирмах позволяет нам определять или наблюдать конкретную структуру рынка, степень конкуренции в ней…»[46].

Несмотря на преимущества, предлагаемые экономическим подходом к изучению религии, многие постулаты, аргументы и выводы, сделанные авторами теории экономики религии, подвергаются жесткой критике[47]. Слабые места этой теории, которые я считаю необходимым отметить, заключаются в следующем. Прежде всего, можно оспорить ее универсальный характер.

Вопрос в том, может ли теория, которая возникла в США и служила целям объяснения уникальной религиозной ситуации в этом государстве, быть применена к изучению той же научной проблемы в других странах и регионах. Институциональная среда в религиозной сфере России существенно отличается от аналогичной среды в США. Существуют серьезные различия в структуре религиозного рынка в этих двух странах. В то время как новые религиозные движения (НРД) составляют значительную долю участников рынка в Соединенных Штатах, в России они представляют собой маргинальное явление, вытесненное из публичной сферы государством по инициативе и нередко при содействии «традиционных» религиозных организаций. Возможности НРД по продвижению на рынке существенно ограничены институциональными рамками, как писаными, так и неписаными.

Еще один аспект, на который следует обратить внимание, заключается в том, что представители рыночного подхода к изучению религии рассматривают ситуацию, когда религиозные организации действуют как продавцы, а верующие – как потребители. Между тем, в условиях монополизации религиозного рынка в России и строгого регулирования, именно государство, а не отдельные верующие или группы верующих, является основным потребителем религиозного продукта (в обозначенном выше широком значении). Более того, само существование религиозных объединений в стране зависит от государства, а не от верующих. Государство не только выступает в роли регулятора и основного покупателя религиозных и нерелигиозных товаров и услуг на рынке, но и устанавливает правила поведения (как писаные, так и неписаные), которые формируют институциональную основу для деятельности религиозных объединений.

На игнорирование значения государства в работах ряда авторов указывает Е. Д. Руткевич. Она пишет, что слабое место в теории рационального выбора заключается в том, что она рассматривает религию вне социального и культурного контекста и уделяет недостаточное внимание роли государства:

Для понимания корреляции плюрализма, конкуренции и религиозного участия государству и обществу отводится очень незначительная роль. В аналитическую схему ТРВР [теории рационального выбора религии. – Р. Б.] не включены государственные акторы, как и их взаимодействие между собой, так и с религиозными акторами[48].

В качестве основных участников рынка авторами, представляющими такое направление исследований, как экономика религии, рассматриваются церкви и другие религиозные организации – в роли поставщиков или продавцов религиозного продукта и верующие – в роли его покупателей.

Но даже в тех работах, в которых уделяется внимание роли государства, оно рассматривается в первую очередь и зачастую исключительно как регулятор, задающий правила поведения на религиозном рынке и контролирующий их соблюдение.

В основе такого невнимания к роли государства лежат следующие причины. Во-первых, в США, послуживших примером для экономистов, разрабатывавших различные аспекты теории экономики религии, государство играет иную роль на религиозном рынке, чем в других странах. Используя экономическую терминологию, мы можем охарактеризовать положение государства на религиозном рынке в США как «ночного сторожа», известного из классической политической экономии. Регулятор не вмешивается в деятельность религиозных фирм, следуя принципу laissez-faire[49], – до тех пор, пока не происходит нарушение установленных правил. В России государство, напротив, не только жестко регулирует деятельность религиозных организаций, но и формирует саму структуру рынка, используя в том числе нерыночные механизмы. Поэтому, говоря о России, необходимо учитывать большое значение роли государства, которое выступает в различных ролях: от регулятора до ключевого потребителя религиозного продукта. Те исследования, в которых будет уделяться больше внимания анализу форм и механизмов участия государства на религиозном рынке, очевидно поспособствуют дальнейшему развитию и совершенствованию теории экономики религии.

Во-вторых, невнимание к государству в работах американских авторов, писавших об экономике религии, обусловлено узким толкованием понятия «религиозный продукт», куда входят исключительно духовные блага и не включены нерелигиозные товары и услуги, не связанные с исполнением культа и религией вообще. К их числу можно отнести, в частности, «дипломатические» услуги (установление контактов с представляющими интерес для органов государственной власти религиозными организациями за рубежом, продвижение интересов государства по каналам межрелигиозного диалога и др.)[50]. В перечень нерелигиозных товаров и услуг можно включить идеологическую работу, осуществляемую религиозными организациями. Речь идет, в первую очередь, о богословском обосновании политики, проводимой властями. Социальные услуги (благотворительность, просвещение, помощь в интеграции мигрантам и др.), оказываемые религиозными организациями, помогают государству снизить расходы на соответствующую сферу. Что касается собственно религиозных товаров и услуг в составе религиозного продукта, то они могут включать все, что связано с предоставлением верующим условий для совершения действий, предписываемых религией (молитва, заключение брака и т. д.), религиозно-просветительские мероприятия и др.

В такой ситуации в услугах религиозных организаций объективно больше нуждаются не верующие, а государство. Это объясняет, почему в структуре религиозного продукта, предлагаемого на рынке духовными управлениями мусульман в России, преобладают нерелигиозные товары и услуги.

Но государство заинтересовано и в том, чтобы допущенные им на рынок продавцы предлагали верующим духовные блага. В противном случае существует риск возникновения свободного рынка, на котором все, кто отвечает минимальным требованиям, могут заниматься распространением религиозных товаров и услуг, качество и содержание которых не будет контролироваться государством.

Анализируя деятельность религиозных организаций, адепты теории экономики религии оперируют стандартным набором функций, присущих по преимуществу протестантским церквям в США и не характерных для российских религиозных объединений (по крайней мере, представляющих так называемые традиционные религии, доминирующие на рынке в России).

Учитывая отмеченные особенности теории экономики религии, я считаю, что она нуждается в дальнейшем развитии с учетом анализа опыта других стран, где существует иная, чем в США, институциональная среда для функционирования религиозных организаций, влияющая как на рыночную структуру, так и на состав предлагаемого религиозного продукта. При этом большое значение для развития теории имеет изучение опыта функционирования нехристианских религиозных организаций, в частности представляющих вторую (по числу ее последователей) мировую религию – ислам.

Муфтияты на религиозном рынке

В современной России около 80 муфтиятов действует как на общефедеральном, так и на региональном уровне. В своей диссертации я рассматривал следующие виды духовных управлений мусульман: 1) общероссийские (федеральные), 2) региональные, 3) «параллельные»[51]. Однако по мере дальнейшего изучения проблемы я пришел к выводу, что более удачным и отражающим сущность института муфтията в России будет разделение духовных управлений мусульман на: 1) межрегиональные, 2) региональные и 3) «параллельные».

Понятие «федеральный муфтият», употреблявшееся мною прежде, действительно присутствует в лексиконе как исследователей, так и мусульманских религиозных деятелей. Однако оно не отражает в полной мере место того или иного духовного управления в иерархии мусульманских религиозных организаций в России. Как уже отмечалось выше, основными критериями, которые позволяют выделить среди духовных управлений мусульман наиболее влиятельные, являются географический (контроль над общинами в разных регионах) и количественный (число контролируемых общин). В связи с этим возникает проблема, какие духовные управления можно отнести к категории федеральных. Например, допустимо ли рассматривать в качестве федерального муфтията Координационный центр мусульман Северного Кавказа (КЦМСК)? По количеству общин, находящихся в его юрисдикции, этот муфтият сопоставим с Центральным духовным управлением мусульман России (ЦДУМ) и с Духовным управлением мусульман Российской Федерации (ДУМ РФ). Но все общины КЦМСК находятся на территории одного макрорегиона – Северного Кавказа. Иными словами, это духовное управление не является федеральным (то есть общероссийским) муфтиятом в полном смысле этого слова. Вместе с тем к нему вполне применимо определение «межрегиональное духовное управление мусульман». Это понятие, также часто встречающееся в лексиконе мусульманских религиозных деятелей, на мой взгляд является более универсальным, чем понятие «федеральный муфтият»[52].

Рассмотрим подробно каждую из этих групп.

1. Межрегиональные муфтияты. В эту группу входят так называемые зонтичные муфтияты, то есть духовные управления, которые контролируют общины более чем в одном субъекте федерации. К этой категории относятся Центральное духовное управление мусульман России, Совет муфтиев России (1996–2014), Духовное управление мусульман Российской Федерации (с 2014), Координационный центр мусульман Северного Кавказа, Духовное управление мусульман Азиатской части России (ДУМАЧР).

2. Региональные муфтияты. Внутри этой группы можно выделить две подгруппы: а) независимые муфтияты, которые контролируют общины в пределах одного субъекта федерации и не входят в состав какого-либо межрегионального духовного управления мусульман, и б) муфтияты, являющиеся структурными подразделениями межрегиональных ДУМов. Но по такому показателю, как количество общин, некоторые муфтияты, претендующие на общероссийский уровень, отстают от региональных духовных управлений. Так, например, в юрисдикции Духовного управления мусульман Республики Татарстан (ДУМ РТ) зарегистрирована 1531 община, что почти втрое превышает количество религиозных объединений, контролируемых Духовным управлением мусульман Российской Федерации[53].

3. «Параллельные» муфтияты. К этой группе я отношу духовные управления мусульман, которые были созданы как альтернатива двум межрегиональным муфтиятам: ЦДУМ и Совету муфтиев России, а с 2014 г. и ДУМ РФ. По формальным критериям «параллельные» муфтияты не отличаются существенно от межрегиональных, в том числе по таким важным показателям, как количество входящих в их состав мусульманских общин и регионы, в которых они представлены. Их особенность состоит в том, что они не стремятся поглотить межрегиональные муфтияты, а выступают в роли «третьей силы», к которой тяготеют независимые региональные духовные управления, вышедшие из-под юрисдикции ЦДУМ, СМР и ДУМ РФ. Я отношу к категории «параллельных» два муфтията: Российскую ассоциацию исламского согласия (Всероссийский Муфтият), существовавшую в 2010–2013 гг., и Духовное собрание мусульман России (ДСМР), учрежденное в 2016 г. В 2000‐е гг. исламский сегмент религиозного рынка России был поделен между тремя олигополистами: ЦДУМ, СМР и КЦМСК. Однако к началу 2010‐х гг. в ряде региональных муфтиятов стали проявляться центробежные тенденции. Некоторые мелкие фирмы (региональные духовные управления) при содействии федеральных властей пытались объединиться и сформировать общероссийский муфтият, чтобы потеснить на рынке трех упомянутых олигополистов. Не вступая в прямую конкуренцию с существующими межрегиональными духовными управлениями, «параллельные» муфтияты пытались заработать символический капитал, который позволил бы им выступать в качестве представителей мусульман в отношениях с государством.

Все духовные управления мусульман, принадлежащие к любой из трех упомянутых выше групп, имеют аналогичную структуру. Татарский или башкирский муфтият состоит из казиятов (казыятов) и мухтасибатов (средний уровень) и махаллей (низший уровень). Во главе муфтията стоит председатель (муфтий), который иногда имеет дополнительные официальные или неофициальные титулы.

Следует отметить, что использование тех или иных титулов является важным инструментом в конкурентной борьбе между муфтиями – руководителями межрегиональных духовных управлений. Талгат Таджуддин – безусловный лидер по количеству титулов. Так, в 1992 г. на VI чрезвычайном съезде мусульман европейской части СНГ и Сибири в Уфе по результатам голосования большинства делегатов Таджуддин стал обладателем «сана» Верховного муфтия. В 1996 г. муфтию был присвоен титул шейх-уль-ислама[54]. Долгое время Гайнутдин довольствовался титулом муфтия и шейха. Однако примерно с середины 2010‐х гг. в официальных документах СМР и ДУМ РФ Гайнутдин именуется «духовным лидером мусульман России» или «духовным лидером российских мусульман».

В то время как титулы «верховный муфтий» и «шейх-уль-ислам» относятся к «харизме должности» (в терминологии Макса Вебера), «духовный лидер мусульман России» относится к «личной харизме» и подчеркивает, что его обладатель занимает высший уровень в иерархии религиозных лидеров в силу своего духовного авторитета.

Для любого муфтията, претендующего на общефедеральный уровень, принципиальное значение имеет число входящих в него общин и региональных духовных управлений мусульман. Поэтому некоторые региональные муфтияты, контролирующие большое количество общин, иногда выступают в качестве полноправных участников различных государственных мероприятий – наряду с представителями межрегиональных духовных управлений[55]. Кроме того, важен географический фактор: чем шире география входящих в муфтият общин, тем больше шансов у него претендовать на всероссийский уровень.

Таким образом, межрегиональные духовные управления мусульман вступают друг с другом в конкурентную борьбу за привлечение в свою структуру максимально большего числа общин. Подобное же соперничество наблюдается и между региональными муфтиятами, только в данном случае речь идет о религиозных объединениях, находящихся в границах одного субъекта федерации.

В Российской империи и Советском Союзе также не существовало единого муфтията, в юрисдикцию которого входили бы все мусульманские общины на территории страны. Однако действовавшие на религиозном рынке несколько муфтиятов не конкурировали друг с другом, потому что государство четко определило границы их территориальной юрисдикции[56]. Таким образом, была теоретически и практически невозможна ситуация, когда один муфтият претендовал бы на включение в свою структуру общин, действующих на территории, находящейся в ведении другого духовного управления, как это происходит во многих регионах России в наши дни. В равной степени другому муфтияту невозможно было учредить в регионе, входящем в округ другого духовного управления мусульман, свои общины, что также часто встречается в современных условиях. Общей чертой для прежних эпох (в меньшей степени имперской и в большей степени советской) и нынешней является то, что во многом полномочия муфтиятов регулировались не законодательством, а подзаконными актами, недоступными верующим[57], или даже неписаными правилами.

Остроту конкурентной борьбе между духовными управлениями мусульман в современной России придает то обстоятельство, что предлагаемый ими религиозный продукт по своему содержанию однороден. В среде татар и башкир, составляющих основную массу мусульманского населения внутренней России и Сибири, преобладает ханафитский мазхаб в вопросах мусульманского права и матуридитская ‘акида в вопросах догматики[58]. Нестандартные товары и услуги вытесняются с религиозного рынка самими муфтиятами, как правило, при поддержке государства. В свою очередь, последнее уже не в качестве покупателя, а как регулятор может устанавливать такие критерии для входа на рынок, которым могут соответствовать только определенные фирмы – поставщики религиозных и нерелигиозных товаров и услуг.

Барьеры для входа на рынок достаточно высоки. Для создания нового муфтията на общефедеральном уровне требуется активная поддержка со стороны регулятора (государства). В современных условиях, особенно после принятия в 2016 г. так называемых поправок Яровой, значение муфтиятов на религиозном рынке усилилось[59].

Утратив контроль за реализацией духовных благ верующим, муфтияты окажутся неконкурентоспособными в качестве продавцов нерелигиозных товаров и услуг для государства. Поэтому государство и духовные управления не заинтересованы в существовании плюрализма на религиозном рынке. Государство как регулятор создает такие условия как для вновь учрежденных, так и для уже существующих муфтиятов, чтобы они могли сохранить свое положение на рынке в качестве фирм-олигополистов[60].

Независимая мусульманская община, чтобы избежать проблем с контролирующими органами, вынуждена присоединяться к какой-либо централизованной религиозной организации мусульман. Таким образом, государство как регулятор искусственно формирует спрос на религиозный продукт, предлагаемый муфтиятами. Мусульманские общины вынуждены взаимодействовать с муфтиятами, передавать им контроль над административными и финансовыми вопросами в приходе и тем самым увеличивать символический капитал духовных управлений на религиозном рынке. Взамен они получают такую услугу, как защита от вмешательства государства в их религиозную жизнь.

Эта сделка часто бывает вынужденной и не всегда выгодна самим общинам. В случае недовольства результатами заключенного договора пересмотреть его не представляется возможным: типовой устав в большинстве межрегиональных духовных управлений мусульман практически исключает возможность выхода общин из-под их юрисдикции. Кроме того, следует учитывать, что переход мусульманских религиозных объединений под контроль того иного муфтията может быть обеспечен благодаря административному ресурсу. Это обстоятельство опять же подчеркивает первостепенную роль государства, а не верующих или групп верующих в таких вопросах, как формирование структуры религиозного рынка, спроса на нем и др.

Говоря о религиозном продукте, предлагаемом духовными управлениями мусульман в современной России, можно отметить следующую тенденцию: чем выше уровень муфтията (от регионального к межрегиональному), тем, как правило, меньшую долю в структуре этого продукта занимают услуги собственно религиозного характера.

Таким образом, мы видим, что сама институциональная среда, в которой действуют муфтияты в России, совершенно иная, чем та, которую можно встретить в работах исследователей, писавших об экономике религии на примере США. Государство может не только активно вмешиваться в функционирование религиозного рынка, но и участвовать в создании и ликвидации действующих на нем фирм, опираясь не только на писаные, но и на неписаные правила. Поэтому при анализе религиозного рынка уместным дополнением к экономике религии является теория институтов и институциональных изменений, сформулированная американским экономистом, лауреатом Нобелевской премии Дугласом Нортом[61].

Теория институтов и институциональных изменений Дугласа Норта

В предисловии к русскому изданию книги Д. Норта «Институты, институциональные изменения и функционирование экономики» российский экономист Б. З. Мильнер формулирует одну из основных идей этой работы: «Институты – это разработанные людьми формальные (законы, конституции) и неформальные (договоры и добровольно принятые кодексы поведения) ограничения, а также факторы принуждения, структурирующие их взаимодействие»[62]. Иными словами, неформальные (неписаные) договоренности, а также обычаи могут играть значительную роль в формировании и функционировании институтов.

Норт различает институты и организации:

Подобно институтам, организации структурируют взаимоотношения между людьми. В самом деле, если проанализировать издержки, возникающие вследствие существования институциональных рамок, то мы увидим, что издержки обязаны своим возникновением не только этим рамкам, но и организациям, которые сложились вследствие существования данных институциональных рамок. С теоретической точки зрения важно четко отделить правила от игроков [курсив мой. – Р. Б.]. Правила призваны определять то, как ведется игра. Но цель команды, которая действует по этим правилам, – выиграть игру, сочетая умение, стратегию и взаимодействие игроков, пользуясь честными приемами, а иногда – и нечестными. Моделирование стратегий и навыков, складывающихся по мере развития команды, – это совсем другой процесс, нежели моделирование создания и развития правил и последствий их применения[63].

Дуглас Норт относит к числу институтов также и церкви, рассматривая их в качестве общественных учреждений. Таким образом, муфтият выступает как институт, который подразумевает набор правил (ограничений) как формальных (отраженных в законах, уставах духовных управлений мусульман и др.), так и неформальных (не содержащихся в законодательстве и официальных документах, но хорошо известных участникам религиозного рынка). На основании этих правил можно составить портрет муфтията. Этот институт, который может быть как инкорпорирован (в Российской империи), так и не инкорпорирован (в Советском Союзе) в систему органов государственной власти. Неизменным остается функциональное предназначение муфтията, сформулированное при его учреждении в 1788 г.: служить проводником государственной вероисповедной политики в среде мусульман.

Под организациями следует понимать отдельные духовные управления мусульман, действующие как на федеральном, так и на региональном уровне. Существование института муфтията вынуждает духовные управления придерживаться определенных правил, чтобы представлять интерес для регулятора как главного покупателя религиозного продукта в указанном выше значении. Вместе с тем в рамках формальных и неформальных (неписаных) правил, составляющих содержание института муфтията, каждое духовное управление вольно вырабатывать собственную стратегию, которая могла бы позволить ему успешно конкурировать с другими мусульманскими религиозными объединениями.

Как показывает анализ истории института муфтията в России, институциональные рамки могут быть модифицированы не только в результате решения органов власти, но и при активном участии самих организаций[64]. Так произошло, например, в 1917 г. После Февральской революции институциональные рамки муфтията были изменены по инициативе существовавших тогда магометанских собраний и правлений. В результате вместо Оренбургского магометанского духовного собрания (ОМДС), встроенного в систему органов государственной власти Российской империи, возникло Диния назараты[65] (министерство религии) как независимое от русской власти учреждение во главе с избираемым муфтием, претендовавшее на то, чтобы играть ключевую роль не только в религиозной, но и в светской жизни тюркских народов России, исповедовавших ислам.

Однако институциональные рамки оказались достаточно прочными, чтобы инициатива лиц, представлявших бывшее ОМДС, привела к серьезной модификации института муфтията. В результате уже в 1920 г. Диния назараты приняло форму классического муфтията с рядом отличий, касающихся вопросов избрания муфтия и кадиев[66]. Но и это положение, формально продолжавшее существовать, было на практике заменено неписаным правилом, согласно которому муфтий не мог быть избран без одобрения органов власти. В годы перестройки и демократизации общественной жизни в России в конце 1980‐х – начале 1990‐х гг. муфтии опять стали избираться верующими, но не всеми, а лишь определенными группами религиозных деятелей. Вскоре такое положение дел, как и в ситуации после Октябрьской революции, стало рассматриваться властями как отклонение от неформальных правил, составляющих неотъемлемую часть института муфтията. Стоявшее на страже этих правил государство уже к началу 2000‐х гг. установило механизмы контроля над духовными управлениями мусульман, которые опираются во многом на неписаные правила.

В качестве наиболее яркого примера можно привести опыт Татарстана. Создание в 1992 г. ДУМ РТ как независимого от федеральных и региональных властей духовного управления было прямым нарушением как формальных, так и неформальных правил, лежавших в основе института муфтията. Ошибка религиозных и общественных деятелей, учредивших Духовное управление мусульман Республики Татарстан (ДУМ РТ), состояла в том, что они действовали в рамках заданной парадигмы. Вместо того чтобы создать принципиально новую структуру, которая бы действовала на иных началах и принципах, они предпочли сохранить сам институт муфтията. В результате властям республики потребовалось всего лишь взять под контроль духовное управление, созданное в 1998 г. на организованном ими Объединительном съезде. Короткий период независимости ДУМ РТ показывает, что организации, которые не следуют принятым формальным и неформальным правилам поведения (институциональным установкам), не могут долгое время функционировать.

Теория институтов и институциональных изменений позволяет объяснить и то обстоятельство, почему институт муфтията не был демонтирован на протяжении своей 235-летней истории. Институт муфтията был выгоден государству, так как его функционирование было сопряжено с меньшими издержками, чем поддержка существовавшей до 1788 г. без специального правительственного контроля горизонтальной системы независимых друг от друга мусульманских общин, возглавляемых избираемыми верующими религиозными деятелями. Материальное благополучие последних зависело не от государства, а от самих мусульман, содержавших их за свой счет и потому влиявших на выбор духовного пастыря. С одной стороны, властям до 1788 г. было выгодно, что они не несут расходы на содержание мусульманского «духовенства». Но с другой – государству все равно приходилось материально поддерживать отдельных мусульманских религиозных деятелей.

Таким образом, институт муфтията возник, когда правительство поняло, что издержки на содержание официального мусульманского «духовенства» будут меньше, чем на поддержание лояльности независимых от государства имамов и других служителей культа[67].

Сохранение института муфтията вплоть до падения монархии в России было возможно не только благодаря тому, что в этом было заинтересовано государство, но и потому, что сами мусульмане находили в этом выгоду для себя. В XIX в. институт муфтията сыграл прогрессивную роль в деле консолидации мусульман внутренней России и Сибири. Он стал инструментом сохранения идентичности для российских последователей ислама.

Однако, как известно, со временем институты, которые имеют прогрессивный характер, могут превратиться в неэффективные, сдерживающие развитие учреждения. Так произошло, например, с Центральным духовным управлением мусульман (ЦДУМ) в Уфе к середине 1930‐х гг. Понимая это, муфтий Ризаэтдин Фахретдин (1859–1936) хотел ликвидировать возглавляемое им духовное управление. Но лежавшие в основе института муфтията в России формальные и неформальные ограничения не позволили это сделать. В эпоху Большого террора 1937–1938 гг. ЦДУМ превратился в бездействующее, неэффективное учреждение, однако все же был сохранен в силу упомянутых выше причин: «…даже когда сложившиеся правила и организационные формы становятся неэффективными, издержки, необходимые для их изменения, могут быть чрезвычайно огромными. В таком случае сохранение менее эффективных институтов оказывается более предпочтительным»[68].

Как справедливо заметил Д. Норт:

Институты не обязательно – и даже далеко не всегда – создаются для того, чтобы быть социально эффективными; институты, или, по крайней мере, формальные правила, создаются скорее для того, чтобы служить интересам тех, кто занимает позиции, позволяющие влиять на формирование новых правил[69].

Издержки, которые могло вызвать формальное упразднение муфтията, были для руководства страны существенно выше, чем затраты, связанные с сохранением этого института. Поэтому только когда будет найдена оптимальная институциональная форма для объединения мусульман, сопряженная с наименьшими издержками как для государства, так и для верующих, институт муфтията станет достоянием истории.

Глава I

Институт муфтията в Российской империи (1788–1917)

…первые секретари Татарского обкома партии назначались из Москвы, а муфтии ОМДС – из Санкт-Петербурга, но все равно они имели возможность доносить чаяния нашего народа до имперского центра.

В. Якупов. Общероссийский муфтият и его муфтии

В этой главе я рассматриваю исторические предпосылки создания первого в России муфтията, впоследствии названного Оренбургским магометанским духовным собранием (ОМДС), и место этого учреждения в системе органов государственной власти в конце XVIII – начале XX в. Датой рождения ОМДС принято считать 22 сентября (3 октября[70]) 1788 г. Эта дата стоит на именном указе императрицы Екатерины II «Об определении мулл и прочих духовных чинов магометанского закона и об учреждении в Уфе Духовного собрания для заведования всеми духовными чинами того закона в России пребывающими»[71]. Однако свою работу Духовное собрание как государственное учреждение начало только в конце 1789 г.[72]

Говоря об институте муфтията в рассматриваемый период, я лишь кратко коснусь деятельности Таврического магометанского духовного правления (ТМДП), учрежденного в 1794 г., и Закавказских магометанских духовных правлений суннитского и шиитского учений (ЗМДП), основанных в 1872 г. В фокусе моего внимания будет находиться Оренбургское магометанское духовное собрание. Интерес к ОМДС обусловлен следующими причинами.

Во-первых, ОМДС контролировало мусульманские общины на большей части территории государства, причем преимущественно в самой метрополии, а не в колониальных владениях[73]. Его юрисдикция распространилась на обширную территорию европейской части России (так называемой внутренней России, за исключением Крыма и западных губерний: Виленской, Волынской, Гродненской, Ковенской, Курляндской и Минской) и азиатской части страны (кроме Закавказья и Средней Азии)[74].

Во-вторых, ОМДС был основным (ведущим) партнером государства среди муфтиятов. Несмотря на высказываемые представителями различных ведомств сомнения в необходимости существования ОМДС, государство нуждалось в Духовном собрании в Уфе для реализации своей вероисповедной политики в среде мусульман. Как отмечает голландский и немецкий исламовед Михаэль Кемпер:

…муфтиат… являлся в первую очередь русским учреждением, а не духовным представительством мусульман. Муфтий функционировал в качестве связующего звена, посредника между русским правительством или губернскими властями и ученым миром… Такой преимущественно «секулярный», политический и верноподданнический характер муфтиата делал его объектом постоянных нападок[75].

В-третьих, современные российские муфтияты, действующие на федеральном (общероссийском) уровне, ведут свое происхождение от ОМДС или, по крайней мере, определяют свою идентичность, ссылаясь на историю Духовного собрания в Уфе. Так, историческая преемственность от ОМДС является частью официальной доктрины одного из ведущих межрегиональных муфтиятов в стране – Центрального духовного управления мусульман России (ЦДУМ)[76].

Эту точку зрения на правопреемство нынешнего ЦДУМ от ОМДС не оспаривают представители конкурирующих мусульманских религиозных организаций в современной России. Однако, например, руководство одного из главных конкурентов ЦДУМ – Духовного управления мусульман Российской Федерации (ДУМ РФ) – считает себя духовными наследниками муфтиев ОМДС. Это, в частности, проявляется в большом количестве мероприятий (конференций, семинаров и т. д.), названных в честь муфтиев Российской империи и раннесоветского периода, сформировавшихся в качестве богословов до Октябрьской революции[77].

По мнению официальных историков ЦДУМ, ссылка на историческую преемственность дает больше прав этой религиозной организации выступать от имени всех или большей части мусульман России[78]. Эта преемственность проявляется, в частности, в полном подчинении муфтията интересам государства:

Оно [ЦДУМ. – Р. Б.] является правопреемником созданного Екатериной II Оренбургского магометанского духовного собрания. ЦДУМ и его подразделения (РДУМ) являются оплотом традиционного ислама – неполитизированного, умеренного, толерантного и спокойного, выражающего полную лояльность государству и его законам[79].

Таким образом, рассматривая историю создания ОМДС и механизмы его взаимодействия с органами государственной власти, можно проследить эволюцию института муфтията сначала в контексте православной монархии, затем в советское время и, наконец, изучить ту роль, которую он играет в государственно-конфессиональных отношениях в наши дни.

В этой главе я обращаю особое внимание на то, как восприятие института муфтията среди самих мусульман менялось в имперский период: от настороженного и негативного отношения к признанию за Духовным собранием роли национального института татар, проживавших не только на территории, входившей в округ ОМДС, но и в других частях государства.

Одним из важных последствий создания института муфтията в России стало появление так называемого мусульманского духовенства как отдельной социальной группы, формируемой и финансируемой государством для решения определенных задач в сфере внутренней и внешней политики. Однако остается открытым вопрос о том, каких религиозных деятелей можно отнести к этой категории.

Мусульманское духовенство: термин и его интерпретации

Для целей настоящей работы ключевое значение имеет понятие «мусульманское духовенство», которое часто встречается в исследованиях, посвященных исламу и мусульманам в России. Его (как правило, без кавычек) употребляют историки, этнографы и представители других дисциплин[80].

Бóльшая часть работ, в которых говорится о мусульманском духовенстве как отдельной социальной группе или даже особом сословии, посвящена событиям и явлениям, которые хронологически относятся к XVIII–XXI вв. Но некоторые авторы выдвигают тезис о том, что духовенство существовало и в более ранний период истории мусульманских сообществ России. Так, в частности, историк из Казани Рашид Маликов утверждает, что ко времени правления золотоордынского хана Узбека (1312–1342) «формируется иерархическая структура мусульманского духовенства»[81]. Исследователь ссылается на свидетельство арабского географа Ибн Баттуты, упоминавшего различные категории мусульманских религиозных деятелей. Маликов исходит из того, что наличие различных видов служителей культа, выполнявших определенные функции в среде мусульман, является достаточным основанием для того, чтобы говорить о духовенстве как об особой группе. Тот же автор выдвигает гипотезу, что и в более ранний период в Волжской Булгарии существовал «особый социальный слой – духовенство»[82].

Вольное отношение к терминологии ряда исследователей, изучающих вопросы, связанные с формами бытования ислама и религиозными практиками мусульман, вносит путаницу в исламоведческую проблематику. В результате исламские понятия передаются с помощью христианской терминологии: например, имамы именуются «священнослужителями», имам-хатибы – «настоятелями мечетей» и т. п.[83] В связи с вышесказанным считаю уместным сделать ряд важных оговорок, касающихся вопросов применения словосочетания «мусульманское духовенство» в настоящей работе.

Прежде всего, необходимо подчеркнуть, что используемое в исламоведческой литературе понятие ‘улама’ не тождественно «мусульманскому духовенству». Согласно «Энциклопедии ислама», «термин ‘улама’ относится в большей степени к ученым, специализирующимся в религиозных науках (факихам, муфассирам, муфтиям, мухаддисам, матакаллимам, кари’…). Они рассматриваются здесь исключительно в контексте суннизма как хранители, передатчики и толкователи религиозного знания, исламской доктрины и права. Термин также охватывает тех, кто выполняет религиозные функции в общине, требующие определенного уровня познаний в религиозных и правовых вопросах: судей и проповедников (кади, хатиб…), имамов мечетей и др.»[84].

На первый взгляд, обозначение упомянутых в «Энциклопедии ислама» мусульманских религиозных деятелей как «хранителей, передатчиков и толкователей религиозного знания, исламской доктрины и права» может свидетельствовать в пользу того, что мы имеем дело с определенной обособленной социальной группой. Однако существование такой группы должно быть зафиксировано на уровне закона или правового обычая. Иными словами, иерархичность и обособленность мусульманского духовенства от остальных верующих должна быть закреплена юридически. Если говорить о суннитском исламе, то в основных источниках фикха – Коране и Сунне – само понятие мусульманского духовенства как особой группы, выполняющей определенные функции и наделенной набором привилегий, не содержится.

Закрепление за определенными категориями мусульман статуса духовенства содержалось и содержится в законодательстве ряда стран. Не случайно именно государство играло ключевую роль в формировании мусульманского духовенства как определенной социальной группы[85]. Это утверждение справедливо в отношении не всех регионов России со значительным мусульманским населением, а лишь тех, которые входили в округ того или иного муфтията. При этом истинные намерения властей при наделении правами и привилегиями определенной группы ‘улама’ могли расходиться с результатом, который был достигнут. Это подтверждал, например, С. Г. Рыбаков, российский этнограф, служивший в Департаменте духовных дел иностранных исповеданий (ДДДИИ) при министерстве внутренних дел. В аналитической справке «Устройство и нужды управления духовными делами мусульман в России» он писал:

…по мнению Главного Управления Наместника Кавказского, предоставление прав и преимуществ официальному Закавказскому мусульманскому духовенству было сделано с другой целью – противодействовать размножению духовных лиц и образованию из них особого сословия. Таким образом, практика применения Положения дала результаты, обратные первоначально намеченной цели[86].

В свете вышесказанного использование без каких-либо оговорок понятий ‘улама’ и «мусульманское духовенство» в качестве безусловных синонимов и функциональных аналогов является такой же грубой ошибкой, как и употребление слов «исламский (или мусульманский) священнослужитель» или «настоятель мечети». Другой, реже встречающийся синоним «мусульманского духовенства» – риджал ад-дин (в буквальном переводе с арабского – люди религии). Этот термин, в частности, используется исламоведом из Уфы Марсилем Фархшатовым в статье «Мусульманское духовенство» в авторитетном исламоведческом издании России – словаре «Ислам на территории бывшей Российской империи». В указанной статье мусульманское духовенство характеризуется как «профессиональные служители исламского культа, судопроизводства, административно-духовного управления и образования, знатоки и деятели религиозных наук и суфизма, составляющие обособленную и влиятельную прослойку в структуре мусульманских обществ (служители мечетей, проповедники, учителя начальных (мектеб, араб. мактаб), средних и высших (медресе, араб. мадраса) школ, ученые, судьи, руководители мусульманских общин и братств (тарика) и другие „люди религии“)»[87].

Таким образом, Фархшатов попытался включить в понятие «мусульманское духовенство» различные категории мусульманских религиозных деятелей: от шариатских судей (кади) до суфийских шейхов.

Но это не значит, что сам термин «мусульманское духовенство» является нелегитимным и его совершенно недопустимо употреблять в научной литературе. Он вполне может использоваться, но только в тех случаях, когда это обусловлено контекстом. Иными словами, проблема в использовании термина «мусульманское духовенство» состоит в том, что некоторые исследователи ошибочно пишут о нем как о явлении, присущем исламу per se. Мусульманское духовенство может возникать и существовать лишь там, где государство создает правовые и иные условия для формирования этой социальной группы.

Так, применительно к реалиям Российской империи (начиная с 1780‐х гг.) термин «мусульманское духовенство» может употребляться, если речь идет не о совокупности религиозных деятелей (или служителей исламского культа), а о конкретной группе, наделенной со стороны государства привилегиями и выполняющей требуемые функции в соответствии с действующим законодательством. В этом контексте справедливо замечание историков из Татарстана Д. М. Усмановой и А. Ю. Михайлова, утверждающих:

Некоторые из указанных терминов – приход, община, духовенство, конфессионализация – применимы также при описании исламского мира Российской империи. Исламоведы задаются вопросом, насколько будет корректным использование их в сугубо исламских штудиях? Не следует ли термин приход заменить более корректным словом махалля, а сообщество мусульман (т. е. община в широком смысле) – термином умма и пр.? При всей справедливости подобных замечаний, следует признать, что в исторических работах невозможно обойтись только собственными терминами и понятиями[88].

Например, если в официальном названии мусульманской махалли (общины) в Российской империи содержалось слово «приход», то целесообразно использовать последний термин[89]. Но при этом необходимо сделать оговорку о причинах употребления слова «приход» вместо махалли. В равной степени бессмысленно игнорировать термин «соборная мечеть», коль скоро он встречается в официальных названиях большинства джум‘а (пятничных) мечетей в Российской империи, Советском Союзе и современной России.

То же самое касается и «мусульманского духовенства». Некорректно употреблять этот термин применительно ко всем без исключения лицам, проводящим исламские религиозные обряды (в том числе неофициальным муллам), а также ко всем сотрудникам муфтиятов[90]. Однако вполне допустимо говорить о мусульманском духовенстве как об определенной группе, чье положение закреплено на законодательном уровне в таких государствах, как Австро-Венгрия, Российская и Османская империи и др.

В России конца XVIII – начала XX в. высший слой мусульманского духовенства представлял собой определенную группу религиозной бюрократии[91], наделенную государством правами и обязанностями. Попасть в эту категорию мусульманского духовенства могли не все авторитетные ‘улама’. Во-первых, число должностей в системе религиозной бюрократии было ограничено. Во-вторых, не каждый регион с мусульманским населением находился под юрисдикцией одного из существовавших муфтиятов. Это не позволяло придать особый статус всем ‘улама’, которые взаимодействовали с имперскими властями[92].

Одним из важных принципов при формировании религиозной бюрократии был принцип назначения. Макс Вебер отмечал:

Бюрократическое господство осуществлено в самом чистом виде там, где в самом чистом виде господствует принцип назначения чиновника. Иерархия чиновников, избранных на выборах, не может существовать в том же смысле, что и иерархия назначенных чиновников: уже дисциплина, естественно, ни в коей мере не может приблизиться к необходимому уровню строгости там, где нижестоящий чиновник может настаивать на выборах так же, как и вышестоящий, и шансы первого не зависят от оценок последнего[93].

При этом под выборностью в случае с духовенством следует понимать возможность свободного волеизъявления верующих, которое не может быть аннулировано светской или церковной (религиозной) властью. В этом смысле свобода выбора мусульманами Российской империи духовенства была существенно ограничена как де-юре, так и де-факто. Так, например, согласно указу об образовании министерства духовных дел и народного просвещения 1817 г., муфтий в Уфе должен был избираться мусульманским обществом. Это же положение было впоследствии включено в устав Департамента духовных дел иностранных исповеданий 1836 г. Однако фактически муфтии продолжали назначаться императором по представлению министра внутренних дел. Только в 1889 г., спустя сто лет после образования муфтията, такая практика была легализована[94].

Примечательно, как объяснял неприменение положения о выборности муфтия министр внутренних дел Д. А. Толстой в докладной записке на имя императора Александра III:

…малая вероятность избрания самими магометанами лица, соответствующего тем условиям, и важное значение оренбургского муфтия, как духовной главы весьма значительной части магометан империи, признавалось до настоящего времени достаточным основанием к тому, чтоб постановление закона о выборе муфтия магометанским обществом не применялось на практике, во избежание затруднений, неминуемых при отсутствии в Своде законов объяснения точного смысла этого выражения[95].

Расхождение между буквой закона и правоприменительной практикой при выборах муфтия ОМДС демонстрирует, что подмена писаных правил неписаными присуща институту муфтията в России с самого начала.

Что касается трех заседателей (кадиев)[96], которые, наряду с муфтием, принимали решения по вопросам, относящимся к юрисдикции Духовного собрания, то они первоначально избирались мусульманами, но не напрямую, а коллегией выборщиков из числа ‘улама’ Казанской губернии. Однако с 1889 г. заседатели стали назначаться министром внутренних дел по представлению муфтия ОМДС[97]. Срок полномочий кадиев ограничивался тремя годами, и лишь на время занятия должности они пользовались некоторыми правами и привилегиями чиновников[98]. В случае болезни или смерти муфтия старший кадий временно исполнял его функции.

Фактически среднего слоя мусульманского духовенства в округе ОМДС так и не возникло. К этой категории могли быть отнесены ахуны в период с 1788 г. примерно до середины XIX в. До 1788 г. ахуном именовался мусульманский богослов, обладавший необходимыми знаниями и опытом для вынесения фетв и решения судебных тяжб по шариату[99].

После создания ОМДС ахун из независимого богослова превращается в представителя среднего звена мусульманского духовенства с функциями надзора за приходами. Но не ахуны, а имамы обладали правом вынесения решений в соответствии с шариатом по некоторым вопросам. Ахун же выступал лишь как апелляционная инстанция, причем его решения не были, по сути, окончательными[100]. Что касается вынесения фетв, то эта функция перешла к ОМДС. Причем юридическую силу имели только коллективные фетвы Духовного собрания, именовавшиеся решениями. Фетвы муфтия рассматривались как «наставления» и носили рекомендательный характер. Ахуны продолжали выносить богословско-правовые заключения, но они имели неформальный характер[101]. Как отмечает американский исламовед Аллен Франк, к середине XIX в. доведение до имамов циркуляров и распоряжений ОМДС стало едва ли не основной функцией ахунов[102]. К началу XX в. ахун окончательно превратился в почетный титул[103].

Непросто обстоит дело с так называемым приходским духовенством. Было бы ошибкой сравнивать православных священников и имамов. Хотя и те и другие часто принадлежали к крестьянскому сословию и в свободное от службы время занимались трудом на земле, целый ряд признаков отличал эти группы друг от друга. Это касалось как механизма занятия ими должности, так и внешних признаков. Например, уже с конца XVIII в. православное приходское духовенство фактически не избиралось, и назначение на приход находилось в руках епархиального иерея[104]. Кроме того, православные священники выделялись среди мирян внешним видом и манерой речи:

Длинные волосы и ряса, в которой духовные лица были обязаны являться перед прихожанами, позволяли легко отличить их от остальных групп населения. Ощущение чуждости усугублялось отсутствием у духовенства широких родственных связей в среде других сословий, а также особым образованием, которое они получали в бурсах – начальных духовных школах (училищах) и семинариях, и особым языком, который вырабатывался в бурсах. Этот язык представлял собой нечто вроде диалекта – смеси русского и церковнославянского с вкраплениями латыни. Еще сильнее отдаляли клириков от светских лиц различные юридические ограничения. Так, на протяжении долгого времени выход из духовного сословия был крайне затруднен[105].

Совсем по-иному обстояло дело с приходскими служителями культа у мусульман. К этой категории следует отнести хатибов, имамов и муэдзинов. В циркуляре ДДДИИ от 20 января 1891 г. понятие «мулла» включало хатибов и имамов[106]. Поэтому в дальнейшем этот термин будет употребляться мною как общий для обозначения приходских служителей культа, за исключением муэдзинов, в округе ОМДС.

По внешнему облику мулла мало чем отличался от своих прихожан, особенно в сельской местности. Говорил он на том же языке, – разве что мог читать и писать по-арабски и по-персидски. Но арабский могли знать и другие жители села. Выход из категории служителей культа также не являлся проблемой для муллы. Например, после того как в 1826 г. были введены ограничения на занятия мусульманским приходским духовенством торговлей, некоторые муллы оставили свою работу при мечетях[107]. И наконец, как справедливо отмечает американский историк Роберт Круз, у мулл не было такого инструмента, как монополия на совершение таинств у православных служителей культа[108].

По-иному происходило и занятие должности в мусульманских приходах. Имамы и имам-хатибы выбирались главами семейств членов прихода. Кандидатов на эти должности выдвигало местное сельское общество. Иногда самого прихода не существовало, и верующие вместе с ходатайством о постройке мечети выдвигали кандидатуру имама.

Но утверждение мулл зависело от губернского начальства и ОМДС. Прежде чем имам или имам-хатиб получал указ о своем назначении, он должен был сдать в Духовном собрании экзамен. Такой же порядок существовал для тех, кто претендовал на звание ахуна, мухтасиба, хатиба, муэдзина. Кроме того, экзаменуемые по окончании испытаний могли получить и свидетельство, позволявшее им преподавать религиозные дисциплины в качестве мударриса, мугаллима (араб. му‘аллим) или мугаллима-сибйана (араб. сибйан, мн. ч. от саби – «дитя»)[109].

Затем кандидат на должность должен был пройти утверждение светскими властями. Сначала он проходил проверку в местном полицейском управлении. Если там не было обнаружено каких-либо обстоятельств, препятствовавших занятию должности имама, хатиба или муэдзина, кандидат предоставлял в губернское правление пакет документов, в который входили: приговор сельского общества, утвержденный волостным правлением, выписка из журнала заседания Духовного собрания о прохождении экзамена и (с 1891 г.) свидетельство уездных училищных советов о знании им русского языка[110]. Причем без сдачи экзамена по русскому языку губернское правление не давало дальнейшего хода делу.

Во второй половине XIX в. кандидат представлял не выписку из журнала Духовного собрания, а свидетельство, подписанное муфтием и тремя кадиями, где указывались присвоенное ему по итогам экзамена духовное звание и преподавательская должность. Этот документ создавал юридическую основу для выдачи кандидату в муллы указа, то есть свидетельства местного губернского правления об определении его муллой в определенный приход.

Таким образом, указные муллы не в меньшей степени зависели от избравших их прихожан, чем от вышестоящего начальства в лице муфтия и губернского правления[111]. Вполне достойный кандидат, пользующийся авторитетом у верующих, мог по тем или иным причинам не пройти через фильтры губернского правления[112]. Известны случаи, когда светские или духовные власти отказывались утверждать выбранного верующими муллу. С утверждением муэдзинов обычно проблем не возникало[113]. В обязанности муэдзина входило провозглашать азан (призыв к молитве), а также перед началом богослужения читать дога[114].

Назвать акт утверждения муллы в должности светскими и религиозными инстанциями признаком принадлежности к религиозной бюрократии (духовенству) будет неверно. Указ был всего лишь лицензией, документом, удостоверяющим право на занятия определенной деятельностью, а не пропуском в избранную социальную группу, наделенную определенным набором привилегий. Муллы в округе ОМДС оставались в том сословии, к которому они изначально принадлежали, и не могли передавать обусловленные их должностью права и обязанности по наследству. Иная картина была, например в округе Таврического магометанского духовного правления (ТМДП). В 1831 г. была подтверждена принадлежность духовенства крымских татар к привилегированному сословию. Хатибами, имамами, муэдзинами и др. могли быть избраны только сыновья утвержденных служителей исламского культа[115].

У некоторых мулл и муэдзинов непосредственное соприкосновение с ОМДС ограничивалось сдачей экзамена. В дальнейшем они могли практически не сталкиваться непосредственно с муфтиятом, так как взаимодействие между приходами (махаллями) и ОМДС осуществлялось через уездные полицейские управления, а до 1862 г. – через местных полицейских чинов на местах. Непосредственным начальством для имама был не муфтий и даже не ахун, а исправник – глава уездного полицейского управления. Поэтому говорить о жестко выстроенной двух– или трехуровневой системе мусульманского духовенства с муфтием и заседателями наверху и муллами и муэдзинами внизу не приходится.

Сам приход не имел статуса юридического лица, но, как справедливо отмечает И. К. Загидуллин, фактически пользовался им:

Приход обладал общественными (богослужебным и/или учебным) зданиями, недвижимым имуществом, приносящим доход, которое по закону закреплялось за мечетью или зданием конфессиональной школы; интересы прихода в местности представляло духовенство благодаря своему легитимному избранию; прихожане путем избрания доверенных лиц могли отстаивать свои интересы перед властью, подавали прошения о своих нуждах и чаяниях[116].

Важно также отметить, что в имперском законодательстве неодинаково регламентировался статус приходского духовенства в разных регионах. Так, в Закавказье после 1872 г. правовое положение служителей исламского культа было в целом более детально урегулировано, чем в округе ОМДС. Неслучайно авторы проектов реформ Духовного собрания в Уфе в конце XIX – начале XX в. брали за образец Закавказские магометанские духовные правления суннитского и шиитского учений[117].

Таким образом, правовое положение мулл и тем более муэдзинов и сфера их компетенции отличали их от привилегированной группы мусульманской религиозной бюрократии в округе ОМДС.

Формированию мусульманского духовенства как отдельной социальной группы в Российской империи содействовало несколько факторов.

Во-первых, власти империи были заинтересованы в существовании организованной группы мусульманских элит, которая могла бы выступать проводником имперской политики среди подданных-мусульман. Екатерина II была сторонницей камерализма. Камерализм, получивший распространение в Германии в середине и во второй половине XVII в., представлял собой науку об управлении, идеалом которой было полицейское государство, где все сферы общественной жизни, в том числе и вопросы религии, жестко регламентировались властями[118].

Еще Петр I, взяв за образец принципы отношений государства и церкви в протестантских странах Европы, применил их в несколько модифицированном виде при реформировании системы управления делами православной церкви в России. Екатерина II вслед за камералистами считала, что государство должно поддерживать институты и социальные группы, чья деятельность может служить интересам государства[119]. В ее царствование эта система, апробированная в течение предшествовавших 50 лет на Синодальной церкви[120], была применена при управлении религиозными делами подданных-мусульман:

В своем понимании «духовенства» империя руководствовалась опытом, полученным через взаимодействие с православным священством, и механически переносила на неправославных священников сословные привилегии православного духовенства. Так, и раввины, и улемы, и ксендзы, и ламы были освобождены от телесных наказаний и смертной казни[121].

Во-вторых, Российская империя была сословным государством, в котором индивид для того, чтобы пользоваться определенными правами и обязанностями, должен был принадлежать к определенной социальной группе. В Синодальный период к духовному сословию в русском православии принадлежали священнослужители (клирики), так называемые причетники (лица, исполняющие церковное служение в качестве псаломщиков и пономарей без посвящения в чтецы или иподиаконы, иначе называвшиеся дьячками)[122]. К духовенству (черному) относились монахи, не имеющие сана, монахини, послушники и послушницы[123].

У мусульман в округе ОМДС правами и привилегиями, присущими духовному сословию, обладали не все служители культа, а лишь муфтий и кадии. Это, собственно говоря, и были представители высшего слоя мусульманского духовенства. Что касается среднего и низшего слоя, то они так и не сформировались окончательно в округе ОМДС, хотя от муфтиев и Духовного собрания периодически исходили инициативы по усилению значения ахунов и наделению мулл теми же правами и привилегиями, какими пользовались православные священнослужители[124].

Как справедливо отмечает оренбургский историк Д. Н. Денисов, служители исламского культа (которых он не вполне корректно называет священнослужителями) не сформировали особого сословия[125]. Однако отдельные мусульманские религиозные деятели были включены в состав духовенства как общероссийского сословия и, следовательно, пользовались такими привилегиями, как право передавать свое звание по наследству, освобождение от телесных наказаний, налоговые льготы и др.[126] Рядовой мулла принадлежал, как правило, к крестьянскому сословию. Неслучайно, подобно православным священникам, муллы сочетали религиозное служение с крестьянским трудом и другими видами деятельности[127].

Таким образом, правовое положение так называемого приходского духовенства отличало его от привилегированной группы мусульманской религиозной бюрократии. То обстоятельство, что мулла выполнял обязанности, предписанные законом (ведение метрических книг, исполнение треб и др.), или принимал присягу у должностных лиц, рекрутов, новобранцев, участников судебных процессов, не делало его автоматически государственным чиновником[128]. Он был не назначаемым бюрократом, а лишь представителем населения, привлекаемым государством для выполнения целого ряда функций. Как отмечает Фархшатов, «в целом царизму не удалось низвести мулл до положения правительственных чиновников. Выборность, отсутствие государственного жалованья ставили низшее мусульманское духовенство в большую зависимость от прихожан»[129]. Следует добавить, что не только и не столько от прихожан, сколько от состоятельных односельчан или горожан, оказывавших финансовую поддержку мулле и приходу и, соответственно, влиявших на избрание того или иного кандидата имамом или имам-хатибом. При этом сфера деятельности среднестатистического имама была существенно шире, чем у бюрократа:

Он [имам. – Р. Б.] совмещал в себе духовного пастыря (имама-хатиба), судью (кади), нотариуса (ма’зун), учителя (мударриса или му‘аллима) и государственного служащего. Кроме того, на местах глава мусульманской общины мог быть последователем (муридом), а иногда и руководителем (шайхом, или ишаном) того или иного суфийского братства и потому систематически заниматься религиозно-нравственным совершенствованием для «сближения» с Богом[130].

Неравное положение высшего и низшего духовенства отмечалось еще Энгельсом. Низшее духовенство, на которое не распространялось большинство сословных привилегий, выступало выразителем интересов широких масс мирян. Поэтому именно в среде низшего духовенства, согласно Энгельсу, в основном появлялись религиозные реформаторы[131].

На формирование мусульманского духовенства как отдельной социальной группы повлияли также исторические обстоятельства. После утраты политической независимости Казанским ханством и другими мусульманскими государствами на территории Евразии большое значение в обществе приобрели именно религиозные деятели:

…с уничтожением государственности татар Поволжья, а также с ликвидацией светской феодальной верхушки духовенство оказалось наиболее сплоченной феодальной группой общества. Мусульманские служители культа постепенно стали контролировать всю духовную жизнь общества[132].

К этому следует добавить, что мусульманские религиозные деятели (Батырша, Мурат мулла и др.) нередко выступали в роли политических вождей.

Положение ‘улама’ в качестве лидеров нации предрешило судьбу муфтията, созданного по инициативе властей империи в качестве контролирующего и надзирающего органа, но ставшего в скором времени национальным учреждением для татар Волго-Уральского региона[133]. ОМДС в терминологии более позднего времени превратилось в головное учреждение религиозно-культурной автономии татар[134]. Муфтият стал тем институтом, который позволил ‘улама’ сохраниться как отдельной социальной группе и играть ключевую роль в жизни мусульман империи в качестве не только религиозных, но и светских лидеров. Заслуживает внимания оценка значения института муфтията для татар, данная мусульманским публицистом и блогером, бывшим заместителем муфтия Духовного управления мусульман Республики Татарстан Рустамом Батровым (Батыром):

Если бы этот институт был против мусульман, то они с падением… ненавистного им режима в первую очередь отказались бы от его наследия. Но этого не происходит, мусульмане институт муфтията сохраняют. Причина этого в том, что в нем мусульмане видели воплощение тех же принципов Корана, которые средневековые мыслители находят в халифате. А у нас идеи самоорганизации мусульман воплотились в институте муфтията, поэтому очень много сходных черт есть между халифатом и муфтиятом[135].

В условиях сословного и полицейского государства выделение мусульманских религиозных деятелей в особую группу с закрепленным в законодательстве статусом было предопределено[136].

Однако нельзя не согласиться с тем, что почва для формирования духовенства была подготовлена в среде самих мусульман – по крайней мере, татар Волго-Уральского региона. Таким образом, намерения имперских властей, стремившихся поставить религиозную жизнь мусульманских подданных империи под контроль, совпали с процессами, происходившими с середины XVI столетия в среде мусульман Волго-Уральского региона. Это были встречные векторы, которые привели к формированию мусульманского духовенства как особой социальной группы в рамках духовного сословия Российской империи.

Религиозные реформы Петра I

Масштабные преобразования в сфере вероисповедной политики в России, изменившие систему взаимоотношений государства и церкви, были начаты при Петре I. Реформа управления церковными делами соответствовала представлениям о государственно-церковных отношениях, распространенным в начале XVIII в. в ряде протестантских стран:

Духовный Регламент, опубликованный 25 января 1721 г. вместе с манифестом Петра, учреждал, выражаясь слогом манифеста, «соборное правительство» в церкви… новое «соборное правительство» становилось лишь одной из спиц в колесе абсолютистского государства. Новый законодательный акт был подготовлен без всякого участия церкви, ибо, хотя составлял проект Регламента псковский епископ Феофан Прокопович[137], но он выполнял лишь задание Петра – учредить для управления русской церковью коллегию по образцу протестантских духовных консисторий[138].

Преобразования Петра I касались в первую очередь государственной православной церкви, но они привели к дальнейшим реформам, которые повлияли на деятельность других религий и были осуществлены преемниками императора.

При формировании механизма управления религиозными делами Петр I руководствовался теорией о «регулярном полицейском государстве»[139]. Согласно ей, для достижения общественного блага любая сфера общественных отношений должна жестко регламентироваться законами. В условиях абсолютистского государства это означало, что все на территории государства подчинено воле единого монарха. К теориям регулярного полицейского государства и абсолютизма примыкала теория так называемого канонического территориализма, получившая распространение в эпоху Просвещения в европейских государствах. Суть ее сводилась к тому, что абсолютный монарх на подчиненной ему территории является не только неограниченным светским правителем, но и главой церкви[140].

Однако принципиальным отличием России от большинства европейских государств было наличие многочисленных подданных, исповедовавших различные религии. В такой ситуации император являлся главой государственной церкви (православной). Что касается других религий, то отношение к ним определялось тем, насколько государь видел их полезными для интересов государства[141]. Это был своего рода религиозный прагматизм.

По мнению советского и немецкого исламоведа Марка Батунского, вероисповедная политика имперских властей по отношению к мусульманам может быть обозначена как «…комбинация безусловно-секулярного политического прагматизма с идеалом тотальной христианизации и русификации мусульманских подданных империи, – такова идущая еще с допетровских времен установка, с большими или меньшими вариациями воспринятая последующим, XIX столетием»[142].

Согласно Духовному регламенту, институт патриархата, существовавший в России с 1589 г., был упразднен. Для управления делами Православной российской церкви был учрежден новый орган – Духовная коллегия. Вскоре он был переименован в Святейший Правительствующий Синод[143]. В ведении Синода находились не только общецерковные вопросы, но и внешние связи, прерогатива осуществления которых раньше принадлежала патриарху[144]. Фактическим главой церкви стал император, которого представлял в Синоде обер-прокурор[145]. Первоначально эта должность была номинальной, но в XIX в. обер-прокурор Синода стал одним из самых влиятельных чиновников империи.

Таким образом, в результате реформ Петра I Православная российская церковь стала полностью подчиняться государству и была интегрирована в систему государственных бюрократических институтов. Как отмечал православный богослов и историк Александр Шмеман: «Через учреждение Синода Церковь становится одним из государственных департаментов»[146].

Синодальный период в истории Русской православной церкви неоднозначно воспринимается церковными историками: с одной стороны, эта была эпоха зависимости церкви от государства, с другой – альянс со светской властью помог церкви укрепиться и занять лидирующее положение в обществе[147]. Схожие характеристики можно встретить и в тех оценках, которые дают институту муфтията исследователи и мусульманские религиозные деятели. С одной стороны, Духовное собрание было зависимым от государства учреждением, с другой – оно приобрело в XIX – начале XX в. такое влияние на мусульман во всероссийском масштабе, которого не имели даже самые авторитетные религиозные деятели в XVI–XVIII столетиях.

В отличие от Синодальной церкви, инославные и иноверческие вероисповедания пользовались определенной автономией и не подпадали под прямое государственное регулирование[148]. Не имея перед собой соответствующих исторических документов, сложно судить о том, каким видел Петр I в будущем управление религиозными делами мусульман[149]. Однако известны базовые принципы, которым руководствовался император при проведении реформ в конфессиональной сфере. Во-первых, церковь и другие религиозные организации должны были служить интересам государства. Вся их деятельность должна была направляться в первую очередь на реализацию воли монарха, и уже затем – на удовлетворение духовных нужд паствы. Иными словами, главным покупателем и заказчиком религиозного продукта выступал регулятор (государство). Во-вторых (и этот принцип вытекает из предыдущего), право на существование и признание любой религиозной организации зависело от того, насколько она полезна для государства[150].

Императрица Екатерина II в полной мере следовала вышеуказанным принципам. Признание за исламом статуса «терпимой» религии и создание специализированной организации по управлению вероисповедными делами мусульман стали результатом политики «религиозного прагматизма», проводимой прежде Петром I. Императрица пришла к выводу, что в интересах государства целесообразнее легализовать положение мусульманской религии и, соответственно, статус ее последователей в общеимперском пространстве.

Петр I считал, что признание за исламом статуса одной из религий, подобно католицизму и протестантизму, не представляет практического интереса для российского государства. К концу XVIII в., однако, роль исламского фактора во внутренней и внешней политике империи возросла, что не могло не повлиять на отношение Петербурга к мусульманской религии.

Религиозные реформы Екатерины II

В самом начале царствования Екатерины II в 1764 г. произошло важное событие: была упразднена Новокрещенская контора. Это учреждение было создано в 1731 г. как Контора новокрещенских дел. Основной ее задачей была активизация мероприятий по христианизации мусульман и язычников, проживавших в Казанской, Астраханской, Нижегородской и Воронежской губерниях. Закрытие Новокрещенской конторы ознаменовало конец определенной эпохи в истории православной миссии среди мусульман и других подданных империи, исповедовавших нехристианские религии. Правительство отныне отказалось форсировать массовую христианизацию иноверцев и инородцев[151]. В миссионерской работе акцент был сделан на просветительских методах распространения идей православия и поддержании религиозности среди «новообращенных»[152].

Последнее было особенно актуально, так как после роспуска Новокрещенской конторы и запрета насильственного обращения мусульман в православие стали известны случаи массового «отпадения» от православной церкви. Более того, некоторые новокрещены пытались законным образом добиться от властей права вернуться в ислам, ссылаясь на принудительный характер своего обращения[153].

Во время Крестьянской войны под предводительством Пугачева (1773–1775) в рядах восставших были не только мусульмане, но и новокрещены. Обещание Пугачева даровать иноверцам право исповедовать их «природную веру» стало одной из причин, по которой они активно поддерживали его[154]. Крестьянской войне 1773–1775 гг. предшествовало восстание во главе с Батыршой (1755–1756)[155]. По мнению ряда авторов, главной причиной восстания послужила принудительная христианизация в Волго-Уральском регионе[156]. Руководитель восстания Батырша Галиев был не только имамом мечети в селе Карышбаш Уфимской провинции Оренбургской губернии, но и преподавал в медресе, шакирды (учащиеся) которого происходили из близлежащих и отдаленных мусульманских селений Волго-Уральского региона[157].

Программа Батырши включала, в частности, следующие пункты: «с неверными россиянами в согласии не быть», «правоверных не разорять и кровь их не проливать, имения не грабить и самих в плен и слуги не имать», «неверным городов не строить», «правоверный народ от бесчисленных обид и налогов защищать», «исламскую веру хулить не допускать» и др.[158]

Как видно, наряду с лозунгами защиты религии восставшими выдвигались также и экономические требования. Это дало основания некоторым исследователям утверждать, что причины восстания были в первую очередь экономические[159]. Здесь, как мне представляется, нет никакого противоречия. Не следует забывать, что экономическая дискриминация мусульман в значительной степени была следствием их неравноправного положения как представителей конфессионального меньшинства[160]. Как видно из «Воззвания мишарскаго муллы Батырши Али-уллы к башкирам, мишарам и другим мусульманским народам Приуралья», сам идеолог восстания тесно увязывает экономическую и вероисповедную политику:

И вообще, цель русских была та, что если бы они имели возможность, то в одно время всех мусульман, живущих в стране русских, обложили бы непосильными налогами и тем самым, совершенно истощив, хотели бы насильством заставить их принять свою ложную веру[161].

Участие неправославных и «новокрещеных» людей в восстании Батырши[162] и Крестьянской войне под предводительством Пугачева, а также важные внешнеполитические обстоятельства (аннексия Россией Крымского ханства в 1783 г., русско-турецкая война и деятельность турецких агентов на границах империи) послужили основными причинами формирования политики веротерпимости в царствование Екатерины II[163].

17 июня 1773 г. был издан указ Синода «О терпимости всех вероисповеданий и о запрещении архиереям вступать в разные дела, касающиеся до иноверных исповеданий и до построения по их закону молитвенных домов, предоставляя все сие светским начальствам»[164]. Религиозные дела мусульман были отнесены к юрисдикции светских властей. Указ объявлял правительство посредником в спорах между Синодальной церковью и представителями других религий (включая мусульман).

28 января 1783 г. был издан именной указ императрицы «О дозволении подданным Магометанского закона избирать самим у себя ахунов»[165]. Непосредственной причиной для издания указа было желание властей ограничить приток мусульманских мулл из Средней Азии[166].

В апреле того же года Крымское ханство было аннексировано Российской империей, в связи с чем императрица издала манифест[167] «О принятии полуострова Крымского, острова Тамана и всей Кубанской стороны под Российскую державу»[168]. Местным жителям гарантировалось право свободно исповедовать свою религию:

[…] обещаем свято и непоколебимо за Себя и Преемников Престола Нашего, содержать их наравне с природными Нашими подданными, охранять и защищать их лица, храмы и природную веру, коей свободное отправление со всеми законными обрядами пребудет неприкосновенно; и дозволить напоследок каждому из них состоянию все те правости и преимущества, каковыми таковое в России пользуется […][169].

В декабре 1783 г. в Крыму при русской администрации был образован местный орган, именуемый Таврическим областным правлением. В него вошли представители беков и мурз Крыма. Десятилетие спустя, в январе 1794 г., было учреждено Таврическое магометанское духовное правление (ТМДП), призванное консолидировать лояльных России служителей исламского культа на Крымском полуострове.

В 1784 г. был издан указ императрицы «О позволении князьям и мурзам татарским пользоваться всеми преимуществами российского дворянства»[170]. Согласно этому указу татарские дворяне могли пользоваться всеми свободами, льготами и преимуществами последователей государственной православной церкви, кроме права покупки или сохранения во владении крепостных христианского вероисповедания.

Толерантная политика Екатерины II в конфессиональной сфере не означала, что государство отказалось от обращения мусульман и других нехристиан в православие. Изменились лишь способы проведения миссионерской работы. Как показал опыт, политика насильственной христианизации приносила больше вреда, чем пользы (то есть издержки для государства были слишком высоки по сравнению с достигнутыми результатами). Правительство продолжало поощрять мусульман к переходу в православие, используя в том числе экономические методы. Например, после принятия вышеупомянутых нормативно-правовых актов 1770–1780‐х гг. указ от 20 апреля 1770 г., который предусматривал, что крещеные турки и татарские военнопленные должны были получать свободу и право «избрать себе такой род жизни, какой сами похотят», оставался в силе. Кроме того, за счет средств казны новокрещеным выплачивались денежные субсидии и выдавались нательные кресты[171].

Православные миссионеры могли добиваться своей цели в том числе с помощью дискредитации других вероисповеданий. Вместе с тем в уголовном законодательстве и в следующем столетии сохранялось жесткое наказание за оскорбление православия[172]. По справедливому замечанию историка Н. В. Цыремпилова, имперская веротерпимость в России до 1905 г. «понималась не как признание права подданных исповедовать религии по убеждениям или в силу сложившейся традиции, а лишь как временное воздержание от насильственного обращения в государственную религию, обусловленное геополитической или какой-либо иной конъюнктурой. Приведение всех подданных в православие всегда оставалось сверхзадачей, выполнение которой откладывалось, но не отменялось»[173].

Учреждение Духовного собрания в Уфе

Стремление ограничить влияние зарубежных мусульман на их единоверцев – российских подданных – послужило одной из главных причин появления института муфтията:

Создание Духовного собрания явилось не самоцелью, а изначально стало инструментом формирования лояльных к устоям империи группы духовных лиц из числа российских подданных. Они призваны были противодействовать проникновению антиправительственной исламской идеологии из Османского государства и среднеазиатских ханств[174].

Опасения российских властей были обоснованными. Во время Русско-турецкой войны 1787–1791 гг. Османская империя пыталась вовлечь в борьбу с Россией среднеазиатские ханства и казахские союзы племен (жузы). В частности, в одном перехваченном письме из Турции сообщалось, что один турецкий паша собирается отправиться в Бухару с большими подарками[175].

Среди историков нет единого мнения о том, кто является автором проекта муфтията в Уфе. Д. А. Азаматов, М. Кемпер и А. Б. Юнусова, например, считают, что это был барон Осип Андреевич Игельстром (1737–1823), генерал-губернатор, в подчинении которого находились Уфимское и Симбирское наместничества[176]. Однако другие исследователи полагают, что идея проекта была предложена Дмитрием Борисовичем Мертваго (1760–1824), который служил советником Уфимского губернского правления[177].

Дискуссионным является и вопрос о том, какие учреждения послужили прототипом для создания муфтията в Уфе и системы управления мусульманскими религиозными делами[178]. Некоторые исследователи приводят в пример Османскую империю, другие указывают на Бухару[179].

В мае 1788 г. Игельстром обратился к Екатерине II с предложением создать специализированный орган, который проводил бы аттестацию для всех желающих занять должности служителей исламского культа (мулл, муэдзинов и др.) и отбирал бы из их числа «людей в верности надежных и доброго поведения»[180]. Сама идея о лицензировании содержалась в проекте муфтията, автором которого был Мертваго: только лицо, обладающее необходимым документом от государства, могло служить имамом и учителем в светских и религиозных школах. Игельстром предложил императрице ограничить юрисдикцию муфтията Уфимским наместничеством. Однако это предложение принято не было: императрица повелела, чтобы во всех российских губерниях, кроме Таврической, религиозные вопросы были подчинены Духовному собранию в Уфе[181]. При этом императрица сузила круг полномочий создаваемого муфтията. Таким образом, Екатерину II в какой-то степени можно считать соавтором проекта Духовного собрания в Уфе как общероссийского учреждения.

В результате создания института муфтията ислам получил официальный статус и попал в категорию так называемых терпимых религий. Согласно действовавшему на тот момент законодательству, все религии в Российской империи подразделялись на: государственную (православие, представленное Синодальной церковью), «терпимые» и «непризнанные нетерпимые». «Терпимые» религии, в свою очередь, могли быть «признанными» и «непризнанными». «Признанными терпимыми» религиями считались католицизм, протестантизм, ислам, буддизм и иудаизм. Их последователи могли свободно жить по своему религиозному закону (хотя и с определенными, часто весьма существенными ограничениями[182]), но им запрещалось заниматься миссионерской деятельностью[183].

К категории «терпимых непризнанных» религий относились представители различных толков и согласий в старообрядчестве. Принадлежность к этой категории предполагала большие ограничения для последователей религии в таких вопросах, как строительство культовых зданий, занятие государственных должностей и т. д. Такая строгость по отношению к старообрядцам может быть объяснена тем, что они были серьезными конкурентами Синодальной церкви, поскольку значительная часть русского населения империи тайно придерживалась «старой веры»[184].

Среди «непризнанных нетерпимых» религий были различные христианские секты – хлысты, скопцы, молокане, духоборы и т. д.[185] Их приверженцы подвергались уголовному преследованию, которое ограничивало их личную свободу, а не только свободу вероисповедания.

Таким образом, государство как регулятор религиозного рынка ставило его участников в заведомо неравное положение. Синодальной церкви был предоставлен статус монополии, в то время как другие фирмы были существенно ограничены в том, что касается распространения религиозного продукта. Реформированное (никонианское) православие как государственная религия имело привилегированный статус и как таковое охранялось законом. Переход из православия в другую религию был запрещен и влек за собой уголовное наказание[186]. При этом государство поощряло переход последователей инославных и иноверческих вероисповеданий в православие.

Создание ОМДС стало радикальным шагом, изменившим всю систему иерархии в мусульманской умме России. Государство выстраивало принципиально иную систему отношений с исламом, чем та, которая существовала со второй половины XVI в. До учреждения муфтията в Уфе в России не было единого мусульманского религиозного центра. Иерархическая структура в среде служителей исламского культа в Российской империи не выходила за границы определенной общины, и «подчинение решениям того или иного улема – знатока богословия, исламского предания и этико-правовых норм (шариата) зависело исключительно от его личного авторитета, обусловленного уровнем знаний и образом жизни»[187].

С конца XVI в. в некоторых мусульманских регионах стали формироваться религиозные центры, возглавляемые ахунами[188]. Ахуны контролировали деятельность низших служителей исламского культа (например, обеспечивали правильное исполнение религиозных обрядов), толковали шариат, разрешали споры о супружеской собственности, рассматривали различные споры между мусульманами и последователями других религий[189]. Ахуны также действовали в качестве посредников между властями и верующими[190].

Религиозную жизнь Волго-Уральского региона со второй половины XVI до конца XVIII в. было трудно представить без так называемых абызов. Слово «абыз» (от искаженного арабского «хафиз» – человек, знающий Коран наизусть) употреблялось в XVIII в. для обозначения любого образованного мусульманина[191]. Абызы были местными интеллектуалами и занимали различные должности, от секретарей и переводчиков до служителей культа. В последнем случае абыз избирался самой мусульманской общиной. После падения Казанского ханства в 1552–1557 гг. абызы, многие из которых были суфиями, служили своеобразными хранителями исламских традиций и выступали в качестве консолидирующего элемента для жителей замкнутых сельских общин. Абызы подчинялись ахунам.

Правительство пыталось выстроить взаимовыгодные отношения с отдельными ахунами и абызами. К середине XVIII в. в Петербурге поняли, что необходимо установить другую систему взаимодействия государства с ‘улама’. В 1736 г., во время одного из башкирских восстаний, императрица Анна Иоанновна издала указ о сокращении количества ахунов в Волго-Уральском регионе до четырех, по одному в каждой из четырех существовавших административно-территориальных единиц (даруг). Ахуны продолжали избираться представителями верующих, но их кандидатуры должны были утверждаться в Уфе, после чего они приносили присягу на верность монарху[192]. Инициатором этого преобразования был статский советник И. К. Кириллов (1689–1737), глава Оренбургской экспедиции.

Регламентирование количества служителей культа касалось не только ислама. Так, в 1741 г. был издан указ, согласно которому утверждался штат буддийского духовенства, включавший 150 лам (монахов), освобожденных от уплаты податей и исполнения повинностей. Однако в дальнейшем реальное количество лам расходилось с тем, которое предписывал закон[193].

Регламентация количества служителей культа не означала признания той или иной религии, но была одним из важнейших шагов в этом направлении. Вмешиваясь в дела управления религиозными общинами, государство неизбежно должно было взять на себя и решение других вопросов, связанных с обеспечением их деятельности.

Несмотря на регламентацию государством количества и порядка утверждения в должности служителей исламского культа, полностью поставить ‘улама’ под свой контроль имперским бюрократам не удалось. Ахуны и другие мусульманские религиозные деятели продолжали опираться не на поддержку правительства, а на собственный авторитет среди верующих. Это обстоятельство, во-первых, ослабляло контроль государства над религиозной жизнью мусульман, а во-вторых, представляло потенциальную угрозу, поскольку в случае волнений харизматические лидеры могли возглавить бунт против власти. Так произошло, например, в 1755 г., когда поднялось восстание башкир и мещеряков под предводительством Батырши, носившего титул ахуна[194]. В таких условиях в интересах государства было создать бюрократическую структуру во главе с муфтием, от которого требовалось быть и духовным лидером, и чиновником, проводником интересов правительства среди мусульман России и соседних стран[195].

Мусульманский богослов, муфтий Ризаэтдин Фахретдин считал, что одной из основных целей правительства при создании ОМДС было «оставить без силы [т. е. без влияния. – Р. Б.] не имеющих официального статуса улемов, оказавшихся под скипетром России»[196].

Государство боролось с любыми проявлениями неформального (нелицензированного) религиозного лидерства; оно взяло на себя функцию определять, кто является богословом, а кто нет. Игельстром ясно выразил эту идею, полагая, что в результате создания муфтията и формирования системы назначения на религиозные должности мусульман должны быть «уничтожены негодные духовные ранги, те ученые, которые, как известно, сами себя называют улема»[197]. Другими словами, российское государство фактически попыталось присвоить себе функцию высшей религиозной власти для мусульман.

Неслучайно, как только такое намерение со стороны представителей власти стало очевидным, оно было воспринято некоторыми мусульманскими религиозными деятелями крайне негативно. Первый муфтий Мухамеджан (Мухаммад-джан) Хусаинов (1756–1824) столкнулся с активным противодействием со стороны абызов, значительная часть которых отказалась признать власть муфтията и принять назначенных мулл. Это сопротивление ОМДС было названо «движением абызов»[198]. Оно сошло на нет только в начале XIX в., когда позиции официального духовенства укрепились. В Волго-Уральском регионе «движение абызов» частично трансформировалось в ишанизм[199].

Если применить подход Макса Вебера к движению абызов, противостоявшему назначаемым (указным) муллам, то мы обнаружим столкновение двух противоположных типов легитимного господства: харизматического и бюрократического. Первый был представлен абызами, а затем ишанами, второй – муфтием, заседателями ОМДС и назначенными (указными) муллами. В первой половине XIX в., особенно во время правления Николая I, ‘улама’, обладавшие харизматическими качествами, постепенно были заменены религиозными бюрократами.

Лояльность к правительству предполагала и выполнение мусульманскими религиозными деятелями иногда весьма деликатных поручений. Например, второй муфтий Духовного собрания в Уфе Габдессалям Габдрахимов (1765–1840) занимался шпионской деятельностью, еще когда служил ахуном. Оренбургский военный губернатор Г. С. Волконский обратился к властям Санкт-Петербурга с ходатайством о награждении ахуна за его работу в качестве «секретного осведомителя»[200]. Габдрахимов собирал разведданные во время командировок в Младший жуз[201]. Подобную же миссию в среде казахов осуществлял предшественник Габдрахимова на посту муфтия Хусаинов[202]. Таким образом, с первых дней существования муфтията его представители оказывали государству нерелигиозные услуги[203].

До 1881 г. Духовное собрание находилось под непосредственным контролем уфимского губернатора и начальника Оренбургского края, при этом последний имел широкие полномочия вмешиваться в деятельность муфтията. После ликвидации оренбургского генерал-губернаторства ОМДС продолжало оставаться в ведении уфимского губернатора. Департамент духовных дел иностранных исповеданий (ДДДИИ) при министерстве внутренних дел оставался высшей надзорной инстанцией для Духовного собрания[204].

ОМДС проектировалось как коллегиальное учреждение с трехуровневой структурой. Высшее звено (муфтият) включало муфтия и кадиев (заседателей). Среднее звено (мухтасибат) состояло из мухтасибов и ахунов[205]. К нижнему звену Духовного собрания относилось так называемое приходское духовенство (мутаваллиат[206]). Согласно уставу ДДДИИ в редакции 1857 г., к мусульманскому духовенству принадлежали: муфтий, ахуны, хатибы, имамы и муэдзины[207].

Все члены ОМДС, включая пожизненно занимавшего свою должность муфтия, были государственными служащими. Все решения принимались большинством голосов членов правления муфтията, состоявшего из муфтия и трех заседателей – кадиев. Такой механизм принятия решений был отражением принципа коллегиальности, установленного в правительственных учреждениях Петром I и окончательно ликвидированного к началу XIX в. с созданием министерств.

На заседаниях Духовного собрания муфтий имел один голос. Любое решение муфтията было действительным только в том случае, если на собрании присутствовали не менее трех из четырех его членов. Личные решения муфтия не имели силы судебного решения и не принимались к исполнению[208].

Устав ОМДС был утвержден только в 1857 году, то есть почти семьдесят лет спустя после его основания[209]. До этого правовой статус Духовного собрания регулировался специальными актами. Это создавало простор для применения неписаных правил, в частности, в таком вопросе, как выборы муфтия.

В манифесте об учреждении министерства духовных дел и народного просвещения 1817 г., в период с 1817 по 1824 г. контролировавшего деятельность Духовного собрания в Уфе, содержалось положение о том, что кандидаты на должность муфтия избираются «магометанским обществом», а затем один из них по представлению министра внутренних дел утверждается «Высочайшею Властию» (то есть императором)[210]. Однако эта норма никогда не применялась на практике. Мусульмане ссылались на это положение всякий раз, когда вставал вопрос об избрании нового муфтия. Только в 1889 г. в устав ДДДИИ была внесена поправка, устанавливавшая, что муфтий должен назначаться императором по представлению министра внутренних дел[211]. В свою очередь, с 1891 г. заседатели (кадии) стали назначаться министром внутренних дел по представлению муфтия. Верующие (в лице глав семейств), как уже было отмечено выше, имели право выбирать только мулл и муэдзинов.

Некоторое время (с 1803 по 1810 г.) ОМДС находилось в ведении обер-прокурора Синода, то есть непосредственно подчинялось тому же ведомству, что и Русская православная церковь. Но уже в 1810 г. было создано Главное управление духовных дел разных (иностранных) исповеданий, к юрисдикции которого отнесли деятельность муфтиятов (ОМДС и ТМДП)[212]. В 1817 г. был обнародован высочайший манифест об учреждении министерства духовных дел и народного просвещения. Синод и министерство народного просвещения были объединены в министерство духовных дел и народного просвещения. В рамках нового учреждения был создан Департамент духовных дел. С 1817 по 1824 г. Духовное собрание было подведомственно одному из отделов этого департамента. С 1824 по 1832 г. ОМДС находилось в подчинении Главного управления духовных дел иностранных исповеданий. Наконец, в феврале 1832 г. Департамент духовных дел иностранных исповеданий вошел в структуру министерства внутренних дел. В дальнейшем за исключением небольшого периода с 1880 по 1881 г. вплоть до 1917 г. ОМДС непосредственно подчинялось ДДДИИ[213].

Местная губернская администрация продолжала сохранять влияние на выбор кандидатуры муфтия до 1880‐х гг. Однако в дальнейшем решение принималось исключительно в Петербурге (то есть императором). При этом губернское начальство продолжало осуществлять надзор за деятельностью Духовного собрания в Уфе.

Структура Таврического магометанского духовного правления, учрежденного именным указом Екатерины II от 23 января 1794 г., была несколько иной. Создавая муфтият в Крыму, российское правительство пыталось частично сохранить существовавшую иерархию среди ‘улама’ в этом регионе. Например, должность кади-эскера (кади-аскера), известная еще до присоединения Крыма, сохранилась. В структуру Таврического магометанского духовного правления входили муфтий, кади-эскер и пять уездных кадиев (заседателей). Муфтий и кади-эскер избирались высшим мусульманским духовенством, старшими из приходских чинов (хатибами и муллами), губернским предводителем дворянства, мурзами, головами волостей мусульманского вероисповедания или депутатами от данных волостей. Затем губернское начальство предоставляло министру внутренних дел список с именами трех кандидатов, набравших наибольшее число голосов, и прилагало характеристику каждого из них. Министр делал императору доклад, и кандидатура муфтия утверждалась именным указом императора, а кандидатура кади-эскера – высочайшим повелением (устным распоряжением Правительствующему Сенату)[214].

Хотя указ о создании ТМДП появился в 1794 г., фактически этот муфтият был учрежден только в 1831 г. 23 декабря 1831 г. (4 января 1832) было опубликовано «Положение о Таврическом магометанском духовном правлении и порядке отправления подлежащего ведению его дел». Официальное открытие ТМДП состоялось в ноябре 1832 г.[215] Вместе с тем будет несправедливо утверждать, что в период с 1794 по 1831 г. Духовное правление в Крыму не функционировало. Муфтии и заседатели рассматривали текущие вопросы, касавшиеся функционирования мечетей, мусульманских школ, выполнения верующими религиозных обрядов и др.[216]

В 1880‐е гг. ТМДП вступает в кризисный период своей истории. В 1883 г. большинством голосов выборщиков муфтием был избран не устраивавший Петербург кандидат. Результаты выборов были аннулированы, и после этого долгое время ДДДИИ препятствовал избранию муфтия. С 1891 г. муфтий и кади-эскер утверждались в должности императором по представлению министра внутренних дел «из магометан духовного звания или из магометан дворян, не имеющих сего звания»[217].

В истории Духовного собрания в Уфе также случались периоды, когда оно оставалось без муфтия. Но такие ситуации не приводили к системному кризису ОМДС, которое к середине XIX в. уже прочно зарекомендовало себя как учреждение, которое, с одной стороны, позволяло государству контролировать религиозную жизнь, а с другой – представляло мусульманское население империи в отношениях с властями[218]. Противодействие официальному духовенству со стороны движения абызов, которое не принимало идею указных мулл, было в значительной степени преодолено к 1820‐м гг., и большинство мусульман не оспаривали саму идею такого института, как муфтият. Однако у верующих имелось много вопросов к конкретным людям, занимавшим должность муфтия. Выбор императора не всегда совпадал с ожиданиями мусульман. В эпоху либеральных реформ Александра II у последователей ислама появилась возможность высказаться по вопросу о необходимости преобразований в сфере управления религиозными делами. На этом фоне все громче стали звучать голоса некоторых правительственных чиновников и православного духовенства, выступавших против самого института муфтията.

Критика института муфтията со стороны чиновников Синода, православного духовенства и миссионеров

С критикой институализации мусульманского духовенства в Российской империи выступали представители двух идейно противоположных лагерей: миссионеры и иерархи православной церкви, с одной стороны, и некоторые ‘улама’ – с другой. В глазах первых муфтият выступал инструментом консолидации мусульман и укрепления положения ислама в империи. Для части мусульманских религиозных деятелей Духовное собрание в Уфе представляло собой средство контроля государства над религиозной жизнью верующих. Парадокс состоит в том, что эти два критических взгляда не противоречили, а взаимно дополняли друг друга. Муфтият действительно задумывался и реализовывался как инструмент контроля над ‘улама’, а через них – и над всеми мусульманами, и он продолжал выполнять эту функцию вплоть до падения монархии в стране. Однако Духовное собрание в то же время выступало и как консолидирующий центр для татар, проживавших в европейской части страны и Сибири.

Опасения части церковных деятелей и околоцерковных авторов, вызванные самим фактом существования ОМДС, были во многом обусловлены страхом перед исламом и его последователями и порожденным этим страхом недоверием. Недоверие приводило, в свою очередь, к дистанцированию от мусульман.

Как справедливо отмечает Михаэль Кемпер, «христианская и мусульманская культура [в России XVIII–XIX вв. – Р. Б.] существовали в непосредственном соседстве, но порознь. Отсутствие интереса, правда, было обоюдным: русская общественность так же не определяла мусульманам никакого места или же в лучшем случае проявляла к ним ограниченное внимание»[219].

На это обращают внимание и другие исследователи истории ислама в Российской империи (Роберт Круз, Роберт Джераси и др.). В рассматриваемый период интерес к жизни мусульман проявляли в основном исследователи, православные миссионеры или правительственные чиновники, которым в силу служебных обязанностей приходилось иметь дело с мусульманскими подданными империи. Именно представители двух последних групп – миссионеры и бюрократы – иногда высказывали мнение о необходимости ограничить полномочия муфтията или даже полностью ликвидировать его как институт, угрожающий интересам российского государства[220].

Создание Духовного собрания в Уфе с самого начала было встречено православными авторами с подозрением и воспринималось как мера, способствующая укреплению ислама. Расширение полномочий ОМДС в XIX в. только усилило эти опасения. Например, автор статьи, красноречиво озаглавленной «Нужны ли для России муфтии?», писал:

До учреждения этих муфтиев мохаммедане в России не составляли еще цельного, объединенного, обособленного государства в государстве, как ныне; органического единства между отдельными мохаммеданскими приходами и обществами еще не было, а каждый приход и каждая община составляли отдельный мирок, связь коего с прочими приходами и мохаммеданскими обществами основана была лишь на отвлеченных началах религиозного единомыслия… Установление такого порядка, вместо того чтобы привлечь к России сочувствие мохаммедан и способствовать сближению их с Русским государством и населением, в действительности лишь укрепило в мохаммеданах сознание их силы и самостоятельности, и придало энергию пропаганде их учения в среде местных русских инородцев…[221]

Некоторые православные авторы признавали, что создание ОМДС в конце XVIII в. было важным и необходимым шагом, но столетие спустя они более не видели необходимости в этом учреждении. Например, православный миссионер Н. И. Ильминский[222] писал в 1884 г. обер-прокурору Синода К. П. Победоносцеву:

Ни в Алкоране, ни в Шариате нет ему основания; русское муфтийство с магометанским собранием выдумала императрица Екатерина II по соображениям политическим и в свое время, без сомнения, основательным и полезным, по образцу православных архиереев с консисториями. Но власть архиерея ограничивается епархией, а уфимский муфтий является чем-то вроде патриарха… Знаете ли, мне что пришло в голову? Уничтожить уфимский центр, т. е. отменить существование уфимского магометанского собрания и муфтия, предоставив нынешнему муфтию Хаджи Тевкелеву доживать свой век в муфтийском сане. А все дела относительно испытания мулл, разводные и т. п. распределить по местным губернским правлениям, под высшим наблюдением департамента исповеданий[223]. А муллы, как специалисты шариата, будут участвовать в губернском правлении, о чем может быть составлена очень сносная инструкция[224].

Тезис, что муфтий является своего рода патриархом, встречается в текстах православных авторов и используется ими как аргумент, направленный против существования института муфтията. Такие авторы считали несправедливым, что в православной стране церковь лишена единоначалия, а у мусульман есть свой «патриарх» – муфтий[225]. Однако это суждение было не вполне справедливым. Как отмечалось выше, ОМДС был коллективным органом. Муфтий был просто primus inter pares (первым среди равных) в высшем мусульманском духовенстве Российской империи. Поэтому называть его единоличным лидером мусульман не совсем правильно как с чисто юридической, так и с теологической точки зрения.

Между тем и Ильминского, и Победоносцева смущало само существование института муфтията с муфтием во главе. Ильминский выразил своему корреспонденту опасения, что планы уничтожения Духовного собрания могут быть расстроены, если о них узнают некоторые противники: «Я здесь никому не сообщаю своих мыслей, иначе пропадешь. Мы все печатаем и ораторствуем громко; наши супостаты нас подслушивают и перечитывают и наши замыслы заблаговременно разрушают»[226]. Можно только догадываться, кого Ильминский имел в виду под «супостатами». Скорее всего, это были не мусульмане, а правительственные чиновники, которые выступали против предложенной миссионером системы: в Казани и других городах таковых было немало[227].

Связано это было не с симпатией имперских бюрократов к исламу и мусульманам, а с пониманием реальной ситуации. Идея об искоренении ислама и добровольно-принудительном крещении значительной части мусульманского населения представлялась ответственным за проведение конфессиональной политики затеей не только бесполезной, но и опасной для интересов государства.

До нас дошло немало документов, наглядно демонстрирующих несовместимость интересов государства и церкви в таком вопросе, как правовое положение мусульман, – например, письмо директора Департамента духовных дел иностранных исповеданий Э. К. Сиверса к архиепископу Антонию (Амфитеатрову). Последний обратился в 1876 г. в ДДДИИ с призывом оставить в интересах распространения православной веры политику либерализма и активнее применять жесткие меры по отношению к тем, кто отпал от православия[228]. В ответ Сиверс в деликатной манере пояснил позицию правительства в вопросе распространения православия среди мусульман. Чиновник отмечал, что принимаемые государством жесткие меры не привели к ожидаемым результатам:

Был принимаем, как Вам известно, целый ряд карательных мер, независимо от преследования виновных в совращении и в отпадении от Православия судебным порядком и присуждения их к высылке в Сибирь в каторжные работы, к тюремному заключению, к отобранию детей и другим более или менее тяжким наказаниям, административным порядком совратившихся выселяли массами… и поступавшие от высланных ходатайства о возвращении на родину постоянно оставлялись и остаются до сих пор без последствий, но все эти мероприятия еще раз подтвердили ту истину, что они религиозного верования ни создать ни искоренить не могут[229].

Таким образом, мы видим, что даже в эпоху Александра II государство использовало жесткие меры для борьбы с возвращением насильственно крещенных мусульман к своей вере. Ильминский, который хорошо понимал прагматический настрой некоторых чиновников, рекомендовал обер-прокурору Синода действовать крайне осторожно: «А вопрос об отменении муфтийства следовало бы возбудить ex motu proprio[230] и это было бы, по моему мнению, весьма полезно и даже необходимо»[231]. Иными словами, Ильминский предлагал Победоносцеву самому выступить с инициативой ликвидации института муфтията. Впрочем, вскоре миссионер несколько смягчил свою точку зрения по этому вопросу. В письме к Победоносцеву от 18 февраля 1885 г. он писал:

Но и совсем уничтожить муфтийство, – а с ним нужно похерить и магометанское духовное собрание, – едва ли не будет резко и, быть может, возбудит волнение в татарах. По моему мнению, удобнее сделать меру среднюю (medio tutissimus ibis[232]): поручить исправление должности временно, например, Максютову[233] – давно он служит судьею (т. е. членом) духовного собрания; весь занят торговыми делами (это его право на должности муфтия). Он, по-видимому, пороха не выдумает. А есть там в третьем (1883) году назначенный по выбору казанцев в члены духовного собрания какой-то мулла (Авхади или Ягуди??), он, по слухам, крайний фанатик. Но в случае крайности фанатик без русского образования и языка сравнительно лучше, чем по-русски цивилизованный татарин, а еще хуже аристократ, а еще хуже человек университетского образования[234].

Последняя фраза в приведенной выше цитате отражала кредо Ильминского и его школы, одной из задач которой было изолировать инородцев от получения светского образования:

Случаи поступления инородцев в гимназию или университет он [Ильминский. – Р. Б.] рассматривал как явления, мешающие достижению конечной цели – обрусения всей массы нерусского населения. По его мнению, такие образованные люди отрывались от родной среды и, вместо того чтобы заниматься просвещением «своего собственного» народа, предпочитали идти на государственную службу, преследуя частные эгоистичные интересы[235].

Под влиянием Ильминского Победоносцев и в самом деле поднял вопрос о ликвидации ОМДС в 1886 г. Он обратился к министру внутренних дел, в чьем подчинении находилось Духовное собрание, и, ссылаясь на мнение церковных иерархов Уфы и Оренбурга, потребовал ликвидировать муфтият и передать все вопросы, связанные с его компетенцией, в ведение губернаторов. Однако в ответ ему посоветовали держать подобные мысли при себе и не будоражить мусульманскую общественность[236].

С предложением ликвидировать муфтият выступал ученик и пасынок Ильминского Н. А. Бобровников[237]. Он считал, что Духовное собрание служит «лишь для возвышения престижа магометанства»[238]. В составленной им в 1896 г. записке Бобровников предлагал создать вместо ОМДС временные комиссии при губернских правлениях для производства испытаний на звание мулл[239]. По мнению Бобровникова, «Должность эта [муфтия ОМДС. – Р. Б.] уже сыграла свою роль. В настоящее время русское население в крае между Волгой и Уралом и даже в киргизских степях настолько значительно, что русская власть не имеет надобности в мусульманском посредничестве для своих сношений с инородцами»[240]. В пользу того, чтобы упразднить должность муфтия, высказывались и другие миссионеры в Волго-Уральском регионе, например протоиерей Е. А. Малов (1835–1918)[241].

Православные авторы обвиняли правительство в том, что оно содействовало консолидации мусульман, учредив и поддерживая ОМДС. Так, жена упоминавшегося выше Бобровникова – С. В. Чичерина-Бобровникова считала, что единство мусульман в России возникло в значительной степени благодаря действиям русского правительства, создавшего Духовное собрание в Уфе[242]. По мнению Е. А. Малова, государству следовало пересмотреть и изменить положения законодательства, регулирующие статус мечетей и мусульманского духовенства, «чтобы эти положения не усиливали, а, по возможности, ослабляли враждебное для христианства магометанство»[243].

Впрочем, обвинения в адрес чиновников в поддержке Оренбургского и Таврического муфтиятов не мешали православным иерархам обращаться к представителям светской власти в вопросах противодействия и ограничения деятельности мусульманского духовенства. Характерен случай, имевший место в 1887 г. Муфтий Мухамедьяр Султанов (1837–1915) намеревался посетить Оренбург и ознакомиться с состоянием дел в местных мусульманских общинах. Но ему было отказано в совершении этой поездки. При этом губернатор ссылался на мнение епископа Оренбургского и Уральского Макария (Троицкого), который считал, что «учитывая фанатичное отношение местных мусульман к новокрещеным, присутствие муфтия в Оренбурге будет нежелательным»[244].

Как видно из вышеприведенного примера, муфтий ОМДС вынужден был учитывать мнение не только светской власти, но и иерархов Синодальной церкви. Тем не менее даже такую несамостоятельную фигуру, как муфтий, некоторые церковные деятели рассматривали как серьезную угрозу. Они небезосновательно видели в самом институте ОМДС консолидирующую силу. Муфтият, выражаясь словами Роберта Джераси, служил для Синодальной церкви зеркалом[245], глядя в которое она пыталась размышлять о своем собственном положении в империи.

Не имея возможности повлиять на решение судьбы самого института муфтията, церковные бюрократы (прежде всего, в лице обер-прокурора Синода Победоносцева) пытались вмешиваться в вопрос об избрании муфтия. Однако и в среде самих мусульман находились критики ОМДС.

Критика ОМДС со стороны мусульман и проекты его реформирования

Как уже отмечалось выше, некоторые мусульманские религиозные деятели с недоверием встретили создание Духовного собрания в Уфе. В отличие, например, от буддистов, которые сами выступили с инициативой регламентации деятельности своего духовенства государством[246], мусульмане получили проект реформирования системы управления их религиозными делами сверху.

Среди оппонентов ОМДС были не только образованные мусульмане, выполнявшие функции служителей культа (так называемые абызы), но и известные богословы и политические деятели. Критиков Духовного собрания можно условно разделить на две группы: 1) тех, кто не принимал саму идею подконтрольного немусульманским властям муфтията во главе с назначаемым муфтием; 2) тех, кто видел в ОМДС больше пользы, чем вреда, но критиковал отдельных муфтиев за их несоответствие занимаемой должности.

Представители первой группы могли демонстрировать свое неприятие института муфтията следующим образом:

1) совершали добровольно или вынужденно хиджру[247] из России (Салих Салими Казани, Мухаммад бин ‘Али ад-Дагистани и др.);

2) оставались в России, но не поддерживали никаких связей с Духовным собранием или сводили контакты с ОМДС к минимуму. Они могли быть указными муллами или не иметь документа о назначении (Утыз-Имяни и др.);

3) создавали или пытались создать альтернативные муфтияту структуры (Хабибаллах бин ал-Хусаин ал-Оруви, Багаутдин (Баха’ ад-дин) Ваисов).

Рассмотрим далее мусульманскую полемику вокруг Духовного собрания в Уфе. На первый взгляд, хиджра была самым очевидным средством для тех, кто не принимал власти «неверных», решивших управлять мусульманами через подконтрольную правительству структуру – муфтият. Нежелание сотрудничать с официальными властями действительно вынудило некоторых ‘улама’ совершить из России хиджру в государства Средней Азии и в Османскую империю. Одним из них был религиозный деятель и поэт Салих Салими Казани, который в поэме «Танбих ал-кемал», написанной в середине XIX в., обрушивается с критикой на «указных безграмотных» мулл, получающих назначение из рук неверных[248].

Однако некоторые видные религиозные деятели предпочли остаться в России, продолжая при этом быть непримиримыми противниками системы муфтията и указных мулл. Среди них – известный татарский богослов ‘Абдаррахим бин ‘Усман ал-Булгари, известный также как Утыз-Имяни (1754–1834 или 1835)[249]. Ученый критиковал служителей исламского культа за любое взаимодействие с представителями власти «неверных». К примеру, Утыз-Имяни отказывался читать пятничную проповедь – хутбу с упоминанием представителей царствующей династии Романовых, тем самым не признавая власть Санкт-Петербурга над мусульманами Волго-Уральского региона[250].

К моменту ухода из жизни Утыз-Имяни (то есть к середине 1830‐х гг.) ОМДС превратился в привычный для большинства мусульман институт. При этом, по мнению таких исследователей ислама в среде татар, как Михаэль Кемпер и Аллен Франк, влияние официальных религиозных институтов на жизнь мусульманских общин оставалось незначительным. В реальности «очень большая часть мулл, если не их большинство, и далее продолжала исполнять свои обязанности без официального указа от муфтия и Духовного собрания»[251]. Кемпер приводит следующие данные:

В 1829 г., например, в 129 мечетях Казанского уезда, включая саму Казань, из 107 имамов лишь 41 назывался «указным муллой», т. е. меньше половины священнослужителей могла предъявить удостоверяющий документ от муфтия… Из 143 муэдзинов того же региона только двое прошли через испытание в Духовном собрании[252].

По мнению Кемпера, можно сделать предположение, что и остальные муллы работали в той или иной мере по собственному сценарию, и их назначение зависело лишь от мецената, финансировавшего мечеть, медресе или мектеб.

Но к середине XIX в. ситуация меняется. Историк из Казахстана Розалия Гарипова утверждает, что в конце XIX в. уже невозможно представить жизнь российских мусульман без муфтията:

Даже если для мусульман некоторых деревень или общин оно [Духовное собрание. – Р. Б.] оставалось отдаленным учреждением, и даже если бы мы могли написать религиозную историю отдельной деревни без особого упоминания о существовании ОС [Оренбургского собрания. – Р. Б.], мы не можем игнорировать его, когда рассматриваем историю всего региона, особенно в конце XIX века[253].

Гарипова считает, что большинство мусульманских деятелей в XIX и начале XX в. в целом соглашалось с необходимостью существования ОМДС как важного консолидирующего органа. Но при этом они осознавали, что муфтият нуждается в реформировании[254].

Зачастую мусульманская критика ОМДС как института сводилась к тому, что верующие не имели возможности сами выбирать муфтия. Поэтому во главе муфтията оказывались угодные власти, но некомпетентные люди. Так, например, считал татарский просветитель Шигабутдин (Шихаб ад-дин) Марджани (1818–1889)[255]. Подобное же утверждение содержится и в труде другого выдающегося татарского богослова Ризаэтдина Фахретдина:

…из числа духовенства Казанской губернии избирались безграмотные по религиозным вопросам авторитетные духовные лица, которые не знали порядка рассмотрения [религиозных – Р. Б.] дел, не отличали правое от левого[256].

Но несмотря на недовольство верующих, власти не позволяли мусульманам выбирать муфтия, хотя, как было отмечено выше, в законодательстве вплоть до 1889 г. была предусмотрена такая возможность.

В ситуациях, когда мусульмане проявляли недовольство муфтием, власти неизменно принимали сторону последнего. При обвинении муфтиев в совершении преступлений и правонарушений подключался административный ресурс, чтобы оградить их от ответственности. Так было, например, в 1794 г., когда ахун Янибай Ишмухаметов обвинил муфтия М. Хусаинова в том, что он берет взятки с религиозных деятелей в обмен на предоставление им должностей. К заявлению Ишмухаметова прилагался список из ахунов и мулл, которых муфтий вынудил дать взятки. Во время проведения следствия Хусаинов оказывал давление на свидетелей[257]. Судебное дело продолжалось до 1811 г., пока наконец власти не поставили в нем точку. Министр А. Н. Голицын в письме к генерал-губернатору Г. С. Волконскому писал: «Производство же суда над муфтием в Уголовной палате государь высочайше повелеть изволил прекратить и впредь муфтиев, если окажутся в поступках суду подлежащих, судить в Правительствующем сенате…»[258]. При расследовании других злоупотреблений, в которых обвинялся муфтий, власти также вставали на сторону Хусаинова[259].

Одним из жестких критиков Духовного собрания на рубеже XIX и XX вв. был мусульманский общественный деятель, просветитель и журналист Абдуррашид Ибрагимов (1857–1944), который сам в 1892–1894 гг. служил в ОМДС кадием. В 1895 г. в Стамбуле была издана его книга «Чулпан йолдызы» («Утренняя звезда»). Книга эта была запрещена и нелегально распространялась в России[260]. В ней Ибрагимов жестко критиковал политику властей по отношению к мусульманам. По его мнению, мусульмане в России пребывали в униженном, рабском состоянии. Помимо миссионеров, Ибрагимов критиковал служащих ОМДС за корыстолюбие и нежелание заниматься делами мусульман[261]. Он предлагал усилить совещательное начало в работе ОМДС, чтобы в обсуждении важных вопросов принимали участие представители татарской элиты – ученые и купечество[262]. На Третьем Всероссийском съезде мусульман в 1906 г. обсуждался проект Ибрагимова о реформировании системы управления религиозными делами мусульман.

Отказ муфтия М. Султанова провести реформу муфтията в соответствии с решением совещания мусульманских религиозных и светских деятелей, проходившего в Уфе 10–15 апреля 1905 г., вынудил другого кадия – Ризаэтдина Фахретдина – оставить в 1906 г. свою должность[263].

Ранее я отмечал, что существовала группа критиков института муфтията, к которой относились религиозные деятели, стремившиеся создать альтернативу Духовному собранию в Уфе. Они пытались представить себя как более надежного партнера государства, чем ОМДС. Ярким примером здесь служит община, созданная Багаутдином Ваисовым[264]. Он не только выступал с критикой муфтия Тевкелева, которого считал своим личным врагом, но и, ссылаясь на текст Корана, утверждал, что муллы мусульманам вообще не нужны[265]. Соответственно, по Ваисову, не было необходимости и в институте муфтията. Ваисов основал движение «Ваисовский Божий полк староверов-мусульман»[266]. Как справедливо отмечает Кемпер, ваисовское движение было в большей степени политическим, чем религиозным. Багаутдин Ваисов предлагал себя властям в качестве посредника в отношениях с мусульманами[267].

К тому моменту, как Б. Ваисов обратился с письмом к императору Александру III, ему удалось создать религиозную структуру, полностью независимую от Духовного собрания[268]. У возглавляемой им общины имелся собственный молельный дом. Не имея соответствующих полномочий от муфтията, Ваисов регистрировал браки и рождения членов своей общины, совершал погребальный обряд, то есть присваивал себе функции, которые государство отводило указным муллам[269]. В сравнении с официально действующей фирмой-олигополистом – ОМДС – «Ваисовский Божий полк» можно охарактеризовать как нелицензированную фирму на религиозном рынке.

Другая попытка создать параллельную муфтияту структуру была предпринята еще в самом начале XIX столетия. В 1802–1803 гг. суфийский шейх тариката Накшбандийа-Муджаддидийа Хабибаллах б. ал-Хусаин ал-Оруви отправился в Саратовскую губернию. Там он призвал своих сторонников к созданию независимых от Уфы духовных собраний в Пензенской, Симбирской и Казанской губерниях. Однако власти в Петербурге не поддержали эту инициативу[270].

Таким образом, критики ОМДС из среды мусульман выбирали разные стратегии: от полного непризнания легитимности муфтията до частичного сотрудничества с ним. Во многом эта стратегия определялась отношением некоторых религиозных деятелей к российскому государству. Те, кто, по определению М. Кемпера, действовал как «изоляционисты» и максимально дистанцировался от контактов с представителями других религий, выступали против ОМДС. Они видели в Духовном собрании средство контроля над верующими. Те же ‘улама’, которые были настроены на диалог с властью ради достижения собственных целей, нашли в институте муфтията удобный инструмент для взаимовыгодного сотрудничества с государством. Как справедливо отмечают исследователи, союз мусульман и имперских властей был браком по расчету[271]. И расчет этот со стороны мусульман оказался в целом верен[272].

К середине XIX в. число изоляционистов значительно уменьшилось. Мусульманам стало довольно трудно существовать в полицейском государстве и игнорировать его институты. Государство при Николае I начало проникать во все сферы общественной и даже частной жизни (включая область религии). Кроме того, по мере роста влияния ОМДС среди мусульманского населения империи, все больше верующих стало рассматривать муфтият как незаменимого посредника в отношениях с государством. Критику вызывал уже не сам институт, а его отдельные, хотя порой и существенные недостатки (прежде всего, принцип назначения на должность муфтиев и кадиев). Неслучайно предложения о необходимости установления выборности для высшего слоя мусульманского духовенства были ключевыми во всех проектах реформ ОМДС, исходивших от мусульман во второй половине XIX – начале XX в.

Проекты реформ ОМДС во второй половине XIX в

К концу XIX в. в Российской империи сформировалась следующая система управления духовными делами мусульман. Европейская часть России и Сибирь входили в округ ОМДС. Мусульманские религиозные дела в Крыму находились в ведении Таврического магометанского духовного правления. Значительная часть мусульманских общин Закавказья относилась к юрисдикции Закавказских магометанских духовных правлений суннитского и шиитского учений (с резиденцией в Тифлисе), учрежденных в 1872 г.[273] На Северном Кавказе и в Туркестане проект создания отдельного муфтията обсуждался, но так и не был реализован[274].

Мусульманские общины Северного Кавказа формально находились в юрисдикции ОМДС, однако на практике Духовное собрание практически не вмешивалось в религиозную жизнь местных общин[275]. Это было связано со сложностью религиозной ситуации в указанном регионе и с желанием кавказских наместников проводить самостоятельную конфессиональную политику. В случае подотчетности местных общин ОМДС главным органом, регулирующим религиозную жизнь мусульман в регионе, выступал бы Департамент духовных дел иностранных исповеданий[276].

В вопросе о юрисдикции мусульманских общин на Северном Кавказе ДДДИИ занимал промежуточную позицию. С одной стороны, в Департаменте не хотели усиления ОМДС за счет установления реального контроля над религиозной жизнью мусульман в этом регионе. С другой, в ДДДИИ настороженно относились к тому, что высшей инстанцией для служителей исламского культа был кавказский наместник[277].

Своеобразная ситуация сложилась в Степном крае (на территории современных Казахстана, Киргизии и некоторых регионов России). В Петербурге отказались от идеи создания в крае муфтията. В 1885 г. был подготовлен проект «Положения об управлении духовными делами киргизов в областях Степного генерал-губернаторства»[278]. В соответствии с этим документом казахское население не подпадало под юрисдикцию ОМДС по религиозным вопросам. Муллы должны были избираться исключительно из числа казахов – подданных империи и утверждаться местным губернатором. Возведение мечетей допускалось только с одобрения генерал-губернатора. Кроме того, муллы не имели права вести метрические книги, из-под их ведения были выведены брачно-семейные дела. Соответственно, они пользовались и меньшими правами и привилегиями: не получали казенного жалования и были обязаны платить подати, подобно другим туземцам. Все эти меры были приняты, чтобы уменьшить влияние татарских богословов и мулл в деле распространения исламского образования среди казахов[279].

Иными словами, в империи сосуществовали разные модели управления мусульманскими религиозными делами, и институт муфтията был ключевым, но не единственным инструментом в руках государства. Имперские власти не стали настаивать на создании муфтиятов в ряде регионов. При этом они не стремились к усилению ОМДС, а потому воздерживались от передачи в юрисдикцию Духовного собрания мусульманских общин в недавно присоединенных областях (в Закавказье, Средней Азии и Степном крае).

Отсутствие единого подхода в регулировании религиозных дел мусульман во многом было результатом соперничества между органами исполнительной власти: министерствами внутренних и иностранных дел, а также военным министерством.

На протяжении большей части своей истории ОМДС находилось в ведении Департамента духовных дел иностранных исповеданий при МВД. В сферу компетенции ДДДИИ входили вопросы, связанные не только с функционированием ОМДС и духовенства, но и с мусульманскими учебными заведениями, печатью и др.

Военное министерство отвечало и за конфессиональную политику в Туркестане, занимавшем значительную часть современной Средней Азии. Кавказом совместно управляли два министерства: военное и внутренних дел. Генерал-губернаторы на Кавказе и в Туркестане не хотели, чтобы мусульманское население полностью подчинялось муфтияту, а значит и министерству внутренних дел[280]. В самом МВД, впрочем, также не желали, чтобы ОМДС распространяло свое влияние на всю империю[281].

Что касается МИД, то мусульманским вопросом здесь занимался Азиатский департамент.

Правовой статус самого Духовного собрания долгое время оставался неурегулированным: до 1857 г. ОМДС не имело устава. Как справедливо отмечает И. К. Загидуллин, к началу эпохи либеральных реформ формирование ОМДС как государственного учреждения с особыми правами и обязанностями только завершилось[282].

Целый ряд важных вопросов, детально регламентированных в мусульманском праве, был изъят из ведения ОМДС. Это касалось как наказаний за правонарушения, так и вопросов, относящихся к сфере личного статуса (брачно-семейных отношений).

И. К. Загидуллин перечисляет основные вопросы, находившиеся в ведении ОМДС во второй половине XIX в.: 1) испытание лиц, претендовавших на должность имам-хатиба, имама, муэдзина и др.; 2) надзор за деятельностью мулл и надлежащим исполнением ими религиозных обязанностей, а также наложение взысканий за производимые ими нарушения; 3) постройка, ремонт мечетей и назначение в них служителей культа; 4) надзор за ведением метрических книг; 5) рассмотрение в качестве второй инстанции жалоб на приходское духовенство по таким вопросам, как правильность исполнения обрядов, заключение и расторжение браков, споры, связанные с разделом наследственного имущества, неповиновение детей родителям, нарушение супружеской верности; 6) распоряжение брачными и другими сборами, получаемыми приходским духовенством; 7) управление приходским имуществом, а также имуществом религиозных учебных заведений; 8) причисление к приходам лиц, прежде относившихся к другим вероисповеданиям[283]. К концу 1870‐х гг. ОМДС получило исключительное право переименовывать квартальные (пятивременные) мечети в соборные[284].

Важно отметить, что при рассмотрении вопросов, оставленных в компетенции ОМДС, его приговор имел силу только в том случае, если обе стороны соглашались с ним. Поэтому в качестве судебной инстанции Духовное собрание играло роль лишь третейского суда. ОМДС редко самостоятельно рассматривало споры и выносило решения, пересылая дело либо влиятельному религиозному деятелю, либо губернским властям[285]. Тем не менее в официальных документах, издаваемых Духовным собранием, этот орган часто именовался Махкама-и шаргыя Ырынбургия (Оренбургский шариатский суд).

Между тем в среде имперских чиновников и мусульман росло понимание того, что институт муфтията нуждается в реформировании. Однако было чрезвычайно сложно принять модель, которая подошла бы и государству, и мусульманским подданным империи. Первые проекты, предусматривающие реформу института муфтията, были представлены в царствование Александра II. Большинство из них поступили от имени глав губерний со значительным мусульманским населением: Оренбургской и Самарской[286].

Самым известным проектом был проект генерал-губернатора Оренбургской губернии в 1866–1867 гг. Н. А. Крыжановского. В 1867 г. в МВД была подана его записка, состоявшая из 18 пунктов. Основные предложения Крыжановского сводились к следующему: включить в состав ОМДС русского чиновника; вести делопроизводство и метрические книги муфтията на русском языке; установить образовательный ценз для лиц, желающих занять должность муллы; определить фиксированное государственное жалование всем муллам (с целью сделать их зависимыми от правительства, а не от прихожан) и др. Проект Крыжановского был направлен на то, чтобы взять муфтият под больший контроль правительства и вместе с тем ослабить его влияние на мусульман.

В том же 1867 г. в ДДДИИ поступил на рассмотрение от имени муфтия Салимгарея Тевкелева проект устава ОМДС, подготовленный при участии заседателей и служащих Духовного собрания. Этот документ имел компромиссный характер и учитывал известную практику в сфере отношений органов государственной власти и Духовного собрания. Так, например, отмечая, что избрание муфтия коллегией выборщиков от мусульман больше отвечает потребностям времени, Тевкелев вместе с тем оставил в проекте устава ОМДС механизм назначения муфтия императорским указом по представлению МВ[287] Д. Сохранялся в проекте устава и механизм утверждения кадиев в ДДДИИ. Однако при этом предлагалось расширить круг лиц, из числа которых можно было выбирать заседателей ОМДС, то есть не ограничиваться только татарами Казанской губернии, а включить в него и представителей других регионов России[288].

В проекте уделялось большое внимание интеграции ОМДС в систему органов власти в империи. Одним из наиболее радикальных было предложение закрепить за представителями высшего слоя мусульманского духовенства классные чины согласно Табели о рангах. Так, для муфтия предлагалось установить IV классный чин (действительный статский советник) с жалованием 4000 рублей в год. Должностям помощника муфтия и заседателей должны были соответствовать V (статский советник) и VII (надворный советник) классные чины соответственно[289].

Не осталось без внимания в проекте Тевкелева и среднее звено мусульманского духовенства. Предлагалось усилить его за счет введения должности окружного ахуна с функцией контроля за деятельностью мечетей и конфессиональных школ. Окружной ахун должен был избираться из числа наиболее авторитетных и компетентных духовных лиц на местах и по представлению муфтия утверждаться местным губернатором. Окружные ахуны, а также имамы соборных мечетей могли претендовать на звание почетного ахуна[290].

Предлагая усилить (а фактически сформировать заново) среднее звено мусульманского духовенства, Тевкелев тем самым выступал за централизацию управления в структуре ОМДС. Муфтий был противником предоставления большей автономии мусульманским общинам на местах и стремился поставить их под больший контроль ОМДС. В проекте устава были подробно прописаны обязанности примечетных служителей культа (приходского духовенства).

Проект Тевкелева был направлен «на трансформацию правительственного учреждения – ОМДС – в легитимный, выбранный мусульманским сообществом, религиозный орган, что превратило бы его в высший орган религиозно-культурной автономии мусульманских народов внутренних губерний»[291]. Власти империи не были готовы допустить усиление и централизацию ОМДС, и проект Тевкелева так и не послужил основой для реформирования института муфтията как при жизни муфтия, так и при его преемниках.

После смерти Тевкелева в 1885 г. в правительственных кругах обсуждался вопрос о новом муфтии. Речь шла о конкретных кандидатурах, а не о реформировании самого института муфтията. Революция 1905–1907 гг., джадидистское движение[292] и рост национального самосознания российских мусульман вывели дискуссию о преобразованиях в ОМДС на новый уровень.

Проекты реформ ОМДС после 1905 года

17 (30) апреля 1905 г. был опубликован именной указ императора Николая II «Об укреплении начал веротерпимости», включавший семнадцать пунктов. Наиболее важными были первые три, существенно менявшие отношение государства к иноверческим и инославным конфессиям: свобода выбора веры в рамках христианских исповеданий (п. 1); право супругов, переходящих из одного христианского исповедания в другое, определять религиозную принадлежность своих детей, не достигших четырнадцатилетнего возраста (п. 2); право перехода православных в нехристианскую веру, если до присоединения к православию они сами или их предки исповедовали ее (п. 3)[293].

С принятием указа 17 апреля 1905 г. в Российской империи была установлена ограниченная свобода вероисповедания, которую можно определить как свободу выбора религии и свободу отправления религиозных обрядов[294]. Поначалу указ был встречен мусульманами с энтузиазмом, однако вскоре они начали сталкиваться с правоприменительной практикой, и оказалось, что реализовать его положения в повседневной жизни не так просто.

Реакция Синодальной церкви была прямо противоположной. Точку зрения многих иерархов выразил епископ Полтавский и Переяславский Иоанн (Смирнов). Он полагал, что указ 17 апреля 1905 г. даровал «полную самостоятельность для всех общин инославных и иноверцев, предоставив им устраивать свою внутреннюю жизнь с наибольшим для себя удобством. Православная церковь в сем отношении теперь находится в менее благоприятных условиях, т. к. она лишена… покровительства от государства и в то же время не получила от него для себя полной свободы»[295].

С точки зрения теории экономики религии, ситуация выглядит следующим образом: предоставив больше прав другим участникам рынка (иноверческим и инославным вероисповеданиям), регулятор (государство) вызвал негативную реакцию со стороны монополиста (Синодальной церкви), опасавшегося оттока части клиентов в другие религиозные фирмы.

Либерализация этноконфессиональных отношений в 1904–1907 гг. безусловно стала важным событием в общественно-политической жизни Российской империи. Была подведена черта под политикой христианизации нерусских народов Среднего Поволжья и Приуралья. Тем не менее мы не можем говорить о свободе вероисповедания, как она понимается сегодня, то есть как о праве исповедовать любую религию или вообще не иметь религии[296]. Ограничения на трудоустройство мусульман остались. Например, мусульмане подчинялись более строгим правилам при получении статуса адвоката (присяжного поверенного), не могли занимать высокие административные должности, не имели права приобретать недвижимость на восточных окраинах империи и торговать в мусульманские праздники[297]. Потребовались решения Сената и министерства внутренних дел для того, чтобы некоторые положения указа (в частности, касающиеся перехода из православия в ислам крещеных инородцев) начали действовать. В дальнейшем статус мусульман вплоть до Февральской революции регулировался преимущественно на основе временных правил и циркуляров[298].

Синодальной церкви удалось сохранить свое привилегированное положение в вопросах проведения миссионерской деятельности. Церковь могла способствовать переходу в православие и оказывать духовное воздействие на «отпадающих» и «отпавших», удерживать их в прежней вере или возвращать в православие. Местная администрация должна была оказывать православному духовенству в этом «полное содействие» и наблюдать, чтобы «лицам, отпавшим от православия, но желающим вернуться к нему, не оказывалось в том со стороны иноверцев препятствий и стеснений»[299].

В ходе первой русской революции 1905–1907 гг. особенно остро стала заметна тормозящая роль института муфтията в деле борьбы мусульман за свои права. Как справедливо отмечает российский историк С. М. Исхаков, впечатляющие перемены в характере и организации общемусульманского движения произошли вопреки желанию уфимского муфтия и других представителей высшего слоя мусульманского духовенства[300]. Между тем некоторые авторы в наши дни пытаются представить именно муфтия ОМДС М. Султанова как одного из инициаторов общественного движения среди мусульман России[301].

Высшее мусульманское духовенство с муфтием во главе находилось в непростой ситуации. С одной стороны, оно не желало радикальных перемен, которые грозили ему утратой власти и авторитета среди верующих, с другой стороны, оно не могло не реагировать на инициативы, исходившие от мусульман, в том числе и по вопросу реформирования ОМДС. Активное вовлечение светской интеллигенции в обсуждение судьбы муфтията стало характерной чертой того времени. Среди них были представители не только казанских татар, но и других мусульманских народов, а также субэтнических групп.

10–15 апреля 1905 г. по инициативе председателя Совета министров Российской империи С. Ю. Витте в Уфе состоялось совещание мусульманских религиозных деятелей и светской интеллигенции (около 100 участников, включая 39 имамов[302]). Одним из ключевых вопросов, обсуждавшихся на совещании, была реформа ОМДС[303]. Делегаты разработали проект изменений управления муфтията. Основным докладчиком выступил кадий Ризаэтдин Фахретдин. Он предложил учредить по примеру Османской империи пост шейх-уль-ислама (шайх ал-ислама) – единого главы всех российских мусульман, соответствующий должности имперского министра. Избираемый представителями верующих шейх-уль-ислам (с резиденцией в Санкт-Петербурге) должен был встать во главе коллегиального органа – собрания (управления), включающего кадиев[304].

За образец для реформирования структуры ОМДС были взяты духовные правления в Закавказье. В проекте Фахретдина предлагалось ввести трехуровневую систему управления: 1) низший уровень (приходское духовенство), 2) средний (губернские меджлисы, включающие кадия и двух членов), 3) высший (Духовное собрание, состоящее из муфтия и кадиев)[305].

На упомянутом совещании в Уфе свои предложения выдвигали и другие участники (Ю. Акчура, Г. Дибирдеев, Х.‐Г. Шабаши и др.)[306]. По его итогам был составлен проект, в основе которого лежали предложения Р. Фахретдина. С сопроводительным письмом муфтия проект отправили в ДДДИИ. Но дальше дело не пошло, и муфтий Султанов в дальнейшем не предпринял никаких шагов по лоббированию решений совещания среди имперских бюрократов.

Вопросы, связанные с реформированием муфтията, обсуждались и на всероссийских съездах мусульман, проходивших в Санкт-Петербурге и Нижнем Новгороде с 1906 по 1914 г. Так, на Третьем Всероссийском съезде мусульман в Нижнем Новгороде (16–21 августа 1906 г.) одной из наиболее остро обсуждаемых проблем была реформа ОМДС. В основе всех предложений, прозвучавших на съездах, лежал тезис о праве мусульман выбирать духовенство. Обсуждался также вопрос о создании пяти махкама-и-исламия (исламских судов или собраний)[307]: Оренбургского, Таврического и Туркестанского, а также двух на Кавказе. Эти учреждения, во главе которых стоял бы муфтий (или шейх-уль-ислам), должны были подчиняться главе мусульманского духовенства (раис ал-‘улама’). Подобно муфтиям, раис ал-‘улама’ избирался бы всеми мусульманами империи и представлял бы верующих перед высшей государственной властью, а также координировал бы работу махкама-и-исламия[308]. Средний слой мусульманского духовенства представляли бы коллегиальные органы: губернские и уездные меджлисы[309]. Однако, как и все предыдущие проекты по реформированию института муфтията, предложения участников съезда не были реализованы.

На Четвертом Всероссийском съезде мусульман (15–25 июня 1914 г.) значительная часть выступлений была посвящена вопросу реформы ОМДС. Съезду предшествовало совещание мусульманских либеральных деятелей (И. Гаспринского, А.‐б. Топчибашева и др.), проходившее в феврале 1914 г. при мусульманской фракции Государственной думы в Петербурге[310], где одним из обсуждаемых вопросов была реформа ОМДС. Участники совещания подтвердили свою приверженность идее автономного муфтията и избираемого мусульманами духовенства.

Среди основных докладчиков на Четвертом Всероссийском съезде мусульман был депутат Третьей Государственной думы Садри Максуди, выпускник Сорбонны. Съезд принял предложения Максуди, касающиеся таких вопросов, как избираемость руководства муфтията, предоставление равных прав мусульманскому и христианскому духовенству, передача ОМДС контроля над всеми школами и др.[311] Однако предложения Максуди, которые во многом повторяли решения Третьего Всероссийского съезда мусульман о создании единого всероссийского религиозного учреждения и избрании раиса ал-‘улама’, были отклонены[312].

Чиновники ДДДИИ были хорошо осведомлены о том, какое значение придают мусульмане реформированию ОМДС. Они понимали, что правительству нужно взять в этом вопросе инициативу в свои руки. В 1916 г. в планах МВД стояла, в частности, разработка законопроектов по следующим вопросам.

1. Об установлении новых штатов для ОМДС и Таврического магометанского духовного правления[313].

2. Об установлении единообразного порядка избрания приходского магометанского духовенства[314].

3. Об учреждении при мечетях выборных органов, в компетенцию которых будет входить решение хозяйственных вопросов[315] и др.

Эти планы содержались в «Справке о мусульманстве», подготовленной чиновниками ДДДИИ в начале 1916 г. При этом авторы документа понимали, что предлагаемые преобразования не устроят мусульман в полной мере, так как одним из главных вопросов, обсуждавшихся на мусульманских съездах и совещаниях последних лет, был вопрос об учреждении новых муфтиятов. Однако ДДДИИ по-прежнему придерживался позиции о нежелательности унификации системы управления религиозными делами мусульман в империи. По мнению чиновников, успехи исламизации и татаризации инородцев наиболее ярко проявлялись в тех местностях, которые входили в округ ОМДС и других муфтиятов[316].

Наблюдалась и обратная зависимость. Так, по утверждению уже упоминавшегося выше С. Г. Рыбакова, то обстоятельство, что муллы и ишаны были лишены какого-либо специального статуса и привилегий, непосредственным образом повлияло на снижение уровня религиозности среди мусульман Туркестана[317].

В ДДДИИ также считали нецелесообразным расчленение округа ОМДС. Такое предложение на обсуждение в Особом вневедомственном совещании по делам веры под председательством генерал-адъютанта графа А. П. Игнатьева (29 ноября 1905 – 28 мая 1906)[318] внес член Государственного совета В. П. Череванский. Он предлагал, в частности, разделить ОМДС на округа: Петербургский, Уфимский и Сибирский, которые бы пользовались определенной административной самостоятельностью от Уфы. К Петербургскому округу Череванский рекомендовал присоединить общины в Западных губерниях. Кроме того, он предлагал создать несколько новых муфтиятов: в Вильне – для польско-литовских татар, в Казани и Астрахани – для поволжских татар, в Тобольске или Томске – для сибирских татар[319]. Проект Череванского не был реализован даже частично, хотя Особое совещание нашло в нем немало полезного[320].

Предложения Череванского вновь прозвучали в ходе работы Особого совещания по выработке мер для противодействия татарско-мусульманскому влиянию в Приволжском крае в 1910 г., но и тогда не дошло дело до его реализации. В дальнейшем в ходе работы Особого совещания по мусульманским делам при МВД в 1914 г. было признано целесообразным сохранить ОМДС в прежних территориальных границах[321].

Не готово оказалось правительство и к радикальному решению другого вопроса: об отмене принципа назначаемости муфтия. Без этого любые преобразования в системе управления религиозными делами мусульман имели бы половинчатый характер.

В 1915 г. назначение муфтием ОМДС Мухаммед-Сафы Баязитова, лидера консерваторов, выступавших за абсолютную монархию, положило конец дискуссии о реформировании института муфтията в среде мусульман[322]. Как и прежде, когда встал вопрос о новом муфтии, мусульмане ожидали, что на эту должность будет назначен тот, чьи личные качества, политические взгляды и уровень образования будут соответствовать их ожиданиям. Баязитов, в отличие от своих предшественников Тевкелева и Султанова, имел религиозное образование. Однако его политические взгляды не устраивали ни мусульманских либералов, ни часть ‘улама’. Они считали нового муфтия реакционной фигурой из‐за его участия в создании в 1914 г. партии «Сират аль-Мустаким» («Прямой путь») и связей с правомонархическими кругами[323].

К 1915 г. устав «Сират аль-Мустаким» так и не был утвержден властями, и вопрос о создании консервативной мусульманской партии больше не поднимался. Это было связано со следующими факторами. Во-первых, избрание Баязитова муфтием сделало нецелесообразным существование партии. Во-вторых, сами консерваторы во главе с Баязитовым предпочитали консолидироваться вокруг Духовного собрания как общенационального института, а не на базе маленькой политической партии[324]. Целью Баязитова было создание организации, противостоящей либерально и радикально настроенным мусульманам. В свою очередь, после его назначения муфтием политические лидеры мусульман больше не рассматривали ОМДС как центр, вокруг которого они могли объединиться для защиты интересов мусульманского населения империи. Предпочтение было отдано светской национальной организации, не связанной с ОМДС[325]. Муфтий и Духовное собрание перестали играть какую-либо существенную роль в обсуждении и решении насущных проблем мусульманской уммы в стране. Муфтият перестал быть главным национальным институтом для татар[326].

Нарративы о происхождении муфтията в среде волго-уральских татар

Как видно из предыдущих параграфов, со временем институт муфтията, к которому изначально враждебно относился ряд мусульманских религиозных деятелей, стал восприниматься как исконно национальный институт если не всеми тюрками-мусульманами, то по крайней мере теми из них, кто жил в Волго-Уральском регионе. Это нашло отражение в нарративах, относящихся к XX в. и являющихся частью так называемого исламского дискурса[327].

Одним из ключевых элементов нарратива о Духовном собрании как исконно национальном институте татар Волго-Уральского региона является легенда о том, что муфтият существовал задолго до XVIII в.

Так, в частности, в сочинении «Таварих-е булгария» («Булгарские хроники»), созданном в XIX в., автор – татарский историк Хусаин Амирханов – пишет о том, что должность муфтия была известна еще в Казанском ханстве[328]. Однако такое мнение могло сложиться в результате неправильного понимания термина «муфтий», который вошел в употребление среди мусульман Волго-Уральского региона в более позднюю эпоху (конец XVIII в.). Иными словами, Амирханов мог называть муфтиями религиозных деятелей, у которых на самом деле были другие титулы и иные функции. К сожалению, не все материалы, которые могли бы пролить свет на историю религиозной жизни Казанского ханства, введены в оборот, а имеющаяся у нас скудная информация позволяет говорить лишь о том месте, которое ‘улама’ занимали в системе государственного управления.

Насколько мне известно, одно из первых упоминаний легенды о существовании муфтията у татар до 1788 г. в текстах, написанных мусульманами, относится к раннему советскому периоду, а именно к докладной записке (далее – Записка) муфтия Ризаэтдина Фахретдина, направленной в Президиум Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК)[329] от имени Центрального духовного управления мусульман внутренней России и Сибири (ЦДУМ):

Тюркские народности Поволжья и Урала по принятии ислама организовали свое Духовное управление с должностями муфтия, казыев, мулл и муэззинов. Такая форма организации Духовного управления существовала до покорения их Иваном Грозным. Русские цари, нетерпимо относившиеся ко всем нехристианским религиям, совершенно уничтожили Духовное управление и разрушили молитвенные дома… Несмотря на такое притеснение и угнетение, мусульмане Поволжья и Приуралья полностью сохранили свою религию и свою духовную организацию, хотя и в нелегальной, подпольной форме[330].

В приведенном фрагменте содержится несколько важных идей.

1. Институт муфтията был известен мусульманам Поволжья и Урала задолго до русского господства, и, следовательно, Духовное собрание в Уфе не является продуктом имперской конфессиональной политики.

2. Муфтият продолжил свое существование после падения Казанского ханства в «подпольной форме», то есть выступал как оппозиционная по отношению к монархическому строю сила.

Такая интерпретация руководством ЦДУМ истории духовного управления является результатом продуманной стратегии в отношениях с высшим органом государственной власти в советской России – Президиумом ВЦИК. Перед автором Записки (возможно, это был коллективный автор) стояла задача: убедить советских чиновников «разрешить детям школьного возраста менее 18 лет обучаться группами в мектебах, мечетях и общегражданских школьных зданиях во внеурочное время мусульманской религии»[331]. Кроме того, необходимо было оградить Духовное управление от притеснений со стороны органов власти на местах (прежде всего руководства Башкирской АССР, в столице которой находилась резиденция ЦДУМ).

Автор Записки указывает на то, что институт муфтията не имеет никакого отношения к административным учреждениям царского режима, а возник еще в Волжской Булгарии (X–XIII вв.)[332]. Само это государство не упоминается, но фраза «по принятии ислама организовали свое Духовное управление» отсылает к указанному периоду.

Приводимая в записке легенда о том, что институт муфтията был создан именно в Волжской Булгарии, а не позднее (в Золотой Орде или Казанском ханстве), имеет свое объяснение. Записка была составлена в 1923 г., когда Золотая Орда и Казанское ханство рассматривались, в соответствии с традициями дореволюционной исторической науки, как враждебные по отношению к Московской Руси феодальные государства[333]. В то же время отношение к Волжской Булгарии российских, а затем советских историков в начале 1920‐х гг. было скорее нейтральным, чем враждебным.

Таким образом, тот, кто составлял Записку или консультировал ее автора (или авторов), хорошо представлял себе адресата этого документа – представителей новой власти, говоривших на языке классовой борьбы. Именно поэтому мусульманское духовенство в Записке представлено как угнетенная группа при царском режиме, а муфтият – как национальный институт, отстаивавший интересы народных масс и боровшийся с шовинистической политикой русификации, проводимой царскими чиновниками:

Русское правительство, ведя обрусительную политику [среди] инородцев России, постоянно наталкивалось на противодействие мусульманского духовенства и, естественно, притесняло его всеми мерами. Единственной опорой мусульманского духовенства была народная масса: духовенство, тесно сплотившись с народом, обучало его религии, грамоте и всегда утешало его в трудные дни. Оно ставится самим народом. Все мусульманские служители всегда выбирались верующими и были ответственными перед ними. Они определенного жалования не получают. За исполнение же духовных обрядов население дает им в строго добровольном порядке, кто сколько может. Сельское духовенство занимается обычным крестьянским хозяйством[334].

Автор Записки умалчивает, что муфтий и кадии получали неплохое жалование от государства и являлись представителями имперской бюрократии. В Записке говорится о мусульманском духовенстве в целом, а фактически – о муллах и других примечетных служителях культа, которые действительно материально зависели, – но не столько от общины, сколько от богатых купцов, финансировавших приход. Будучи сами представителями крестьянского сословия, муллы были тесно связаны с народными массами.

Таким образом, автор Записки вроде как говорит правду, но лишь часть правды. Строго говоря, с точки зрения коммунистической идеологии, муфтии, имевшие немалое состояние, были такими же угнетателями, как и другие представители царской администрации[335]. Но автор Записки намеренно затушевал это обстоятельство, отмечая лишь следующее:

Одним из волнующих и вызывающих неудовольствие мусульманского населения был вопрос о назначении муфтия и казиев. Их назначало русское правительство. Мусульмане постоянно протестовали против этого, требовали разрешения выбирать муфтия и казиев и, вместе с этим, отделения церкви от государства[336].

Вопрос об отделении церкви от государства ни муфтиятами, ни мусульманами до 1917 г. не ставился. Однако декрет Совета народных комиссаров РСФСР «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» 20 января (2 февраля) 1918 г. действительно был встречен с энтузиазмом значительной частью последователей ислама. Члены ЦДУМ, в том числе муфтий Фахретдин, стояли на позиции сотрудничества с советской властью. Поэтому автору (авторам) Записки было важно подчеркнуть, что положение муфтията и мусульманского духовенства в РСФСР поменялось в лучшую сторону по сравнению с тем, что было в Российской империи. Тезисно это сформулировано следующим образом: в царской России духовенство защищало народ от притеснения со стороны властей, а в советской России Духовное управление выступает естественным союзником советской власти в деле «политического и экономического освобождения мусульманских народностей востока»[337]. Автор Записки подчеркивал то обстоятельство, что муфтият содействовал «водворению необходимого спокойствия среди мусульманского населения, признанию и доброжелательному отношению к советской власти, власти рабочих и крестьян»[338]. Записка подводила читателя к следующему выводу: если при царском режиме мусульманское духовенство поднимало свой голос в защиту обездоленных, то теперь оно не может не выступать естественным союзником той власти, которая выступает от имени угнетенных масс.

Особый интерес Записка 1923 г. представляет еще и потому, что муфтий Р. Фахретдин, чья подпись стоит под машинописным текстом, был известен в дореволюционные годы своей критикой в адрес ОМДС. По мнению Фахретдина, Духовное собрание проявляло чрезмерное усердие в деле продвижения интересов русского государства в среде мусульман[339].

Другим важным элементом формируемого в советскую эпоху мифа о муфтияте стал нарратив о бесправном положении служителей исламского культа в Российской империи. Так, в проповеди, посвященной 50-летию Октябрьской революции[340], имам-хатиб Соборной мечети в Ленинграде Файзрахман Саттаров отмечал, в традиционном для того времени ключе, сколько благ получили мусульмане от советской власти. Среди прочего Саттаров коснулся роли муфтията. Он противопоставил положение Духовного собрания в царской России современному его положению в России советской. По мнению Саттарова, свидетельством пренебрежительного отношения имперских властей к исламу было то, что «для ведения религиозного дела никаких организаций не было»[341]. «Правда в 1788 году, – говорится в проповеди, – было разрешено царем[342] организовывать религиозный центр под названием Духовное Собрание ислама в гор. Уфе. Примерно сто лет спустя [в] 1872 году было разрешено создать мусульманский религиозный центр в Закавказье[343]. Однако эти организации были только формальными, потому что поставленным во главе этих центров служителям ничего не позволялось делать. Обряд бракосочетания, развод, наречени[е] имени[, –] все было в руках царского правительства»[344].

На первый взгляд может показаться, что те фрагменты Записки 1923 г. и Проповеди 1967 г., которые содержат интерпретацию истории института муфтията, категорически противоречат друг другу. Однако оба текста скорее дополняют друг друга. В Записке говорится о том, что муфтият – национальный институт, известный еще предкам современных татар, он был вновь организован уже в царское время. В Проповеди о периоде, предшествовавшем русскому завоеванию Казанского ханства, ничего не сказано, но из ее текста явствует, что создание муфтията в Уфе представляло собой некую вынужденную уступку царизма мусульманам, желавшим иметь свою религиозную организацию[345]. Это утверждение не противоречит тексту Записки, автор которой старается меньше говорить о муфтияте в имперский период и больше о муфтияте до русского завоевания. При этом Саттаров, как и автор Записки, всячески подчеркивает высокое значение Духовного собрания для мусульман. Поэтому то обстоятельство, что муфтият (или аналогичная ему организация) долгое время не создавался, ставится автором Проповеди в упрек имперским властям. Согласно же Записке, муфтият существовал у татар в XVI–XVIII вв., но нелегально, но этот нарратив либо не был известен Саттарову, либо был проигнорирован им.

Даже после 1788 г., отмечает Саттаров, муфтият не мог рассматриваться в качестве полноценного выразителя чаяний мусульман, притесняемых царизмом. Это была фиктивная организация, не обладавшая никакими правами. Духовное собрание в Уфе, согласно проповеди, не имело возможности проводить даже основные обряды, не говоря уже о том, чтобы представлять интересы мусульман перед государственными чиновниками. И только при советской власти, как утверждает Саттаров, мусульмане смогли создать организацию, которая в полной мере соответствовала их чаяниям.

Таким образом, согласно Проповеди, золотой век в истории муфтията наступил после Октябрьской революции 1917 г. В этом аспекте Записка несколько расходится с Проповедью. В Записке 1923 г. золотой период в истории муфтията пришелся на существование независимых мусульманских государств в Волго-Уральском регионе. Что касается положения муфтията при советской власти, то здесь автор Записки более сдержан. Это связано не только с тем, что Ф. Саттаров и Р. Фахретдин были представителями разных поколений мусульманских религиозных деятелей, но и с тем, что в 1923 г. было еще не вполне ясно, какие изменения в вероисповедной политике государства ожидают через несколько лет муфтият и мусульман.

В 1920–1930‐х гг. в Советском Союзе стали появляться работы, авторы которых стремились доказать, что «распространенная до сих пор в литературе и поддерживаемая мусульманским духовенством версия о преследовании русским самодержавием ислама как религии является ложной»[346]. Так, религиовед и литературовед Л. И. Климович настаивал на том, что царское правительство отнюдь не боролось с исламом как религией, а лишь выступало против «татарского феодального сепаратизма, идеологическим выразителем которого в своем большинстве все еще являлось мусульманское духовенство»[347]. Самих ‘улама’ Климович характеризует как «агентуру самодержавия»[348] и на протяжении всей работы «Ислам в царской России» пытается путем тенденциозного подбора и интерпретации фактов представить их как естественных союзников самодержавия в деле подавления народных масс у народов, традиционно исповедующих ислам. При этом в качестве угнетателей у Климовича выступает не только высшее духовенство (муфтий, кадии и др.), но и рядовые служители культа[349].

При всей ангажированности работ Климовича, в одном своем тезисе, повторяемом на протяжении всей книги, этот автор был очевидно прав: «Для нас… важна основная линия царизма в отношении к исламу как религии. Эта линия с первых же шагов русского самодержавия выражается в стремлении поставить себе ислам на службу»[350]. Советские чиновники также довольно скоро поняли, что им важно не только опираться при проведении своей политики на лояльных служителей культа из среды мусульман, но и сохранить в неприкосновенности муфтият в Уфе в качестве структуры, которая позволяла бы им контролировать религиозную жизнь верующих.

Вопрос о том, что представлял собой институт муфтията в советское время, будет рассмотрен в следующей главе.

* * *

В этой главе я рассмотрел не только саму историю муфтията в имперский период истории России, но и предпосылки для его создания.

Петр I взял за образец модель государственно-вероисповедных отношений в ряде протестантских стран Европы и попытался применить ее в России при формировании системы управления делами православной церкви. Преобразования не затронули отношения государства с мусульманами, поскольку император не считал ислам религией, полезной для интересов государства. Это была политика «религиозного прагматизма», в соответствии с которой государство (в лице монарха) поддерживало лишь те религии, последователи которых имели практическую ценность в глазах верховной власти. Полезность ислама для России оценивалась императором низко. Мусульмане олицетворяли враждебную силу, с которой необходимо было бороться как на внешних рубежах, так и в самой стране, а не привлекать их для выполнения внутриполитических и внешнеполитических задач.

Петр I и другие правители России в начале и середине XVIII в. проводили (хотя и не всегда последовательно) политику искоренения ислама и христианизации мусульманских подданных империи, ошибочность и бесперспективность которой была осознана Петербургом только во второй половине XVIII в. Беспорядки с участием мусульман в самой России и внешняя угроза со стороны Турции поставили вопрос об изменении характера государственной вероисповедной политики по отношению к исламу. Издержки, связанные с финансированием муфтията, оказались меньше издержек, сопряженных с политикой игнорирования исламской религии[351].

Признание ислама в качестве терпимой религии неразрывно связано с процессом его институциализации в общеимперском правовом пространстве. В качестве формы для такой институциализации был выбран институт муфтията. Система управления религиозными делами мусульманских подданных в России стала результатом творческой переработки институтов, существовавших во второй половине XVIII в. в Османской империи и ряде государств Европы. Определенное значение имел тот факт, что Российское государство взяло на себя обязательство не разрушать сложившуюся иерархию в среде мусульманского духовенства в аннексированном в 1783 г. Крыму.

Социальная стратификация в Российской империи и сама логика развития государственной бюрократии неизбежно вели к образованию особой группы среди мусульманских религиозных деятелей, которые выполняли бы определенные функции, предписанные законом, и пользовались бы в личном качестве или вместе со своими потомками привилегиями, предусмотренными законом. Мусульманское духовенство как отдельная группа внутри духовного сословия сформировалось в период правления Николая I.

Причина создания института муфтията заключалась в том, что государство хотело лучше контролировать духовную жизнь мусульман. Правительству казалось более удобным иметь дело с организованной структурой, включенной в систему органов власти, чем с отдельными представителями мусульман, которые полагались в основном на свой авторитет среди верующих и не нуждались в легитимации и поддержке со стороны государства (финансовой или правовой). Кроме того, расходы, связанные с созданием и функционированием муфтията, казались менее значительными, чем те средства, которые тратились на взятки и подарки для поддержания лояльности отдельных религиозных деятелей. Один из архитекторов института муфтията в России Осип Игельстром прямо писал об этом: «Сей малый расход [680 рублей серебром в год. – Р. Б.] неотменно наградится тем, что все здешние народы, магометанский закон исповедующие, познав чрез то, поелику вера в империи вашего величества уважена, будут тем более привязаны и постоянны»[352].

Главным результатом реформ Екатерины II было то, что для ‘улама’ основным источником легитимности стало определенное положение в чиновничьей иерархии, а не авторитет среди верующих. По терминологии Макса Вебера, харизматический авторитет мусульманских религиозных лидеров сменился бюрократическим[353]. Переход от одного типа к другому произошел не сразу, а занял почти полвека.

Появление и усиление института муфтията вызвало негативную реакцию со стороны Синодальной церкви и некоторых государственных чиновников. По мнению православных иерархов и миссионеров, создание Духовного собрания в Уфе дало мусульманам мощный инструмент для защиты своих прав и интересов. Возникла парадоксальная ситуация: Синодальная церковь, представлявшая государственную религию, не имела единоначалия. Вместе с тем ислам, наделенный статусом «терпимой» (то есть менее привилегированной) религии, представляло в отношениях с государством одно лицо – муфтий. В действительности же этот государственный чиновник обладал гораздо меньшими полномочиями, чем православный епископ. Не случайно первые муфтии просили верховную власть наделить их теми же правами, которыми обладали митрополиты Синодальной церкви[354].

Некоторые мусульманские религиозные деятели также отрицательно отнеслись к институту муфтията. Однако к середине XIX в. мусульмане империи пришли к пониманию, что это учреждение является тем инструментом, с помощью которого они могли бы представлять и защищать свои интересы перед государством. Через сто лет после создания Духовного собрания татары стали рассматривать его как институт, охраняющий их национальную идентичность в православном государстве. В результате присвоения татарским населением империи института муфтията возникла легенда, что он был известен предкам татар задолго до падения Казани в 1552 г. В советское время эта точка зрения была распространена в 1920–1930‐е гг. В дальнейшем она модифицировалась, и в более поздних нарративах подчеркивались одни аспекты истории муфтията и затушевывались другие. Но неизменным сохранялся основной тезис: этот институт сыграл важную роль в деле сохранения духовной культуры татарского народа. Изменения в интерпретации истории муфтията стали во многом отражением тех процессов, которые происходили в системе советских духовных управлений мусульман.

Эта точка зрения противоречила взглядам ряда советских историков, религиоведов и публицистов (Л. Климовича, А. Аршаруни, Х. Габидуллина, Г. Ибрагимова и др.), рассматривавших муфтият как исключительно колониальное учреждение, навязанное мусульманам и служившее инструментом их порабощения и угнетения.

Усилению значения ОМДС как национального института для татар способствовали также и стремление имперских властей не допустить расширения влияния Духовного собрания за пределы татарских и башкирских общин, и кадровая политика муфтиев.

По мере укрепления ОМДС и изменения характера внутренней и внешней политики в стране менялось и отношение властей к муфтияту. С 1860‐х гг. Духовное собрание стало рассматриваться некоторыми чиновниками (в основном губернаторами, возглавлявшими регионы с мусульманским населением) как институт, который содействовал сплочению последователей ислама и усилению их влияния на проживающие рядом малые народы. Поэтому во второй половине XIX в. все чаще стали звучать мнения отдельных государственных деятелей, выступавших за ликвидацию ОМДС. Но позиция министерства внутренних дел сводилась к тому, чтобы сохранять ОМДС в качестве основного партнера властей в отношениях с мусульманскими подданными империи, но при этом ограничивать его влияние границами татарских и башкирских общин.

В результате во второй половине XIX в. в России сформировалась плюралистическая система управления религиозными делами мусульман, в рамках которой одни общины находились в юрисдикции муфтиятов, а другие – военной или гражданской администрации. Был окончательно завоеван Северный Кавказ и покорена Средняя Азия. В этих двух регионах отдельные муфтияты так и не были учреждены, хотя идея институализации мусульманского духовенства поддерживалась не только мусульманами, но и некоторыми чиновниками – по крайней мере, на Северном Кавказе[355]. Перед имперскими бюрократами стояла дилемма: с одной стороны государству необходимо было иметь подконтрольные туземные элиты в лице духовенства, с другой – власти не доверяли ‘улама’ и считали, что с мусульманской ученостью неразрывно связан фанатизм[356]. Оптимальным решением для многих чиновников виделось назначение на «духовные» должности не вполне образованных, но лояльных российскому государству людей.

В Туркестане муфтият не создавался, поскольку здесь преобладала модель вероисповедной политики, которая характеризуется в научной литературе как «игнорирование ислама»[357]. Предполагалось, что без поддержки со стороны государства любых институтов, связанных с исламом, мусульманская религия исчезнет сама по себе:

Исторический же опыт показывает, что система игнорирования магометанской веры и ее служителей способствовала постоянному упадку сплоченности народа, исповедующего ислам, и даже в некоторых случаях облегчала присоединение к христианству… Лишенный внимания государства, ислам постепенно теряет свое значение в жизни исповедующих его людей. Путем лишь полного его игнорирования возможно, по мнению высшей администрации края, надеяться на изменение уклада жизни вошедших в состав Империи мусульман[358].

Иными словами, государство в вопросе регулирования исламского сегмента религиозного рынка в отдельных регионах (Туркестане и ряде областей Закавказья, неподконтрольных Духовным правлениям в Тифлисе) придерживалось (пусть и не вполне последовательно и осознанно) принципа невмешательства – laissez-faire. Было невозможно появление крупной фирмы или фирм, но при этом действующими правилами ограничивалось число мелких участников рынка.

Проводя в жизнь политику «игнорирования ислама», имперские чиновники ошиблись в своем расчете. Произошло как раз обратное: именно в тех регионах, где не было муфтиятов до середины 1940‐х гг., ислам не только не исчез, но и сумел сохранить свое значение среди разных категорий населения вплоть до распада СССР.

Такое различие в моделях управления религиозными делами мусульман в империи можно объяснить следующим образом. В некоторых случаях государство считало издержки, связанные с созданием и поддержанием деятельности муфтията, приемлемыми, а в некоторых случаях – чрезмерными. Хорошим примером, иллюстрирующим этот тезис, является Северный Кавказ, который населен большим количеством разных народов, исповедовавших ислам. Учитывая, что не только у каждого народа, но зачастую даже у каждого села были свои адаты (обычаи), подчинение всего региона одному муфтию представлялось нецелесообразным. Это понимали и в самой Уфе, поэтому ОМДС не стремилось реально контролировать общины на территории Северного Кавказа, хотя формально даже имперские власти не отрицали, что юрисдикция Духовного собрания распространяется на этот регион[359]. История Духовного управления мусульман Северного Кавказа (ДУМСК), созданного в 1944 г., подтверждает справедливость сказанного выше. Этот муфтият функционировал только благодаря поддержке властей, и как только эта поддержка ослабла, он прекратил свое существование – в 1989 г., то есть еще до распада СССР.

Тот факт, что Духовное собрание в Уфе стало восприниматься татарами Европейской России и Сибири как национальный институт, не означал, что у них больше не осталось к нему претензий. Критику вызвали, в частности, те люди, которые становились муфтиями. С 1865 по 1915 г. власти назначали на эту должность людей, не имевших религиозного образования и не вполне компетентных в вопросах шариата. Политические и религиозные лидеры татар и других тюркоязычных народов России постепенно пришли к пониманию того, что они сами должны выбирать муфтия. Добиться этого мусульманам удалось только после падения в стране монархии.

Глава II

Институт муфтията в Советской России (1917–1991)

Не жутко ли читать, что в твердом исповедании веры православный митрополит Сергий остался далеко позади мусульманского муфтия Риза Эдин Бек Фахредина? Большевики требовали, чтобы он подписал заявление, что мусульманская религия не подвергается преследованиям.

– Мне 75 лет, – отвечал старик, – я прожил их, не унижаясь до лжи.

Александр Амфитеатров. Стена плача и Стена нерушимая

В данной главе я рассматриваю эволюцию института муфтията в Советской России. Как и в предыдущей главе, в фокусе моего внимания находится бывшее Оренбургское магометанское духовное собрание (ОМДС) в Уфе. Это учреждение трижды меняло свое название с момента падения монархии в 1917 г. и до окончания советской эпохи в истории России. В 1917 г. на базе ОМДС было создано Диния назараты (букв. – министерство [по делам] религии) при правительстве Национально-культурной автономии мусульман тюрко-татар внутренней России и Сибири (Милли идаре). В 1920 г. Диния назараты было преобразовано в Центральное духовное управление мусульман внутренней России и Сибири (ЦДУМ). С 1948 по 1992 г. ЦДУМ было известно как Духовное управление мусульман европейской части СССР и Сибири (ДУМЕС)[360].

Особое внимание я уделяю небольшому периоду в истории управления религиозными делами мусульман России (1917–1918), когда муфтият как русский государственный институт прекратил существование, а вместо него функционировал другой орган – Диния назараты.

Является ли созданное в 1920 г. ЦДУМ идеологическим преемником ОМДС или представляет собой совершенно новый институт, созданный на обломках старого муфтията? Ответ на этот вопрос важен для понимания идентичности современных российских муфтиятов, ведущих происхождение от дореволюционного Духовного собрания.

Рассматривать историю муфтията в Уфе как результат линейного развития (от ОМДС к современному ЦДУМ), как это делают некоторые историки[361], представляется мне не вполне корректным. Создание Диния назараты ознаменовало конец истории муфтията как имперского учреждения. ЦДУМ, возникшее в 1920 г., хотя и имело определенное сходство с ОМДС, строилось на иных принципах и выполняло другие задачи. Духовное собрание в Российской империи – это бюрократический институт, встроенный в систему органов государственной власти в православной монархии, а муфтий – имперский чиновник. ЦДУМ в 1920‐е гг. – религиозная организация, пользовавшаяся в условиях отделения церкви от государства определенной автономией в ряде вопросов, отнесенных к его компетенции. Постепенно круг этих вопросов сужался, и к середине 1930‐х гг. Духовное управление практически утратило бóльшую часть своих полномочий, которыми обладало согласно уставу. В послевоенное время реформированное ЦДУМ под наименованием Духовного управления мусульман европейской части СССР и Сибири постепенно стало превращаться в один из органов государственной власти, контролировавших соблюдение советского законодательства о культах.

Глава разбита на параграфы, посвященные определенным этапам конфессиональной политики в Советском Союзе. Я разделяю точку зрения ряда российских религиоведов, в частности М. И. Одинцова, считающих, что некорректно характеризовать религиозную политику, осуществляемую в СССР на протяжении всей истории государства, как атеистическую. В реальности лишь сравнительно небольшой (но оттого не менее важный) период советской истории (конец 1920‐х – 1930‐е гг. и конец 1950‐х – начало 1960‐х гг.) можно связать с попытками построить атеистическое общество[362]. При этом периоды либерализации во внутренней и внешней политике в СССР не всегда находили отражение в сфере отношения государства к религии и верующим. Наиболее ярким примером здесь будет эпоха так называемой хрущевской оттепели, когда на фоне некоторых послаблений в вопросах государственного контроля над обществом наблюдалось ужесточение борьбы с любыми проявлениями религиозности в общественной жизни.

Я рассматриваю политику партии и правительства по отношению к исламу в контексте государственной вероисповедной политики, проводимой в стране. Эта политика носила избирательный характер. К одним культам государство относилось более толерантно, чем к другим. Иными словами, в СССР, пусть и не на официальном уровне, фактически применялась классификация религий, как и в Российской империи. Но имелись и важные отличия. Во-первых, в Советском Союзе не было официально установленной государственной религии, как в царской России, и во-вторых, в качестве «терпимых» и «нетерпимых» рассматривались не сами религии, а конкретные религиозные объединения, их представлявшие. В статус «терпимого» религиозное объединение могло перейти в случае готовности активно сотрудничать с государством[363].

Дифференцированный подход к различным религиям как в Советском Союзе, так и в Российской империи основывался на политике «религиозного прагматизма», о которой я говорил в предыдущей главе. Изменение отношения к тем или иным религиозным объединениям обусловливалось текущими интересами государства (как их представляло себе партийное руководство СССР).

В Российской империи государи, начиная с Петра I, опирались на церковь как институт, способный помогать им осуществлять управление подданными. Религиозность и набожность отдельных правителей не меняла картины и общего вектора политики. То же самое касается советской эпохи. Так, если на раннем этапе истории СССР основной удар обрушился на бывшую Синодальную церковь как носителя чуждых взглядов и идеологическую опору рухнувшего режима, то впоследствии (с середины 1940‐х гг.) государство, напротив, поддерживало отношения c Русской православной церковью как с наиболее влиятельным партнером среди религиозных организаций в стране.

Интересно отметить, что политика «религиозного прагматизма» продолжала претворяться в жизнь даже в период обострения борьбы с религией. Это касалось и отношения к мусульманским религиозным объединениям. В то время как в одних регионах страны мечети закрывались, в Москве и Ленинграде посещение мечетей входило в обязательную программу визита многих делегаций из стран мусульманского Востока, в том числе на высшем уровне. В первом случае реализовывалась установка партийного руководства на борьбу с любыми проявлениями религии, а во втором – другая задача: укрепление сотрудничества СССР с мусульманским миром. Подобным же прагматизмом объясняется и относительно толерантная политика советского государства по отношению к исламу в первой половине 1920‐х гг.

В российской историографии представлена точка зрения, согласно которой вплоть до конца 1920‐х гг. служители исламского культа подвергались меньшим гонениям в Советской России, чем духовенство бывшей Синодальной церкви[364]. Это утверждение верно, но лишь отчасти. Большевистское правительство действовало крайне осторожно и не отказывалось от борьбы с влиянием служителей культа на массы, независимо от того, о какой религии шла речь. Главной мишенью советских властей была бывшая Синодальная церковь как крупнейшая религиозная организация и часть государственного аппарата при монархическом режиме. Несмотря на это, большевики не ликвидировали православную церковь полностью, а предпочли в первой половине 1920‐х гг. выстраивать отношения с лояльным им духовенством (так называемыми обновленцами).

То же самое справедливо и по отношению к другим религиям, включая ислам. Нелояльные советской власти служители исламского культа подвергались репрессиям во время Гражданской войны 1918–1922 гг. и в дальнейшем, а настроенные на сотрудничество с большевиками религиозные деятели находились под строгим контролем. При этом так же, как и другие служители культа в РСФСР, муллы с 1918 г. были отнесены к категории «лишенцев». Это означает, что они были лишены активного и пассивного избирательного права; не могли получить высшее образование, претендовать на получение пенсии и других социальных выплат; получали вознаграждение за свой труд по минимальной ставке и т. п.[365]

В дополнение к политическим репрессиям против отдельных лиц и организаций большевистское правительство осуществило преднамеренную диверсию против культурной памяти. В конце 1920‐х гг. проводилась кампания по латинизации алфавитов мусульманских народов, в конце 1930‐х гг. латиница была заменена кириллицей. В итоге для последующих поколений стало недоступно многовековое культурное наследие, созданное на арабском и персидском, а также на местных языках в арабской графике.

Правильнее было бы сказать, что усиление репрессий против ислама и служителей исламского культа началось несколько позднее, чем, например, в случае с православием. Однако произошло это не в конце 1920‐х, как утверждают некоторые исследователи, а в середине десятилетия[366]. В результате планомерных действий по снятию с учета религиозных обществ (общин) и экономических, административно-правовых и уголовно-правовых мер воздействия на служителей исламского культа Духовное управление в Уфе еще до начала эпохи Большого террора превратилось в «спящую» компанию или фирму[367].

В ходе религиозной оттепели 1943–1948 гг. наблюдалась некоторая либерализация в отношении государства к мусульманским религиозным объединениям: были приостановлены репрессии против зарегистрированных служителей исламского культа, частично восстановлена работа Духовного управления, дано согласие на проведение первого за 22 года съезда мусульманского духовенства, поставлены на учет некоторые действующие общины и т. д.

Но уже с 1948 г. процесс регистрации общин замедляется, а контролирующие и регулирующие органы получают установку сдерживать рост религиозной активности населения.

Антирелигиозная кампания конца 1950‐х – первой половины 1960‐х гг. привела, в первую очередь, к увеличению числа незарегистрированных религиозных объединений. При этом и государство, и Духовное управление в Уфе в той или иной форме продолжали взаимодействовать с рядом не поставленных на учет общин.

После отстранения от власти Хрущева новым руководством страны были сделаны выводы о непродуктивности политики выдавливания религиозных объединений и служителей культа из общественной жизни.

Вместе с тем Совет по делам религий при Совете министров СССР и другие органы власти, регулировавшие и контролировавшие религиозную жизнь в Советском Союзе, не были заинтересованы в том, чтобы все реально действовавшие религиозные объединения в стране получили регистрацию. Если бы это было сделано, то для всех стало бы очевидно, что работа самого Совета и вовлеченных в научно-атеистическую работу ведомств, общественных организаций и отдельных лиц была неэффективной. Понимая, что борьба с религией приведет только к уходу в подполье значительной части верующих, власти не препятствовали деятельности незарегистрированных религиозных общин при соблюдении ими определенных условий (они должны были проводить лишь основные религиозные обряды, не вовлекать молодежь и т. д.).

Несмотря на декларировавшийся принцип отделения церкви и религиозных объединений от государства и его институтов, Духовное управление в Уфе в эпоху реального социализма окончательно превратилось в один из органов, контролировавших соблюдение советского законодательства о культах. В таком качестве институт муфтията встретил наступление перестройки.

Всероссийский мусульманский съезд в Москве и первые выборы муфтия

Для большинства мусульман Российской империи Февральская революция 1917 г. явилась полной неожиданностью. В мемуарах лидера башкирского национального движения Ахмет-Заки Валиди (1890–1970) приводится эпизод, который ярко иллюстрирует повседневную жизнь мусульманских депутатов Четвертой Государственной думы (1912–1917) накануне революции. Политические лидеры мусульман в буквальном смысле проспали революционные события в Петрограде. Валиди не указывает точную дату, но, по-видимому, описываемый случай относится к 22 или 23 февраля (7–8 марта). Когда он явился в один из первых дней революционных событий в Петрограде на квартиру, занимаемую депутатами-мусульманами, то застал их спящими: накануне они всю ночь играли в карты. Они стали уверять Валиди, что никакой революции нет и скоро будет наведен порядок[368].

Таким образом, даже если наиболее осведомленные в политическом отношении мусульмане (депутаты парламента) не смогли оценить масштаб событий в столице империи, для большинства последователей ислама в России революция тем более стала сюрпризом[369].

Однако вскоре мусульмане поняли, что новый режим готов предоставить им и представителям других «терпимых» и даже «нетерпимых» религий права, за которые они боролись долгие годы. Временное правительство и председатель Государственной думы стали получать приветственные телеграммы от мусульман из разных регионов, в которых выражалась надежда на обретение равных прав с православным большинством[370].

Временное правительство действительно отменило положения имперского законодательства, дискриминирующие представителей инославных и иноверческих религий[371]. Осужденные за так называемые религиозные преступления (богохульство и т. п.) были освобождены из тюрем.

Однако конфессиональная политика Временного правительства отличалась непоследовательностью. В начале августа 1917 г. произошел откат от провозглашенного ранее курса на равенство всех религий. Правительство пошло на сближение с бывшей Синодальной церковью, которая де-юре и де-факто сохраняла статус государственной церкви и продолжала пользоваться рядом привилегий по сравнению с инославными церквями и религиозными организациями, представлявшими иноверческие вероисповедания[372]. По мнению российского историка М. А. Бабкина, поворот Временного правительства «вправо» в вопросах вероисповедной политики привел к тому, что план созвать Особую комиссию по мусульманским делам так и не был реализован[373].

Изначально в правительственных кругах была распространена точка зрения, что новая Россия должна быть внеконфессиональным (аконфессиональным) государством[374]. За это выступала, в частности, кадетская партия, игравшая ключевую роль в первом составе Временного правительства[375]. Концепция внеконфессионального государства была отражена в двух ключевых нормативно-правовых актах той эпохи, относившихся к религиозной сфере: постановлениях Временного правительства «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений» (20 марта (2 апреля) 1917 г.) и «О свободе совести» (14 (27) июля 1917 г.).

Однако в дальнейшем идея внеконфессионального государства была отвергнута как неприемлемая, и вместо нее Совещание по общим вероисповедным вопросам при Временном правительстве выдвинуло концепцию «культурного сотрудничества»[376]. Суть ее заключалась в том, что государство поддерживает сотрудничество со всеми без исключения религиозными организациями в стране, что не исключает определенных преференций некоторым из них. Но концепция внеконфессионального государства не была полностью забыта. Как отмечает М. И. Одинцов, политика правительства большевиков в религиозной сфере – по крайней мере, в первое десятилетие советской власти – в целом соответствовала принципам внеконфессионального государства[377].

Смена общественного строя в России не могла не затронуть институт муфтията. Примечательно, что первой коллективной акцией мусульман после Февральской революции стало смещение с должности и арест ставленника правых кругов империи муфтия ОМДС Мухаммед-Сафы Баязитова[378]. В глазах верующих Баязитов олицетворял рухнувший режим, ограничивавший права мусульман. Не помогло бывшему муфтию и признание им и заседателями ОМДС новой власти. Временно исполняющим обязанности муфтия стал один из трех кадиев Салихджан Урманов[379].

Казалось бы, мусульмане должны были при первой возможности ликвидировать сам институт муфтията, созданный с целью контроля над их религиозной жизнью. Но этого не произошло. Доверие к муфтияту со стороны мусульман не было утрачено, и этот институт был сохранен. К началу ХХ в. Духовное собрание воспринималось татарами Российской империи как национальное учреждение. Таким образом, даже когда непопулярный М.‐С. Баязитов возглавил ОМДС, вопрос о демонтаже института муфтията не стоял на повестке дня[380].

Вопрос о будущем Духовного собрания обсуждался на Первом Всероссийском мусульманском съезде, проходившем 1–11 (14–24) мая 1917 г. в Москве. Среди обсуждаемых на съезде вопросов были: государственно-территориальное устройство России с учетом интересов мусульман, изменения в трудовом законодательстве, реформа шариатских предписаний, касающихся прав женщин, отношение к продолжавшейся мировой войне и др.[381]

Шестого мая было принято решение о реорганизации ОМДС. В результате на базе Духовного собрания в Уфе было создано Диния назараты (министерство религии). Председателем его был избран татарский мусульманский богослов Галимжан Баруди (1857–1921). Это был первый случай в истории института муфтията в России, когда сами мусульмане выбирали своего религиозного руководителя без необходимости дальнейшего утверждения его кандидатуры органами государственной власти. Со стороны Временного правительства не последовало возражений, хотя соответствующее положение законодательства, регулировавшее процедуру назначения муфтия, еще не было отменено[382]. История Духовного собрания как общеимперского бюрократического учреждения закончилась, и на его базе была создана принципиально новая структура, призванная служить интересам национального правительства тюрко-татар.

Диния назараты: министерство религии

Большинство религиозных деятелей на Первом Всероссийском мусульманском съезде выступало за то, чтобы национальные и религиозные органы управления мусульман в России функционировали независимо друг от друга, то есть чтобы их сферы ответственности не пересекались. Однако светские мусульманские лидеры рассматривали муфтият как часть будущего национального тюркского правительства. Функции и сфера компетенции Диния назараты обсуждались во время Второго Всероссийского мусульманского съезда в Казани (21 июля – 2 августа (3–15 августа) 1917 г.)[383]. Во второй половине июля в Казани проходили также съезды мусульманского духовенства и воинов-мусульман. 22 июля состоялось объединенное заседание делегатов всех трех съездов, на котором была провозглашена национально-культурная автономия мусульман тюрко-татар внутренней России и Сибири[384].

По мнению Садри Максуди, который в мае 1917 г. был избран председателем Милли идаре – правительства Национально-культурной автономии мусульман тюрко-татар внутренней России и Сибири, объем полномочий Диния назараты следовало ограничить обеспечением потребностей культа и нужд духовенства как класса. Религиозных деятелей можно было также привлекать для решения актуальных задач, стоявших перед народом[385].

Но ‘улама’, участвовавшие в работе съезда, не хотели довольствоваться лишь «обеспечением потребностей культа». Они стремились играть более активную роль в других сферах жизни общества. После полемики между либеральными политиками и консервативными ‘улама’ на съезде в Казани был достигнут определенный компромисс. Диния назараты вошло на правах одного из министерств (по делам религии) в состав Милли идаре[386]. Полномочия муфтията ограничивались такими вопросами, как контроль за назначением служителей исламского культа, строительство мечетей, открытие богословских образовательных учреждений и формирование их программ, регулирование брачно-семейных отношений, регистрация и раздел имущества по шариату и др.[387]

Таким образом, реорганизованный муфтият вышел из-под контроля русских властей и сразу же попал в зависимость от национального правительства, которое выступало от имени значительной части татарского общества. То, что такое положение дел не устраивало ‘улама’, хорошо видно из дневниковых записей муфтия Галимжана Баруди:

Уже настало время реформ. Нация, и стар и млад, издавна возлагала на нас большие надежды. Мы выработали идею постепенного действия, считая свойственный социалистам метод разрушения неприемлемым. Но возник Милли меджлис[388] и развеял наши планы, ограничил, как и прежде Романовы, нашу силу и энергию. Испугавшись успехов шариатского учреждения, позавидовали рождению прекрасных дел по укреплению религии и реформ и совсем не захотели заниматься не согласованными ни с кем вопросами. Создали национальное управление [Милли идаре. – Р. Б.] и передали в его ведение муфтия и кадиев, и все Духовное управление. Следствием этого стало большое ослабление и оскорбление указанного управления, отцов нации, верующих, это погасило их радость, отняло духовность и инициативу в области школ и медресе, оказалось возможным вершить экономические дела при поддержке учреждения, именуемого министерством финансов. Школы и медресе, на которые управление возлагало великие надежды, оказались в плачевном положении. Это вызвало в народе враждебное отношение. Подготовили лишь путь для осуществления целей коммунистов… и сами… оказались в катастрофическом положении. Духовному управлению ничего не осталось, как работать в старом стиле, в обессиленном состоянии[389].

В приведенном фрагменте обращают на себя внимание следующие положения.

1. Муфтий Баруди сравнивал политику национального правительства (Милли идаре) по отношению к муфтияту с политикой царей из династии Романовых, использовавших этот институт в своих интересах и игнорировавших духовные чаяния народа. Это проявилось, в частности, в передаче мусульманских школ (мектебов и медресе) в ведение министерства просвещения.

2. Муфтий считал не политических деятелей, заседавших в Милли идаре, а ‘улама’ подлинными «отцами нации», призванными играть ключевую роль в решении различных проблем тюрко-татар России. Из текста Баруди очевидно, что он рассматривал мусульманское духовенство и национальное правительство в качестве конкурентов, а не единомышленников[390].

3. Подчиненное положение Диния назараты по отношению к правительству не устраивало если не всех, то значительную часть ‘улама’.

4. Муфтий и его единомышленники представляли реформу ОМДС иначе, чем политические лидеры мусульман страны. Реформирование Духовного собрания должно было осуществляться постепенно и не приводить к его разрушению, как это произошло в 1917 г.

Однако у муфтия Баруди не было другого выбора, кроме как смириться со сложившимися обстоятельствами, чтобы сохранить единство в рядах мусульман:

Он [Баруди. – Р. Б.] обладал таким несравнимо огромным статусом руководителя религиозной конфессии, но, уважая национальные интересы своего народа, не возражает против сокращения полномочий ОМДС при переходе к Духовному управлению. Сочувствуя идее единства нации, он соглашается на роль рядового министра и входит в состав членов Милли идаре. Очевидно, что если бы он не согласился на этот шаг, у Милли идаре не было никакого шанса на признание со стороны народа. Даже передача системы медресе и мектебов из его ведения в отдельное министерство образования и сокращение финансовых поступлений в связи с созданием специализированного управления не вызывает у муфтия возражений…[391]

Несмотря на критическое отношение к вероисповедной политике татарского национального правительства, Баруди негативно отреагировал на решение большевиков ликвидировать Милли идаре, оформленное декретом от 12 апреля 1918 г.[392] В этом декрете, однако, подчеркивалось, что Диния назараты может продолжить свою деятельность при условии, что оно не станет вмешиваться в политические дела. В июле 1918 г., после взятия Уфы войсками А. В. Колчака, Милли идаре ненадолго возобновило работу. В составе национального правительства продолжало деятельность и Диния назараты во главе с Баруди. Муфтий понимал, что ни белые, ни красные не заинтересованы в существовании Милли идаре, но они были готовы терпеть муфтият при условии его полной лояльности по отношению к ним[393].

После того как красные захватили Уфу, Баруди покинул город и перебрался в Петропавловск, находившийся в руках белых. Однако кадий Ризаэтдин Фахретдин остался в Уфе. Такая ситуация не была результатом разногласий в среде высшего мусульманского духовенства. Скорее можно предположить, что это был продуманный стратегический ход со стороны муфтия и кадиев, которые в условиях политической нестабильности пытались сохранить Диния назараты. После утверждения советской власти в Волго-Уральском регионе Баруди возвратился в Уфу.

В 1920 г. в Казани прошел съезд мусульманского духовенства, на котором было решено преобразовать Диния назараты в Центральное духовное управление мусульман внутренней России и Сибири (ЦДУМ). Были избраны муфтий (Г. Баруди) и шесть кадиев. Название «Диния назараты» было сохранено в наименовании высшего звена в структуре ЦДУМ, в которое входили муфтий и кадии (то есть высший слой мусульманского духовенства). Среднее звено (мухтасибат) включало трех человек во главе с мухтасибом. И, наконец, на низовом уровне действовал мутаваллиат, состоявший из муллы, муэдзина и секретаря-казначея мечети[394].

Опыт Диния назараты в 1917–1918 гг. показывает, что даже в условиях освобождения от контроля со стороны органов государственной власти муфтият не мог функционировать самостоятельно. Такая ситуация – не результат случайного стечения обстоятельств, а закономерный этап в развитии института муфтията, который по своей природе не мог быть ничем иным, кроме как государственным учреждением, де-юре и/или де-факто выступающим инструментом по проведению вероисповедной политики в отношении мусульман. Таким образом, ожидания некоторых мусульманских религиозных деятелей, в том числе муфтия Баруди, видевших Диния назараты независимой от светских властей структурой, а себя – лидерами нации, не оправдались.

Создание Диния назараты имело серьезные последствия для института муфтията в России. С точки зрения части башкир, этот орган, будучи министерством религии при татарском национальном правительстве, не выражал интересы башкирского населения. В ноябре 1917 г. было объявлено об учреждении Духовного управления [мусульман] Башкурдистана (с 1923 г. – Центрального духовного управления мусульман Башкирской АССР[395]), независимого от Диния назараты.

Среди светских и религиозных лидеров башкир не было единства по вопросу о форме и компетенции нового духовного управления. Позиция национал-автономистов во главе с Ахмет-Заки Валиди во многом соотносилась со взглядами представителей Милли идаре на роль муфтията как министерства религии в национальном правительстве. Разница заключалась лишь в том, что Валиди хотел видеть отдельное, независимое от Диния назараты башкирское духовное управление. Что касается определенной части мусульманского духовенства у башкир, то лидер его консервативно-монархического фланга ишан Мухаммед-Абдулхай Курбангалеев считал оптимальной формой для Духовного управления [мусульман] Башкурдистана экстерриториальную автономию с элементами теократии[396].

В новейшей истории России идея Диния назараты как министерства религии в структуре национального автономного правительства была реализована в современном Татарстане в 2010‐е гг. при муфтии Самигуллине. Опыт Диния назараты также был частично воспроизведен в постсоветском Крыму. До 2014 г. Духовное управление мусульман Крыма (ДУМК) было де-факто министерством религии при Меджлисе крымскотатарского народа[397].

«Терпимый ислам» (1917–1929)

СССР иногда описывается в академической и научно-популярной литературе как атеистическое государство[398]. Это определение не совсем корректно, по крайней мере если говорить обо всей советской эпохе. Признаками атеистического государства являются «запрет на религиозные убеждения, на деятельность религий (церквей) и всемерная (правовая, финансовая, идеологическая, организационная) поддержка государством одного мировоззренческого выбора – атеистического»[399]. Как справедливо отмечает М. И. Одинцов, политика построения атеистического государства в новейшей истории последовательно проводилась только в двух случаях: в Албании под властью Энвера Ходжи (1944–1985) и в Китае в годы Культурной революции (1966–1976)[400]. В СССР мы можем найти определенные элементы атеистического государства в конце 1920‐х и 1930‐е гг., а также в конце 1950‐х – начале 1960‐х гг.

Политика советского правительства в отношении религиозных организаций и верующих с 1917 г. до второй половины 1920‐х строилась на иных принципах. Одинцов характеризует это время как период аконфессионального (внеконфессионального) государства, и такое определение выглядит уместным[401]. Провозгласив принцип отделения церкви от государства, советское правительство не стремилось бороться со всеми проявлениями религиозности, но лишь не допускало религию в публичную сферу. Еще одним важным элементом политики, проводившейся в 1920‐е гг., был дифференцированный подход к духовенству в зависимости от его лояльности к советскому режиму. В случае ислама преследовались только религиозные деятели, открыто выступавшие против власти[402].

Если использовать терминологию имперского периода, ислам, с рядом оговорок, в пореволюционное десятилетие был в Советской России «терпимой» религией. Вплоть до конца 1920‐х гг. большевики не вступали в открытую конфронтацию с мусульманами, предпочитая применять репрессии в отношении отдельных верующих, которых они считали контрреволюционным элементом. Советская политическая полиция ЧК – ГПУ – ОГПУ активно содействовала усилению противоречий в рядах мусульманских религиозных деятелей[403].

Правительство Российской Советской Федеративной Социалистической Республики (РСФСР) не препятствовало созданию Центрального духовного управления мусульман внутренней России и Сибири (ЦДУМ) на базе Диния назараты в 1920 г. Хотя муфтий Галимжан Баруди в свое время выступал с антибольшевистскими заявлениями, новая власть не решалась репрессировать этого авторитетного мусульманского религиозного деятеля, и он возглавлял ЦДУМ вплоть до своей смерти в 1921 г.[404]

Важность, которую большевики придавали мусульманскому вопросу, проявляется в ряде шагов, предпринятых ими вскоре после Октябрьской революции. 20 ноября (3 декабря) 1917 г. было обнародовано обращение Совета народных комиссаров РСФСР «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока», в котором правительство призывало мусульман, освобожденных от ига царизма, стать его союзниками. В Обращении, в частности, говорилось следующее:

Мусульмане России, татары Поволжья и Крыма, киргизы и сарты Сибири и Туркестана, турки и татары Закавказья, чеченцы и горцы Кавказа, все те, мечети и молельни которых разрушались, верования и обычаи которых попирались царями и угнетателями России! Отныне ваши верования и обычаи, ваши национальные и культурные учреждения объявляются свободными и неприкосновенными. Устраивайте свою национальную жизнь свободно и беспрепятственно. Вы имеете право на это. Знайте, что ваши права, как и права всех народов России, охраняются всей мощью революции и ее органов, Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов[405].

Обращает на себя внимание следующая формулировка в документе: безопасность национальных и культурных учреждений мусульманских народов гарантирована. Религиозные учреждения при этом не упоминаются.

В том же декабре 1917 г. было принято важное политическое решение. По личному распоряжению председателя СНК РСФСР В. И. Ленина мусульманам была возвращена одна из ценнейших рукописей Корана – Коран Усмана. Этот шаг был положительно воспринят в мусульманской среде. Возвращение Корана и обращение «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока» привлекли на сторону большевиков значительную часть последователей ислама, которые изначально настороженно отнеслись к Октябрьскому перевороту[406].

Определенную ясность в политику большевиков в отношении религий в целом и ислама в частности внес декрет СНК РСФСР «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» от 20 января (2 февраля) 1918 г. Юридическое подтверждение того, что в России теперь нет государственной церкви и что все религиозные организации будут равноудалены от государства и защищены от любого вмешательства в их дела, приветствовали многие мусульмане. Однако неприятие вызвали те положения декрета, которые касались отделения школы от церкви. На практике это означало, что мусульмане и другие верующие не имели возможности получать систематическое религиозное образование.

Председатель Центрального мусульманского комиссариата при Народном комиссариате по делам национальностей Мирсаид Султан-Галиев (1892–1940) настаивал на том, чтобы положения, касающиеся вопросов обучения религии, не распространялись на мусульманское население. Однако коллегия Наркомнаца отвергла это предложение. Только в 1923 г. в разгар нэпа был принят декрет ВЦИК и СНК РСФСР, в котором допускалось групповое преподавание мусульманского вероучения в мечетях и частных домах лицам, достигшим совершеннолетия по шариату и отучившимся не менее трех классов в школе 1‐й ступени. Этому же вопросу были посвящены постановления Президиума ВЦИК от 9 июня и 28 июля 1924 г. Однако на практике в соответствии с рядом подзаконных актов[407] преподавание основ мусульманской религии ограничивалось только мечетями и могло проводиться только в дни, свободные от занятий в советской общеобразовательной школе[408].

Национальная политика большевиков способствовала их успеху в Гражданской войне. Лидеры белых твердо придерживались принципа «единой, великой и неделимой России», а советское правительство предоставило народам России национально-территориальную автономию, противопоставляя ее национально-культурной автономии. По мнению большевиков, последняя представляла собой замаскированный национализм и поэтому была неприемлема в пролетарском государстве. До Октябрьской революции среди большевистских лозунгов был такой: «нет» – культурно-национальной автономии, «да» – праву наций на самоопределение вплоть до отделения[409].

На первый взгляд может показаться, что предоставление независимости отдельным территориям в гораздо меньшей степени отвечало интересам советского государства, чем национально-культурная автономия. Однако Ленин и Сталин, которые были архитекторами большевистской национальной политики, руководствовались другими принципами. Во главу угла ставились классовые интересы, и поэтому создание независимого пролетарского государства на части территорий бывшей Российской империи было предпочтительнее культурной автономии нацменьшинств. Последняя, по мнению большевиков, вела к росту национального самосознания в ущерб интересам пролетарской солидарности. Мирсаид Султан-Галиев, одна из первых жертв советского режима из среды коммунистов, подвергся репрессиям за то, что был сторонником культурно-национальной автономии мусульманских народов[410].

Большевистские идеологи и сотрудники ВЧК – ГПУ – ОГПУ делили служителей исламского культа на две группы: «прогрессивных» и «реакционных»[411]. С первыми допускался тактический союз (до тех пор, пока религия продолжала играть значительную роль среди мусульман), представители же второй группы подвергались преследованиям. Тем служителям культа, которых политическая полиция относила к категории «реакционных», не разрешалось становиться имамами и занимать другие должности. «Прогрессивные» мусульманские религиозные деятели рассматривались большевиками как «попутчики», которых необходимо было использовать в целях формирования «раскола» среди ‘улама’. Власти даже рассматривали возможность создания своего рода обновленческого муфтията при участии прогрессивных служителей исламского культа – по аналогии с обновленческими церквями в 1920‐е гг.[412]

У Объединенного государственного политического управления при СНК СССР (ОГПУ) имелся определенный сценарий для формирования непреодолимых противоречий в среде мусульманских религиозных деятелей. На первом этапе планировалось разделить служителей исламского культа по национальному признаку. Затем, на втором этапе, предполагалось усилить разногласия между мусульманскими религиозными деятелями по догматическим вопросам[413]. В данном случае это было разделение не на теологические школы и движения (большинство мусульман в России тогда и сейчас являются последователями ханафитской богословско-правовой школы в фикхе и матуридитской ‘акиды в вопросах вероисповедания), а на условных «реакционеров» и «прогрессистов».

Политика дробления ‘улама’ на группы не оправдала себя. При отстаивании интересов веры и верующих так называемые прогрессивные религиозные деятели нередко выступали единым фронтом с «реакционерами»[414].

Что касается попыток разделения служителей культа по национальному признаку, то здесь хорошей иллюстрацией служит пример Башкирского духовного управления (БДУ), существовавшего независимо от ЦДУМ в период с 1917 по 1936 г. После утверждения советской власти в Волго-Уральском регионе большевики не препятствовали деятельности БДУ. Напротив, как свидетельствуют документы ОГПУ, поддержка этого муфтията была частью стратегии политической полиции по недопущению единства в рядах ‘улама[415]’. Башкирский обком ставил задачу «углубить работу по разложению мусдуховенства по линии отделенчества»[416]. Под «отделенчеством» в данном случае понималось нежелание руководства БДУ выстраивать в любой форме сотрудничество с ЦДУМ. Остроту борьбе придавало то обстоятельство, что резиденции обоих духовных управлений находились в Уфе, и БДУ пыталось распространить свою юрисдикцию на все мусульманские общества на территории Башкирской АССР, то есть не только башкирские, но и татарские общины[417].

Политика разобщения крупных религиозных объединений (в том числе мусульманских) применялась контролирующими и надзирающими органами до конца 1920‐х гг. Смена вектора обозначилась с принятием Декларации митрополита Сергия в 1927 г. Власти перестали поддерживать отколовшиеся от бывшей Синодальной церкви обновленческие религиозные объединения. В исламе смена курса по отношению к муфтиятам стала отчетливо проявляться в конце 1920‐х – начале 1930‐х гг.

Служители исламского культа внимательно следили за изменениями в вероисповедной политике советского правительства и соответственно меняли свою тактику и стратегию. В качестве примера можно привести позицию Духовного управления по вопросу создания независимых от Уфы муфтиятов в Средней Азии. До 1926 г. муфтий Ризаэтдин Фахретдин выступал за лидерство ЦДУМ в религиозных вопросах «в общесоюзном масштабе»[418]. Другими словами, Центральное духовное управление мусульман стремилось монополизировать религиозный рынок как единственный поставщик религиозного продукта в своем сегменте (среди мусульман)[419]. Однако после Мекканского конгресса и III Всероссийского съезда мусульманского духовенства (улемов и мутаваллиев) в Уфе в 1926 г.[420] позиция муфтия Фахретдина изменилась. Он уже не возражал против создания местных духовных управлений в республиках Средней Азии. По мнению специалистов Восточного отделения ОГПУ, муфтий прислушался к рекомендациям эмигрантов из Советского Союза, с которыми встречался в Мекке[421].

Согласно уставу ЦДУМ 1923 г., к юрисдикции этого муфтията относились духовно-религиозные дела мусульман в Татарской, Башкирской, Киргизской[422] и Украинской республиках, Чувашской, Вятской и Калмыцкой автономных областях, а также в губерниях внутренней России и Сибири. Туркестан, куда входили территории будущих среднеазиатских союзных республик, в уставе не упоминался. Но влияние Уфы в Средней Азии проявлялось, в частности, в том, что созданные здесь в 1920‐е гг. муфтияты зачастую копировали структуру и модель управления, принятую в ЦДУМ.

По уставу 1923 г. в ЦДУМ существовала трехуровневая структура управления. Высшее звено – собственно Центральное духовное управление – включало муфтия и шестерых кадиев, избираемых съездом представителей мусульманского духовенства и приходов (§ 6). В структуре Духовного управления существовало пять отделов, которые курировали кадии.

Среднее звено – управление мухтасибата – состояло из трех членов: мухтасиба и двух мушавиров (советников). К компетенции управления мухтасибата относились следующие вопросы: решение споров религиозно-служебного характера между духовными лицами, проверка жалоб прихожан на действия имамов и муэдзинов, утверждение приговора приходских собраний об избрании имама и открытии новых приходов и др. (§ 15). Мухтасибаты были важным связующим звеном между приходами и руководством ЦДУМ. Так, проведению мусульманских съездов в 1920‐е гг. предшествовали съезды мухтасибатов, на которых ставились важные вопросы для обсуждения на общесоюзном уровне. После проведения съезда в Уфе его решения, в свою очередь, доводились через мухтасибаты до верующих[423]. В конце 1920‐х гг. большинство мухтасибатов в округе ЦДУМ прекратили свое существование.

Исполнительный орган (мутаваллиат) – низшее звено в структуре муфтията – должен был избираться собранием верующих для решения административно-хозяйственных вопросов, связанных с функционированием мусульманских обществ (приходов)[424]. Фактически главным органом при мечетях были так называемые «двадцатки» – де-факто приходские советы, включавшие не менее двадцати верующих из числа уважаемых и влиятельных членов общины. Именно «двадцатки» имели право заключать договор с органами власти о передаче культового здания в пользование религиозного общества. Члены «двадцатки» несли уголовную и административную ответственность за нарушение условий договора, в том числе за ненадлежащую эксплуатацию переданного общине здания или помещений. На собраниях приходских советов из числа их членов выбирались исполнительный орган (мутаваллиат) и ревизионная комиссия[425]. Исполнительный орган, в свою очередь, от имени «двадцатки» заключал договор со служителями культа при мечети.

Консолидация ЦДУМ, продемонстрированная на мусульманских съездах 1920‐х гг., вызвала обоснованные опасения у властей. Муфтият виделся площадкой для союза антисоветской интеллигенции из числа национальных меньшинств с духовенством. Поэтому во второй половине 1920‐х гг. политика в отношении служителей исламского культа (как «реакционеров», так и «прогрессистов») стала более жесткой. Дополнительным фактором, спровоцировавшим конфронтацию ‘улама’ с властями, стала кампания 1921–1929 гг. по латинизации алфавитов тюркских народов. Среди ее противников были не только мусульманские религиозные деятели, но и представители национальной интеллигенции[426].

Строительство атеистического государства (1929–1943)

Этот этап характеризуется нарастающей борьбой со всеми конфессиями, включая ислам. 1929 год стал поворотным в советской религиозной политике. 8 апреля был принят важный документ – постановление ВЦИК и СНК РСФСР «О религиозных объединениях», в котором были, помимо прочего, перечислены основания для закрытия культовых зданий, снятия с регистрации религиозных общин и др. Постановление с изменениями и дополнениями действовало более 60 лет и утратило силу только после принятия закона РСФСР 1990 г. «О свободе вероисповеданий»[427].

Принятие специального нормативно-правового акта, регулировавшего деятельность религиозных объединений, было нарушением принципов, сформулированных в декрете 1918 г. «Об отделении церкви от государства и школы от церкви». Фактически власти получили правовую основу для вмешательства в деятельность религиозных объединений.

В постановлении было закреплено деление религиозных объединений в стране на религиозные общества и группы верующих. Для учреждения общества требовалось наличие не менее 50 человек. Поскольку существование религиозного общества без культового здания было невозможно, то необходимо было также сформировать «двадцатку», которая заключала договор бессрочной аренды с горсоветом или райисполкомом. Группа формировалась в том случае, если для создания общества было недостаточно людей (менее 50 человек). Для регистрации группы требовалось подать в горсовет или райисполком заявление с подписями всех ее членов.

Ужесточение административного контроля над деятельностью религиозных объединений в стране сопровождалось усиленной антирелигиозной работой. На начало 1930‐х гг. приходится пик активности Союза воинствующих безбожников (СВБ) – общественной организации, действовавшей в СССР и ставившей целью борьбу с любыми проявлениями религии. Отделения Союза существовали и в национальных республиках со значительным мусульманским населением. Союз воинствующих безбожников выступал как идеологический инструмент: во многочисленных акциях и изданиях СВБ призывал к закрытию церквей и других культовых зданий, отказу от соблюдения религиозных обрядов и праздников.

На служителей культа и религиозные общества оказывалось и экономическое давление. Непомерные налоги делали невозможными нормальную работу мулл и функционирование приходов. Некоторые служители культа оставляли свою деятельность, так как не могли содержать себя и свою семью. Часть из них продолжала работу, но уже в качестве неофициальных (так называемых бродячих) мулл[428].

До конца 1920‐х гг. репрессии против служителей исламского культа не носили массового характера. Но уже в 1930‐е уголовные дела в отношении мулл, муэдзинов и других религиозных деятелей стали обыденным явлением. Там, где во главе религиозных объединений стояли пользовавшиеся авторитетом у верующих служители культа, основная задача по их нейтрализации возлагалась на карательные органы в лице ОГПУ – НКВД, тем более что результаты идеологической антирелигиозной работы оказались довольно скромными. Как показали данные Всесоюзной переписи населения СССР 1937 г., 56,7 % лиц 16 лет и старше назвали себя верующими[429].

Если после революции большевики использовали дифференцированный подход при проведении вероисповедной политики в разных мусульманских регионах, то к концу 1920‐х гг. происходит унификация способов и методов взаимодействия органов власти с религиозными объединениями, представлявшими мусульман.

В борьбе с религиозными обществами и группами в 1930‐е гг. часто использовалась следующая схема. Она была рассмотрена мною подробно на примере мусульманской общины Ленинграда. После ареста в 1931–1932 гг. имам-хатибов и имамов Соборная мечеть несколько лет оставалась без официального муллы. В дальнейшем, когда ленинградским мусульманам удавалось найти нового человека, способного выполнять работу имама, администрация Петроградского райсовета, в ведении которой находилась Соборная мечеть, не спешила утверждать его в должности. Таким образом, возникал замкнутый круг: служитель культа не имел права проводить обряды, а мечеть в отсутствие зарегистрированного муллы подлежала закрытию, так как представляла собой, с точки зрения властей, место незаконного сборища верующих.

Вместе с тем ответственные за взаимодействие с религиозными объединениями чиновники в Петроградском райсовете и в Ленсовете[430] хорошо понимали, что уровень религиозности среди мусульман высок, и если не дозволять им иметь официального имама, то обряды будут проводить не имеющие регистрации муллы, которых сложнее контролировать.

То, что функции имама в Соборной мечети Ленинграда с 1932 по 1940 г. в основном осуществляли лица, имевшие лишь свидетельство муэдзина, не было случайностью. Это было своего рода компромиссным решением: с одной стороны, мусульмане получали служителя культа, то есть лицо, имевшее, по мнению чиновников, законное право проводить богослужения, с другой – его статус был ниже, чем имам-хатиба или имама. Муэдзин мог выступать в роли муллы при чтении праздничной, пятничной и погребальной молитвы.

Городские власти не были заинтересованы в том, чтобы служители культа пользовались авторитетом среди верующих и могли выступать в качестве лидеров мусульман Ленинграда. Поэтому лица, выполнявшие роль муллы, работали недолго. Так, муэдзин Искандер Жалялетдинов прослужил в мечети около года – со второй половины 1936 по начало 1937 г., после чего был арестован органами НКВД.

В таких условиях городские и районные власти оказывали беспрецедентное давление на «двадцатку», требуя выполнения обязательств по ремонту здания мечети и прилегающего к нему флигеля. Сочетание административных методов с силовыми привело к параличу деятельности религиозного общества мусульман в Ленинграде и дало возможность Ленгорсовету принять 8 июня 1940 г. решение о закрытии мечети.

Подобные ситуации складывались и в других регионах, и зачастую органам власти на местах требовалось меньше усилий, чтобы изъять из пользования верующих культовое здание и снять действующее религиозное объединение с регистрации. Со своей стороны руководство ЦДУМ пыталось повлиять на ситуацию и если не остановить, то ограничить вмешательство советских чиновников в дела религии.

Муфтий Фахретдин предпринял в 1929 г. неудавшуюся попытку попасть на прием к председателю ВЦИК М. И. Калинину, чтобы сообщить ему о препятствиях, которые чинятся мусульманам[431]. Вопросы, которые муфтий хотел обсудить со «всесоюзным старостой», были сформулированы в письме к Калинину председателя Постоянной центральной комиссии по вопросам культов при ВЦИК П. Г. Смидовича, с которым у Фахретдина состоялась встреча в мае 1930 г.:

Все религиозные организации мусульман находятся накануне полнейшего разрушения и исчезновения с лица земли. Пока закрылось 87 % мухтасибатов (мусульманские епископаты), из 12 000 мечетей закрыто более 10 000, от 90 до 97 % мулл и муэдзинов лишены возможности отправлять культ…[432]

Постоянная центральная комиссия по вопросам культов при ВЦИК была создана в соответствии с постановлением «О религиозных объединениях» 1929 г. с целью «общего руководства и наблюдения за правильным проведением в жизнь политики партии и правительства в области применения законов о культах на всей территории РСФСР». До создания Комиссии вопросы, относившиеся к ее компетенции, находились в ведении VIII (V) отдела Народного комиссариата юстиции РСФСР (1918–1924) и Секретариата ВЦИК (1924–1929). Основным направлением работы Комиссии было рассмотрение жалоб, касающихся вопросов открытия и закрытия культовых зданий. В 1934 г. этот орган был преобразован в Постоянную центральную комиссию по вопросам культов при ЦИК СССР, которая была упразднена в 1938 г. При президиумах ЦИК союзных и автономных республик также были созданы комиссии по вопросам культов. Основным направлением деятельности Постоянной комиссии был разбор жалоб на закрытие храмов и молитвенных зданий, а также на другие действия местных властей, нарушавшие, по мнению заявителей, законодательство о культах.

В конце 1920‐х – середине 1930‐х гг. в СССР происходила перегруппировка участников религиозного рынка. Во второй половине 1920‐х гг. обновленческое движение пошло на спад, укрепились позиции «тихоновцев» – приверженцев бывшей Синодальной церкви. В 1927 г. митрополит Сергий (Страгородский), бывший в то время заместителем местоблюстителя патриаршего престола, издал послание, более известное как Декларация митрополита Сергия, в котором провозгласил полную лояльность православной церкви советскому правительству[433]. В результате руководство страны отказалось от прежней активной политики поддержки обновленческого движения в русском православии. Обновленцы к тому времени раскололись на несколько групп и так и не смогли взять под контроль бóльшую часть приходов в стране. Партийное руководство страны взяло курс на поддержку тех клириков бывшей Синодальной церкви, которые согласились с Декларацией митрополита Сергия.

Что касается ЦДУМ, то поворотным моментом в его истории стал 1936 г. 11 апреля скончался Ризаэтдин Фахретдин. На место муфтия претендовали два кандидата: Габдрахман Расулев и Кашшаф Тарджеманов (Кашшаф ад-дин Тарджемани). Каждый из этих религиозных деятелей по-своему видел будущее института муфтията. Расулев готов был идти на существенные компромиссы с советской властью, например ограничить полномочия ЦДУМ ради сохранения самой этой структуры. Тарджеманов, напротив, был убежденным сторонником расширения прав муфтията, но в случае невозможности выполнения ЦДУМ своих функций предпочел бы приостановить его деятельность[434]. Обоих кандидатов поддерживали значительные группы служителей культа и верующих.

К середине 1930‐х гг. муфтий Фахретдин понял, что эпоха компромиссов с советской властью закончилась. Лишенный полномочий ЦДУМ, по его мнению, был неспособен служить интересам мусульман[435]. Эту позицию разделял Тарджеманов, который в одном из писем Фахретдину писал: «В таком виде ЦДУМ не нужно, а ликвидация его вынудила бы советскую власть пересмотреть отношение к религии»[436]. Тарджеманов предлагал обсудить будущее Духовного управления на всероссийском съезде мусульман. Но муфтий отвечал, что проведение съезда невозможно[437], и посчитал целесообразным решить вопрос об упразднении ЦДУМ в тайной переписке между ‘улама’. Позиция Фахретдина была изложена в докладной записке, адресованной кадиям и членам Совета улемов, датированной 17 декабря 1935 г.:

…ЦДУМ не может выполнять своих обязанностей и дальнейшее его существование бессмысленно для мусульманской общественности. С закрытием ЦДУМ Советское правительство было бы вынуждено изменить свое отношение к религии. Поэтому полезнее закрыть ЦДУМ, чем дать ему существовать в теперешнем его положении… Вопрос этот должен быть разрешен не с точки зрения интересов лиц, работающих ныне в ЦДУМе, а с точки зрения общих интересов мусульманского населения… Если добровольное закрытие и роспуск такого учреждения… влечет величайшую ответственность и является чрезвычайно большой смелостью, то наравне с этим должны нести ответственность за дальнейшее существование его лишь во имя сохранения его номинального названия, которое лежит тяжелым бременем на обедневшем мусульманском населении, за сохранение его после того, как оно уже не в силах больше выполнять свои религиозные функции. Сущность вопроса в следующем: продолжает ли быть на сегодня ЦДУМ, или же с установлением этой власти оно закрыто. Говоря иными словами, служат ли члены ЦДУМ своей работой делу удовлетворения религиозных потребностей последователей Ислама или же они «работают» лишь во славу занимаемых помещений…[438]

Для того чтобы понять, что намерение ликвидировать муфтият было крайней мерой для руководства Духовного управления, достаточно посмотреть на те усилия по объединению мусульманских общин (в том числе никогда прежде не относившихся к юрисдикции ЦДУМ), которые предпринимал в 1920‐е гг. Фахретдин. Впервые с 1788 г. сам муфтий поставил вопрос об упразднении муфтията.

С точки зрения теории экономики религии эту ситуацию можно описать следующим образом. Намеренные действия регулятора религиозного рынка (государства) фактически привели к параличу деятельности фирмы-монополиста (муфтията)[439]. Топ-менеджеры, практически утратив возможность управлять деятельностью фирмы, приняли решение о ее ликвидации и запустили процедуру банкротства. Однако регулятор воспротивился этому и добился назначения на пост генерального директора лояльного менеджера (Расулева).

Руководство страны поддержало кандидатуру Расулева. Но события внезапно вышли из-под контроля. В апреле 1936 г. исполнявший обязанности председателя ЦДУМ Тарджеманов провозгласил себя муфтием и попытался заручиться поддержкой большей части служителей исламского культа[440]. В Москву от Расулева и его сторонников стали поступать телеграммы с протестами против «незаконных действий» Тарджеманова и требованиями созвать съезд духовенства[441]. Формально они были правы: муфтий, согласно уставу, избирался съездом. Но в тех условиях применение установленной процедуры позволило бы властям полностью взять инициативу в свои руки и продавить нужное им решение. Неоднократные попытки, предпринятые ранее, еще при жизни Фахретдина, созвать съезд успехом не увенчались. Политической полиции через агентов и осведомителей были хорошо известны настроения в руководстве ЦДУМ (в том числе намерение ликвидировать муфтият).

Расулеву удалось привлечь на свою сторону большинство имамов. В Москве тем временем уже собирали материалы для уголовного дела против Тарджеманова. В мае 1936 г., когда тот прибыл в столицу, чтобы заручиться поддержкой чиновников, и прежде всего председателя Постоянной центральной комиссии по вопросам культов при ВЦИК П. А. Красикова, его арестовали. Вопрос о выборе муфтия был вопросом политическим и мог быть решен только партийным руководством страны.

В 1937 г. было сфабриковано дело о «заговоре руководителей ЦДУМ» и около тридцати человек подверглись аресту. Тарджеманова и других мусульманских религиозных деятелей обвинили в намерении закрыть ЦДУМ, чтобы спровоцировать недовольство советской властью среди верующих[442]. Иными словами, мусульманскому духовенству в светском (в рассматриваемый период – атеистическом) государстве инкриминировалась даже не попытка, а лишь постановка вопроса о прекращении деятельности религиозного объединения! Того самого ЦДУМ, ликвидировать и расколоть которое советские и партийные органы власти с помощью политической полиции пытались все 1920‐е гг. При этом особый цинизм обвинения состоял в том, что стремление руководства ЦДУМ объединить под своей юрисдикцией общины в Казахстане и других регионах рассматривалось как доказательство панисламистской деятельности мусульманского духовенства[443]. Москва таким образом посылала мусульманам сигнал, что заинтересована в существовании муфтията, но не активного, а в виде «спящей фирмы»[444]. Поэтому Расулев, который готов был сохранить ЦДУМ как декоративное учреждение под контролем властей, был практически идеальным кандидатом на должность муфтия[445].

В истории русского православия термин «сергианство» означает «готовность к неограниченным компромиссам с безбожной властью ради сохранения церковных структур»[446]. Идея сохранения церкви служила для митрополита Сергия и его сторонников оправданием компромисса с политическим режимом в стране. Те, кто не принимал декларацию 1927 г., главным тезисом которой была верность советской власти, немедленно подверглись репрессиям. Расулев не делал никаких прямолинейных заявлений, но его желание сохранить муфтият, пусть и как ширму, вполне отвечало интересам партийного руководства страны в середине 1930‐х гг.

Те, кто не принимал союза церкви с атеистическим государством, ушли в так называемую катакомбную церковь. Те, кто не разделял точку зрения Расулева, пополнили ряды неофициальных («бродячих»[447]) мулл или полностью прекратили религиозную деятельность. В годы Большого террора (1937–1938) репрессиям подверглись в том числе и лояльные советской власти служители культа[448]. Кульминационным в отношении мусульманских религиозных деятелей стало дело «Цепь Корана» (1940). Фигурантами по нему проходили служители культа и верующие из Казахстана, Средней Азии и РСФСР (всего 237 человек)[449]. Итогом этого дела стало то, что была репрессирована значительная часть мусульманских религиозных деятелей, уцелевших в годы Большого террора.

«Расулианство» же стало кредо ЦДУМ и других советских муфтиятов, учрежденных в середине 1940‐х гг.[450]

Религиозная «оттепель» середины 1940‐х гг

В 1943 г. в вероисповедной политике руководства Советского Союза произошли заметные изменения. Они проявились, в частности, в ослаблении репрессий против служителей культа и верующих[451], открытии церквей и молитвенных зданий признанных государством религиозных объединений[452]. Среди причин, повлиявших на изменение отношения партийных вождей, и прежде всего И. В. Сталина, к религиозной сфере, исследователи в первую очередь называют следующие: намерение продемонстрировать союзникам по антигитлеровской коалиции наличие свободы совести в СССР[453]; стремление создать в Москве Вселенский центр православия («Московский Ватикан»)[454]; патриотическую позицию, занятую служителями культа и верующими в годы Великой Отечественной войны[455], и т. д.

8 сентября 1943 г. в Москве начал работу Архиерейский собор Русской православной церкви, на котором патриархом Московским и всея Руси был избран митрополит Сергий (Страгородский). Для «осуществления связи между Правительством СССР и патриархом Московским и всея Руси по вопросам Русской православной церкви, требующим рассмотрения Правительства СССР» был учрежден специальный орган при Совете народных комиссаров СССР – Совет по делам Русской православной церкви (СДРПЦ)[456].

28 ноября 1943 г. вышло постановление СНК СССР «О порядке открытия церквей» с грифом «Не для печати», которое вносило некоторые изменения в процедуру открытия культовых зданий. Районные и городские Советы депутатов трудящихся должны были направлять заявления верующих об открытии церкви или молельни уполномоченному СДРПЦ в соответствующем регионе. При рассмотрении заявления принималось во внимание мнение религиозного центра (в случае с мусульманскими общинами – ЦДУМ и других появившихся в 1943–1944 гг. муфтиятов). Затем от уполномоченного заявление поступало в СНК областей, краев, союзных и автономных республик. В случае позитивного решения соответствующий документ отправлялся в Москву – в СДРПЦ или Совет по делам религиозных культов (СДРК), созданный в 1944 г.

В августе 1945 г. и январе 1946 г. Совет Народных Комиссаров СССР принял положения о «церковных организациях», в которых они наделялись некоторыми правами юридических лиц: им, в частности, разрешалось приобретать транспортные средства и недвижимость (кроме молитвенных зданий), открывать текущий счет в отделениях Госбанка и сберегательных кассах и др.[457]

Изменения в государственной вероисповедной политике затронули не только православных христиан, признававших Декларацию митрополита Сергия 1927 г., но и другие группы верующих в СССР, в частности мусульман. Летом 1943 г. группа религиозных деятелей из Узбекистана, среди которых был Эшон Бабахан (Бабаханов) (1858–1957), обсуждала с руководством республики инициативу об объединении мусульманских общин Средней Азии и Казахстана под эгидой единого духовного управления мусульман[458]. Кто был инициатором этой идеи, сказать сложно, но едва ли она была предложена без предварительного одобрения со стороны высших партийных чиновников Узбекистана.

В. А. Ахмадуллин выделяет следующие факторы, повлиявшие на изменение политики советского государства по отношению к мусульманам: 1) поддержка, оказанная последователями ислама правительству на начальном этапе войны (молебны за победу Красной Армии, сбор пожертвований, обращения мулл к верующим и др.)[459]; 2) необходимость считаться с требованиями союзников СССР по антигитлеровской коалиции по обеспечению свободы совести в стране; в) «политическая воля И. В. Сталина, сумевшего увидеть мощный положительный потенциал ислама и желавшего спасти страну»; г) «политика оккупантов, направленная на использование ислама против СССР»[460].

Не вступая в дискуссию с автором по поводу каждой из указанных позиций, можно согласиться с тем, что совокупность факторов, имевших как внутриполитический, так и внешнеполитический характер, повлияла на решение советского руководства институционализировать мусульманскую религию после жестоких гонений конца 1930‐х – начала 1940‐х гг.[461] Однако тема ислама все же продолжала оставаться периферийной в вероисповедной политике руководства страны во главе со Сталиным в середине 1940‐х гг. Основным игроком оставался Московский патриархат, которому отводилась важнейшая политическая задача – стать главной православной церковью в мире. Исламский фактор в международных отношениях пока не имел такого значения, какое он приобрел позднее, в 1950–1960‐е гг.

В результате смены вектора вероисповедной политики в СССР в 1943–1944 гг. ислам был институализирован подобно тому, как это произошло в 1788 г. В Советском Союзе был реанимирован фактически перешедший в «спящий» режим муфтият – ЦДУМ. Были учреждены три новых духовных управления мусульман, в юрисдикцию которых вошли общины на Северном Кавказе, в Средней Азии, Казахстане и Закавказье[462].

В мае 1944 г. был создан Совет по делам религиозных культов (СДРК) при Совнаркоме СССР. В его задачи входила координация работы неправославных и нехристианских религиозных объединений, укрепление их авторитета среди верующих[463].

Остается дискуссионным вопрос о том, насколько государство в середине 1940‐х гг. придерживалось принципа равенства в отношениях с различными религиозными объединениями. Ряд исследователей, в частности В. А. Ахмадуллин, отмечают, что руководство Советского Союза отдавало приоритет РПЦ[464].

О существовании разных подходов у органов государственной власти в их отношениях с религиозными объединениями в стране свидетельствует письмо председателя СДРК И. В. Полянского к председателю Совета министров СССР[465] В. М. Молотову от 10 июня 1947 г. Так, в частности, о мусульманских общинах он писал следующее:

Продолжая общую линию сдерживания оформления новых общин и регулируя их деятельность без вмешательства в вероисповедные основы, Совет предполагает руководствоваться по отдельным культам следующими соображениями: 1. По мусульманскому вероисповеданию – продолжать линию на благоприятствование законному оформлению фактически действующих общин, ставя целью максимальный охват религиозного движения ныне существующими четырьмя территориальными духовными управлениями мусульман[466].

Более благоприятное отношение в документе прослеживается по отношению к армяно-григорианской церкви: «Принимая во внимание происходящую репатриацию армян, продолжать линию на благоприятствование открытию новых церквей и поддержать ходатайство Католикоса (главы церкви) о проведении мироварения, как мероприятия, направленного к повышению его престижа»[467].

В то же время отмечалось, что количество существовавших культовых зданий и общин римо-католиков, евангельских христиан-баптистов, адвентистов седьмого дня «является предельным»[468].

Далее Полянский приводит сведения об открытых и действовавших без регистрации религиозных общинах в СССР (кроме Русской православной церкви) по состоянию на 1 июня 1947 г.

Источник: Сведения об открытых и фактически действующих (без регистрации) религиозных общинах в СССР (кроме Русской православной церкви) по состоянию на 1 июня 1947 г.[469]

Имеющиеся в распоряжении исследователей данные говорят о том, что число открываемых мечетей было существенно ниже количества передаваемых верующим православных церквей, в том числе в регионах с преобладающим мусульманским населением – в Средней Азии[470]. Однако при сопоставлении данных об открывавшихся культовых зданиях на территории СССР необходимо учитывать и то обстоятельство, что подавляющее число обращений православных верующих также оставались без последствий. По данным, приводимым российским религиоведом М. В. Шкаровским, в 1944–1947 гг. в Совет по делам РПЦ и его уполномоченным на местах поступило 20 689 коллективных заявлений об открытии 5998 церквей. Но открыто было только 1270. Таким образом, было удовлетворено менее 25 % ходатайств[471].

В вопросе регистрации религиозных объединений могли возникнуть противоречия между уполномоченными СДРПЦ или СДРК, с одной стороны, и местными партийными органами, с другой. Оба Совета стремились к тому, чтобы наиболее эффективно контролировать деятельность религиозных объединений. Для этого их было проще зарегистрировать и взять на учет. Для партийных же органов увеличение количества зарегистрированных общин верующих (даже вполне лояльных к существующему строю) являлось маркером роста религиозности среди населения[472]. Разногласия по вопросам государственной вероисповедной политики проявлялись и на самом высоком уровне – между профильными отделами Центрального комитета Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) и обоими Советами (СДРПЦ и СДРК)[473].

Говоря о деятельности незарегистрированных служителей культа, следует иметь в виду, что далеко не все из них стремились легализовать свою деятельность. Это было связано не только с нежеланием попадать в поле зрения политической полиции, но и со стремлением избежать налогообложения. Однако это не всегда им удавалось. «Бродячие» муллы зачастую вынуждены были платить подоходный налог, вопреки указанию министерства финансов СССР от 13 декабря 1946 г., согласно которому доходы служителей культа, не имевших прихода и постоянного дохода, не подлежали налогообложению[474]. Основываясь на том, что с них взимались все положенные налоги, некоторые незарегистрированные религиозные общества считали себя на этом основании признанными государством[475]. Что касается ЦДУМ – ДУМЕС, то муфтии могли выдавать «бродячим» муллам свидетельство, позволявшее им проводить обряды[476]. Это не наделяло таких служителей культа официальным статусом в глазах государства, так как они не были поставлены на учет уполномоченным СДРК, но придавало им легитимность в среде верующих и укрепляло авторитет самого духовного управления. Кроме того, лояльность незарегистрированных общин муфтияту означала поступление денежных средств в кассу духовного управления.

Картина политики советской власти по отношению к последователям ислама в рассматриваемый период будет неполной, если не упомянуть, что одновременно с созданием новых муфтиятов (1943–1944) была осуществлена насильственная депортация некоторых мусульманских народов (балкарцев, чеченцев, крымских татар, ингушей и др.). Большинство депортированных было отправлено в Среднюю Азию и Казахстан. В изгнании они обращались к неофициальным служителям культа из числа своих соотечественников. Значительно возросла роль этих людей как хранителей веры в изгнании. Таким образом, ко второй половине 1940‐х гг. Центральная Азия представляла собой калейдоскоп различных религиозных традиций и практик, известных на территории Советского Союза[477].

Одновременно с созданием новых муфтиятов обсуждались вопросы об учреждении единого мусульманского центра в Советском Союзе. Этот вопрос исследовали Д. Ю. Арапов и В. А. Ахмадуллин. Согласно некоторым официальным документам, инициатива создания единого муфтията исходила от мусульманских общин Средней Азии и Кавказа. Опираясь на другие документы, Арапов показывает, что проект общесоюзного духовного управления мусульман зародился внутри СДРК спонтанно, но совпал с пожеланиями местных ‘улама’[478].

СДРК выдвинул следующие аргументы в пользу создания единого муфтията: 1) для общесоюзного мусульманского центра могла бы быть установлена «единая программа организационно-административной деятельности»; 2) муфтият мог бы централизованно оказывать помощь мусульманам СССР, желающим совершить хадж в Мекку и другие места массового паломничества; 3) из единого центра было бы удобнее управлять работой образовательных учреждений, координируя и направляя их деятельность в соответствии с потребностями мусульман, проживавших в разных частях Советского Союза; 4) общесоюзное духовное управление отвечало бы за издание журналов, молитвенников и других печатных материалов; 5) муфтият мог бы «ответственно разрешать вопросы», связанные с приемом различных иностранных делегаций из стран мусульманского Востока[479].

В 1945 г. уполномоченные СДРК на местах провели встречи с руководителями всех духовных управлений мусульман и выяснили, что все они положительно относятся к идее всесоюзного мусульманского центра. Расулев рассчитывал занять этот важный пост, хотя председатель СДРК Полянский и руководители Духовного управления мусульман Северного Кавказа (ДУМСК)[480] и Духовного управления мусульман Закавказья (ДУМЗак)[481] считали Эшона Бабахана более влиятельным и авторитетным исламским богословом[482]. Предполагалось, что глава единого духовного управления будет именоваться Великим муфтием мусульман СССР. Его резиденция должна была располагаться в Ташкенте, а штаб-квартиры заместителей муфтия – в Уфе, Баку и Буйнакске. Четвертый заместитель Верховного муфтия должен был находиться в Москве и отвечать за взаимодействие с органами государственной власти[483].

В июле 1947 г. СДРК подготовил проект постановления Совета министров СССР, в котором предлагалось «удовлетворить ходатайство мусульман о создании Всесоюзного мусульманского центра […] разрешив для этого проведение в Москве в 1948 году мусульманского съезда с участием гостей из зарубежных мусульманских стран»[484].

Лишь в 1949 г. в истории с созданием всесоюзного муфтията была поставлена точка. Руководство страны не без оснований считало, что такой центр будет содействовать возрождению религиозной жизни и консолидации мусульман. Один из руководителей Советского государства, член Политбюро ЦК ВКП (б) и заместитель председателя Совета министров СССР К. Е. Ворошилов сформулировал официальную позицию по этому вопросу, сказав, что наличие четырех духовных управлений вполне устраивает руководство страны и в случае необходимости будет создан еще один муфтият[485]. Таким образом, регулятор продемонстрировал свою незаинтересованность в создании монополии в исламском сегменте религиозного рынка.

В рассматриваемый период произошло еще одно важное событие: Всесоюзный съезд мусульманского духовенства и верующих Сибири и европейской части СССР состоялся в Уфе в октябре 1948 г. ЦДУМ было переименовано в Духовное управление мусульман европейской части СССР и Сибири (ДУМЕС). На съезде был принят новый устав муфтията. Из ведения ДУМЕС были исключены такие функции, как ведение метрических книг, открытие новых общин, создание учебных заведений для обучения персонала и др. Теперь сфера компетенции ДУМЕС ограничивалась надзором над деятельностью как официальных, так и неофициальных служителей исламского культа и учетом количества мечетей и молельных домов.

Процедура назначения имам-хатибов и имамов проходила следующим образом. Формально право избрания примечетных служителей культа принадлежало мусульманским обществам. Выдвинутые таким образом муллы должны были пройти аттестацию в Уфе и собеседование с уполномоченным СДРК. И если кандидат на должность имам-хатиба или имама отвечал предъявляемым требованиям и к нему не было вопросов со стороны контролирующих органов – СДРК и НКВД – МГБ, то он ставился на учет (регистрировался) и начинал работу. На практике уполномоченные СДРК могли оказывать влияние на избрание служителей исламского культа через «двадцатку» и блокировать выдвижение неприемлемых кандидатов[486]. Точно так же через лояльных людей в исполнительном органе общины можно было поставить вопрос об отстранении неугодных имамов. Уполномоченный мог обратиться и непосредственно в муфтият, рекомендуя отозвать или назначить того или иного служителя культа[487]. Что касается незарегистрированных мусульманских общин, то значительная их часть поддерживала связи с ДУМЕС и отправляла собранные деньги в Уфу. Это не могло не вызывать недовольства в СДРК[488].

Таким образом, в рассматриваемый период впервые в истории российского государства была создана система управления религиозными делами мусульман, при которой каждый регион страны входил в округ одного из муфтиятов. Был не только реанимирован ЦДУМ, но и учреждены новые духовные управления, юрисдикция которых распространялась на территории, населенные мусульманами (Средняя Азия, Северный Кавказ и Закавказье). Как отмечалось в предыдущей главе, в Российской империи некоторые районы с мусульманским населением были намеренно исключены из сферы влияния ОМДС и других муфтиятов.

Однако власти не были заинтересованы в консолидации мусульман даже под эгидой полностью контролируемого ими органа (всесоюзного муфтията в Москве). В этом смысле политика советского руководства в вопросе управления мусульманскими религиозными делами была созвучна политике царской администрации. И имперские, и советские чиновники стремились использовать муфтият как партнера государства и инструмент контроля над религиозной жизнью мусульман. С другой стороны, они сдерживали влияние религиозных деятелей на верующих, ограничивая юрисдикцию муфтията определенными территориями и сводя к минимуму объем его полномочий.

Одним из важных последствий религиозной оттепели для мусульман была возможность вновь совершать хадж с 1944 г. Это было сделано с целью повысить престиж Советского Союза на Ближнем Востоке и продемонстрировать наличие свободы совести в стране[489]. Во время паломничества происходили контакты советских мусульман не только с зарубежными единоверцами, но и с эмигрантами, которые живо интересовались жизнью бывших соотечественников в Советском Союзе. Поэтому большое внимание в Совете уделялось отбору лиц, отправлявшихся в паломничество. Следующий хадж состоялся в 1945 г. В дальнейшем, с 1946 по 1952 г., мусульмане СССР опять не имели возможности совершать паломничество в Мекку[490].

Религиозная оттепель середины 1940‐х завершилась к 1948 г.[491] Большинство мечетей, закрытых в предыдущие годы, так и не были переданы верующим в пользование. Несмотря на создание новых муфтиятов и возобновление работы ЦДУМ, бóльшая часть мусульманских общин продолжала функционировать вне юрисдикции духовных управлений.

Антирелигиозная кампания Хрущева (1958–1964)

В годы, когда лидером Коммунистической партии Советского Союза стал Н. С. Хрущев (1954–1964), борьба с религией возобновилась. Начало антирелигиозной кампании принято относить к концу 1950‐х гг. Середина десятилетия характеризуется исследователями как относительно умеренный период, во время которого в руководстве страны происходило осмысление последствий государственной вероисповедной политики послевоенного времени[492].

7 июля 1954 г. было издано постановление ЦК КПСС «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения»[493]. В этом документе содержалась развернутая программа антирелигиозной работы. Однако уже в ноябре того же года появляется другое постановление ЦК КПСС «Об ошибках в проведении научно-атеистической пропаганды среди населения» от 10 ноября 1954 г., в котором существенно смягчается риторика и признается недопустимым «оскорбление чувств верующих»[494].

По мнению ряда исследователей, кажущаяся непоследовательность в вероисповедной политике СССР в середине 1950‐х гг. связана с борьбой за власть в партийном руководстве страны[495]. В результате вплоть до конца 1950‐х гг. давление на религиозные объединения в стране, в том числе незарегистрированные, было ослаблено.

В соответствии с постановлением Совета министров СССР от 17 февраля 1955 г. «Об изменении порядка открытия молитвенных зданий» Совету по делам русской православной церкви и Совету по делам религиозных культов предоставлялось право регистрации всех фактически действующих религиозных обществ, имевших служителя культа и молитвенное здание на момент публикации данного нормативно-правового акта[496]. Однако, как отмечает религиовед из Татарстана Р. Р. Ибрагимов, постановление не сильно помогло легализации существующих общин, так как далеко не все из них соответствовали предъявляемым критериям. Постановление носило в большей степени декларативный характер и существенно не повлияло на увеличение числа поставленных на учет религиозных объединений в стране[497]. С 1958 г. партийное руководство СССР планомерно сокращало количество зарегистрированных религиозных объединений. Борьба с неформальными, не контролируемыми или не полностью контролируемыми государством проявлениями религиозной жизни относилась к числу приоритетных задач. В случае с мусульманской религией это касалось деятельности как незарегистрированных религиозных объединений и «бродячих» мулл, так и «народного ислама», в том числе паломничества к «святым местам»[498].

В записке «О недостатках научно-атеистической пропаганды», опубликованной 12 сентября 1958 г. Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС по союзным республикам, подчеркивалось, что, несмотря на принятые меры, работа по атеистическому воспитанию трудящихся все еще ведется на низком уровне[499]. Особое внимание авторы записки уделяли экономическим аспектам деятельности служителей культа[500]. 4 октября 1958 г. ЦК КПСС принял секретное постановление в соответствии с указанной запиской: он предписывал всем советским и партийным органам, а также общественным организациям начать решительную кампанию против «пережитков религии» среди советских людей.

В январе 1960 г. вышли еще два постановления ЦК: «О задачах партийной пропаганды в современных условиях» и «О мерах по ликвидации нарушений духовенством советского закона о культах»[501]. Последним важным документом, принятым в рамках антирелигиозной кампании времен правления Хрущева, было постановление Совета министров РСФСР от 18 февраля 1964 г. «О внедрении в быт советских людей новых гражданских обрядов»[502]. Политика, направленная на то, чтобы заменить религиозные обряды гражданскими (светскими), проводилась еще в 1920‐е гг., когда Союз воинствующих безбожников отмечал так называемую «комсомольскую Пасху», «комсомольский Курбан-байрам» и другие подобные праздники.

С точки зрения Хрущева, нормализация отношений между государством и религиозными объединениями в середине 1940‐х представляла собой отход от ленинских принципов. По мнению советского религиоведа Л. Н. Митрохина, 1950–1980‐е гг. следует обозначить как эпоху «научного атеизма». В эти годы государственная политика была направлена не на физическое уничтожение или подавление верующих, как это было в довоенные годы, а на перевоспитание советских граждан, в жизни которых «религиозные предрассудки» продолжали играть важную роль[503].

В борьбе с религиозными объединениями активно использовались экономические методы. В частности, для церковных служащих были отменены льготы по уплате подоходного налога: они вновь стали облагаться как некооперированные кустари, а не как лица свободных профессий. Государственные социальные льготы не распространялись на гражданский персонал церквей. Религиозные объединения (как через религиозные центры, так и напрямую) были вынуждены перечислять бóльшую часть средств, полученных от прихожан, в Советский фонд мира, созданный в 1961 г.

Культовые здания, в том числе мечети, в большом количестве закрывались. По данным, приводимым французским советологом А. А. Беннигсеном, из 1500 мечетей, существовавших в 1954 г., к 1964 г. действовало менее 500[504]. С 1958 по 1964 г. количество действующих храмов и молельных домов Русской православной церкви в СССР сократилось с 13 414 до 7 551, монастырей – с 56 до 16, духовных семинарий – с 325 до 8[505].

В связи с закрытием ряда мечетей усилилась конкуренция между служителями исламского культа. Не любой выбранный исполнительным органом мусульманского общества и одобренный ДУМЕС мулла мог приступить к исполнению своих обязанностей. При назначении имамом в мечеть и сам кандидат на эту должность, и направляющий его муфтият должны были учитывать мнение не только СДРК и его уполномоченных на местах, но и Комитета государственной безопасности. Характерна ситуация с назначением Карима Шангареева имам-хатибом мечети «аль-Марджани» – единственного официально действовавшего в Казани мусульманского культового здания. Поначалу местный уполномоченный согласился зарегистрировать Шангареева в качестве служителя культа, однако вскоре отменил свое решение, так как встретил возражение со стороны «соседей» (соседями на советском жаргоне второй половины XX в. в Совете назывались сотрудники КГБ)[506].

Отказ поставить на учет фактически действующие общины и снятие с регистрации уже существующих религиозных обществ привели к увеличению числа неформальных групп верующих.

Говоря о вероисповедной политике в эпоху Хрущева, нельзя игнорировать одно важное обстоятельство. В этот период действительно были закрыты многие мечети, но имелись и противоположные, правда немногочисленные, примеры. Так, например, в 1956 г. Соборная мечеть в Ленинграде была открыта для богослужений. Несмотря на многочисленные ходатайства мусульман этого города о передаче им Соборной мечети или другого здания либо участка для совершения богослужений, они неизменно на протяжении десяти лет – с 1945 по 1955 г. – наталкивались на нежелание советских и партийных органов решать этот вопрос положительно[507]. Возвращение мечети верующим в 1955 г. было напрямую связано с целями и задачами советской внешней политики. В Ленинград приезжало много высокопоставленных гостей из мусульманских стран, и советскому руководству было важно продемонстрировать, что в стране существует свобода вероисповедания. Аналогичные события происходили в Москве, где Соборная мечеть служила местом приема иностранных делегаций, в том числе тех, в состав которых входили главы государств и правительств.

Религиозная жизнь мусульман не ограничивалась стенами мечети. Среди татар и башкир в городах европейской части России и Сибири были распространены меджлисы – традиционные собрания верующих, посвященные важным событиям (в основном, по случаю поминок (на 3‐й, 7‐й, 40‐й дни, годовщину), проведения обряда бракосочетания по шариату (никах) и др.)[508]. На меджлисы приглашались как официальные служители исламского культа, так и «бродячие» муллы из числа тех, кто обладал необходимыми знаниями и пользовался авторитетом среди верующих.

Что касается Средней Азии и Кавказа, то здесь неофициальный («параллельный») ислам у государственных чиновников ассоциировался с практиками суфийских шейхов и их мюридов, а позже, в 1970–1980‐е гг., – с деятельностью салафитского подполья. Соответственно, от муфтиятов в указанных регионах требовалось проявлять большую активность в борьбе с так называемым параллельным исламом. Некоторые религиозные деятели пытались продемонстрировать контролирующим органам, что хорошо понимают основную задачу, возложенную на возглавляемые ими структуры. Например, муфтий Духовного управления мусульман Северного Кавказа Мухаммад-хаджи Курбанов докладывал:

Мы разоблачаем самозваных ученых, шейхов и гадалок. Духовное управление закрыло 45 точек посещаемых [верующими] зияратов. Мы не допустили открытия незарегистрированных мечетей в 40 населенных пунктах. Мы запретили посещение мечетей женщинами, детьми и школьниками. Мы запретили религиозное обучение детей. Вышеуказанная общественно полезная деятельность Духовного управления мусульман Северного Кавказа хорошо известна уполномоченному Совета по делам религиозных культов при Совете министров ДАССР тов. Гаджиеву. Более того, мы всю свою деятельность согласуем с тов. Гаджиевым[509].

В конце 1950‐х – начале 1960‐х гг. все духовные управления в СССР издали фетвы или обращения к верующим, в которых подвергались критике «излишества и языческие обряды». В частности, в фетве ДУМЕС от 18 февраля 1961 г. осуждались такие явления, как почитание могил святых, громкий такбир[510], совершение коллективной молитвы вне стен официальных мечетей и др. Заслуживает внимания аргументация, которая использовалась для обоснования недопустимости громкого такбира. Сначала приводится богословский аргумент, со ссылкой не на Сунну, а на основателя и эпонима ханафитского мазхаба в суннитском исламе – имама Абу Ханифу:

Некоторые богословы считают большим божественным ритуалом ислама громкое прославление Аллаха (такбир) в пути следования верующих к месту молитвы в дни праздника жертвоприношения «Курбан байрам». Между тем глава суннитов Имам Агзам [Абу Ханифа. – Р. Б.] считает правильным прославление Аллаха про себя. Громкое чтение Корана по улицам является унизительным для священного Корана. Также чтение такбира вслух по пути следования многими группами верующих считается унижением такбира[511].

Однако, не удовлетворившись богословско-правовой аргументацией, автор или авторы фетвы далее приводят еще один довод против громкого такбира:

В нашей стране проживает много верующих и представителей различных религий и сект, и если все эти верующие будут громко прославлять бога на улице, то это превратится в религиозную демонстрацию и будет грубой неучтивостью к правам и покою всех остальных граждан нашей страны[512].

Цитируемая фетва была издана по прямому предписанию Совета по делам религиозных культов. Нельзя исключать, что кто-то из сотрудников СДРК (или аппарата уполномоченного Совета в Башкирской АССР) участвовал в написании или редактировании текста этого документа.

В фетве также объявляется неприемлемой деятельность незарегистрированных служителей культа:

Чтобы пятничный намаз был признан Аллахом, он должен совершаться в специальных молитвенных помещениях и имамами, назначенными Духовным Управлением мусульман. Исполненные пятничные намазы под открытым небом и муллами-самозванцами не принимаются Аллахом[513].

Авторы фетвы не ссылаются на положения ханафитского мазхаба, в котором признается недопустимость совершения пятничной молитвы в местности, где нет мусульманского правителя и кадия, которые «вершат [мусульманское] правосудие (ал-ахкам) и налагают наказания [согласно Корану]»[514]. В противном случае у знатоков религии правомерно мог возникнуть вопрос, который активно обсуждали с XVI в. мусульманские богословы Волго-Уральского региона: является ли Россия дар ал-харб (территорией войны) или дар ал-ислам (территорией ислама)? Едва ли у муфтия и кадиев нашлось бы достаточно аргументов в защиту тезиса о том, что советская Россия может быть отнесена к территории ислама.

Было бы, однако, несправедливо считать содержащиеся в фетве положения с осуждением некоторых религиозных практик как исключительно навязанные извне. Как справедливо отмечают российские исламоведы И. А. Зарипов и М. А. Сафаров, если не все члены правления ДУМЕС, чьи подписи стоят под фетвой, то, по крайней мере, муфтий Шакир Хиялетдинов поддерживал взгляды о необходимости модернизации некоторых исламских обрядов[515]. Подобное же утверждение справедливо еще в большей степени в отношении муфтиев из клана Бабахановых, руководивших САДУМ в 1943–1989 гг.[516]

Картина положения мусульманских религиозных объединений в СССР в эпоху хрущевской оттепели будет неполной без упоминания реформы приходского управления. 13 января 1960 г. было принято постановление ЦК КПСС «О мерах по ликвидации нарушений советского законодательства по культам», а 16 марта 1961 г. – постановление Совета министров СССР «Об усилении контроля за выполнением законодательства о культах», посвященные этому вопросу. Целью реформы было вывести из-под контроля служителей культа финансово-хозяйственные и административные вопросы и передать их полностью в ведение выборных исполнительных органов общин. Это положение и так существовало в законодательстве, прежде всего, в постановлении ВЦИК и СНК РСФСР «О религиозных объединениях» 1929 г., но во время так называемой религиозной оттепели середины 1940‐х религиозным объединениям были предоставлены некоторые права юридических лиц. В 1945 г. настоятели храмов получили право принимать хозяйственные решения. Эти льготы были адресованы в первую очередь приходам РПЦ, но бенефициарами оказались и другие зарегистрированные религиозные объединения, в том числе и мусульманские общины. Принятый в 1961 г. порядок управления приходами сохранился до перестройки.

Эпоха реального (развитого) социализма (1964–1986)

27 января 1965 г. было издано постановление Президиума Верховного Совета СССР[517] «О некоторых фактах нарушения социалистической законности в отношении верующих», в котором признавались перегибы и ошибки при проведении вероисповедной политики в конце 1950‐х – первой половине 1960‐х.

В 1965 г. произошли структурные изменения в системе государственного контроля над религиозными объединениями. Совет по делам религиозных культов и Совет по делам Русской православной церкви были упразднены, а их функции переданы единому органу – Совету по делам религий при Совете министров СССР (далее – Совет по делам религий, СДР)[518]. СДР получил право принимать окончательные решения о регистрации или снятии с учета религиозных объединений[519]. Были расширены возможности назначаемых Советом уполномоченных в регионах. Появились штатные единицы заместителя уполномоченного, старшего инспектора и инспектора.

Антирелигиозная кампания Хрущева привела к сокращению числа религиозных общин в Советском Союзе, разрушению или закрытию культовых зданий и т. д. Однако коммунистическая партия не смогла добиться желаемого результата. Напротив, в ряде регионов (в Средней Азии и на Северном Кавказе) увеличилось количество людей, участвовавших в религиозной жизни – как поставленных на учет, так и незарегистрированных групп верующих.

Неофициальные служители культа были не только в национальных республиках со значительным мусульманским населением, но и в таких городах, как Москва, Ленинград и др. Например, после отстранения от должности в 1965 г. при участии уполномоченного СДРК по Ленинграду и Ленинградской области имам-хатиба Соборной мечети Ленинграда Абдулбари Исаева, тот остался в городе и работал как «бродячий» мулла. Его приглашали на междлисы и хатемы, он проводил никахи, обряд имянаречения и читал погребальную молитву (джаназа-намаз) во второй половине 1960‐х и в 1970‐е гг. – вплоть до своего избрания муфтием ДУМЕС в 1975 г. Имам-хатиб ленинградской Соборной мечети в 1971–1977 гг. Хафиз Махмутов вынужден был мириться с тем, что часть прихожан прибегала к услугам неофициального муллы (Исаева). После того как сам Махмутов был также отстранен при вмешательстве уполномоченного СДР от работы в мечети, ему была предложена со стороны ДУМЕС должность имам-хатиба в ряде городов РСФСР (в частности, в Ижевске). Однако Махмутов предпочел остаться в Ленинграде и выполнять функции неофициального муллы среди части своих бывших прихожан.

Совет по делам религий требовал от ДУМЕС усилить борьбу с «бродячими» муллами, и муфтий вынужден был реагировать. Однако в самом Совете хорошо понимали, что муфтият не заинтересован пресекать деятельность незарегистрированных общин, – во многом по соображениям материального характера. Согласно информационному отчету СДР за 1973 г., в этот год денежные отчисления в бюджет ДУМЕС составили 151 220 рублей (в том числе 95 200 рублей – от зарегистрированных объединений, 42 340 рублей – от незарегистрированных объединений и 14 150 – прочие поступления)[520]. Таким образом, незарегистрированные общины вносили весомый вклад в кассу ДУМЕС.

В Советском Союзе в рассматриваемый период сохранялись не только «параллельные» религиозные практики, но и «параллельное» мусульманское образование. В Средней Азии действовали подпольные учебные заведения (худжры), где обучались исламским наукам. По свидетельству мусульманского общественного деятеля Мухаммада Салахутдинова, он выбрал обучение в худжре, а не в медресе Мир-и Араб по следующим причинам:

О Мир-и Араб я слышал много чего не очень лестного, у меня было неприятное представление о том, что там происходит. Там училось всего 30 человек, поступить было трудно. Там была круговая порука, рассказывали, что студенты стучат друг на друга. Потом я встречался со многими выгнанными из Мир-и Араб имамами, например с Саматовым, кади из Татарстана. Он рассказывал, какие там ужасные условия, жесткий контроль… Был такой преподаватель Маруф Рахимчонов в Бухаре, его выгнали за то, что он преподавал акыду. Акыда была под запретом. Рахимчонов переехал в Ташкент и организовал обучение на дому. Я с ним познакомился и приезжал к нему в начале 1980‐х гг. на каникулы 2–3 месяца и тоже обучался у него дома. В начале 1980 годов в Ташкенте у него была разветвленная сеть домашних обучений, около 300 человек учеников. Насколько я знаю, силовики знали об этом и прикрывали. Периодически устраивали обыски, но перед этим всегда предупреждали, мол, завтра будет обыск, уберите все лишнее. Это начало 1980‐х гг.[521]

Отучившись в худжрах в Средней Азии, Салахутдинов вернулся в Москву и организовал там обучение для молодых людей. В 1981 г. у него было 20 учеников из числа его родственников и друзей[522]. Основы исламской религии преподавал на своей квартире и неофициальный ленинградский мулла Хафиз Махмутов[523].

Изменилось отношение СДР и других регулирующих и контролирующих органов к незарегистрированным религиозным объединениям. В обращении к уполномоченным Совета по делам религий 15 декабря 1966 г. председатель этого органа В. А. Куроедов рекомендовал ставить незарегистрированные религиозные группы «на особый учет и рассматривать их деятельность без регистрации, как явление временное, связанное с необходимостью в течение 1967 г. тщательно изучить вопрос о целесообразности их регистрации или в отказе им как таковой»[524].

В 1970‐е – начале 1980‐х гг. общины в разных регионах СССР не только ставятся на учет, но и получают возможность строить мечети. Это были единичные случаи, но еще совсем недавно такое невозможно было представить[525]. По мнению Д. Ю. Арапова, в этот период между СДР и религиозными организациями был достигнут своего рода консенсус:

Исламское «духовенство», соблюдая полную лояльность по отношению к советской власти, занималось нравственным «окормлением» своей паствы. Со своей стороны, работники СДР, внешне активно борясь за «торжество научного атеизма» и «изживание религиозных пережитков», на деле были не очень-то заинтересованы в успехе этого проекта. Все их весьма приличное по советским меркам материальное существование было обусловлено тем, чтобы происходившие в СССР секуляризационные процессы носили максимально замедленный характер[526].

Духовные управления мусульман, а также отдельные служители культа (например, имам-хатибы московской и ленинградской Соборных мечетей) привлекались Советом по делам религий к международной деятельности. Как отмечалось в одном из документов СДР, «внешняя деятельность религиозных организаций… является единственной областью, где духовенство может принести пользу Советскому государству…»[527].

Мусульманские религиозные деятели выступали с докладами на международных конференциях, посвященных борьбе за мир и межрелигиозному диалогу, выезжали за границу в составе делегаций; принимали иностранных гостей, участвовали в подготовке книг и статей, адресованных зарубежным читателям, и т. д. Вся эта многосторонняя деятельность была направлена на решение двух основных задач: формирования и укрепления за рубежом представлений о свободе совести в СССР и доведения до различных кругов в мусульманском и немусульманском мире позиции мусульман Советского Союза по актуальным вопросам внешней и внутренней политики своей страны. Муфтии и имамы в публичных выступлениях на конференциях и в проповедях часто затрагивали тему арабо-израильского конфликта, осуждая агрессивную политику Израиля.

Еще в 1961 г. в структуре САДУМ был создан Отдел по международным связям, а на следующий год было принято решение об учреждении Отдела международных связей мусульманских организаций СССР – общего для всех четырех советских муфтиятов. Этот орган возник по инициативе Совета по делам религиозных культов и с согласия ЦК КПСС, однако и Совет, и Центральный комитет всячески стремились подчеркнуть свою непричастность к этому[528]. Перед Отделом стояли следующие задачи:

Готовить предложения и рекомендации по вопросам контактов и связей мусульманских религиозных организаций СССР с зарубежными мусульманскими организациями и их руководителями; реферирование мусульманской и другой зарубежной прессы; подготовка проектов материалов, разоблачающих дезинформацию зарубежной пропаганды в отношении СССР; подготовка для распространения за границей материалов о жизни мусульман СССР; обслуживание приезжающих в СССР мусульманских деятелей; подготовка предложений о поездках за границу мусульманских деятелей СССР[529].

Фактически Отдел был подразделением Совета по делам религий, а не общим органом духовных управлений мусульман[530]. Отдел содержался за счет отчислений, поступавших как от муфтиятов, так и напрямую от общин, находившихся в их юрисдикции. Это не освобождало мусульманские религиозные объединения от ежегодных обязательных выплат в Советский фонд мира и Фонд охраны памятников архитектуры и истории[531]. На протяжении всей истории существования Отдела по международным связям его председателями были муфтии САДУМ. При этом штаб-квартира Отдела и его сотрудники находились в Москве.

В 1950‐е гг. САДУМ стало главным советским муфтиятом, витриной ислама в СССР. В программе визитов в СССР у многих делегаций из мусульманских стран стояло посещение Ташкента, где находилась резиденция САДУМ.

В конце рассматриваемого периода в рядах советских муфтиев произошла смена поколений. В начале 1980‐х гг. во главе трех советских муфтиятов стали молодые амбициозные религиозные деятели – Талгат Таджуддин (председатель ДУМЕС с 1980 г.), Аллахшукюр Пашазаде (председатель ДУМЗак с 1980 г.), Шамсиддинхан Бабаханов (председатель САДУМ с 1982 г.)[532]. Они представляли предпоследнее советское поколение религиозных деятелей, которые научились находить общий язык с любой властью и беспрекословно следовали указаниям уполномоченных из Совета по делам религий и кураторов из КГБ. Двое из трех упомянутых муфтиев (Таджуддин и Пашазаде) по-прежнему возглавляют духовные управления мусульман. Что касается Бабаханова, то он потерял свой пост, но оказался востребованным на дипломатическом поприще в качестве посла независимого Узбекистана в арабских странах.

В рассматриваемый период предпринимаются шаги по модернизации общесоюзного законодательства о культах. 23 июня 1975 г. был принят указ Президиума Верховного Совета РСФСР «О внесении изменений и дополнений в Постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 8 апреля 1929 г. „О религиозных объединениях“». Указом закреплялась ключевая роль СДР в вопросе о регистрации и снятии с учета религиозных объединений. Это положение было важно, так как позволяло религиозным обществам и группам верующих не зависеть от усмотрения местных властей или, по крайней мере, иметь высшую инстанцию, где можно было бы обжаловать их действия. По некоторым вопросам происходило ужесточение правил функционирования религиозных объединений. Так, например, членам религиозных обществ и групп запрещалось собирать денежные средства вне культовых зданий.

Не был принципиально решен вопрос о предоставлении статуса юридического лица если не всем религиозным объединениям, то, по крайней мере, религиозным центрам, к числу которых относились Московский патриархат, ДУМЕС и другие муфтияты. Статья 3 указа предусматривала, что «религиозные общества имеют право приобретения церковной утвари, предметов религиозного культа, транспортных средств, аренды, строительства и покупки строений для своих нужд в установленном законом порядке». Это положение не распространялось на культовые здания, которые по-прежнему могли находиться лишь в пользовании религиозных объединений.

Косметические изменения, внесенные в законодательство о культах, не могли уже соответствовать изменившимся условиям и той роли, которую играли религиозные объединения и особенно религиозные центры в стране. Последние стали частью государственного аппарата и выступали в качестве одного из ведомств по контролю за жизнью верующих. Вопрос о необходимости принятия нового закона, регулирующего положение религиозных объединений и статус религии в СССР, обсуждался партийным руководством страны. С начала 1980‐х гг. велась работа над общесоюзным законом о свободе совести. Активная роль в подготовке законопроекта отводилась Совету по делам религий[533].

Перестройка (1987–1991)

Первые два года нахождения М. С. Горбачева на посту Генерального секретаря ЦК КПСС не принесли принципиальных изменений в вероисповедную политику в Советском Союзе. Тем не менее религиозные деятели и рядовые верующие возлагали определенные надежды на нового партийного руководителя[534]. В декабре 1985 г. Горбачев получил письмо от управляющего делами Московского патриархата митрополита Таллинского и Эстонского Алексия (с 1990 г. – патриарх Алексий II). В письме предлагалось пересмотреть действующее законодательство о религиозных объединениях. В ответе Совета по делам религий отмечалось, что церкви не следует поднимать такие вопросы[535].

Что касается лидеров муфтиятов, то они оказались менее подготовленными к тем возможностям, которые перестройка открыла для исламских религиозных объединений. В некоторых регионах (прежде всего, в Средней Азии и на Северном Кавказе) муфтии не полностью контролировали религиозную ситуацию. Неслучайно на заре перестройки были приняты два постановления ЦК КПСС: «О дополнительных мероприятиях в связи с активизацией в странах Азии и Африки так называемого „воинствующего ислама“» (21 октября 1985 г.) и «Об усилении борьбы с влиянием ислама» (18 августа 1986 г.). Постановления было ответом на активизацию исламского фундаментализма в республиках Средней Азии в 1970–1980‐х гг. и отражали опасения партийного руководства страны, что на мусульман Советского Союза будет оказано негативное влияние из‐за рубежа.

Значительная часть религиозной деятельности в Средней Азии и на Северном Кавказе осуществлялась на нелегальной основе. Так, по словам председателя Совета по делам религий К. М. Харчева, в 1988 г. в СССР действовало около 5000 незарегистрированных («самопровозглашенных», как он их называл) мулл[536]. Многие из них не имели соответствующей подготовки и знаний и могли отправлять лишь основные обряды. Но та же проблема существовала и в рядах зарегистрированных служителей культа: из 1700 человек только 300 имели какое-либо специальное религиозное образование[537].

В 1987 г. председатель (с 1984 г.) Совета по делам религий К. М. Харчев фактически констатировал бессилие СДР в борьбе с неофициальными (внемечетными) религиозными практиками, в том числе с так называемым параллельным исламом[538]. Одной из причин такого положения дел называлось «сокращение сети зарегистрированных религиозных обществ» в конце 1950‐х – начале 1960‐х гг.[539] Харчев заявил о намерении СДР принять решительные меры в борьбе с «параллельным исламом», но это было скорее декларацией о намерениях, чем реальной программой.

Не меньшую готовность противостоять неофициальной религиозной деятельности мусульман демонстрировал республиканский Совет по делам религий при Совете министров РСФСР. Этот орган был учрежден в 1986 г. по инициативе ряда партийных чиновников[540] и ликвидирован в 1990 г. В качестве обоснования для создания российского СДР приводились следующие аргументы: сложность религиозной ситуации; многонациональный состав РСФСР; многообразие действующих религиозных организаций; появление так называемых новых культов и движений; потребность в профессиональном анализе процессов, происходящих в религиозной сфере, и выработке практических предложений для центральных и местных органов власти в их вероисповедной политике[541].

Фактически российский СДР не только дублировал функции общесоюзного Совета по делам религий, но и стремился усилить свое влияние за счет урезания функций последнего[542]. Существование двух параллельных структур с практически аналогичными функциями и не разделенной четко компетенцией приводило к тому, что чиновники в регионах (в том числе уполномоченные общесоюзного СДР) зачастую не понимали, с каким из двух Советов им следует иметь дело[543].

Конкуренция между двумя Советами со временем переросла в почти открытое противостояние. Таким образом, общесоюзный СДР в годы перестройки не только не смог укрепить свое положение в системе органов государственной власти, как того хотел его председатель К. М. Харчев, но, напротив, был ослаблен в результате искусственно созданной конкуренции с российским Советом. Кроме того, Харчев вынужден был противостоять консервативной группе в партийном руководстве, не желавшей изменений в вероисповедной политике в стране. Если добавить к этому стремление Русской православной церкви освободиться от опеки Совета и напрямую взаимодействовать с руководством страны, то можно утверждать, что судьба СДР была решена.

Как отмечалось выше, республиканский СДР пытался играть активную роль в борьбе с неофициальной религиозной деятельностью. Так, например, в аналитической справке «О мюридизме и мерах по нейтрализации его негативного влияния» от 5 мая 1989 г. духовным управлениям мусульман было рекомендовано привлекать последователей мюридизма, то есть членов суфийских братств, к участию в проводимых ими официальных мероприятиях. Такие меры рекомендовалось сочетать с идеологической работой, направленной на мягкое разоблачение мюридизма[544]. Одним из предложенных способов интеграции суфиев было назначение помощниками имамов членов тарикатов, лояльных советской власти[545].

Важным событием в истории вероисповедной политики СССР стала встреча Горбачева с патриархом Пименом (Извековым), организованная Харчевым[546]. По ее итогам была достигнута договоренность о формах государственной поддержки празднования 1000-летия крещения Руси[547]. И это при том, что всего несколько лет назад в научной и научно-популярной литературе подвергались резкой критике попытки Московского патриархата представить этот юбилей как общенациональный праздник, а не как чисто внутрицерковное событие[548].

О том, что православие уже де-факто приобрело особый статус в Советском Союзе, свидетельствует празднование еще одной круглой даты, а именно – 1100-летия принятия ислама в Поволжье и Приуралье[549]. Торжественные мероприятия проходили в августе 1989 г. Наряду с 1100-летием принятия ислама отмечалось 200-летие Оренбургского мусульманского духовного собрания. Принципиальная разница между 1000-летием крещения Руси и 1100-летием принятия ислама заключалась в том, что первый юбилей отмечался как общесоюзное событие, а второй – как региональное, ограниченное территориями двух автономных республик: Татарии и Башкирии[550].

Инициатором празднования 1100-летия ислама в Волго-Уральском регионе выступил муфтий ДУМЕС Талгат Таджуддин. Примечательно, что юбилей отмечали по исламскому календарю (по хиджре). По григорианскому календарю в 1989 г. исполнилось бы всего 1067 лет с момента принятия ислама волжскими булгарами. Это был важное событие не только для ДУМЕС, но и для его муфтия Таджуддина. Празднование юбилея позволило привлечь денежные средства от спонсоров из‐за рубежа, а сам муфтий смог повысить собственный авторитет в глазах верующих[551].

Юбилейные торжества ознаменовались открытием новых мечетей в Уфе, Казани, Набережных Челнах и Нижнекамске. В отличие от православных иерархов, зачастую не проявлявших инициативу в деле открытия новых церквей[552], муфтии активно поддерживали верующих.

В годы перестройки количество зарегистрированных мусульманских религиозных объединений увеличилось втрое: с 392 в 1985 г. до 1103 в 1990 г. В то же время усилились центробежные силы внутри духовных управлений мусульман. Одни муфтияты, созданные в советское время, прекратили существование, другие потеряли часть общин. Весной 1989 г. муфтий Духовного управления мусульман Северного Кавказа (ДУМ СК) Махмуд Геккиев был уволен по обвинению в коррупции, злоупотреблении служебным положением и др., а осенью того же года сам муфтият прекратил свое существование после того, как из него вышел ряд общин в некоторых республиках Северного Кавказа[553]. В январе 1990 г. на базе ДУМСК было организовано Духовное управление мусульман Дагестана[554].

Похожая судьба постигла Среднеазиатское духовное управление мусульман (САДУМ). 4 февраля 1989 г. у резиденции САДУМ собрался митинг верующих с требованием отставки муфтия Шамсиддинхана Бабаханова[555], которого, как и Геккиева, обвиняли в коррупции и некомпетентности[556]. Избрание нового муфтия Мухаммада Садыка Мухаммада Юсуфа не спасло САДУМ от распада. В 1990 г. Муфтият мусульман Казахстана объявил о своей независимости[557]. Затем другие казыяты САДУМ в среднеазиатских республиках последовали его примеру. В 1991 г. САДУМ было переименовано в Духовное управление мусульман Мавераннахра, то есть прекратило существование как муфтият, юрисдикция которого распространялась на весь регион Средней Азии и Казахстана[558].

Чуть позже и ДУМЕС столкнулся с проблемой сепаратизма. В июне 1990 г. состоялся V съезд мусульман европейской части СССР и Сибири[559]. Муфтий Таджуддин выступил на нем как религиозный лидер, пользующийся авторитетом у значительной части мусульман[560]. Но уже в 1992 г. по единству ДУМЕС был нанесен серьезный удар. 22 августа 1992 г. было объявлено об учреждении Духовного управления мусульман Республики Башкортостан (ДУМ РБ). На следующий день, 23 августа, прошел съезд мусульманских общин Татарстана в Набережных Челнах, на котором его участники провозгласили создание Духовного управления мусульман Республики Татарстан (ДУМ РТ). Руководители нескольких мухтасибатов Поволжья и Сибири также заявили о своей независимости от ДУМЕС[561].

Таким образом, в отличие от РПЦ, которая к моменту распада Советского Союза была сильной организацией, пользовавшейся авторитетом не только у православных верующих[562], институт муфтията пребывал в состоянии кризиса. Коррумпированные муфтии, не имевшие глубоких религиозных знаний, не устраивали определенную часть мусульман. Неслучайно в одном из отчетов российского Совета по делам религий отмечалось, что в конце 1980‐х гг. характер жалоб, поступающих в СДР от служителей культа и верующих, изменился. Если в предыдущие годы обращения граждан в основном были посвящены проблеме отказа в регистрации религиозных общин, то теперь проблемой номер один были внутриобщинные конфликты, в которых требовалось участие Совета и его уполномоченных в качестве медиаторов[563].

Между тем представители Русской православной церкви активно пытались влиять на формирование государственной вероисповедной политики. В 1988 г. активизировалась работа над проектом закона СССР «О свободе совести и религиозных организациях». Представители Московского патриархата принимали участие в обсуждении законопроекта. В принятом впоследствии законе были учтены многие пожелания РПЦ. В частности, согласно статье 13 закона, отдельные приходы и церковные учреждения, в том числе Московский патриархат, получили права юридических лиц. Статья 18 разрешала религиозным организациям владеть зданиями, предметами культа, объектами производственного, социального и благотворительного назначения, денежными средствами и иным имуществом, необходимым для обеспечения их деятельности[564]. Статья 6 открывала возможности для религиозного воспитания детей.

Представители РПЦ принимали участие и в обсуждении проекта закона РСФСР «О свободе вероисповеданий», который также был принят в 1990 г.

В то же время муфтии сосредоточились на поиске финансирования и мало заботились об укреплении статуса ислама в России[565]. Хотя некоторые мусульманские религиозные деятели были депутатами Верховного Совета СССР и съездов народных депутатов СССР и РСФСР, они не смогли стать ядром исламского лобби в стране и взять на себя инициативу по защите и представительству интересов ислама и мусульман на высшем уровне.

* * *

История Духовного собрания как общеимперского бюрократического учреждения закончилась после Февральской революции 1917 г., и на его базе была создана принципиально новая структура, призванная служить интересам национального движения тюрко-татар.

Хотя значительная часть ‘улама’ стремилась сохранить муфтият, постепенно реформируя его изнутри, политические лидеры татар преобразовали его в министерство религии при своем правительстве национально-культурной автономии. Фактически в 1917 г. и во время Гражданской войны 1918–1922 гг. светские и религиозные деятели в исламской умме России соперничали друг с другом за лидерство над мусульманами. ‘Улама’ не без оснований рассматривали Духовное собрание в Уфе как национальный центр для всех татар, проживавших в разных частях бывшей Российской империи. Только после Первой русской революции 1905–1907 гг. у татар и других мусульманских народов России появились светские политические лидеры, которые довольно скоро перехватили инициативу у ‘улама’ как «отцов нации».

После установления советской власти правительство не ликвидировало сам институт муфтията, но пыталось оказывать влияние на выборы муфтия. После того как большевики упразднили Милли идаре и ограничили политические свободы, муфтият вновь стал единственным национальным учреждением для татар в стране, как это было в Российской империи. Духовное управление в Уфе выступило посредником между Москвой и мусульманским населением.

Существенно ограниченный в своих правах ЦДУМ в лице муфтия использовал любые возможности для отстаивания интересов подведомственных ему общин. В частности, в некоторых случаях обращения муфтия от имени Духовного управления в органы, контролировавшие соблюдение законодательства о культах, способствовали отмене или смягчению решений местных властей, направленных против муфтията и общин. В течение 1920‐х гг. муфтий Р. Фахретдин вел планомерную работу по консолидации большинства мусульманских религиозных обществ в стране под эгидой ЦДУМ. Однако многие инициативы провалились из‐за противодействия со стороны органов власти (как в Москве, так и на местах), стремившихся разделить мусульманские общины и ослабить Духовное управление.

В конце 1920‐х гг. прежняя политика советского правительства в отношении ислама изменилась. Мечети стали закрываться, религиозные объединения и служители исламского культа испытывали административное и экономическое давление. Некоторые муллы и муэдзины вынуждены были отказаться от своей деятельности, поскольку не могли содержать себя и семью[566]. Часть бывших и действующих служителей культа уже во второй половине 1920‐х гг. подверглась репрессиям.

Муфтий больше не мог повлиять на пересмотр неблагоприятных для верующих и Духовного управления решений партийных и советских органов. В середине 1930‐х гг. Фахретдин пришел к мысли расформировать муфтият, поскольку в существовавших условиях ЦДУМ не могло нормально функционировать и, соответственно, «служить интересам мусульман». Эту инициативу поддержал кадий К. Тарджеманов, наиболее вероятный преемник Фахретдина на посту муфтия.

Если бы намерение муфтия и его заместителя было реализовано, система управления мусульманскими религиозными делами вновь стала бы горизонтальной, как это было до учреждения ОМДС в 1788 г. Но вернуться в условиях тоталитарного государства к системе автономных независимых сообществ, не контролируемых или частично контролируемых властями, было невозможно.

Арест Тарджеманова и избрание муфтием Габдрахмана Расулева ознаменовали новый этап в развитии института муфтията. К началу 1940‐х гг. все нелояльные советскому режиму служители исламского культа были либо уничтожены, либо изгнаны, либо загнаны в подполье. Некоторые мусульманские религиозные деятели активно сотрудничали с политической полицией. Так называемые бродячие муллы подвергались преследованиям и репрессиям.

В 1948 г. был принят новый устав ЦДУМ, а сам муфтият переименован в Духовное управление мусульман европейской части СССР и Сибири (ДУМЕС). Новый устав зафиксировал ограниченный круг полномочий муфтията. За ДУМЕС сохранялись надзорные и статистические функции – такие, как контроль за назначением служителей исламского культа и сбор данных по мечетям и молитвенным домам.

Религиозная оттепель 1943–1947 гг. сменилась политикой сдерживания инициатив верующих по регистрации религиозных обществ и открытию культовых зданий. Лишь небольшому количеству общин удавалось быть поставленными на учет.

Одним из главных результатов антирелигиозной кампании конца 1950‐х – первой половины 1960‐х гг. стало значительное увеличение числа незарегистрированных религиозных общин. В последующие годы государство вынуждено было мириться с существованием так называемого параллельного ислама, не имея четкой модели взаимодействия с «бродячими» муллами и признававшими их авторитет группами верующих.

Муфтияты призваны были оказывать содействие СДР и другим контролирующим и регулирующим органам в борьбе с неофициальным исламом. Но муфтии (по крайней мере, в округе ДУМЕС), понимая, что государство не пойдет на регистрацию всех общин, были все же заинтересованы в их существовании. Причина была во многом экономическая: большинство этих не поставленных на учет общин признавали авторитет духовного управления и отправляли часть собранных денежных средств в Уфу. Суммы эти были сопоставимы с поступлениями от легально действующих религиозных объединений. Особенностью «параллельного ислама» в округе ДУМЕС было то, что не поставленные на учет служители исламского культа, в отличие от их коллег, действовавших на территориях, подведомственным другим советским муфтиятам, не находились в оппозиции к Духовному управлению и признавали его авторитет.

По-иному обстояло дело в населенных пунктах, где уже имелись зарегистрированные служители культа, утвержденные ДУМЕС. В случае если не поставленный на учет религиозный деятель и его община не признавали авторитет ДУМЕС или находились вне его контроля, и муфтият, и зарегистрированные служители культа выступали против них. Для официальных имамов «бродячие» муллы были главными конкурентами, которые отбирали у них «хлеб» – заработок от проведения обрядов. Власти же в лице уполномоченных Совета по делам религий выступали в таких спорах в роли арбитра. Таким образом, формально соблюдался принцип невмешательства государства в дела религиозных объединений. Но сказать, что в таких ситуациях государство занимало нейтральную позицию, также будет неверно.

То, что представляли собой советские духовные управления мусульман к концу 1980‐х гг., было закономерным этапом в развитии института муфтията, ориентированного больше на общение с государством, чем на сохранение духовности среди верующих. Неслучайно одни и те же обвинения (коррупция, связи с КГБ и предательство интересов мусульман) выдвигались в отношении глав всех четырех советских духовных управлений мусульман в 1980–1990‐е гг. Иногда это приводило к смещению с должности не пользовавшихся поддержкой большинства верующих муфтиев и последующей ликвидации муфтиятов (как это было в случае с ДУМСК и САДУМ). Руководителям двух других советских духовных управлений мусульман (ДУМЕС и ДУМЗак) удалось сохранить свои посты, но значительное количество религиозных общин вышло из-под юрисдикции возглавляемых ими организаций. Подробнее о причинах, которые привели к распаду ДУМЕС, будет говориться в следующей главе.

Глава III

Государственная вероисповедная политика в Российской Федерации и правовой статус муфтиятов

Мы должны вообще забыть этот расхожий термин: многоконфессиональная страна: Россия – это православная страна с национальными и религиозными меньшинствами.

Митрополит Кирилл (Гундяев)[567]

Прежде чем перейти к анализу современного положения дел в среде духовных управлений мусульман, необходимо отдельно остановиться на правовых аспектах деятельности муфтиятов (вопросы регистрации, организационно-правовой формы и т. п.). Это важно для понимания места данного института в системе государственно-вероисповедных отношений.

В этой главе я рассматриваю не только действующее законодательство, но и нормативно-правовые акты, регулировавшие правовое положение религиозных организаций в 1990‐е гг. – до принятия федерального закона[568] «О свободе совести и о религиозных объединениях» 1997 г. Для целей моей монографии представляют интерес не только содержание нормативно-правовых актов как таковых, но и сопровождавшие их принятие дискуссии, в которых, наряду с представителями различных ветвей власти, участвовали религиозные деятели.

В СССР была принята следующая классификация религиозных объединений: 1) религиозный центр как высшая инстанция; 2) духовные управления – среднее звено; 3) религиозные общества и группы[569]. Так, например, в РПЦ в качестве религиозного центра выступал Московский патриархат. Четыре духовных управления мусульман, действовавшие в послевоенное время в СССР, также являлись религиозными центрами, но имели дополнительную маркировку «региональные», так как не существовало единого всесоюзного муфтията. Поэтому для духовных управлений вопрос признания за ними статуса юридического лица был не менее важен, чем для РПЦ, тем более в условиях, когда значительная часть общин в конце 1980‐х гг. все еще не имела регистрации, то есть частично или полностью не контролировались муфтиятами.

Так, интерес представляют предложения, содержащие поправки в законопроект «О свободе совести и религиозных организациях», поступившие в Верховный Совет СССР от муфтиятов. Я привожу некоторые из этих предложений, основываясь на архивных источниках.

Не ставя перед собой задачу подробно рассмотреть историко-правовые аспекты свободы совести в России, я не мог не затронуть такой вопрос, как эволюция государственной вероисповедной политики в конце 1980‐х – начале 1990‐х гг. Особое внимание уделено мною изменению принципов, в соответствии с которыми регулировалась деятельность религиозных объединений в рассматриваемый период. Вероисповедная сфера, как я пытаюсь показать в настоящей работе, явилась одной из тех областей, где наиболее рельефно проявилась эволюция советского общественно-политического строя.

Отказ государства от атеистической пропаганды и замена патерналистской модели отношений с религиозными объединениями на партнерскую в конце 1980‐х гг. обозначили глубокий кризис официальной идеологии в стране, одним из краеугольных камней которой были принципы научного коммунизма. Даже в условиях так называемой религиозной оттепели в середине 1940‐х гг. партийное руководство страны подчеркивало, что религия по мере укрепления советского общественного строя должна отмереть. В годы перестройки таких заявлений уже не делалось. Религиозным объединениям (по крайней мере, РПЦ) было предоставлено право выступать в качестве полноценных общественных организаций в советском обществе, а верующие граждане могли открыто декларировать приверженность той или иной религии.

Важную роль в смене вектора государственной вероисповедной политики в годы перестройки сыграл Совет по делам религий при Совете министров СССР. В предыдущей главе было в общих чертах рассмотрено значение СДР в вопросах взаимодействия с мусульманскими религиозными объединениями. В годы перестройки Совет по делам религий подвергся эволюции, превратившись из органа, призванного осуществлять контрольные и директивные функции в отношениях с религиозными объединениями, в структуру, ставшую в авангарде реформ по либерализации вероисповедной политики в СССР. Совет не только представлял интересы религиозных объединений перед партийными и государственными органами, но и выступал с инициативами, которые неизбежно вели к усилению влияния РПЦ на общественную и политическую жизнь. Упразднение Совета по делам религий при Совете министров РСФСР в 1990 г. и общесоюзного СДР в декабре 1991 г. обозначило новую веху в государственно-вероисповедных отношениях.

Избавившись от прямого контроля со стороны государства над их административной, финансовой и иной деятельностью, религиозные объединения вместе с тем получили прямой доступ к органам исполнительной и законодательной власти как в Москве, так и в регионах, – без необходимости прибегать к посредничеству обоих советов по делам религий: общесоюзного и республиканского.

Российский религиовед, в прошлом сотрудник общесоюзного СДР, М. И. Одинцов выделяет несколько этапов вероисповедной политики в современной России.

1. 1985 г. – сентябрь 1990 г. В это время происходила трансформация отношений государства с религиозными объединениями. В РСФСР формировалась собственная вероисповедная политика, которую руководство этой союзной республики пыталось поначалу реализовывать через созданный в 1986 г. российский Совет по делам религий. Этот этап завершился принятием в 1990 г. закона РСФСР «О свободе вероисповеданий».

2. Октябрь 1990 г. – 1993 г. По мнению Одинцова, в указанный период государство стремилось реализовать на практике положения закона «О свободе вероисповеданий». Принятая в 1993 г. Конституция России закрепляла и гарантировала права и свободы человека и гражданина в сфере свободы совести. Однако начиная с 1994 г. в стране происходит сворачивание проекта внеконфессионального (аконфессионального) государства[570] на общем фоне замедления демократических преобразований, последовавших за силовым роспуском парламента – Верховного Совета в октябре 1993 г.

3. 1994–1997 гг. Идет работа над законопроектом «О свободе совести и о религиозных объединениях». По мнению Одинцова, с 1994 г. государство уже не устраивала прежняя модель отношений с религиозными объединениями, и оно искало новые формы взаимодействия с ними[571]. На президента Б. Н. Ельцина оказывалось давление как со стороны тех, кто предлагал ограничить права ряда религиозных объединений, так и со стороны тех, кто выступал за следование принципам, провозглашенным в законе «О свободе вероисповеданий». В итоге возобладала точка зрения сторонников ограничительного подхода к свободе совести. Проистекающее из закона разделение на «традиционные» и остальные («нетрадиционные») религии[572] ставит последние в неравное положение с первыми.

Периодизация Одинцова заканчивается 1997 г. С тех пор в законодательстве, посвященном вопросам свободы совести, произошли важные изменения. Это делает необходимым добавить в предложенную периодизацию еще два этапа.

4. 1997–2014 гг. В эти годы происходит закрепление принципа деления на «традиционные» и «нетрадиционные» религии в правоприменительной практике. Окончательно формируется внутренняя иерархия в среде так называемых традиционных религий. Православие, представленное одной только организацией – РПЦ, – имеет статус общероссийской религии. В то же время другие религии (де-факто, а не де-юре) обладают таким статусом только в регионах, где большинство населения их исповедует. Государство проводит дискриминационную и в ряде случаев репрессивную политику в отношении религиозных групп (общин), неподконтрольных религиозным объединениям, представляющим «традиционные» религии.

5. 2015 – настоящее время. В указанный период продолжается политика по ограничению свободы совести. В 2015 г. был принят так называемый пакет Яровой, куда входили в том числе поправки в федеральный закон «О свободе совести и о религиозных объединениях». Этот этап характеризуется усилением контроля государства над религиозными объединениями и дальнейшим ограничением свобод так называемых нетрадиционных религий. Усиливается давление государства на общины, неподконтрольные централизованным религиозным организациям, представляющим «традиционные» религии. С помощью законодательного регулирования государство стремится полностью контролировать не только сами религиозные объединения, но и религиозную жизнь отдельных верующих или групп верующих.

В результате действий регулятора (государства) религиозный рынок в России становится монополизированным. Мелкие фирмы (по масштабам деятельности и клиентской базе) лишаются права распространять религиозный продукт без санкции крупных фирм-монополистов (РПЦ, межрегиональных муфтиятов и др.). 5 апреля 2021 г. были приняты поправки в ФЗ «О свободе совести и о религиозных объединениях». Одна из поправок предусматривает, что «устав централизованной религиозной организации в соответствии с ее внутренними установлениями может предусматривать запрет на выход и (или) исключение религиозных организаций из централизованной религиозной организации, в структуру которой они входят».

Таким образом, закон фиксирует уже имеющуюся практику ряда централизованных религиозных организаций (ЦРО), чьи уставы запрещают входящим в них организациям и группам выходить из-под их юрисдикции, и тем самым косвенно содействует монополизации религиозного рынка[573].

Совет по делам религий при Совете министров СССР и смена вектора государственной вероисповедной политики в годы перестройки

Как было сказано в предыдущей главе, оттепель в сфере вероисповедной политики советского государства зачастую не совпадала с определенной либерализацией в других сферах общественной и политической жизни. Так, прекращение кампании по борьбе с любыми проявлениями религиозности и сотрудничество государства с религиозными объединениями в середине 1940‐х гг. происходило на фоне продолжавшихся репрессий в отношении граждан (в том числе верующих). А в годы хрущевской оттепели, напротив, проводилась активная антирелигиозная кампания.

Если же говорить о второй половине 1980‐х гг., то в этом случае демократические реформы в стране совпали с либерализацией в сфере государственно-вероисповедных отношений[574]. Проводившаяся в Советском Союзе с 1987 г. политика демократизации предполагала, помимо прочего, либерализацию законодательства о культах[575]. Партийное руководство страны было заинтересовано в том, чтобы проводимые в стране реформы пользовались поддержкой со стороны разных категорий граждан, в том числе верующих[576].

Успех вероисповедной политики во многом зависел от фигуры председателя Совета по делам религий при Совете министров СССР. С 1984 по 1989 г. во главе СДР находился уже упоминавшийся выше Константин Михайлович Харчев. Именно этот чиновник, ставший последовательным сторонником перестройки, выступил с рядом предложений, имевших большое значение для изменения вектора вероисповедной политики во второй половине 1980‐х гг.[577] Одной из таких инициатив стала организация встречи патриарха Московского и всея Руси Пимена (Извекова) с Генеральным секретарем ЦК КПСС М. С. Горбачевым[578]. Это была первая со времен Сталина официальная встреча руководителя коммунистической партии с предстоятелем Русской православной церкви. Она состоялась 29 апреля 1988 г., и в ней, кроме патриарха и генсека, принимали участие члены Священного Синода РПЦ. Именно с этой даты ведется отсчет новой эры в отношениях государства с РПЦ: церковь постепенно превращается в политическую силу, оказывающую влияние на сферы, в которые прежде не допускалась[579].

По итогам встречи Горбачева с патриархом было принято решение придать торжествам, посвященным 1000-летию Крещения Руси, общенациональный характер. Государство не выделяло РПЦ средства на проведение торжественных мероприятий напрямую, но содействовало в предоставлении на льготных условиях фондов и специалистов для реставрации и строительства церковных зданий, обеспечивало прием и размещение иностранных гостей, оказывало информационную поддержку и т. д.[580]

Кроме того, во время указанной встречи с патриархом и членами Синода Горбачев сделал важное заявление о том, что «верующие – это советские люди, трудящиеся, патриоты, и они имеют полное право достойно выражать свои убеждения»[581]. Смену политики по отношению к церкви Горбачев объяснял возвратом к «ленинским принципам отношения к религии, церкви, верующим», провозглашенным в декрете «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» 1918 г.[582]

В задачи автора не входит выяснение вопроса о том, насколько политика партийного руководства в годы перестройки соответствовала установкам внеконфессионального государства, созданного после 1917 г.[583] Важно отметить другое. В лице руководителя органа, созданного для того, чтобы контролировать и сдерживать религиозную активность, РПЦ во второй половине 1980‐х гг. приобрела инициативного помощника[584]. Заслуживает внимания то обстоятельство, что в ряде случаев предложения Харчева, касающиеся, как он полагал, улучшения положения церкви в СССР, не встречали понимания у иерархов РПЦ. Например, обсуждая с партийным руководством и членами Священного Синода церемонию празднования 1000-летия Крещения Руси, Харчев предложил провести в дни торжеств крестный ход по центру Москвы, начав его в Кремле. Центральный комитет КПСС выступил против этой идеи, и Синод не стал спорить с партией в этом вопросе. Другая инициатива, с которой выступил Харчев, – передать РПЦ Соловецкий монастырь – не нашла поддержки у патриарха, он отказался принять этот дар[585].

Существование в правительстве чиновника, который оказывал максимальное содействие РПЦ при решении как административных, так и финансовых вопросов, казалось, должно было только приветствоваться иерархами церкви. Однако на следующий год после празднования 1000-летия Крещения Руси Харчев был снят с должности. Формальным основанием послужило коллективное письмо нескольких митрополитов на имя Горбачева[586].

На первый взгляд, может показаться, что подобные действия со стороны церковных иерархов, которые, по утверждению Харчева, не были согласованы с патриархом[587], лишены какого бы то ни было логического основания. Однако если принять во внимание ситуацию, которая сложилась после 1988 г. в отношениях между РПЦ и государством, то возникает несколько иное видение проблемы.

Став не без помощи Совета по делам религий участницей политического процесса в Советском Союзе, Русская православная церковь более не нуждалась в посреднике в отношениях с руководством страны. Вместе с тем руководитель Совета Харчев, выстраивая отношения государства с церковью, намеревался тем самым усилить значение возглавляемого им ведомства. Он неоднократно выступал с инициативами по расширению полномочий СДР. Так, например, Харчев предлагал создать вместо Совета специализированный орган – Государственный комитет по делам религий. В отличие от СДР, который формально находился в подчинении Совета министров СССР, а фактически руководствовался директивными указаниями идеологического отдела ЦК КПСС, Государственный комитет имел бы статус профильного министерства, ответственного за разработку и проведение конфессиональной политики в стране.

Усиление СДР в равной степени не отвечало интересам консервативной группы в партийном руководстве страны, видевшей в сближении с церковью нарушение основ советского общественно-политического строя, и Русской православной церкви. Последняя, будучи с самого своего создания в 1943 г. под контролем сначала Совета по делам РПЦ, а затем Совета по делам религий, в условиях демократизации общественной жизни попыталась избавиться от опеки этого органа[588]. В 1991 г. новый патриарх Алексий II выступил с предложением упразднить СДР и инициатива эта получила поддержку в верхах: 1 декабря – меньше чем за месяц до прекращения существования СССР – Совет по делам религий прекратил свое существование[589].

Годом ранее был упразднен российский Совет по делам религий[590]. Еще за полгода до ликвидации общесоюзного СДР постановлением Кабинета министров СССР[591] от 26 апреля 1991 г. было утверждено новое положение о Совете по делам религий[592]. Он был лишен практически всех директивных и контрольных функций (в том числе в таких важных вопросах, как регистрация и снятие с регистрации общин, закрытие и открытие культовых зданий, контроль за соблюдением законодательства о культах и др.). СДР фактически превращался в информационный и консультационный центр. При Совете создавался экспертный совет, куда, помимо религиоведов и специалистов по правам человека, должны были входить представители религиозных организаций. Таким образом, роль СДР в государственно-вероисповедных отношениях радикально менялась. Если раньше Совет в отношениях с религиозными объединениями действовал исключительно как представитель государства, то теперь служители культа принимали непосредственное участие в работе СДР. Совету отводились представительские функции. Он должен был представлять «Кабинет министров СССР по его поручению во взаимоотношениях с религиозными организациями» (ст. 3 Положения о Совете по делам религий при Кабинете министров СССР).

Итак, как уже неоднократно отмечалось выше, РПЦ не нуждалась в посредниках в отношениях с советскими и партийными органами власти. По-иному обстояло дело с мусульманскими религиозными организациями. С одной стороны, как видно из документации Совета по делам религий, относящейся к последним годам существования этого органа, муфтияты прибегали к его содействию не только в вопросах регистрации общин и передачи мечетей верующим. Духовные управления нуждались во вмешательстве Совета, когда у религиозных объединений возникали проблемы в отношениях с другими органами государственной власти, и в случае конфликтов между разными группами верующих[593]. Совет был той инстанцией, которая ограничивала произвол местных чиновников, не желавших удовлетворять требования верующих, выполнять законодательство о культах и подчиняться директивам СДР. И общесоюзный, и республиканский советы выступали арбитрами в ситуациях, когда недовольные муфтиятами группы верующих оспаривали легитимность духовных управлений[594].

С другой стороны, руководство ряда республик со значительным мусульманским населением также осознавало необходимость существования органа, который бы отвечал за взаимодействие с религиозными объединениями. Поэтому в некоторых регионах были созданы комитеты или советы по делам религий при местных органах исполнительной власти[595]. При этом такие структуры, как республиканские советы или комитеты, в меньшей степени отвечали интересам муфтиятов, поскольку выражали интересы местных чиновников, в то время как общесоюзный СДР зачастую защищал права мусульманских религиозных объединений перед региональными властями.

Закон СССР «О свободе совести и религиозных организациях» 1990 г

Бóльшую часть советского периода истории основным нормативно-правовым актом, регулировавшим вопросы отношений государства с религиозными организациями на территории России, было постановление ВЦИК и СНК РСФСР «О религиозных объединениях» от 8 апреля 1929 г.[596] В каждой из союзных республик действовал свой нормативно-правовой акт, регламентировавший деятельность религиозных обществ и групп и, как правило, близкий по структуре и содержанию российскому постановлению «О религиозных объединениях». Принятое в разгар политики государственного атеизма на этапе форсированного превращения внеконфессионального государства в атеистическое, постановление 1929 г., даже с внесенными в него в 1975 г. изменениями и дополнениями, уже не соответствовало реалиям эпохи развитого социализма и тем более условиям перестроечного времени.

Характерной особенностью законодательства, регулировавшего деятельность религиозных объединений в Советском Союзе, было то, что значительная часть подзаконных нормативно-правовых актов различных ведомств (в том числе Совета по делам религий) в форме циркуляров, инструкций, разъяснений и др. содержала гриф «Для служебного пользования» и, соответственно, не могла быть известна верующим[597].

Те же нормативно-правовые акты, которые были доступны верующим или, по крайней мере, руководителям религиозных центров, затрагивали лишь некоторые аспекты государственно-вероисповедных отношений. Часть их регулировалась отдельными документами, содержание которых не предавалось огласке. Приведу в качестве примера фрагмент рабочей записи заседания секретариата ЦК КПСС от 19 апреля 1966 г., в которой содержится обсуждение Положения о Совете по делам религий при Совете министров СССР:

Демичев[598]: Публиковать это Положение, видимо, не следует.

Суслов[599]: Не надо все писать в Положении. Есть вещи, которые писать не следует. Видимо, Положение будет показано патриарху, а там будут такие вещи записаны, которые публиковать совершенно не следует.

Кулаков[600]: В пункте 4 записано право Совета предъявлять требования к местным и центральным советским организациям[601]. Не слишком ли много прав мы предоставляем этому Совету?[602]

Как видно из приведенного фрагмента, деятельность не только религиозных объединений, но и самого органа, который координирует и контролирует их деятельность, частично регулировалась неписаными[603] правилами.

Необходимость принятия специального нормативно-правового акта, регулирующего вопросы свободы совести и деятельность религиозных объединений, осознавали не только верующие, но и партийное руководство страны.

Первоначально с инициативой упорядочения законодательства о культах в стране выступил В. А. Куроедов, председатель СДР в 1965–1985 гг. Нормативно-правовые акты союзных республик в ряде случаев вступали в противоречие с общесоюзными нормами: в некоторых из них право регистрации общин, закрытие и открытие церквей и молитвенных домов принадлежало, помимо СДР, облисполкомам. Различия касались и регламентации проведения религиозных обрядов. Так, например, в Украинской ССР несовершеннолетние могли прислуживать во время богослужений, а законодательство других республик запрещало это. В Эстонской ССР служители культа имели право совершать религиозные обряды на дому, а в РСФСР такое допускалось только в виде исключения для тяжелобольных и находящихся при смерти[604].

Однако к решению о необходимости разработать общесоюзный закон о религиозных организациях СССР партийное руководство пришло только в начале 1980‐х гг. – на XXVI съезде КПСС (1981). Но и после этого «Основы законодательства Союза ССР и союзных республик о религиозных культах»[605] так и не были приняты, так как вызвали критику со стороны ряда министерств и ведомств. В комментариях к законопроекту, в частности, указывалось, что он содержит отступление от «ленинских принципов взаимоотношений государства и церкви»[606]. Критики законопроекта также высказывали опасение, что принятие закона может «повлечь вмешательство церкви в различные сферы государственной и общественной жизни»[607]. Таким образом, реформа законодательства о культах оказалась если не преждевременной, то недостаточно подготовленной.

Во второй половине 1980‐х гг. вместо основ законодательства для нового нормативно-правового акта по вопросам религии был выбран формат указа Президиума Верховного Совета СССР. Юристы и другие специалисты общесоюзного Совета по делам религий вместе с представителями ряда министерств и ведомств приняли активное участие в подготовке проекта указа Президиума Верховного Совета СССР «О религиозных организациях в СССР». Однако по содержанию и идеологической направленности этот документ, как справедливо отмечает М. И. Одинцов, мало чем отличался от действовавшего общесоюзного и российского законодательства по вопросам культов: декрета «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» 1918 г., постановления «О религиозных объединениях» 1929 г. и других документов[608]. Проект указа был возвращен в Совет по делам религий на доработку.

В апреле 1988 г. СДР направил в ЦК КПСС новый вариант. Это был уже проект не указа Президиума Верховного Совета СССР, а специального закона, содержавшего принципиальные положения, касающиеся свободы совести и вопросов отношения государства с религиозными объединениями. В частности, в законопроекте предлагалось установить заявительный порядок регистрации религиозных объединений вместо разрешительного, закреплялось право собственности религиозных организаций на принадлежавшее им или вновь приобретаемое имущество[609]. Однако и этот вариант тоже был возвращен на доработку в СДР. В работе над законопроектом в 1990 г. принял активное участие Комитет по законодательству Верховного Совета СССР. В апреле 1990 г. доработанный проект закона «О свободе совести и религиозных организациях» поступил в Верховный Совет СССР.

Хотя очередной вариант был более проработан, чем предыдущие версии, он все равно содержал ряд недостатков. Например, в тексте отсутствовало четкое определение понятия «церковь», хотя там были такие статьи, как «Отделение церкви (религиозных организаций) от государства» (ст. 5) и «Отделение школы от церкви (религиозных организаций)» (ст. 6). Из контекста этих статей понятно, что слово «церковь» используется как синоним «религиозных организаций», однако во избежание двусмысленностей необходимо было дать определение этому понятию.

Кроме того, как отмечает М. И. Одинцов, существовало несоответствие названия закона его содержанию. Законопроект больше чем на две трети был посвящен деятельности религиозных организаций, в то время как вопросам свободы совести уделялось непропорционально мало места[610]. С последним утверждением можно отчасти поспорить. Поток обращений о регистрации религиозных групп, поступавший в Совет по делам религий, и многочисленные ходатайства о возвращении верующим церквей и молитвенных зданий требовали скорейшего решения на законодательном уровне. Это не означало, что вопросы свободы совести не были актуальны для того времени, но для их закрепления в законодательстве требовался другой уровень – Конституция. Без поправок в Основной закон любые нормы, введенные на уровне закона СССР «О свободе совести и религиозных организациях», были бы просто декларацией.

При подготовке законопроекта остро обсуждался вопрос, предоставлять статус юридического лица религиозным организациям или нет. Представители Московского патриархата настаивали на том, что статусом юридического лица следует наделить церковь в целом. Другая точка зрения сводилась к тому, чтобы таким статусом обладал каждый зарегистрированный приход[611]. К сожалению, мне неизвестна позиция какого-либо из советских муфтиятов по этому вопросу. Можно лишь предположить, что наделение статусом юрлица как приходов, так и религиозных центров отвечало интересам не только РПЦ, но и других религиозных организаций в стране.

В фонде Совета по делам религий в Государственном архиве Российской Федерации сохранились поступившие от Духовного управления мусульман Северного Кавказа и ДУМЕС предложения и замечания, касающиеся законопроекта «О свободе совести и религиозных организациях».

Наиболее обстоятельные комментарии поступили от Духовного управления мусульман Северного Кавказа. Они затрагивали терминологию и содержали добавления, которые касались вопросов регистрации религиозных объединений. Так, в частности, предлагалось заменить название статьи 6 «Отделение церкви от государства» на «Отделение религиозных организаций от государства»[612]. Таким образом, слово «церковь» приравнивалось к понятию «религиозная организация». При этом в самой статье речь шла о религиозных организациях, под которыми понимались «религиозные общества, управления и центры, монастыри, религиозные братства, миссионерские общества (миссии), духовные учебные заведения, а также объединения, состоящие из религиозных организаций» (ст. 7). Таким образом, понятие «религиозная организация» было зонтичным и охватывало различные структуры, целью которых было «удовлетворение религиозных потребностей граждан по исповеданию и распространению веры» (ст. 7).

Причину, по которой понятие «церковь» было сохранено в названии этой, а также следующей за ней статьи «Отделение школы от церкви (религиозных организаций)», можно объяснить следующим образом. Выражения «отделение государства от церкви» и «отделение школы от церкви» приобрели за годы советской власти характер устойчивых правовых дефиниций, и потому законодатель посчитал необходимым сохранить их. Нельзя исключать и того, что это своего рода реверанс в сторону той части партийных и государственных деятелей, которые настаивали на соблюдении ленинских принципов в законодательстве о культах. Формула об «отделении государства от церкви» отсылала к декрету ВЦИК 1918 г.

Кроме того, ДУМСК также предлагало добавить в статью 6 следующее положение: «…верующие граждане, как все граждане, принимают участие в делах государства и общества, так же как религиозные организации»[613]. В примечании давалось обоснование такого предложения: «Третий абзац… в данном виде игнорирует вклад верующих в государственные дела и общественные дела и изолирует их от исполнения патриотического долга перед Родиной»[614]. На первый взгляд, в предложенной формулировке не содержится явного противоречия духу закона. Однако с другой стороны, включение в закон такого положения создавало некую правовую основу для вмешательства религиозных организаций в сферу компетенции государства. Это предложение также не было учтено при внесении поправок в законопроект. Напротив, в принятом законе недвусмысленно отмечалось: «Государство не возлагает на религиозные организации выполнение каких-либо государственных функций, не вмешивается в деятельность религиозных организаций, если она не противоречит законодательству» (ст. 5). При этом допускалось, что «религиозные организации вправе участвовать в общественной жизни, а также использовать наравне с общественными объединениями средства массовой информации» (ст. 5).

Особое внимание в предложениях ДУМСК было уделено вопросам регистрации религиозных обществ. В поправках к статье 11 предлагалось добавить, что религиозное общество может быть зарегистрировано в случае ходатайства регионального религиозного центра (то есть муфтията). В качестве обоснования этого предложения приводился следующий довод:

Данная поправка, на наш взгляд, способствовала бы повышению авторитета региональных религиозных центров, намного облегчила бы работу исполнительным комитетам районного совета и соответствовала бы концепциям различных религий относительно совершения совместного моления верующих в количестве трех и более человек.

Не совсем ясно, как это пояснение соотносится с текстом самого предложения, имеющего целью поставить под контроль религиозных центров регистрацию общин. В итоге в закон было включено демократичное положение, которое позволяло образовывать религиозное общество не только без ведома религиозного центра, но и без уведомления государства (ст. 8).

На фоне обстоятельных предложений ДУМСК немногочисленные поправки и комментарии, поступившие со стороны ДУМЕС, затрагивали исключительно материальные вопросы (трудовые и налоговые отношения в религиозных организациях).

В принятом в сентябре 1990 г. законе «О свободе совести и религиозных организациях» были учтены многие пожелания религиозных объединений. Так, статус юридического лица был предоставлен не только группам, но и религиозным центрам и духовным управлениям. Сама регистрация стала носить уведомительный характер, а не разрешительный, как было прежде.

В законе сохранялось понятие «религиозное объединение», однако наряду с ним употреблялось понятие «религиозная организация». Из текста закона проистекало, что религиозная организация – это религиозное объединение, зарегистрировавшее свой устав (положение). При этом регистрации подлежало не само религиозное объединение, а только его устав (ст. 12).

Снимались дискриминационные положения налогового законодательства в отношении служителей культа и религиозных объединений[615]. Закон гарантировал последним преимущественное право на получение в пользование культовых зданий, изъятых у них в предыдущие годы. Однако реализация этого положения не регулировалась детально ни в законе, ни в специальном нормативно-правовом акте.

Вступление в силу закона «О свободе совести и религиозных организациях» могло бы ознаменовать начало новой эры в государственно-вероисповедных отношениях в СССР, но принятие этого нормативно-правового акта запоздало и уже не соответствовало политической ситуации в стране в самом начале 1990‐х гг. В союзных республиках появилось собственное законодательство, посвященное вопросам свободы совести. Не стала здесь исключением и Россия, где через месяц после общесоюзного закона вступил в силу закон «О свободе вероисповеданий».

Закон РСФСР «О свободе вероисповеданий» 1990 г

Идея общесоюзного закона, который бы детально регулировал статус и деятельность религиозных объединений, вызвала много критики как до, так и после его принятия, в том числе со стороны партийных и советских органов в некоторых союзных республиках[616]. Вместо этого нормативно-правового акта, по мнению ряда критиков, следовало принять рамочные «Основы законодательства Союза ССР о свободе совести».

Особое недовольство в церковных и околоцерковных кругах вызвало то, что в законе «О свободе совести и религиозных организациях» был сохранен такой орган, как общесоюзный Совет по делам религий. В частности, с развернутой критикой законопроекта от имени Комитета по свободе совести, вероисповеданиям, милосердию и благотворительности Верховного Совета РСФСР выступил протоиерей РПЦ[617] В. С. Полосин[618].

Эти замечания прозвучали в то время, когда в Комитете готовился свой законопроект, посвященный проблемам свободы совести на территории РСФСР. Его авторами были депутаты Верховного Совета РСФСР профессор права Ю. А. Розенбаум и В. C. Полосин[619]. В качестве основы для него послужил проект закона СССР «О свободе совести и религиозных организациях», подготовленный Розенбаумом в конце 1980‐х гг. Этот вариант был отвергнут при подготовке общесоюзного закона, однако оказался востребованным в Верховном Совете РСФСР. В течение месяца с небольшим на его основе был подготовлен новый законопроект. Он был принят Верховным Советом РСФСР 25 октября 1990 г. как закон «О свободе вероисповеданий»[620].

Появление российского закона явилось результатом той политической ситуации, которая сложилась на территории СССР в начале 1990‐х. Центробежные тенденции охватили и самый центр государства: руководство РСФСР стало проводить самостоятельную внутреннюю политику, зачастую не учитывая мнение союзных министерств.

12 июня 1990 г. была принята Декларация о государственном суверенитете Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, в статье 5 которой провозглашалось: «верховенство Конституции РСФСР и Законов РСФСР на всей территории РСФСР; действие актов Союза ССР, вступающих в противоречие с суверенными правами РСФСР, приостанавливается Республикой на своей территории». Таким образом, Декларация обеспечивала условия, в которых закон СССР «О свободе совести и религиозных организациях» не применялся на территории России. Закон «О свободе вероисповеданий», который, в соответствии с правовой системой советского государства, должен был развивать и конкретизировать положения общесоюзного закона, фактически дублировал последний на территории РСФСР.

В другом важном положении Декларации говорилось о том, что «РСФСР гарантирует всем гражданам, политическим партиям, общественным организациям, массовым движениям и религиозным организациям, действующим в рамках Конституции РСФСР, равные правовые возможности участвовать в управлении государственными и общественными делами» (ст. 12). Иными словами, вопреки действовавшему законодательству, как общесоюзному, так и российскому, провозглашавшему отделение государства от церкви, в новом законе предусматривалась возможность для участия религиозных объединений в управлении государственными делами. Это создавало если не правовую, то идеологическую основу для вмешательства Московского патриархата и других религиозных центров в работу государственных институтов. Подобные формулировки в Декларации были вызваны стремлением руководства России заручиться поддержкой со стороны религиозных объединений и верующих.

В статье 10 Закона РСФСР «О свободе вероисповеданий» было сформулировано крайне важное положение: «Ни одна религия или религиозное объединение не пользуются никакими преимуществами и не могут быть подвергнуты никаким ограничениям по сравнению с другими» (ст. 10). Эта статья в полной мере соотносилась со статьей 5 Закона СССР «О свободе совести и религиозных организациях».

Однако поскольку закон РСФСР готовился в большой спешке, целый ряд его положений вызывал вопросы. Например, термин «свобода вероисповедания», заимствованный из законодательства первой половины XX в. Согласно толковому словарю русского языка С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой, вероисповедание – это «религия, религиозная система, а также официальная принадлежность к одной из ее разновидностей»[621]. Иными словами, употребление термина «вероисповедание» не учитывает мировоззренческие взгляды людей, не принадлежащих ни к одной из разновидностей религиозных систем, то есть значительной части населения страны. В законе также не было четко сформулировано определение свободы совести[622].

Однако, несмотря на имевшиеся недостатки, закон в целом устраивал представителей различных религиозных объединений. Верующие имели возможность регистрировать свои общины или не делать этого. Не существовало на законодательном уровне и ограничений для миссионерской деятельности. Неслучайно на начало 1990‐х гг. приходится пик активности зарубежных проповедников – представителей различных протестантских церквей и новых религиозных движений. Таким образом, в 1990 г. на религиозном рынке России была реализована такая форма, как совершенная конкуренция[623]. Все участники рынка обладали равными правами в таком вопросе, как предложение религиозного продукта потребителям. Регулятор в лице государства не наделял на нормативно-правовом уровне какую-либо отдельную религию или религиозную организацию особым статусом.

Такое положение дел было выгодно всем религиозным объединениям в стране, за исключением тех, которые претендовали на исключительное положение либо на общефедеральном уровне, либо только на региональном. Организациями, стремившимися установить монополию в определенных сегментах религиозного рынка, в те годы были РПЦ и Центральное духовное управление мусульман России (ЦДУМ). Неслучайно именно со стороны руководства этих двух организаций чаще всего звучала критика в адрес закона «О свободе вероисповеданий» и призывы ограничить деятельность некоторых религиозных объединений[624].

Федеральный закон «О свободе совести и о религиозных объединениях» 1997 г

В 1993 г. была принята Конституция, в которой закреплялись принципы свободы совести. Россия провозглашалась светским государством, в котором «никакая религия не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной» (ст. 14, п. 1), а религиозные объединения – отделенными от государства и равными перед законом (ст. 14, п. 2)[625]. В ст. 28 говорится следующее:

Каждому гарантируется свобода совести, свобода вероисповедания, включая право исповедовать индивидуально или совместно с другими любую религию или не исповедовать никакой, свободно выбирать, иметь и распространять религиозные и иные убеждения и действовать в соответствии с ними.

Однако еще до принятия Конституции в российском парламенте велись дискуссии об изменении принципов регулирования деятельности религиозных объединений. В июле 1993 г. в Верховном Совете были приняты поправки в закон «О свободе вероисповеданий», предусматривавшие, в частности, запрет на осуществление религиозно-миссионерской, издательской и религиозно-пропагандистской деятельности для зарубежных религиозных организаций и лиц, не имевших гражданства РФ[626].

Президент Ельцин отклонил этот законопроект как нарушавший принципы свободы совести. После силового разгона Верховного Совета в октябре 1993 г. исполнительная власть к его обсуждению уже не возвращалась. Но сам вопрос об изменениях в закон не был снят с повестки дня и вновь был поднят в избранной в декабре 1993 г. Государственной думе – нижней палате нового российского парламента.

Среди депутатов Думы были распространены две точки зрения на вопрос о правовом статусе религиозных объединений в стране. Одна сводилась к тому, чтобы государство и впредь, в соответствии с принципами Конституции и закона «О свободе вероисповеданий», воздерживалось от вмешательства в деятельность религиозных объединений. Сторонники другой точки зрения выступали за то, чтобы особо выделить «традиционные культурообразующие религии, являющиеся религиями большинства верующего населения», и предоставить им больше прав по сравнению с новыми религиозными движениями (НРД). Первую точку зрения в основном представляли депутаты из демократических партий. Вторую – коммунисты и националисты[627].

В 1995 г. новый законопроект, подготовленный правительством, был внесен в Государственную думу, но прошло некоторое время, прежде чем он начал обсуждаться и дорабатываться[628]. Изменения были направлены в основном на ограничение деятельности зарубежных миссионеров и российских НРД. Законопроект был практически единогласно одобрен Государственной думой в первом чтении 16 июля 1996 г.[629]

К проекту закона поступило около 400 поправок от депутатов обеих палат парламента[630]. В частности, предлагалось заменить по всему тексту понятие «религиозные объединения и организации» на «традиционные религиозные объединения (конфессии) и их организации и иные религиозные организации»[631]. Кроме того, в статье 1 законопроекта предлагалось ввести пункт 2 в следующей редакции:

Традиционными религиозными объединениями (конфессиями) в России признаются православие, ислам, буддизм и иудаизм как исторически сложившиеся, объединяющие большинство верующих граждан и способствующие формированию и сохранению государственного единства народов России[632].

Эти поправки не были учтены. В качестве компромиссного был выбран следующий вариант. В преамбулу закона включили формулировку об особом значении некоторых религий в истории России. Но и содержание преамбулы также вызвало острые дискуссии.

В обсуждении законопроекта на всех стадиях активное участие принимали представители РПЦ. В июне 1997 г. закон был принят парламентом и поступил на подпись президенту. Ельцин оказался в непростой ситуации. На него оказывалось давление с разных сторон: РПЦ через националистов и коммунистов в парламенте продавливала свой вариант законопроекта, в то же время главы ряда западных государств обратились к президенту с рекомендацией не подписывать этот закон. О своем отрицательном отношении к закону на разных этапах его подготовки заявили представители протестантских церквей и других религиозных меньшинств в России. С письмом к Ельцину обратился Иоанн Павел II. Папа римский выражал сожаление, что католицизм в законе не только не отнесен к числу имеющих историческое значение для России религий, но и не упомянут вовсе[633]. Сорок девять епископов РПЦ во главе с патриархом Алексием II в июле 1997 г., напротив, настоятельно указывали президенту на необходимость скорейшего вступления закона в силу[634].

Таким образом, в дискуссию о новом законе о свободе совести были вовлечены практически все участники религиозного рынка в России. Они разделились на две группы. За принятие закона в том виде, в котором он поступил на подпись к президенту, выступали руководители организаций, представлявших так называемые традиционные религии, о которых шла речь в преамбуле к закону, против – все остальные[635].

Председатели двух существовавших на тот момент межрегиональных муфтиятов общефедерального значения приветствовали новый закон. Муфтий Центрального духовного управления мусульман России и европейских стран СНГ[636] Талгат Таджуддин, традиционно еще с советских времен поддерживавший РПЦ практически по всем вопросам, и в этот раз выразил безоговорочную поддержку поступившему на подпись президенту закону. Комментируя решение президента Ельцина применить право вето, Таджуддин сказал, в частности, следующее:

В течение года Центральное духовное управление мусульман России и европейских стран СНГ совместно с Русской православной церковью проводят конференции согласия и примирения, чтобы внести свою лепту в создание нашего общего дома – Святой Руси, поэтому отказ принять новый закон «О свободе совести», ограничивающий деятельность зарубежных тоталитарных сект, глубоко возмутил и ошеломил нас. В то же время мы надеемся, что Всевышний Творец поспособствует тому, чтобы президент изменил свою точку зрения и подписал этот закон в редакции Государственной Думы. В противном случае Центральное духовное управление мусульман России, его региональные отделения, все духовенство и прихожане будут принимать самые решительные, непосредственные меры в отношении различных сект, зарубежных организаций, различных благотворительных фондов, которые под благовидными поводами проводят в нашей стране работу по разрушению российской государственности. Это будет не на бумаге, а на деле. Некоторые наши зарубежные братья из арабских стран в течение последних пяти-шести лет проводили такую работу и ее «отражение» мы, к сожалению, получили в Чечне. Еще раньше подобное могло осуществляться в Татарстане и Башкортостане. А по последним сведениям, проводится подготовка татарских и башкирских боевиков в некоторых кавказских республиках…[637]

Таким образом, Таджуддин дал понять, что в новом законе он видит инструмент борьбы не только с новыми религиозными движениями, но и с неподконтрольными ЦДУМ мусульманскими проповедниками.

Председатель другого межрегионального муфтията – Совета муфтиев России – Равиль Гайнутдин также выступил на стороне русских националистов и коммунистов и заявил, что отклоненный президентом закон вполне соответствует интересам мусульман России и в полной мере защищает их права. Высказался Гайнутдин и относительно преамбулы к закону:

Невозможно в одном законе перечислить все религиозные направления. И вполне справедливо, что в нем упоминается именно четыре основные религиозные конфессии на территории России, которые насчитывают тысячелетнюю историю[638].

Представители РПЦ, аргументируя свою позицию, нередко ссылались на опыт стран Европы. Так, патриарх Московский и всея Руси Алексий II в заявлении от 24 июля 1997 г. утверждал следующее:

Дифференциация религиозных объединений по времени их создания, численности и распространения, вводимая новым законом, является весьма справедливым шагом и присутствует в законодательстве многих стран Европы и мира, причем в некоторых из них существует особое правовое положение одной или нескольких конфессий, чего нет в вышеуказанном законе[639].

РПЦ пыталась убедить противников закона, что формулировка, содержащаяся в преамбуле, ни к чему не обязывает, поскольку она не имеет силы закона:

Сам закон никаких преимуществ и льгот для упомянутых в преамбуле конфессий не предоставляет. Это не более чем жест. И как жест он в общем-то не нужен Православной Церкви. По всем социологическим опросам народ относится к Церкви с гораздо большим уважением и доверием, чем к Думе или к Президенту. Поэтому от жестов уважения надо переходить к реальному сотрудничеству. Скорее даже досадно, что эта преамбула звучала во втором чтении так, что как будто ставила Православие выше ислама и тем самым вызвала напряжение в наших отношениях с мусульманами[640], которые сочли себя обиженными[641].

Однако, несмотря на оказываемое на него давление, президент наложил вето на федеральный закон «О свободе совести и о религиозных объединениях» как на дискриминационный[642]. В заявлении Ельцина отмечалось, что «многие положения закона ущемляют конституционные права и свободы человека и гражданина, устанавливают неравенство различных конфессий, противоречат принятым Россией международным обязательствам. Подписание этого закона в том виде, как он был принят Госдумой, неизбежно привело бы к изоляции традиционных российских конфессий. А главное, могло стать поводом для конфликтов на религиозной почве внутри страны»[643].

При Администрации Президента РФ была создана рабочая группа, которой Ельцин поручил доработать закон. Участвовавшим в ней представителям РПЦ удалось все же добиться включения в текст закона преамбулы, подчеркивающей особую роль некоторых религий, которые составляют «неотъемлемую часть исторического наследия народов России» (христианство, ислам, буддизм, иудаизм и др.). Большинство участников группы выступило в поддержку преамбулы в том виде, в котором ее продвигала РПЦ, с упоминанием особой роли православия в истории России. Это мнение было отражено в заявлении на имя президента, в котором представители 15 религиозных организаций просили внести их поправки и предложения в Госдуму. Против поправок в конечном счете выступили католическая церковь и три основных протестантских церкви в России, когда выяснилось, что на подпись президенту поступает несколько иной текст, чем тот, что обсуждался во время заседаний рабочей группы. Представители двух основных старообрядческих толков еще раньше заявили, что не поддержат закон[644]. Споры вызвал также пункт 3 статьи 27, предусматривавший обратную силу закона по отношению к уже зарегистрированным религиозным объединениям:

Уставы и иные учредительные документы религиозных организаций, созданных до вступления в силу настоящего Федерального закона, подлежат приведению в соответствие с настоящим Федеральным законом. Уставы и иные учредительные документы религиозных организаций до их приведения в соответствие с настоящим Федеральным законом действуют лишь в той части, которая не противоречит настоящему Федеральному закону[645].

Таким образом, закон устанавливал дискриминационные барьеры не только для тех групп верующих, которые захотели бы в будущем получить государственную регистрацию, но и для религиозных организаций, которые на момент принятия закона уже были зарегистрированы. Перед такими объединениями стоял выбор: 1) не проходить регистрацию и свести взаимодействие с органами государственной власти к минимуму[646]; 2) создать «религиозную группу» и по прошествии 15 лет попытаться зарегистрировать ее в качестве юридического лица[647]; 3) войти в состав уже существующей (зарегистрированной) централизованной религиозной организации (в последнем случае предусмотрена автоматическая регистрация).

Кроме того, в принятом законе сохранились и другие «недемократические положения». К их числу, по мнению М. И. Одинцова, относятся: нарушение принципа равенства человека и гражданина, независимо от отношения к религии и правового равенства религиозных объединений; подмена интересов верующего человека и гражданина интересами конфессиональной корпорации; сведение «свободы совести» к «свободе вероисповедания» и тем самым игнорирование прав и интересов человека и гражданина, имеющего нерелигиозные мировоззренческие убеждения, и др.[648] Фактически закон делил религиозные объединения на те, которым оказываются преференции, и остальные, судьба которых во многом предоставлена на усмотрение органов исполнительной власти. Так, например, от учредителей при регистрации могли быть запрошены сведения вероучительного характера.

Я не случайно подробно остановился на вопросах, сопутствовавших подготовке и принятию федерального закона «О свободе совести и о религиозных объединениях». Как видно из приведенных мною данных, колоссальное давление на законодательную и исполнительную власти оказывали представители религиозных организаций – и прежде всего Московского патриархата.

Когда президент наложил вето на закон в июле 1997 г., Андрей Кураев, известный православный публицист, в 1990–1993 гг. служивший референтом патриарха Алексия II, в буквальном смысле обвинил Ельцина в измене Родине в угоду интересам США[649]. Кураев представил дискуссию о содержании закона следующим образом:

…стало понятно: спор зашел не о правах сект, а о праве России не быть колонией. Церковь, конечно, выступает за самодержавную Россию. Самодержавную не в смысле «монархическую», а в смысле самоуправляющуюся (слово самодержавие – калька с греческого слова автократия – вообще никогда не означало ничего другого). Этим летом самодержавные орлы вернулись на башни Исторического музея на Красной площади. Но над Кремлем и президентским дворцом еще царят звезды. Я бы хотел, чтобы в Кремле жил самодержец, а не наместник[650].

Кураев не только озвучил распространенную в Московском патриархате точку зрения на новый закон «О свободе совести и о религиозных объединениях», но и выразил отношение к вопросу о верховной власти: неважно, как называется правитель России, но он должен быть самодержцем, то есть править, не оглядываясь на общественное мнение, а лишь учитывая позицию РПЦ. В брошюре «Православие и право», основанной на его статьях в газете «Труд», Кураев рассматривает различные модели отношений между государством и «господствующей религией» (то есть православным христианством по версии РПЦ).

1. Государство наказывает за отречение от господствующей религии [такая модель существовала в Московской Руси и Российской империи до 1905 г. – Р. Б.].

2. Государство поощряет переход в господствующую религию.

3. Государство контролирует церковную жизнь, и прежде всего, вероучение.

4. Государство контролирует основные моменты церковной жизни (например, назначение епископов).

5. Государство помогает господствующей религии, одновременно ограничивая права религиозных меньшинств.

6. Государство не помогает господствующей религии, но ограничивает права религиозных меньшинств.

7. Государство помогает господствующей религии, не ограничивая активности религиозных меньшинств[651].

Далее Кураев поясняет официальную позицию РПЦ: «Мы резко отвергали первые четыре варианта и предлагали седьмой; Дума избрала шестой»[652]. В реальности на российском религиозном рынке установилась модель, сочетающая шестой и седьмой варианты: государство помогает господствующей религии, но вместе с тем ограничивает права религиозных меньшинств. Более того, дискриминационные меры принимаются в отношении не только НРД и протестантских церквей, но и религиозных объединений, представляющих так называемые традиционные религии (например, другие православные церкви)[653].

Иными словами, на стадии обсуждения законопроекта «О свободе совести и о религиозных объединениях» наиболее приемлемым, с точки зрения РПЦ, был вариант, когда православие (представленное Московским патриархатом) выступало бы де-юре государственной (господствующей) религией, а другие вероучения относились бы к разряду «терпимых». Примечательно, что среди приводимых Кураевым вариантов нет такого, когда в государстве нет господствующей религии, а права религиозных меньшинств не ограничиваются (то есть модель внеконфессионального государства, которое существовало в России в 1917–1929 гг. и в начале 1990‐х).

За почти 25 лет, прошедшие с момента принятия закона, в него были внесены многочисленные поправки. Наиболее радикальные или резонансные вступили в силу в 2016 г. и были частью так называемого пакета Яровой[654].

Но и этот закон, уже с внесенными изменениями, перестал устраивать определенные круги. В конце августа 2017 г. прозвучала инициатива главы комиссии по гармонизации межнациональных и межрелигиозных отношений Общественной палаты Российской Федерации[655] И. Е. Дискина о необходимости принять новый закон о свободе совести. По мнению этого чиновника, закон должен отвечать принципу «новой светскости» и учитывать, что «2/3 россиян рассматривают веру как нравственный ориентир»[656]. Однако председатель Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ В. Р. Легойда заявил:

Как официальный представитель Русской церкви, могу сказать, что на нынешнем этапе не считаю приоритетом номер один вопрос о пересмотре в ближайшее время закона «О свободе совести». Не будем забывать, что в закон вносились дополнения, поправки. Соответственно, путь поправок есть, он открыт, его никто не отменял[657].

Чем вызвана такая сдержанная позиция РПЦ? Принятие нового закона, где четко прописана роль православия как государственной религии, было бы, на первый взгляд, крайне желательно для Московского патриархата. Но предложение Дискина сводилось к укреплению светских начал государства – пусть и за счет легализации некоторых видов общественной деятельности религиозных организаций.

Кроме того, сложности могут возникнуть и в связи с терминологией. Если развивать тезис об особой роли православия в истории России, то возникнет вопрос: следует ли наделять привилегиями только РПЦ или другие православные церкви – например, Русскую православную старообрядческую церковь[658]. Но Московский патриархат неоднократно демонстрировал, что не намерен делиться с другими церквями на своей «канонической территории»[659] привилегиями, полученными от государства[660]. Поэтому при развитии положений закона, затрагивающих особую роль православия в современной России, пришлось бы подчеркивать, что монополия представлять это направление в христианстве принадлежит РПЦ.

В настоящее время Московский патриархат стремится монополизировать религиозный рынок в целом, оставляя другим фирмам (религиозным объединениям) лишь незначительные ниши, связанные с продажей исключительно религиозных товаров и услуг. При этом такая монополизация носит скорее скрытый, чем открытый характер, поскольку правила игры не закреплены в законодательстве, а возникают на основе неформальных договоренностей и неписаных правил. Подобная ситуация (когда православие является де-факто, но не де-юре государственной религией) удобна как для государства, так и для самой РПЦ. Церковь также имеет возможность дистанцироваться от непопулярных решений и действий органов власти. С другой стороны, если кто-то упрекнет РПЦ во вмешательстве в дела государства, всегда можно сослаться на то, что особое положение этой религиозной организации не является результатом законодательного решения, а проистекает из ее авторитета в обществе.

Кроме того, даже если бы предложение о закреплении статуса православия как государственной религии было вынесено на обсуждение в парламент, то на пути реализации этой идеи встали бы серьезные препятствия. Учитывая участившиеся в последнее время скандалы с участием РПЦ[661], в самой церкви понимают, что это может вызвать резонанс в обществе и только повредить имиджу церкви[662]. Упоминание же об особой роли православия оставляет возможность для РПЦ де-факто играть роль государственной церкви в формально светском государстве. Как показал случай с Исаакиевским собором, в условиях современной России самым эффективным способом решения проблем является личное обращение патриарха к президенту страны или к другим высокопоставленным чиновникам.

Что касается преамбулы к федеральному закону «О свободе совести и о религиозных объединениях», то хотя она действительно имеет декларативный характер, ее влияние на отношения государства с религиозными объединениями в России невозможно переоценить. Следует признать, что она в гораздо большей степени определяет вероисповедную политику в современной России, чем статья 14 Конституции, устанавливающая светский характер государства.

Концепция «традиционных религий»

Тезис о первенстве православия среди других религий в России обосновывается РПЦ путем увязки этнической и религиозной идентичностей по формуле «русский – значит православный». Что касается последователей других религий, то их статус зависит от того, признают ли они главенствующую роль РПЦ на религиозном рынке:

…российские мусульмане, иудеи, буддисты, католики и т. д. признаются в РПЦ как самостоятельные этноконфессиональные меньшинства (не имеющие этнического маркера религиозные меньшинства, например пятидесятники, в лучшем случае игнорируются). С двумя важными оговорками: они должны признавать доминирование русско-православного элемента в конструировании российской идентичности и доминирование РПЦ в государственно-религиозных отношениях (и они, как правило, это признают)[663].

Ситуация, когда значительное число граждан признаёт РПЦ церковью большинства, в литературе обычно именуется «про-православным консенсусом». Этот термин был введен в оборот российским социологом и философом Д. Е. Фурманом и его финским коллегой К. Каариайненом[664]. По их мнению, результатом про-православного консенсуса является признание того, что «православие – высшая ценность, что оно неотделимо от русского самосознания и русской культуры, что РПЦ надо доверять и надо оберегать ее, ограничивая деятельность других религий»[665].

Претензии Московского патриархата на место господствующей религиозной организации в стране обосновываются не только количественным преобладанием последователей православия, но и вкладом, который якобы именно РПЦ внесла в развитие государства:

Русская Православная Церковь должна пользоваться первенством чести как крупнейшая, старейшая и самая влиятельная религиозная организация страны, внесшая решающий вклад в ее становление и развитие[666].

Если учитывать, что Московский патриархат как религиозное объединение был создан только в 1943 г., это утверждение звучит не вполне обоснованно, а сама претензия на первенство вызывает недоумение.

Большую роль в идеологическом обосновании привилегированного статуса РПЦ играла концепция «традиционных» религий. Одним из ее авторов является бывший сотрудник Московского патриархата И. А. Куницын, рассматривавший юридические инструменты закрепления особого положения православия как необходимую меру в ведущейся ценностной войне с Западом:

На территории нашей страны идет жестокая информационная война, точнее ее разновидность – война ценностная… Ведется незаметная, но каждодневная работа, направленная на духовную дезориентацию российского народа. Развенчивается культурное наследие, поэтому острие этого оружия направлено против традиционных ценностей и конфессий. Во многих странах хотят, чтобы гражданин России ощущал себя европейцем, азиатом, кем угодно, но только не русским; католиком, протестантом, кришнаитом, но только не православным… Таким образом, действующее законодательство охватывает намного более узкий круг проблем, чем это необходимо. Требуется построение вероисповедной политики, предусматривающей юридические инструменты защиты традиционных духовных ценностей от деструктивных глобальных процессов[667].

Куницын предлагал разделять традиционные религии на «федеральные» и «региональные»:

Если Федеральное Собрание РФ признает традиционной, например, Русскую православную церковь и Центральное духовное управление мусульман, религиозные организации, входящие в их состав и находящиеся на территории любого субъекта Российской Федерации, будут пользоваться всеми правами, предусмотренными для федеральных традиционных конфессий, независимо от того, на территории какого субъекта Российской Федерации они созданы и действуют. При этом присвоение какой-либо конфессии статуса региональной в отдельно взятом субъекте федерации приведет к тому, что правами традиционных конфессий смогут пользоваться и Русская православная церковь, и ЦДУМ, и данная конфессия[668].

Если бы это предложение было в полном объеме реализовано, оно позволило бы государству более эффективно контролировать деятельность муфтиятов. ЦДУМ был бы признан «федеральной традиционной конфессией». Помимо субъективных факторов (полная лояльность этого духовного управления господствующему в стране политическому режиму и РПЦ), существует и значимый объективный фактор – исторический: ЦДУМ – старейшая мусульманская религиозная организация в современной России, даже если рассматривать в качестве даты ее создания не 1788‐й, а 1920 год. Другим же духовным управлениям мусульман был бы предоставлен статус «региональных традиционных конфессий». Таким образом, Москва формально оказывалась бы ни при чем, если бы региональные власти не регистрировали в своем субъекте федерации тот или иной муфтият.

Предложения Куницына не были реализованы в полной мере. В современной России «традиционной» может быть названа религия, которую исторически исповедует большинство представителей того или иного народа или народов[669]. Среди самих «традиционных» религий также существует градация. По словам одного из идеологов консервативного крыла в современном русском православии протоиерея Всеволода Чаплина, который в 2009–2015 гг. был председателем синодального Отдела РПЦ по взаимоотношениям Церкви и общества, конфессиональные меньшинства могут быть терпимы внутри «единой общины веры», но должны быть исключены из ее «основной социальной и мистической миссии»[670].

Иными словами, с точки зрения Чаплина, в России есть господствующая религия, призванная осуществлять социальную и мистическую миссию, и есть «терпимые» религии, основная задача которых – удовлетворять духовные запросы религиозных меньшинств. Получается, что, осознанно или неосознанно, Чаплин вводил в лексикон современной РПЦ понятие «терпимая религия», известное в Российской империи с конца XVIII в. Примечательно, что к «терпимым» относились три из четырех современных «традиционных» религий: ислам, буддизм и иудаизм.

«Пакет Яровой» 2016 г. и правовое положение мусульманских религиозных организаций

Когда руководители муфтиятов выражали поддержку федеральному закону «О свободе совести и о религиозных объединениях» 1997 г., они руководствовались текущими интересами возглавляемых ими организаций. Закон в целом действительно не ухудшал положение духовных управлений, а, напротив, способствовал выдавливанию с религиозного рынка фирм-конкурентов, работавших в том числе и в регионах с компактным проживанием мусульман и проводивших среди них миссионерскую работу. Но мусульманские религиозные деятели не учли ни законов политики, ни законов экономики. Первые указывают, что даже частичное ограничение политических и иных свобод, не вызванное объективными причинами (реальными, а не мнимыми угрозами национальной безопасности и т. п.), со временем приводит как минимум к дискриминации инакомыслящих. Что касается экономических законов, то ликвидация системы свободной конкуренции привела к монополизации религиозного рынка и обострению конкурентной борьбы между его участниками.

Более жесткие ограничения, которые коснулись не только новых религиозных движений и протестантских церквей, но и так называемых традиционных религий, не заставили себя долго ждать. Сначала они нашли отражение в правоприменительной практике, позднее были закреплены в законодательстве.

В июле 2016 г. были приняты два закона, имевшие антитеррористическую направленность. Еще на стадии обсуждения оба законопроекта получили в СМИ наименование «поправок Яровой», или «пакета Яровой», – по имени одного из их разработчиков – депутата Государственной Думы И. А. Яровой. Один (федеральный закон от 6 июля 2016 г. № 374-ФЗ «О внесении изменений в федеральный закон „О противодействии терроризму“ и отдельные законодательные акты Российской Федерации в части установления дополнительных мер противодействия терроризму и обеспечения общественной безопасности») содержал поправки к закону «О свободе совести и о религиозных объединениях».

«Поправки Яровой» вводили жесткие ограничения на миссионерскую деятельность. Последняя определялась как «деятельность религиозного объединения, направленная на распространение информации о своем вероучении среди лиц, не являющихся участниками (членами, последователями) данного религиозного объединения, в целях вовлечения указанных лиц в состав участников (членов, последователей) религиозного объединения, осуществляемая непосредственно религиозными объединениями либо уполномоченными ими гражданами и (или) юридическими лицами публично, при помощи средств массовой информации, информационно-телекоммуникационной сети „Интернет“ либо другими законными способами (ст. 24.1, п. 1 ФЗ „О свободе совести и о религиозных объединениях“ 1997 г.)».

Как уже говорилось ранее, по действующему законодательству религиозные объединения в России могут создаваться в двух формах: в форме религиозной организации (проходит государственную регистрацию и обладает статусом юридического лица) и религиозной группы (создается в уведомительном порядке и не имеет статуса юридического лица)[671]. Если следовать буквальному пониманию процитированной выше статьи закона, проповедническая деятельность лица, действующего в личном качестве, а не от имени какого-либо религиозного объединения, не подпадает под определение миссионерской и, следовательно, ее не должны затрагивать ограничения, введенные «поправками Яровой» (в том числе запрет на проповедь религиозного учения вне специально отведенных мест)[672]. Однако именно ограничительное толкование получило широкое распространение в правоприменительной практике, несмотря на то, что оно противоречит ст. 28 Конституции[673]. Таким образом, если несколько человек проводят регулярные религиозные собрания вместе, суды склонны делать вывод о существовании «„религиозной группы, не уведомившей о начале своей деятельности уполномоченный орган власти“ и об осуществлении в интересах этой группы миссионерской деятельности с нарушением требований законодательства»[674].

Одним из ограничений, введенных «поправками Яровой», является запрет заниматься миссионерской деятельностью – за исключением специально отведенных для этого мест: в культовых помещениях, зданиях и сооружениях, а также на земельных участках, на которых расположены такие здания и сооружения; в зданиях и сооружениях, принадлежащих религиозным организациям на праве собственности или предоставленных им на ином имущественном праве для осуществления их уставной деятельности, и др. (ст. 16, п. 2 ФЗ 1997 г. «О свободе совести и о религиозных объединениях»).

На первый взгляд, положения закона и в этот раз не затрагивали интересов муфтиятов. Духовные управления осуществляют миссионерскую деятельность в местах, которые перечислены в законе. Не существует проблем и с предоставлением письменных полномочий от муфтията связанному с ним рабочими отношениями служителю культа.

По-иному обстоит дело с теми лицами, которые принадлежат к общинам, не входящим ни в одну централизованную религиозную организацию мусульман. Для законного ведения миссионерской деятельности они должны сначала уведомить органы власти о существовании своей группы или создать и зарегистрировать религиозную организацию, что может потребовать немало времени и усилий и не всегда гарантирует ожидаемый результат.

На самом деле муфтиятам выгодно исчезновение неподконтрольных им религиозных групп. Они заинтересованы в этом не меньше, а может быть даже больше, чем государство. Неслучайно в поддержку закона выступили в первую очередь муфтии северокавказских республик. Так, муфтий Дагестана Ахмед Абдулаев заявил, что «пакет Яровой» не ущемляет права мусульман и его стоит опасаться лишь тем, «кто попал на учет за распространение идей радикализма и терроризма»[675].

Что касается татарских муфтиев, то среди них не было единства по вопросу об отношении к поправкам в закон. Наиболее критично высказался муфтий Духовного управления мусульман Республики Татарстан Камиль Самигуллин. По мнению муфтия:

Закон не повредит тем, против кого он направлен, – террористам и представителям нетрадиционных религиозных течений, поскольку все они уже ушли в интернет и ведут миссионерскую деятельность в Сети… Закон будет мешать традиционному исламу и традиционным проповедникам[676].

Муфтий отметил, что значительная часть исламских обрядов проводится дома, например ифтары в дни Рамадана и др. Соответственно, применение закона может ударить по лицам, участвующим в них[677].

Более осторожное заявление было опубликовано на сайте Совета муфтиев России:

…ведущие мусульманские организации России во всей своей деятельности поддерживают руководство страны в борьбе с любыми радикальными настроениями, против терроризма и экстремизма. Внесение поправок в закон «О свободе совести и о религиозных объединениях», в который предлагается добавить главу о миссионерской деятельности, вызвано необходимостью упрочения позиций в противостоянии любым деструктивным проявлениям… Законопроект, направленный на ограничение и формализацию миссионерской деятельности нетрадиционных религиозных организаций, может задеть и интересы официально зарегистрированных представителей традиционных религий[678].

Примечательно, что первоначальное заявление Гайнутдина по поводу «поправок Яровой» было более критичным, однако позднее оно было заменено на нейтральное[679].

Некоторые татарские муфтии заявили, что поддерживают изменения в закон. Так, по словам муфтия Духовного собрания мусульман России Альбира Крганова:

Антитеррористический пакет законов, подписанный президентом России, важнейший свод документов, созданный для борьбы с экстремизмом и в том числе с различными псевдорелигиозными организациями. Я уже неоднократно публично говорил о том, что поддерживаю любые правовые шаги, направленные на укрепление общественной безопасности[680].

Что касается РПЦ, то наиболее емко по вопросу об отношении к поправкам Яровой высказалась руководитель правового управления Московского патриархата игумения Ксения (Чернега):

Если новый закон будет ограничивать миссионерскую деятельность РПЦ, мы будем инициировать поправки… Но, по нашему мнению, данный закон будет применяться в отношении нетрадиционных религиозных объединений[681].

Таким образом, Московский патриархат в лице своего официального представителя еще раз подчеркнул, что РПЦ занимает особое, привилегированное положение в Российском государстве и ничего не имеет против, если закон ограничивает права других участников религиозного рынка.

На протяжении всей постсоветской истории России муфтияты и РПЦ объединяет то, что во главу угла они ставят не создание справедливой системы отношений между государством и религиозными организациями, основанной на равенстве всех религий и равноудаленности их от органов государственной власти, а собственные корпоративные интересы[682].

Уверенность РПЦ в том, что закон направлен в первую очередь против представителей «нетрадиционных религий», подтвердила правоприменительная практика за 2016–2021 гг.[683] Изменения в законодательстве о свободе совести затронули в первую очередь протестантские деноминации, но уже в первом полугодии 2020 г. мусульмане заняли первое место по числу подвергшихся наказанию за незаконную миссионерскую деятельность[684]. Однако, как отмечается в ежегодном аналитическом докладе центра «Сова»:

…в 2018 году эти поправки стали применяться уже не только к протестантам и представителям новых религиозных движений, но и к «традиционным» религиозным организациям. Это позволяет предположить, что государство не намерено останавливаться на «антисектантской» борьбе и готово применить репрессии практически ко всем верующим, в идеале сведя деятельность неугодных федеральным или местным властям религиозных объединений только к богослужениям[685].

Для того чтобы активнее применять «поправки Яровой» к мусульманам, существует достаточно предпосылок. Как известно, мечеть в исламе выполняет несколько иную функцию, чем храм у христиан. В качестве мечети может служить любое помещение, где верующие собираются для совершения коллективной молитвы[686]. Пятничная молитва сопровождается проповедью (хутбой). Соответственно, если проповедь произносится в местах, не указанных в законе, а у человека, выступающего в роли имама, нет документа, выданного зарегистрированным мусульманским религиозным объединением, то в свете существующей судебной практики действия такого человека могут с большой долей вероятности рассматриваться в качестве незаконной миссионерской деятельности.

Иными словами, поправки вынуждают религиозную группу или отдельное лицо получать официальное разрешение от централизованной религиозной организации на осуществление деятельности, подпадающей под определение миссионерской. В случае с исламом это обстоятельство, с одной стороны, способствует усилению административного влияния муфтиятов, действующих как на федеральном, так и на региональном уровне. Но с другой стороны, это ведет к обострению конкурентной борьбы между духовными управлениями за независимые общины, которые вынуждены присоединяться к тому или иному муфтияту, чтобы избежать проблем с правоохранительными органами.

Муфтияты в свете религиозного законодательства России

Как уже отмечалось в предыдущей главе, в СССР существовала следующая классификация религиозных объединений: 1) религиозный центр как высшее звено, 2) духовные управления и 3) религиозные общества и группы. Так, например, в качестве религиозного центра выступал Московский патриархат. В то же время роль духовных управлений играли епархиальные управления в границах административно-территориального деления СССР. Низшим звеном были приходы.

В исламе не было единого религиозного центра и, соответственно, отсутствовало высшее звено. Поэтому существовала двухуровневая структура: духовные управления – религиозные общества и группы[687].

В законе СССР «О свободе совести и религиозных организациях» 1990 г. была сохранена существовавшая терминология. При этом все три вида религиозных объединений могли именоваться религиозными организациями. В законе РСФСР «О свободе вероисповеданий» 1990 г. существовавшая классификация сохранилась. Для обозначения религиозных организаций разного уровня использовался термин «религиозные объединения», которые, в свою очередь, подразделялись на «региональные или централизованные» (ст. 17).

В результате процесса образования новых, независимых муфтиятов, а затем их консолидации в 1990‐е гг. появились новые религиозные центры: Высший координационный центр духовных управлений мусульман России (ВКЦДУМР), Совет муфтиев России (СМР) и Координационный центр мусульман Северного Кавказа (КЦМСК). ДУМЕС, переименованный в ЦДУМ, а также СМР, ВКЦДУМР и КЦМСК классифицировались с точки зрения законодательства как централизованные религиозные объединения, а муфтияты, контролировавшие общины только в одном регионе, – как региональные объединения. Согласно статье 18 закона «О свободе вероисповеданий», религиозное объединение совершеннолетних граждан, в состав которого входило не менее 10 человек, пользовалось правами юридического лица с момента регистрации его устава (положения).

Таким образом, с точки зрения законодателя не имело принципиального значения, состоит религиозное объединение из 10 человек или из нескольких сот тысяч: и первое и второе были равны перед законом и, соответственно, государством. Это обстоятельство если не напрямую, то косвенно влияло на то, что региональные муфтияты не стремились к единству в рамках всероссийского духовного управления с четко выраженной вертикалью власти. Все централизованные религиозные объединения мусульман, созданные с 1990 по 1997 г., имели характер координационных структур (ВКЦДУМР, КЦМСК и СМР). Такой формат позволял региональным муфтиятам сохранить независимость от других централизованных объединений и давал им возможность выходить через координационные структуры на высокопоставленных чиновников при решении важных вопросов.

В законе «О свободе слова и о религиозных организациях» 1997 г. понятие «религиозное объединение» также было сохранено. Религиозные объединения подразделяются на религиозные группы и организации (ст. 6). В отличие от религиозной организации, создание группы не требует регистрации.

Религиозные организации «в зависимости от территориальной сферы своей деятельности подразделяются на местные и централизованные» (ст. 8, п. 2). В качестве местной религиозной организации (МРО) законом признается «религиозная организация, состоящая не менее чем из десяти участников, достигших возраста восемнадцати лет и постоянно проживающих в одной местности либо в одном городском или сельском поселении» (ст. 8, п. 3). Для того чтобы сформировать централизованную религиозную организацию (ЦРО), необходимо наличие «не менее трех местных религиозных организаций одного вероисповедания в соответствии с собственными установлениями религиозных организаций, если такие установления не противоречат закону» (ст. 9, п. 2).

Иными словами, для учреждения муфтията требуется три зарегистрированные мусульманские общины. Если все общины находятся в одном и том же регионе, то созданное духовное управление будет иметь региональный характер. Если же кто-то из учредителей муфтията будет находиться в другом регионе, то такое духовное управление мусульман может претендовать на статус межрегиональной структуры. Но деление духовных управлений на межрегиональные и региональные не основано на нормах закона, а лишь отражает реальную ситуацию в исламском сегменте религиозного рынка. С точки зрения закона, любое религиозное объединение, образованное не менее чем тремя местными религиозными организациями мусульман (МРОМ), относится к категории централизованных религиозных организаций мусульман (ЦРОМ).

Такая упрощенная процедура формирования ЦРОМ на фоне ослабления авторитета руководителей мусульманских религиозных центров открыла широкие возможности для учреждения многочисленных муфтиятов как на общефедеральном, так и на региональном уровне. Классификация религиозных организаций мусульман, содержащаяся в законе «О свободе совести и о религиозных организациях», имеет значение при рассмотрении механизмов создания муфтиятов, но представляется не вполне удобной при изучении вопросов взаимодействия духовных управлений мусульман с органами государственной власти, друг с другом и с верующими.

Межрелигиозный совет России

В начале 2000‐х гг. Правительством России обсуждался вопрос о создании профильного министерства, в задачи которого входило бы взаимодействие с религиозными объединениями. Идею его создания высказывали в публичных выступлениях в 2001–2002 гг. В. Ю. Зорин (министр без портфеля, курировавший национальную политику в 2001–2004 гг.) и А. Е. Себенцов (заместитель председателя Комиссии по вопросам религиозных объединений при Правительстве Российской Федерации). По функциям и задачам этот орган во многом повторял бы общесоюзный Совет по делам религий в конце 1980‐х – начале 1990‐х гг. Однако резкое противодействие со стороны РПЦ сняло вопрос о создании министерства по делам религий с повестки дня. Вместе с тем РПЦ (в лице тогда еще митрополита Кирилла (Гундяева)) выступила против роспуска Комитета по делам общественных объединений и религиозных организаций Государственной Думы, который, как известно, служил Московскому патриархату эффективным инструментом лоббирования его интересов с середины 1990‐х гг.[688]

Наряду с упомянутым Комитетом вопросами взаимодействия с религиозными объединениями занималась Комиссия по вопросам религиозных объединений при Правительстве РФ, созданная в 1994 г. В ее функции, помимо прочего, входила информационная и аналитическая поддержка Правительства по вопросам, затрагивающим отношения между государством и религиозными объединениями, а также координация деятельности исполнительных органов власти в сфере взаимоотношений с религиозными объединениями[689].

В 1990‐е гг. одним из основных направлений работы комиссии была координация вопросов передачи имущества религиозным организациям. Комиссия принимала участие и в законотворческом процессе[690]. Заместителем председателя комиссии был упоминавшийся выше А. Е. Себенцов, курировавший на финальном этапе подготовку закона СССР «О свободе совести и религиозных организациях» 1990 г. Себенцов был одним из разработчиков закона «О свободе совести и о религиозных объединениях» 1997 г. В настоящее время Комиссия выполняет в большей степени роль экспертного органа для Правительства РФ по вопросам, связанным с деятельностью религиозных объединений.

Консультационно-совещательным органом является Совет по взаимодействию с религиозными объединениями при Президенте РФ, созданный в 1995 г. Для религиозных организаций, не представляющих «традиционные» религии России (например, католиков, адвентистов седьмого дня, пятидесятников), Совет является основной (если не единственной) официальной площадкой для межрелигиозного диалога. Заседания Совета проходят раз в год. Казалось бы, при таком высоком уровне представительства для религиозных организаций Совет не должен был иметь конкурентов. Однако в 1998 г. была создана альтернативная площадка для общения религиозных лидеров – Межрелигиозный совет России (МСР).

Создание МСР во многом является заслугой митрополита, а затем патриарха Кирилла. В начале 2000‐х гг. Совет по взаимодействию с религиозными объединениями при президенте РФ находился в кризисе. В течение нескольких лет заседания не проводились. Этим воспользовалась РПЦ, которая на регулярной основе стала проводить заседания Межрелигиозного совета России[691].

Создание МСР в 1998 г. достаточно ярко характеризует изменения, произошедшие в конфессиональной политике России после принятия федерального закона «О свободе совести и о религиозных объединениях».

Во-первых, в число учредителей и членов Совета вошли представители только тех религиозных организаций, которые представляют так называемые традиционные религии (православие, ислам, иудаизм и буддизм). Иными словами, МСР служит платформой, которая институционализирует концепцию «традиционных» религий. Во-вторых, Совет был создан не при одном из органов власти, а под эгидой РПЦ. Патриарх Кирилл является бессменным почетным председателем МСР, а обязанности секретаря неизменно выполняют сотрудники Московского патриархата. Деятельность Совета курирует Отдел внешних церковных связей (ОВЦС) – специализированное подразделение РПЦ, отвечающее за взаимодействие с инославными и иноверческими конфессиями[692].

ОВЦС был создан в 1946 г. как одно из синодальных учреждений Московского патриархата. В то время в его задачи входило управление зарубежными отделениями РПЦ, поддержание контактов с автокефальными православными церквями, ведение переписки с зарубежными отделениями, обработка иностранной корреспонденции, подготовка отчетов по всем принципиальным вопросам, возникающим в связи с управлением зарубежными отделениями, в том числе отношения между РПЦ и другими автокефальными православными церквями и лидерами инославных конфессий и др.[693] В советское время поддержание отношений с мусульманскими религиозными организациями не входило в число непосредственных функций ОВЦС. Контакты между религиозными лидерами должны были осуществляться при посредничестве государства через Совет по делам религий.

С начала 1960‐х гг. значение ОВЦС усилилось. С 1961 г. председатель Отдела должен был обладать саном епископа и являться постоянным членом Священного Синода. Фактически глава ОВЦС стал вторым по значимости лицом в иерархии Московского патриархата. С 1989 по 2009 г. главой ОВЦС был митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл (Гундяев). Он оставил этот пост только после того, как был избран патриархом Московским и всея Руси.

В настоящее время (по состоянию на февраль 2022 г.) в президиум Межрелигиозного совета России входят: Патриарх Кирилл (Гундяев), почетный председатель Совета; митрополит Иларион (Алфеев), председатель ОВЦС; Равиль Гайнутдин, председатель Совета муфтиев России; Талгат Таджуддин, председатель Центрального духовного управления мусульман России; Исмаил Бердиев, председатель Координационного центра мусульман Северного Кавказа; Камиль Самигуллин, председатель Духовного управления мусульман Республики Татарстан; Берл Лазар, главный раввин России, председатель Федерации еврейских общин России; Адольф Шаевич, главный раввин России, председатель Конгресса еврейских религиозных организаций и объединений в России; Дамба Аюшеев, глава Буддийской традиционной сангхи России; священник Димитрий Сафронов, секретарь по межрелигиозным отношениям ОВЦС.

Таким образом, в МСР входят руководители четырех российских духовных управлений мусульман: трех межрегиональных и одного регионального. Принятие Духовного управления мусульман Республики Татарстан в МСР в 2017 г. означает признание его влияния на религиозном рынке России[694]. «Параллельный» муфтият – Духовное собрание мусульман России – не является членом президиума МСР, однако муфтий Альбир Крганов принимает участие в работе Совета[695]. Крганов также является заместителем председателя Комиссии по гармонизации межнациональных и межрелигиозных отношений Общественной палаты РФ.

Таким образом, у Московского патриархата есть выбор, с каким из духовных управлений мусульман развивать более тесное сотрудничество и оказывать ему поддержку на федеральном и региональном уровне, а с каким сохранять лишь формальные отношения. Это обстоятельство, в свою очередь, влияет на выбор стратегии каждого из муфтиятов при взаимодействии с РПЦ. Так, например, когда в 2006 г. стало очевидно, что РПЦ отдает приоритет сотрудничеству с ЦДУМ, Совет муфтиев России выступил с инициативой создания комиссии по исламо-христианскому диалогу. Предполагалось, что комиссия, в состав которой войдут мусульмане, будет вести диалог с представителями всех христианских церквей и других религиозных организаций[696]. Иными словами, это была бы структура, функционировавшая параллельно с Межрелигиозным советом России. Идея создания комиссии была воспринята в РПЦ крайне негативно, и проект этот так и не был реализован[697]. Принципиальное отличие данной комиссии от МСР состояло в том, что ведущую роль в ней должны были играть мусульманские, а не православные религиозные деятели.

Таким образом, Московский патриархат продемонстрировал, что диалог с другими конфессиями возможен только тогда, когда он играет роль старшего брата[698]. Эту позицию РПЦ активно продвигает с начала 2000‐х гг. Еще будучи митрополитом Смоленским и Калининградским, Кирилл заявил, что «Россия – это православная страна с национальными и религиозными меньшинствами»[699].

Опыт функционирования Межрелигиозного совета России как закрытого клуба для избранных религиозных организаций, представляющих «традиционные» религии, показывает, что монополист на религиозном рынке может присвоить некоторые функции регулятора с молчаливого согласия последнего. РПЦ является таким монополистом и непосредственно участвует в формировании институциональных правил взаимодействия религиозных объединений друг с другом.

* * *

В этой главе были рассмотрены правовые аспекты деятельности духовных управлений мусульман в современной России в контексте изменений законодательства страны, посвященного вопросам свободы совести и статуса религиозных объединений. В главе прослежена эволюция России от внеконфессионального государства второй половины 1980‐х гг. к светскому с четко прописанным принципом отделения религиозных объединений от государства.

Некоторые религиоведы и правозащитники считают, что Россию 1990–1997 гг. (до принятия закона «О свободе совести и о религиозных объединениях») можно охарактеризовать как поликонфессиональное светское государство. Как, например, отмечает российский правовед А. В. Пчелинцев, «сравнительный анализ западных конституций с Конституцией Российской Федерации показывает, что с формально-правовой точки зрения Россия является одним из самых светских государств мира»[700].

Действительно, Россия является одной из немногих европейских стран (наряду с Францией), где на конституционном уровне зафиксирован светский характер государства. Однако при этом ни в самой Конституции, ни в других нормативно-правовых актах это понятие не раскрывается.

В большинстве стран, независимо от политического режима и формы правления, а также от того, существует там государственная (официальная) религия или нет, государство в той или иной степени стремится контролировать религиозный рынок и оказывать покровительство одним вероучениям в большей степени, чем другим. Так, например, в целом ряде стран некоторые новые религиозные движения объявлены вне закона или государство не оказывает им такой же поддержки, как религиям, насчитывающим многовековую историю[701]. При этом, как справедливо отмечают многие авторы, светский характер государства не нарушается. Нарушение светскости происходит в том случае, когда какая-либо религиозная организация выступает в роли идеологического института, оказывающего влияние на государственную вероисповедную политику.

Представители Русской православной церкви утверждают, что обеспечить равенство всех конфессий невозможно, и ссылаются при этом на опыт западных стран. Такие авторы призывают разделять понятия «равенство» и «равноправие». Первое, по их мнению, означает, что деятельность религиозных объединений должна осуществляться в соответствии с действующим законодательством. Вместе с тем равноправие подразумевает наделение религиозных объединений равным объемом прав и обязанностей[702]. Таким образом, равенство религиозных объединений перед законом в понимании православных авторов – специалистов по государственно-вероисповедным отношениям не исключает того, что органы власти действительно могут отдавать приоритет конкретным религиозным организациям[703]. Однако ранжирование религий либо на уровне нормативно-правовых актов, либо на уровне правоприменительной практики нарушает как принцип равноправия, так и принцип равенства религиозных объединений перед законом. О причинах такого ранжирования писал российский социолог религии М. Ю. Смирнов:

Я считаю, что, к сожалению, в России отношение к религии инструментальное – по крайней мере, со стороны тех самых «инстанций». То есть религия рассматривается не столько сама по себе, как духовное состояние людей, которое формирует внутренний мир, сколько как важный инструмент, которым можно заменить идеологию, которым можно, как волшебной палочкой, прикоснуться к чему-то – и вот это что-то сразу стало другим, расцвело. Ввести религию в школу, в армию, еще куда-нибудь, и в результате что-то будет меняться. Религия берется как инструмент социального конструирования. С этой точки зрения воспринимаются и религиозные организации: они или функционируют как социальный инструмент, или не функционируют. Понятно, что отсюда проистекает и ранжирование религиозных объединений[704].

В Российской империи все представленные в стране религии подразделялись на государственную церковь (Синодальную), «терпимые» и «нетерпимые» религии. В современной Российской Федерации действует иная схема. Религии подразделяются на «традиционные» и «нетрадиционные». Особенностью такой классификации является то, что, во-первых, список «традиционных» религий не является исчерпывающим. А во-вторых, среди «традиционных» религий существует своя градация: «первой среди равных» является РПЦ, остальные религиозные организации, в том числе представляющие православное христианство, пользуются меньшими правами.

Термин «традиционные религии» приобрел дополнительное значение и используется для противопоставления одних религиозных традиций, исторически существующих на территории всей страны или в отдельных регионах, другим, не получившим широкого распространения среди представителей какого-либо из народов или народностей России. Иными словами, во главу угла ставится принцип этноцентризма[705].

В этом смысле концепция «традиционных» религий полностью соответствует принципам вероисповедной политики Екатерины II. Признанием в России пользовались одни религии (исповедуемые народами, проживавшими в империи), в то время как другие просто игнорировались или запрещались. Когда в стране появлялись последователи неизвестной прежде в пределах Российского государства религии, они не могли открыто исполнять ее обряды, а те, кто пытался это делать, подвергались преследованиям[706].

Принцип этноцентризма позволяет рассматривать верующих как капитал, который религиозные объединения в России обменивают на материальные и нематериальные блага, получаемые от государства. Из религиозных организаций, представляющих «традиционные» религии, эту концепцию наиболее активно продвигают Русская православная церковь и Центральное духовное управление мусульман.

Начиная с 1997 г. нарушение принципа равенства религий перед законом находило воплощение сначала на уровне не имеющей правовой силы, но заключающей в себе важное идеологическое значение преамбулы к федеральному закону «О свободе совести и о религиозных объединениях», а затем в правоприменительной практике. Поправки в законодательство о свободе совести, содержащиеся в «пакете Яровой» и вступившие в силу в 2016 г., также фактически усиливают это неравенство.

Концепт «традиционных» религий оказался крайне удобным для муфтиятов, которые стали активно использовать во внутриисламском дискурсе дихотомию «традиционный – нетрадиционный ислам». При отсутствии хотя бы приблизительной обшей формулировки понятия «традиционный ислам», мусульманские религиозные деятели вкладывают в него разные смыслы. Никакого консенсуса между муфтиятами по вопросу о том, в чем состоит кредо «традиционного» ислама, не существует[707]. В результате к представителям «нетрадиционного ислама» мусульманские религиозные деятели зачастую относят своих оппонентов, работающих в других духовных управлениях или представляющих независимые общины.

Отсутствие в России специализированного органа, координирующего государственную вероисповедную политику, только затрудняет разрешение конфликтных ситуаций, возникающих между различными духовными управлениями мусульман, а также между мусульманскими религиозными объединениями и верующими. Стороны этих конфликтов вынуждены искать поддержку в разных ведомствах: от региональных органов власти до Администрации Президента РФ.

Глава IV

Межрегиональные муфтияты

«Великий Муфтий» – в отличие от большинства нашей братии – мущина искренняя: пишет и говорит, что думает.

Из письма Георгия Иванова Роману Гулю, 23 июня 1953 г.[708]

В этой главе я рассматриваю два муфтията, которые, в соответствии с принятой мною классификацией, именую межрегиональными: Центральное духовное управление мусульман России (ЦДУМ) и Совет муфтиев России (СМР), а после фактической ликвидации последнего и превращение его к концу 2010‐х гг. в «спящую» компанию – Духовное управление мусульман Российской Федерации (ДУМ РФ). Некоторые исследователи, изучавшие современные мусульманские религиозные организации, называют в числе межрегиональных муфтиятов, действующих на общефедеральном уровне, также Координационный центр мусульман Северного Кавказа (КЦМСК) и Духовное собрание мусульман России (ДСМР).

Отсутствие двух упомянутых духовных управлений в этой главе неслучайно. По формальным признакам КЦМСК действительно может быть отнесен к числу межрегиональных муфтиятов. Однако, как я уже отмечал выше, географические рамки моего исследования не включают Северный Кавказ. Кроме того, КЦМСК не претендует на влияние за пределами своего региона[709]. Я не рассматриваю здесь и Духовное управление мусульман Азиатской части России (ДУМАЧР), в первую очередь потому, что этот муфтият не проявляет амбиций выступать на религиозном рынке в качестве всероссийского мусульманского центра. Кроме того, он контролирует сравнительно небольшое число общин (около 80).

Что касается Духовного собрания мусульман России, то этот муфтият я рассматриваю в отдельной главе, посвященной «параллельным» муфтиятам. Особенностью данной категории мусульманских религиозных организаций, как я уже писал выше, является то, что они не стремятся поглотить другие исламские центры федерального значения, а действуют как «третья сила», центр притяжения для тех духовных управлений мусульман, которые вышли из-под юрисдикции ЦДУМ, СМР – ДУМ РФ или КЦМСК.

Определенные сложности вызывает анализ современного положения Совета муфтиев России. Об этом духовном управлении можно определенно говорить как о межрегиональном муфтияте общефедерального уровня в период с 1996 по 2014 г. Но в 2014 г. в исламском сегменте религиозного рынка произошло важное событие: Духовное управление мусульман европейской части России (ДУМЕР), являвшееся одним из учредителей Совета муфтиев России, было реорганизовано в Духовное управление мусульман Российской Федерации.

Вслед за переименованием ДУМЕР в духовное управление, самим своим названием претендующее на всероссийский масштаб, начался процесс перерегистрации общин и региональных муфтиятов, входивших в СМР, в качестве административных единиц в структуре ДУМ РФ. Была изменена и система управления в самом Совете муфтиев. В конце 2017 г. в Москве прошел Пятый съезд СМР, на котором был ликвидирован институт сопредседателей этой организации. Вместо него был создан другой орган – Президиум, куда вошли как прежние председатели, так и новые члены – заместители Равиля Гайнутдина по СМР и ДУМ РФ.

Таким образом, в результате административных преобразований в Совете муфтиев сложилась ситуация, при которой СМР и ДУМ РФ стали действовать как взаимозаменяемые единицы. В результате влияние СМР снизилось, а ДУМ РФ – увеличилось. Ситуация тем более нестандартная, что главой обеих организаций был (и остается по сей день) один и тот же человек – Равиль Гайнутдин. Дальнейшие административные преобразования привели к тому, что СМР фактически прекратил существование как муфтият общефедерального значения.

Эта глава начинается с анализа причин, которые привели к отделению от Духовного управления мусульман европейской части СССР и Сибири (ДУМЕС) целого ряда мухтасибатов и созданию на их базе независимых региональных муфтиятов в 1992 г. Я рассматриваю процесс дезинтеграции ДУМЕС – ЦДУМ как неизбежный.

В параграфе, посвященном ЦДУМ, я анализирую современное положение этого старейшего в России муфтията. Я уделяю большое внимание не только идеологическим установкам, которые лежат в основе деятельности ЦДУМ, но и персональной стратегии его бессменного руководителя – муфтия Талгата Таджуддина (Тазеева). В условиях авторитарной системы управления в этом муфтияте персональный фактор играет определяющую роль. Я выдвигаю гипотезу о том, что экстравагантное поведение Таджуддина является проявлением не только и не столько какого-либо недуга, сколько вполне осознанной стратегии, избранной этим религиозным деятелем и имеющей целью сохранить свое положение в качестве руководителя одной из ведущих мусульманских религиозных организаций.

Особое внимание в главе уделено терминологии и титулатуре, которую используют руководители конкурирующих муфтиятов: СМР – ДУМ РФ и ЦДУМ. Ее анализ позволяет делать определенные выводы об идеологии как самих муфтиев, так и возглавляемых ими структур.

Несмотря на то что СМР – ДУМ РФ и ЦДУМ используют разные стратегии для завоевания исламского сегмента религиозного рынка, они сходятся в главном: основной покупатель производимого ими религиозного продукта – не рядовые верующие и даже не региональные муфтияты, а регулятор (государство). Составными частями религиозного продукта, предлагаемого государству, являются услуги по обеспечению лояльности господствующему в стране политическому режиму со стороны граждан-мусульман, продвижение российских внешнеполитических интересов за рубежом, идеологическая борьба с неподконтрольной надзорным органам религиозной активностью и др.

Кризис Духовного управления мусульман европейской части СССР и Сибири в начале 1990‐х гг

Когда во второй половине 1980‐х представители советских и партийных органов власти говорили о сближении государства с церковью, под последней они понимали не только Русскую православную церковь, но и другие зарегистрированные религиозные объединения. Однако на практике основное внимание уделялось Московскому патриархату[710].

Между тем духовные управления мусульман как никогда нуждались в поддержке со стороны Москвы. Как уже отмечалось в предыдущей главе, три из четырех советских муфтиятов прекратили свое существование в конце 1980‐х – начале 1990‐х гг.: Духовное управление мусульман Северного Кавказа (ДУМСК) – в 1989 г., Духовное управление мусульман Закавказья (ДУМЗак) и Среднеазиатское духовное управление мусульман (САДУМ) – в 1991 г. Только ДУМЕС сохранял свое единство вплоть до 1992 г. Можно назвать несколько причин, которые привели к тому, что этот муфтият избежал распада, в то время как другие духовные управления мусульман сталкивались с центробежными процессами.

Во-первых, отсутствие серьезной оппозиции как в аппарате ДУМЕС, так и среди имамов крупных общин явилось следствием кадровой политики Т. Таджуддина, изгнавшего из муфтията оппонентов, которые могли даже гипотетически оспаривать его лидерство[711].

Во-вторых, нельзя сбрасывать со счетов такой фактор, как моноэтничность Духовного управления в Уфе. В отличие от других муфтиятов, контролировавших приходы, в которых были представлены верующие различных национальностей[712], большинство общин в юрисдикции ДУМЕС было татарскими[713]. Следовательно, такой фактор, как конкуренция между представителями различных этносов за право контроля над муфтиятом, ярко проявившийся в случае с ДУМСК, в ДУМЕС был исключен. Немногочисленные имамы-башкиры, несмотря на то что резиденция муфтията находилась в столице Башкирской Автономной Советской Социалистической Республики, не имели влияния в системе ДУМЕС.

В-третьих, Таджуддину удалось повысить свой авторитет в глазах верующих после того, как по его инициативе в августе 1989 г. было организовано и проведено празднование 1100-летия принятия ислама в Поволжье и Приуралье[714]. Несмотря на локальный характер торжеств, ограничивавшихся территорией Татарской и Башкирской АССР, сам факт их проведения привлек внимание мусульман не только в самой стране, но и за ее пределами. Среди гостей праздничных мероприятий были даже министры из ряда арабских стран[715]. В ДУМЕС стала поступать финансовая помощь из арабских стран Персидского залива. Таким образом, Таджуддин, контролировавший финансовые поступления из‐за рубежа, приобрел дополнительные рычаги влияния на подконтрольные ДУМЕС общины.

В-четвертых, в годы перестройки Таджуддин активно взаимодействовал с татарским национальным движением, которое имело по преимуществу светский характер. Так, ДУМЕС вместе со всеми приходами вошел в качестве коллективного члена в Татарский общественный центр (ТОЦ) – организацию татарских националистов, выступавших за независимость Татарстана от России[716]. Сам Таджуддин и, по его указанию, десятки имамов принимали участие в работе съездов ТОЦ. В 1989 г. ДУМЕС перечислил ТОЦ 10 000 рублей[717].

Вместе с тем нельзя игнорировать и то обстоятельство, что значительное число общин находилось тогда вне контроля официальных мусульманских структур. К 1988 г. в ДУМЕС насчитывалось 142 зарегистрированные мусульманские общины[718]. Судя по данным на 1990 г., ситуация несколько улучшилась, но количество не поставленных на учет религиозных объединений продолжало оставаться высоким – 347 против 773 зарегистрированных[719]. Таким образом, около трети мусульманских общин в округе ДУМЕС в той или иной степени были независимыми от духовного управления. Когда появилась возможность беспрепятственно получить регистрацию, некоторые из этих общин объединились с отколовшимися от ДУМЕС махаллями и сформировали независимые региональные муфтияты.

Обстоятельства складывались так, что те факторы, которые способствовали укреплению позиций Таджуддина в конце 1980‐х, через несколько лет повлияли на развитие центробежных процессов в муфтияте. Так, авторитарный стиль руководства Таджуддина проявлялся, помимо прочего, в том, что все даже не очень значительные вопросы можно было решить исключительно в Уфе[720]. Это создавало неудобства для руководителей региональных подразделений ДУМЕС – мухтасибатов[721], лишенных реальной административной и финансовой самостоятельности в принятии решений, касающихся подотчетных им общин. Кроме того, имамы в регионах осознали, что могут напрямую получать доступ к средствам спонсоров как из арабских стран, так и от мусульманских бизнесменов в самой России. Получение финансовой независимости предрешило независимость административную[722].

Наконец, не последнюю роль в падении авторитета ДУМЕС среди мусульман сыграл моральный облик самого Таджуддина – то, что некоторые из моих собеседников деликатно называли образом жизни, не вполне соответствующим исламу[723]. В резолюции, принятой 18 августа 1992 г. на собрании общественных организаций Башкортостана, пороки Таджуддина открыто назывались среди причин создания независимого от ДУМЕС Духовного управления мусульман Республики Башкортостан (ДУМ РБ). В принятом на учредительном съезде ДУМ РБ (21 августа 1992 г.) постановлении, в частности, говорилось:

В Духовном управлении из‐за прогрессирующей болезни его главы – муфтия Талгата Тажетдина [так в оригинале. – Р. Б.] резко обострилась обстановка, муфтий своими аморальными поступками (употребление наркотиков и спиртного) показал свою полную несостоятельность руководить ДУМЕС[724].

На вопрос, что заставило мухтасибаты выйти из ДУМЕС и создать отдельные муфтияты в регионах, мои респонденты называли следующие причины: отсутствие эффективного механизма коммуникаций с Уфой для оперативного решения текущих вопросов («географический фактор»), бюрократизация аппарата и неэффективная система управления в ДУМЕС[725]. Политический фактор в национальных республиках также играл значительную роль. В условиях, когда целый ряд регионов России претендовал на автономию от Москвы (в той или иной форме), лидеры национального движения в Татарстане и Башкортостане осознали необходимость создать собственные религиозные центры, независимые от ДУМЕС[726].

В начале 1990‐х гг. Таджуддин уже не выступал в поддержку татарского национального движения. Он предпочел ориентироваться на руководство Татарстана, которое перехватило у националистов инициативу. Кроме того, муфтий не сумел найти общий язык с усиливавшимся башкирским национальным движением. В итоге в 1992 г. от ДУМЕС отделилось сразу два мухтасибата в двух национальных республиках: Башкортостане и Татарстане. Башкирские националисты видели в ДУМЕС муфтият, представлявший интересы татар, и стремились создать или, точнее, возродить собственное духовное управление, прекратившее существование в 1936 г. В то же время татарское национальное движение требовало перевода резиденции ДУМЕС в Казань. Таджуддин не пошел на такой шаг и тем самым создал серьезный повод для создания независимого муфтията в Татарстане[727].

Финансовый фактор также имел ключевое значение. ДУМЕС начал получать финансовую помощь из стран мусульманского Востока, и эти средства полностью контролировались Таджуддином[728]. Осознание имамами в регионах того, что они теперь могут напрямую обращаться к спонсорам без посредничества Уфы, тоже сыграло важную роль[729].

Для полноты картины следует также отметить, что личные качества муфтия Талгата Таджуддина существенно повлияли на рост сепаратизма. Как отмечает В. М. Якупов, «неправы те исследователи, которые считают, что раскол в татарском исламе, связанный с личностью Т. Таджуддина, начался в 1992 г., это был уже последующий раскол, на самом деле эта конфликтогенная личность в татарском исламе явилась причиной многих проблем уже в самом начале своей деятельности на посту муфтия»[730].

Известно немало примеров, когда авторитарный стиль руководства Таджуддина, его нетерпимость к любому неповиновению со стороны подчиненных вынуждали имамов и руководимые ими мусульманские общины отделиться от ДУМЕС – ЦДУМ. Одним из самых громких был скандал в Набережных Челнах в июле 1992 г. При открытии мечети «Тауба» ряд верующих выступил с протестом против витражей, на которых по инициативе Таджуддина вместе с полумесяцем изображались звезда Давида и православный крест. Несколько человек пытались демонтировать окна. В ответ Таджуддин в присутствии не только большинства имамов ДУМЕС и верующих, но и представителей православного духовенства, приглашенных на церемонию открытия, оскорбил и избил плеткой имам-хатиба мечети Идриса Галяутдинова[731]. Через несколько недель «Тауба» стала местом проведения учредительного съезда, объявившего о создании Духовного управления мусульман Республики Татарстан.

Кадровые решения Таджуддина летом 1992 г. стали для уфимского муфтията фатальными в полном смысле этого слова. Нурмухамет Нигматуллин был освобожден от должности главы Уфимского мухтасибата. Вынужден был покинуть свой пост и главный управляющий делами ДУМЕС Нафигулла Аширов. Именно Аширов и Нигматуллин стали ключевыми фигурами на съезде в августе 1992 г., на котором было образовано Духовное управление мусульман Республики Башкортостан. Национальный (или националистический) фактор играл здесь второстепенную роль и проявился в том, что кандидатом в муфтии был выдвинут Нигматуллин – единственный башкир среди организаторов съезда. На эту должность не могли претендовать ни Аширов, ни другие бывшие функционеры ДУМЕС, так как они были татарами[732].

Кроме того, для усиления центробежных процессов в ДУМЕС имелись объективные предпосылки. После либерализации общественной жизни в СССР в целом и в России в частности стало проще регистрировать новые религиозные общины и даже создавать новые мусульманские религиозные организации[733].

В начале 1990‐х гг. Талгат Таджуддин неоднократно получал от имамов предложения о создании региональных структур под эгидой ДУМЕС и предоставлении им полномочий самим регистрировать новые общины и самостоятельно утверждать их руководителей. Однако муфтий не поддержал эти инициативы, посчитав их проявлениями сепаратизма[734]. Таким образом, ДУМЕС и его муфтий Таджуддин оказались не готовы к новым реалиям, вызванным политическими процессами в СССР, а затем и в Российской Федерации.

Исламский сегмент религиозного рынка в Советском Союзе имел олигополистическую структуру. Каждый из четырех муфтиятов контролировал определенную территорию. Европейская часть СССР (включая Украину, Беларусь и республики Прибалтики) и Сибирь находились в юрисдикции ДУМЕС. Ситуация, при которой мухтасибат или, тем более, община могли провозгласить независимость от ЦДУМ, была невозможна ни практически, ни теоретически[735]. Государство не только само регулировало количество участников рынка, но и определяло набор религиозных и нерелигиозных товаров и услуг, которые духовные управления могли предложить своим клиентам. Результатом такой «политики» стало появление так называемых бродячих мулл, которые проводили обряды для лиц, не имевших по тем или иным причинам возможности обратиться к официальным служителям исламского культа.

Изменившиеся политические условия в СССР в конце 1980‐х – начале 1990‐х гг., во-первых, указывали на необходимость демократизации прежней системы единоличного управления со строгой вертикалью власти в муфтияте. Во-вторых, на повестке дня стоял вопрос об изменении характера взаимоотношений ДУМЕС с регулятором и общинами. Однако Духовное управление в Уфе в лице муфтия Таджуддина оказалось неготовым к переменам. Фактически ДУМЕС придерживался той же модели управления, что и в советские времена, когда государство жестко контролировало деятельность религиозных объединений, в том числе муфтиятов. В отличие от РПЦ, которая с конца 1980‐х гг. выступала равноправным партнером государства, ЦДУМ так и не смог выстроить столь же эффективные и взаимовыгодные отношения с федеральным центром. Как следствие, значение этого муфтията в глазах мусульманских общин упало.

Гарантом сохранения целостности ДУМЕС в послевоенное время в СССР выступали такие структуры, как Совет по делам религий и КГБ. Как уже отмечалось в предыдущей главе, ни один кадровый вопрос как в самом Духовном управлении, так и в подконтрольных ему общинах не мог быть решен без участия общесоюзного СДР и его уполномоченных на местах. Однако в 1991 г. СДР был ликвидирован. А ранее, как отмечалось выше, прекратил существование Совет по делам религий при Совете министров РСФСР. После распада СССР в ряде российских регионов на базе аппаратов уполномоченных общесоюзного СДР возникли республиканские комитеты или советы по делам религий (например, в Татарстане и Башкортостане), но они не всегда могли повлиять на религиозную ситуацию.

Таким образом, ДУМЕС не мог рассчитывать на использование административного ресурса для возвращения в свою юрисдикцию провозгласивших самостоятельность мухтасибатов. Руководство республик и областей не препятствовало созданию независимых духовных управлений, так как зачастую было заинтересовано в том, чтобы иметь свой карманный муфтият, независимый от Уфы[736]. Но даже если бы главы регионов и попытались оказать административное давление на муфтияты, они могли потерпеть фиаско, как это было, например, в Татарстане в середине 1990‐х гг.

Появление первых независимых от ДУМЕС духовных управлений в Волго-Уральском регионе явилось полной неожиданностью для муфтия Таджуддина. Он был за границей, когда узнал о съездах в Уфе и Набережных Челнах в августе 1992 г.

По словам муфтия Духовного управления мусульман Республики Татарстан Габдуллы Галиуллина, решение об учреждении независимого муфтията в республике возникло спонтанно[737]. Организаторы съезда в Уфе предложили татарстанским имамам последовать их примеру и отделиться от ДУМЕС. За образец были взяты учредительные документы Духовного управления мусульман Республики Башкортостан[738]. Делегаты съезда в Уфе на автобусах отправились в Набережные Челны. На съезде в этом городе присутствовало около 200 делегатов, которые единогласно приняли решение о создании независимого Духовного управления мусульман Республики Татарстан.

Вскоре новым муфтиятам стало ясно, что для решения вопросов, требующих переговоров на высшем, федеральном уровне, им необходимо иметь общую структуру, координационный центр, который бы мог представлять их интересы перед органами государственной власти Российской Федерации. Даже крупные региональные муфтияты, – такие как ДУМ РТ, – не могли напрямую обращаться в Москву, поэтому вопрос о создании единой общефедеральной структуры был поднят вскоре после образования независимых духовных управлений в 1992 г.

21 октября 1992 года в Казани прошел съезд Координационного совета глав региональных духовных управлений мусульман европейской части бывшего СССР и Сибири. Совет был переименован в Высший координационный центр духовных управлений мусульман России (ВКЦДУМР), а его председателем избран муфтий Татарстана Габдулла Галиуллин[739]. ВКЦДУМР стал в полном смысле всероссийским исламским центром, включившим в свой состав не только татарские духовные управления, но и муфтияты Северного Кавказа. Членами ВКЦДУМР были также мусульманские религиозные организации стран Балтии и Украины[740].

Но история Высшего координационного центра была недолгой: он прекратил свою деятельность из‐за разногласий в руководстве[741].

ЦДУМ, находившееся в тяжелом кризисе, не могло составить серьезной конкуренции ВКЦДУМР. Росло недовольство Таджуддином среди имамов, чьи приходы входили в ЦДУМ. В результате 1 ноября 1994 г. на VII чрезвычайном съезде мусульман в Уфе Таджуддин был снят с должности. Новым муфтием был избран тридцатилетний Замир Хайруллин, ответственный секретарь ЦДУМ[742]. В обращении к делегатам съезда Хайруллин отметил, что Таджуддин «не в состоянии руководить духовным управлением вследствие своего морально-нравственного разложения и поступков, противоречащим нормам ислама»[743].

Однако, используя административный ресурс, Таджуддин сумел вернуть себе утраченные позиции. Вскоре Хайруллину пришлось извиняться перед муфтием[744]. После этого более десяти лет серьезных попыток отстранения Таджуддина от власти не предпринималось. Имамы, недовольные политикой главы муфтията, переходили вместе со своими общинами под юрисдикцию региональных духовных управлений, входивших в структуру ВКЦДУМР, а позднее – Совета муфтиев России, созданного в 1996 г. Всякий раз, когда Таджуддин чувствовал угрозу своей власти, он отстранял от руководства региональными муфтиятами и местными общинами утративших его доверие имамов[745].

Клановая система в современном татарском обществе и мусульманские религиозные деятели

Феномен Таджуддина будет понят не до конца, если не принимать во внимание клановую структуру татарского общества в Поволжье и на Урале. О клановой модели капитализма писали российские экономисты И. В. Розмаинский, Л. Я. Косалс и др. По определению Косалса, кланы «представляют собой закрытые теневые группы бизнесменов, политиков, бюрократов, работников правоохранительных органов, иногда представителей организованной преступности, объединенных общими деловыми интересами и неформальными отношениями в противоположность системе, где главную роль играют независимые предприниматели, конкурирующие между собой»[746].

Монополизм является оптимальной средой для существования кланового капитализма. Фирмы становятся монополистами в результате создания для них особых условий регулятором.

Религиозные объединения, опирающиеся на клановую систему, предпочитают добиваться успеха на рынке нерыночными способами: обеспечивая при помощи государства более благоприятные условия для своей деятельности, чем у конкурентов. Выводы, содержащиеся в статье А. Л. Салагаева и С. А. Сергеева «Региональная элита Республики Татарстан: структура и эволюция…», могут быть использованы и при анализе кланов в некоторых других национальных республиках в России:

Политическая элита Татарстана… долгое время могла рассматриваться как типичная для республик РФ: сельская по происхождению, номенклатурная по роду предшествующей деятельности, авторитарно-патриархальная по политической культуре, клановая (то есть делающая упор на личную лояльность) по характеру взаимоотношений между своими членами и преимущественно моноэтничная[747].

Авторы рассматривают клановую структуру в Татарстане на примере клана первого президента Татарстана М. Ш. Шаймиева[748]. Клан Шаймиева, возникший на излете советской эпохи в конце 1980‐х гг., обладает сложной внутренней структурой и состоит из четырех кругов. Первый, наиболее близкий круг, образует семья, куда входят самые близкие родственники Шаймиева (жена, сыновья, племянники, зять и др. лица). Второй, также близкий круг, формируют друзья «семьи». Например, действующий президент Татарстана Р. Н. Минниханов с членами своей семьи. В третий круг входят «социально близкие» люди, к которым, как правило, относятся этнические татары с деревенскими корнями[749]. Из их числа в годы президентства Шаймиева в основном набирались главы администраций городов и районов республики. К этому кругу принадлежат также те, кто в разные годы работал или имел долгосрочные рабочие отношения с Шаймиевым. Наконец, четвертый круг состоит из чиновников, которые выдвинулись благодаря своим деловым качествам и безусловной личной преданности первому президенту Татарстана. При этом лояльность ценится не меньше, чем профессионализм[750].

Таджуддин, несмотря на то что по происхождению является городским жителем, также сформировал свой клан, где может быть выделено несколько кругов по примеру клана Шаймиева. Система родственных связей связывает муфтия ЦДУМ со многими мусульманскими религиозными деятелями, в том числе с одним из его главных оппонентов – председателем СМР – ДУМ РФ Равилем Гайнутдином, женатым на одной из двоюродных сестер Таджуддина[751]. Матримониальные связи являются для муфтия ЦДУМ инструментом для строительства и укрепления собственного клана:

Склонность Талгата Таджуддина окружать себя родственниками известна давно: ни для кого не секрет, что на рубеже 1970–80‐х гг. Таджуддин старался поженить на своих двоюродных сестрах всех подающих надежды студентов бухарского медресе «Мир-Араб», назначая их потом имамами крупнейших мечетей[752].

Когда возникает конфликт между представителями одного клана, его глава, если стоит перед необходимостью выбора, отдает предпочтение представителю более близкого круга. Так, например, после создания в 1998 г. единого Духовного управления мусульман Республики Татарстан не признавший это решение Фарид Салман не оставлял попыток сохранить существовавшее до объединения Духовное управление мусульман Татарстана (ДУМ Т) в юрисдикции ЦДУМ[753]. Однако Таджуддин не оказывал практически никакой поддержки Салману, представлявшему интересы возглавляемого им муфтията, а в большей степени взаимодействовал с ДУМ РТ, во главе которого стоял его ученик Гусман Исхаков, женатый на одной из двоюродных сестер муфтия ЦДУМ[754].

Таким образом, при принятии решений руководитель клана не всегда может руководствоваться рациональными доводами. В случае конфликта с подчиненными ему религиозными деятелями дальнейшие отношения Таджуддина с этими людьми выстраиваются в зависимости от того, являются они его учениками или нет. В первом случае муфтий продолжает поддерживать с ними контакты, во втором происходит практически полный разрыв. Так, например, с бывшим своим заместителем Мухаммедгали Хузиным Таджуддин не поддерживает общение. Но со своими учениками, возглавившими отделившиеся от ЦДУМ муфтияты (Р. Гайнутдином, Г. Галиуллиным и др.), муфтий ЦДУМ продолжал сохранять как минимум рабочие отношения.

Центральное духовное управление мусульман России

Хотя значительное количество мухтасибатов покинуло в 1990‐е гг. ЦДУМ, это духовное управление остается одним из крупнейших по количеству исламских общин (около 1000), находящихся в его юрисдикции. Руководитель ЦДУМ – долгожитель среди современных российских муфтиев. Свой пост он занимает с 1980 г. На протяжении всей своей службы в качестве главы ДУМЕС, а затем ЦДУМ Таджуддин безоговорочно поддерживал руководство страны[755]. Как справедливо отмечает казанский политолог Руслан Айсин, «вся идеологическая конструкция уфимского муфтията держится на балках следования курсу руководства страны, что бы эта власть ни делала. Талгат Таджутдин вообще уникален тем, что готов поддерживать любые начинания властей, даже если они ущемляют права мусульманского населения»[756].

Пожалуй, единственным серьезным просчетом Таджуддина была поддержка, оказанная им Государственному комитету по чрезвычайному положению в 1991 г. Но после поражения путча муфтий сумел выстроить рабочие отношения как с федеральными[757], так и с республиканскими (в лице президента Республики Башкортостан М. Г. Рахимова[758]) властями.

Между тем лояльность по отношению к действующему политическому режиму демонстрируют и другие муфтияты, в том числе главный конкурент ЦДУМ – Духовное управление мусульман Российской Федерации. Один муфтият от другого отличает в первую очередь взгляд на место и роль ислама в современном российском обществе. По мнению муфтия Таджуддина, ислам – религия определенных этнических меньшинств в России (татар, башкир, народов Северного Кавказа), а православие – религия подавляющего большинства населения страны, со всеми вытекающими отсюда последствиями[759]. Еще в 2003 г. в интервью интернет-порталу Credo.ru Тадждуддин заявил:

Мы с Его Святейшеством [Патриархом Алексием II. – Р. Б.] знакомы уже почти двадцать пять лет, встречаемся, обсуждаем разные вопросы. У нас с ним уговор: каждый сеет в своем огороде… Вот представьте, кто-то пришел к тебе в огород, занял пять-десять метров и посадил редиску, а тебе хотелось лук там посадить. Как это будет восприниматься? Вот поэтому среди немусульман мы какую-то миссионерскую деятельность абсолютно не ведем[760].

Этноцентризм – очень важный принцип в отношениях между РПЦ и муфтиятами. Московский патриархат позиционирует себя как национальная церковь и придерживается принципа «Ты родился русским – значит, ты находишься в ведении РПЦ»[761]. При этом не имеет значения, является человек воцерковленным, то есть практикующим верующим, выполняющим все основные религиозные обряды, или нет. Неслучайно Московский патриархат крайне болезненно относится к русским мусульманам[762]. Отмечая незначительное количество этнических русских, принявших ислам, некоторые алармистски настроенные публицисты (Р. А. Силантьев, Р. Р. Сулейманов и др.) изображают эту категорию мусульман по преимуществу как реальных или потенциальных преступников и террористов. Силантьев, бывший сотрудник Отдела внешних церковных связей Московского патриархата в 1998–2009 гг., даже ведет специальный сайт Neofitam.net, на котором представляет мусульманских неофитов в негативном свете. Он составил список ста самых известных русских мусульман и опубликовал книгу с таким названием[763].

Проблема здесь не в том, что представители Русской православной церкви в действительности опасаются угрозы, якобы исходящей от мусульман-неофитов. Вне зависимости от того, к каким богословско-правовым школам ислама принадлежат русские мусульмане, сам факт их существования опровергает педалируемый РПЦ тезис о том, что быть русским – значит быть православным. Если признать, что русские могут быть не только православными, но и мусульманами, буддистами и др., это будет означать сокращение потенциальной клиентской базы для РПЦ (включающей в себя, согласно доктрине «Русского мира»[764], все славянские народы России из бывших республик СССР) и уменьшение того символического капитала, который Московский патриархат умело использует в своих отношениях с государством.

То обстоятельство, что Таджуддин считает ЦДУМ этнической религиозной организацией, претендующей на то, чтобы «окормлять» только мусульман, да и то только часть из них – татар, – в полной мере соответствует интересам РПЦ. Как справедливо отмечал российский публицист из лагеря националистов К. А. Крылов, «практически все граждане РФ, за исключением „традиционных мусульман“, являются своего рода заложниками РПЦ, которая имеет на них не реальные, обоснованные действительным „членством“, а „символические“ права. Поэтому и „торг“ о цене и формах „выкупа“ РПЦ ведет не непосредственно с гражданами, а с государством, которое как бы представляет граждан именно как совокупность»[765].

Принцип «каждый сеет в своем огороде» выражается не только во взаимных обязательствах Московского патриархата и Духовного управления в Уфе не вести миссионерскую работу среди паствы друг друга. Он означает и невмешательство в политику РПЦ, если она не затрагивает непосредственно общины, входящие в состав ЦДУМ. Иными словами, РПЦ и ЦДУМ в 1990‐е гг. фактически поделили религиозный рынок страны. Покупатели сегментируются по этническому признаку: все русские автоматически попадают в категорию потребителей религиозного продукта, предоставляемого Московским патриархатом, а те, кто принадлежит к народам, традиционно исповедующим ислам, являются клиентами ЦДУМ.

В результате введение в школьную программу «Основ православной культуры» в какой-нибудь области России с преимущественно русским населением не вызывает возражений у ЦДУМ, даже если при этом могут игнорироваться права школьников-мусульман. Кроме того, следуя принципу «каждый сеет в своем огороде», ЦДУМ не вмешивается в религиозные дела других мусульманских народов (на Северном Кавказе и др.)[766]. Джентльменское соглашение о разделении сфер влияния между централизованными религиозными организациями мусульман характерно для института муфтията, базирующегося во многом на неписаных правилах, о чем неоднократно говорилось выше.

В марте 2003 г. Президиум ЦДУМ предложил переименовать эту религиозную организацию в Исламское духовное управление мусульман Святой Руси[767], а Таджуддина титуловать Великим муфтием Святой Руси[768]. Инициатива не была поддержана властями. Это предложение вновь прозвучало на следующий год из уст сподвижников Таджуддина – руководителей региональных муфтиятов в структуре ЦДУМ Ф. Салмана и М. Хузина[769].

На первый взгляд, этот ребрендинг выглядел как демонстрация лояльности Таджуддина и возглавляемого им ЦДУМ к Московскому патриархату. Однако не стоит недооценивать Верховного муфтия и рассматривать его поступки исключительно как иррациональные, как это делают некоторые мусульманские авторы[770]. Таджуддин – опытный стратег, и за попыткой сменить вывеску скрывалось нечто большее, чем просто желание продемонстрировать лояльность к РПЦ:

Идею новой трактовки православно-патриотического понятия «Святая Русь» Таджуддин обкатывал давно, выступая на различных межконфессиональных мероприятиях с участием высших иерархов РПЦ МП. Причем было совершенно непонятно, хочет ли он этим как-то особо угодить Патриарху (у которого, как благочестивый православный мирянин, муфтий при всякой встрече испрашивал благословения) и православному большинству населения России, или он стремится перетолковать термин «Святая Русь» в неприемлемом для православных смысле – в смысле, близком к пропагандируемой его оппонентами идее «русского ислама» (хотя последнее маловероятно)[771].

Язык, используемый Таджуддином в выступлениях, требует отдельного исследования. Возможно, он сознательно добивается эффекта за счет смешения исламского и православного социолектов. Так, например, комментируя свое заявление, которое было интерпретировано журналистами как объявление джихада США, Таджуддин сказал следующее:

Я не отказываюсь от своих слов, потому что письменная фетва об объявлении духовной священной войны против антихриста мира – США и их союзников – принята не только мной, но и всем советом муфтиев Центрального духовного управления мусульман Святой Руси. Возмутились этим решением только те, кто получает зарплату в «зеленых», остальные все поддержали…[772]

Как можно видеть из этого короткого отрывка, исламское понятие «фетва» соседствует со «священной войной против антихриста»[773] и старым сленговым словечком «зеленые» (то есть доллары США).

Использование конструкта «Святая Русь» Таджуддином не должно вводить в заблуждение. Сравним, что понимают под «Святой Русью» муфтий ЦДУМ и патриарх Кирилл. Для Таджуддина Святая Русь – это халифат, где мусульмане мирно сосуществуют с православными и другими верующими:

Каждый человек, к какой бы религии и вере он ни относился, даже если верить не верит, он наместник Бога на земле, должен выполнить свое предназначение. Когда мы вместе, это и есть халифат. У нас этот халифат называется Святая Русь[774].

Что понимает под Святой Русью патриарх Кирилл, он недвусмысленно сформулировал в интервью телеведущему Дмитрию Киселеву на канале «Россия-2» 21 ноября 2009 г.:

Я думаю, Русь – это не «где», а в первую очередь «что». Русь – это система ценностей, это цивилизационное понятие. Конечно, это цивилизационное понятие, которое имеет свое географическое измерение. Когда мы говорим «Святая Русь», мы имеем в виду совершенно конкретную идею: идею доминанты духовного над материальным, идею доминанты высокого нравственного идеала. Собственно говоря, в этой традиции и был воспитан народ на том огромном евразийском пространстве, которое сегодня географически составляет юрисдикцию Русской Православной Церкви[775].

Через некоторое время Кирилл обозначил географические рамки Святой Руси: «…очень важно, чтобы сегодня отношения между Россией, Украиной и Беларусью строились таким образом, чтобы в полной мере учитывалась наша единая историческая общность, наша сопричастность единой Святой Руси»[776].

Как справедливо отмечает российский политолог А. М. Верховский, перед нами классическая декларация этнокультурного национализма, в которой ключевым культурным признаком, определяющим нацию, служит причастность к РПЦ. Формальной принадлежности к церкви при этом не требуется, достаточно находиться под влиянием порожденной церковью культурной традиции. Неслучайно патриарх использует в вышеприведенной цитате не вполне определенное понятие «сопричастность»[777].

На первый взгляд принципиального противоречия между интерпретациями понятия «Святая Русь», данными Таджуддином и Кириллом, нет, оба религиозных деятеля говорят о духовности. Но использование слова «халифат», имеющего в российском обществе (особенно в среде православных верующих) негативные коннотации, в связке со Святой Русью делает последнее понятие карикатурным. Неслучайно антиклерикально настроенные авторы обвиняют РПЦ в том, что она хочет построить в России православный «халифат»[778].

В этом же ряду можно рассматривать объявление в 2003 г. Таджуддином священной войны против США. Как и в случае с халифатом, исламское понятие «священная война» было использовано в совершенно ином контексте для придания большего эффекта сказанному[779]. Возникает ощущение, что Таджуддин осознанно выбрал эту стратегию.

Поступки и высказывания Таджуддина (например, объявление священной войны США) – характерное проявление юродства и содержит необходимые элементы: провокацию и агрессию[780]. Российский историк культуры С. А. Иванов описывает провокацию как «сознательное выстраивание ситуации, вынуждающей кого-либо поступать так, как тот не собирался», а агрессию – как «активность, „взрывающую“ устоявшиеся отношения между людьми, нарушающую status quo и самим объектом агрессии воспринимаемую как недружественную»[781].

На Святой Руси юродивым было позволено гораздо больше, чем остальным подданным государя. Они могли высказывать царю то, что другие не осмеливались. И за это не только не подвергались наказанию, но и нередко осыпались милостями[782]. Надев маску юродивого, Таджуддин фактически приобрел иммунитет от преследований со стороны государства. Если юродивый перегнет палку и скажет что-то лишнее, окружающие только разведут руками: ну что с него взять? Со стороны кажется, что муфтий говорит глупости, однако в его словах содержится то, что хотят слышать от Таджуддина власти предержащие и иерархи РПЦ[783]. Вместе с тем, высказывая свои идеи, муфтий демонстрирует смехотворность самих образов, сторонником которых он как бы выступает. Если Святая Русь – это халифат и за нее так активно ратует «безумный» муфтий, то нужна ли такая концепция самим православным? Вывернув смысловое значение слов «халифат» и «священная война» наизнанку, Таджуддин фактически пользуется «словом с лазейкой», по выражению М. М. Бахтина:

Лазейка – это оставление за собой возможности изменить последний, окончательный смысл своего слова. Если слово оставляет такую лазейку, то это неизбежно должно отразиться на его структуре. Этот возможный иной смысл, то есть оставленная лазейка, как тень, сопровождает слово. По своему смыслу слово с лазейкой должно быть последним словом и выдает себя за такое, но на самом деле оно является лишь предпоследним словом и ставит после себя лишь условную, не окончательную точку[784].

Такое поведение Таджуддина не может не вызывать критики и осуждения со стороны мусульман. Большинству верующих не может импонировать, что человек, называющий себя Верховным муфтием, занимает заведомо подчиненное положение по отношению к РПЦ и своими высказываниями провоцирует насмешки не только над самим собой, но и над исламом. Но стратегия Таджуддина в отношениях с Московским патриархатом оказывается оправданной в условиях, когда верующие не выбирают своих религиозных лидеров, а те, в свою очередь, находятся в полной зависимости от государства. Муфтий ЦДУМ учитывает лишь мнение чиновников, принимающие решения или оказывающие влияние на их принятие, а не имамов и прихожан. Для того чтобы сохранять положение одной из крупнейших фирм-олигополистов в исламском сегменте религиозного рынка, ЦДУМ нужно поддерживать доверительные отношения с регулятором (государством) и крупнейшей фирмой-монополистом (РПЦ).

Единственным реальным противовесом власти Таджуддина могут выступить те мусульманские религиозные деятели, чей авторитет базируется на глубоком знании исламской теологии, богословы мирового уровня, однако таких в современной российской умме практически нет, в том числе среди аппаратчиков и имамов главного конкурента ЦДУМ – ДУМ РФ[785].

Поэтому критику Таджуддина и возглавляемого им муфтията Равиль Гайнутдин и его подчиненные строят на светских, а не богословских началах. Так менеджер одной корпорации упрекает другого менеджера в неэффективности.

Упреки и обвинения представителей СМР – ДУМ РФ в адрес ЦДУМ и муфтия Таджуддина можно свести к следующим основным положениям.

1. ЦДУМ занимает по отношению к РПЦ подчиненную позицию. СМР – ДУМ РФ выступает за то, чтобы последователи всех «традиционных» религий пользовались равными правами[786].

2. ЦДУМ – устаревшая организация, не отвечающая современным реалиям. Руководство ЦДУМ – отживший тип советского мусульманского духовенства, тормоз для развития уммы[787].

3. Центром мусульманской жизни в России является не Уфа, а Москва. Во-первых, для удачного взаимодействия с федеральными органами государственной власти и Московским патриархатом всероссийскому муфтияту целесообразнее располагаться в Москве, а не в далекой Уфе. Во-вторых, Москва с ее более чем полуторамиллионным мусульманским населением в большей степени соответствует критериям столицы российского ислама, чем преимущественно русский провинциальный город Уфа[788].

На ранних этапах существования Совета муфтиев (конец 1990‐х гг.) позицию этого муфтията по отношению к ЦДУМ можно охарактеризовать следующим образом. Существует всероссийский исламский центр в Уфе, а есть региональные организации, которые представляют интересы мусульман на местах, например в Москве. Но впоследствии стратегия изменилась. В 2000‐е гг. СМР уже претендовал на роль всероссийского муфтията, оспаривавшего влияние у ЦДУМ. Для того чтобы потеснить на религиозном рынке ЦДУМ, в Совете муфтиев сосредоточили внимание на дискредитации в глазах властей и верующих фигуры Верховного муфтия. После того как Таджуддин объявил «священную войну» США в 2003 г., СМР опубликовал коллективную фетву, в которой, в частности, предлагалось «признать деятельность Талгата Таджуддина, присвоившего себе пророческую миссию, отступничеством от основ Ислама; объявить о невозможности Талгатом Таджуддином занимать должность духовного руководителя мусульманских организаций в РФ; признать заявление Талгата Таджуддина об объявлении военного джихада против США не имеющим ни богословской, ни правовой, ни моральной силы и не подлежащим к исполнению российскими мусульманами; объявить, что отныне никто из мусульман не вправе совершать с Талгатом Таджуддином совместно намаз и следовать каким-либо указаниям и советам с его стороны»[789].

Показательна реакция Таджуддина на указанную фетву. Он не стал пускаться в богословскую дискуссию по ее содержанию, а сравнил СМР с одним дворником, который хочет снять с должности другого[790]. Иными словами, Таджуддин дал понять, что и он, и его оппонент Гайнутдин – это всего лишь «дворники», и решать вопрос об их профпригодности может лишь высшее начальство (федеральные власти).

Действительно, вскоре из уст заместителя главы Администрации Президента РФ В. Ю. Суркова прозвучала оценка высказывания муфтия ЦДУМ. Сурков заявил, что с Таджуддином невозможно иметь ничего общего[791]. Но А. А. Гришин, который тогда занимал должность советника Отдела по взаимодействию с религиозными организациями Главного управления Президента РФ по внутренней политике[792], утверждает, что заявление Таджуддина не устроило Кремль по форме, но не по содержанию:

Что касается «джихада» в адрес США от Т. Таджуддина, то, на мой взгляд, он был воспринят руководством страны скорее положительно, чем отрицательно. Это дало нам дополнительный козырь в отношениях с США, ведь он выразил спонтанный гнев российских мусульман поведением этой страны. Но из дипломатических соображений Т. Таджуддина, конечно, пожурили. Я помог ему и его помощникам составить текст разъяснения своего решения, которое как бы сглаживало предыдущее заявление, сделанное на митинге в Уфе. И, конечно, ему было доведено, что такие решения и заявления необходимо согласовывать с интересами России[793].

Но каково бы ни было истинное отношение федеральных властей к провокации Таджуддина, это не повлияло на его положение в качестве руководителя одного из крупнейших в России межрегиональных муфтиятов. С 1992 г., когда в ДУМЕС начались центробежные тенденции, ни один из муфтиев не смог заменить Таджуддина в качестве главного партнера федеральных властей в деле управления религиозными делами мусульман[794].

Подводя итог, хотелось бы отметить ключевые положения маркетинговой стратегии ЦДУМ по взаимодействию с государством и РПЦ как крупнейшей фирмой-монополистом на религиозном рынке страны.

1. «Традиционный ислам», подразумевающий полную и безоговорочную лояльность политическому режиму в стране. Поддержка инициатив властей, даже если они не одобряются значительным числом мусульман (высказывание, что мусульманкам не обязательно носить хиджаб[795], одобрение участия российских вооруженных сил в гражданской войне в Сирии[796] и др.). Ислам сводится к основным предписанным религиозным практикам (молитва, пост и др.) и не вторгается в сферу общественной и политической жизни. Любые попытки выйти за эти границы в рамках общин, контролируемых ЦДУМ, жестко пресекаются. Таким образом, муфтият, возглавляемый Таджуддином, предоставляет политическому режиму в России такую услугу, как сдерживание религиозной активности мусульман в обмен на определенные преференции со стороны государства.

2. «Младший брат». Признание верховенства (старшинства) Московского патриархата над ЦДУМ. Это выражается в согласовании действий с РПЦ в таких вопросах, как строительство мечетей и т. п. Признание верховенства патриарха проявляется в некоторых символических жестах муфтия ЦДУМ. Так, в декабре 1999 г. во время торжественного приема Таджуддин поцеловал руку Алексию II, затем продолжил такую линию поведения по отношению к его преемнику Кириллу. По православному этикету это признание верховенства того, к чьей руке прикладываются. Единственный, кому в России было дозволено не целовать руку патриарху, был царь; напротив, само духовенство должно было целовать ему руку как помазаннику Божьему.

Фактически Таджуддин ведет себя по отношению к патриарху как митрополит одной из епархий РПЦ, пользующейся в силу ряда причин некоторой расширенной автономией. Подобная беспримерная лояльность не остается без внимания со стороны РПЦ. Большинство православных авторов рассматривают ЦДУМ как лояльную РПЦ мусульманскую религиозную организацию: «Руководимое муфтием Таджуддином ЦДУМ занимает позицию принципиального союзника РПЦ и практически всегда поддерживает ее позицию»[797].

3. «Каждый сеет в своем огороде». Этот принцип означает сегментацию религиозного рынка и подразумевает не только отказ от миссионерской деятельности среди немусульман, но и осуждение принимающих ислам этнических русских. ЦДУМ распространяет свое влияние в основном на татар.

4. «Ислам лайт» (облегченный ислам). Религиозная жизнь мусульман, согласно ЦДУМ, сводится к выполнению основных обрядов, а их неисполнение не осуждается. Такой продукт, предлагаемый ЦДУМ на религиозном рынке России, удобен для большого числа так называемых этнических мусульман, которые по тем или иным причинам не готовы выполнять все основные требования исламской религии. «Ислам лайт» в равной степени удобен государству и РПЦ. Господствующий в России политический режим заинтересован в снижении религиозной активности мусульман, так как рассматривает ее как угрозу себе и существующей системе межрелигиозных отношений в стране, где РПЦ де-факто играет роль государственной церкви. В свою очередь, Московский патриархат также не заинтересован в росте религиозности среди мусульман, поскольку это может привести к усилению муфтиятов на религиозном рынке.

Совет муфтиев России – Духовное управление мусульман Российской Федерации

Совет муфтиев России был главным конкурентом ЦДУМ за влияние на мусульманскую общину России в конце 1990‐х – первой половине 2000‐х гг. Это второе после ВКЦДУМР межрегиональное духовное управление мусульман в России, возникшее как альтернатива ЦДУМ на базе региональных муфтиятов, объявивших о независимости от Уфы.

История независимой от Центрального духовного управления России и стран СНГ мусульманской религиозной организации в Москве начинается в 1994 г. В январе этого года на учредительном меджлисе мусульманских религиозных объединений и общин европейской части России, проходившем в Москве, второй имам-хатиб Московской соборной мечети Равиль Гайнутдин был избран председателем Духовного управления мусульман Центрально-Европейского региона России – Московского муфтията (ДУМЦЕР)[798]. Сначала ДУМЦЕР выступало как один из автономных муфтиятов, вышедших из прямого подчинения Уфе, но признававших «каноническое единение»[799] с ДУМЕС[800].

Для такого обособления были как объективные, так и субъективные причины. В Москве сосредоточены органы государственной власти, и Московскому муфтияту[801] требовалось оперативно взаимодействовать с руководством страны и мэрией столицы для решения насущных проблем. В условиях авторитарного режима управления в ЦДУМ необходимо было согласовывать бóльшую часть вопросов с Уфой. Поэтому идея об автономии со временем трансформировалась в проект независимого муфтията. Непосредственным поводом для выхода ДУМЦЕР из-под юрисдикции ЦДУМ послужило решение чрезвычайного пленума ЦДУМ от 21 сентября 1994 г. В документе, принятом на пленуме, в частности, говорилось:

За неоднократное неучастие в работе пленумов ЦДУМ, а также игнорирование приглашения Президиума для защиты комплекса ЦДУМ, освободить от всех занимаемых должностей: члена президиума ЦДУМ, председателя ДУМЦЕР, второго имам-хатыба Московской соборной мечети муфтия Равиля Гайнутдинова…[802]

Гайнутдин проигнорировал это решение. Тогда была предпринята попытка сместить его усилиями сторонников Таджуддина в самой Москве, но она провалилась и привела к тому, что ДУМЦЕР не только де-факто, но и де-юре вышел из структуры ЦДУМ[803]. Иными словами, действия Таджуддина спровоцировали вполне лояльного к нему имама, члена его клана, на создание независимого от Уфы муфтията.

В условиях, когда Таджуддин терял общины в регионах, единственным разумным решением с его стороны была бы реформа возглавляемого им муфтията и его децентрализация. Однако муфтий, напротив, стал укреплять вертикаль власти в ЦДУМ в ответ на критику и сепаратизм в регионах.

Как уже было отмечено выше, решением руководителей ряда региональных муфтиятов, отделившихся от ДУМЕС, был создан Высший координационный центр духовных управлений мусульман России. Эта структура была учреждена в 1992 г., и впервые в нее вошли не только татарские духовные управления, но и муфтияты с Северного Кавказа. Однако ВКЦДУМР лишь ненадолго стал центром консолидации региональных муфтиятов[804].

Несмотря на то что в середине 1990‐х гг. ВКЦДУМР находился в кризисном состоянии, идея объединения региональных муфтиятов оставалась актуальной (при условии создания единой структуры на демократических принципах, гарантирующей равноправие ее участников).

В 1996 г. решением Первого меджлиса руководителей духовных управлений мусульман России был учрежден Совет муфтиев России. Соучредителями СМР выступили ДУМЦЕР, ДУМ Республики Татарстан, ДУМ Республики Башкортостан[805], ДУМ Поволжья, ДУМ Сибири, ДУМ «Ассоциация мечетей»[806], ДУМ Оренбургской области – Бугурусланский муфтият, ДУМ Нижнего Новгорода и Нижегородской области, ДУМ Ульяновска и Ульяновский области, ДУМ Республики Чувашия.

С точки зрения системы управления СМР принципиально отличался от ЦДУМ. Последнее, как было отмечено ранее, представляет собой авторитарную структуру, где председатель, несмотря на наличие коллегиальных органов управления, фактически единолично решает как административные, так и богословские вопросы. В то же время в Совете муфтиев действовал принцип коллегиальности при принятии решений.

В децентрализации СМР заключалась и сила, и слабость муфтията. С одной стороны, такой горизонтальной структурой, какой был Совет муфтиев, сложнее управлять, труднее добиться единства в принятии решений. С другой стороны, в условиях жесткого государственного контроля государства и конкурентной борьбы с другими муфтиятами она позволяла СМР проводить более гибкую политику и тем самым эффективно противостоять возникавшим угрозам и внешнему давлению. Так, если проблема была слишком остра и могла вызвать неоднозначную реакцию со стороны властей и РПЦ, то с публичными заявлениями выступал не сам Гайнутдин, а кто-то из его заместителей или сопредседателей по Совету муфтиев. У самого Гайнутдина в таком случае всегда оставался шанс дезавуировать такое высказывание, сославшись на то, что это лишь частное мнение того или иного религиозного деятеля.

Но по мере усиления авторитаризма в России муфтий Равиль Гайнутдин пошел по пути укрепления вертикали власти в возглавляемых им муфтиятах. В 2014 г. ДУМЕР было переименовано в Духовное управление мусульман Российской Федерации[807]. Ребрендинг означал не только желание руководства ДУМЕР подчеркнуть общероссийский характер муфтията.

Создание ДУМ РФ повлекло за собой изменения в структуре Совета муфтиев России. Административные подразделения (департаменты) СМР были переведены в ДУМ РФ. На V съезде Совета муфтиев в 2017 г. был отменен институт сопредседателей этой религиозной организации. Руководители крупных региональных муфтиятов, стоявшие у истоков создания СМР, были понижены в статусе до рядовых членов президиума. Кроме того, главы духовных управлений, перешедших из Совета муфтиев в юрисдикцию ДУМ РФ, стали именоваться мухтасибами, а сами муфтияты – мухтасибатами[808]. Назначение на должность и отстранение от нее мухтасибов теперь зависит не от местных общин, а от центрального аппарата ДУМ РФ. В руках аппарата также находится вопрос об утверждении имамов – руководителей местных религиозных общин мусульман. Кульминации реформа Совета муфтиев достигла на пленуме ДУМ РФ 23 сентября 2020 г., где было объявлено о том, что аппарат СМР вливается в состав аппарата ДУМ РФ. Некоторые эксперты справедливо назвали это точкой в деле ликвидации Совета муфтиев России[809].

Но даже после проведения административных реформ в СМР – ДУМ РФ кадровая политика Гайнутдина отличается большей гибкостью, чем у Таджуддина. В отличие от последнего, Гайнутдин не изгоняет из возглавляемой им организации активных религиозных деятелей, а умело направляет их энергию на укрепление собственной власти и авторитета.

В 2010‐е гг. в СМР – ДУМ РФ выдвинулись представители среднего поколения мусульманских религиозных деятелей, уже не учившиеся в Бухаре, а окончившие исламские университеты в арабских странах: Шамиль Аляутдинов, Дамир Мухетдинов, Рушан Аббясов. Эти три религиозных деятеля представляют три центра влияния в СМР – ДУМ РФ. Мухетдинов и Аббясов являются наиболее вероятными преемниками Гайнутдина, если он добровольно или не по собственному желанию уйдет с поста муфтия[810]. Имам-хатиб Мемориальной мечети в Москве Шамиль Аляутдинов не претендует на руководящие должности в СМР – ДУМ РФ, но пользуется авторитетом в определенных кругах благодаря богословским и научно-популярным работам.

Мухетдинова, который с 2012 г. занимает должность первого заместителя председателя ДУМ РФ, называют автором реформы этого муфтията[811]. При этом Рушан Аббясов, занимающий должность заместителя председателя ДУМ РФ, также является одной из ключевых фигур в этом межрегиональном духовном управлении. Такой баланс сил – результат продуманной стратегии Гайнутдина и служит определенной гарантией того, что его подчиненные не смогут объединиться против него, как это уже неоднократно случалось в ЦДУМ. Подобные заговоры в муфтияте, возглавляемом Таджуддином, привели к громким отставкам и отделению региональных духовных управлений.

Однако различия между ЦДУМ и СМР – ДУМ РФ не ограничиваются только системой управления. Для целей моего исследования большее значение представляет то, как эти межрегиональные муфтияты выстраивают отношения с Московским патриархатом. Этот фактор существенно влияет на положение духовных управлений мусульман в России. Выше отмечалось, что ЦДУМ выступает с позиции полной лояльности по отношению к РПЦ в качестве «младшего брата» или партнера в распространении державной идеологии в стране, а не как конкурент, имеющий иную повестку.

СМР – ДУМ РФ выбрало стратегию конкуренции с РПЦ на религиозном рынке в сочетании с политикой максимальной лояльности по отношению к регулятору (государству). Следует отметить, что в 2000‐е и в первую половину 2010‐х гг. эта стратегия в целом себя оправдывала. Она позволяла Гайнутдину и его сподвижникам не подвергаться риску репрессий со стороны властей и вместе с тем позиционировать СМР – ДУМ РФ как защитника мусульман в условиях нараставшей клерикализации общества и усиления роли РПЦ в общественной жизни. Однако в последние годы лояльность по отношению к политическому режиму в России является уже не просто гарантией получения привилегий от государства, но залогом существования самой религиозной организации.

Отношения СМР – ДУМ РФ с федеральными властями не были ровными. После образования Совета муфтиев в 1996 г. перед новым муфтиятом стояла задача завоевать лидирующее положение в исламском сегменте религиозного рынка России. Для этих целей необходимо было, помимо прочего, продемонстрировать, что СМР является надежным представителем и защитником интересов мусульман перед властями[812]. Конец 1990‐х гг. был в целом благоприятным временем для Совета муфтиев и самого Гайнутдина. У СМР были налажены рабочие отношения с руководством России и мэрией Москвы.

Вместе с тем время от времени Гайнутдин выступал с резкими заявлениями, содержавшими в том числе критику федеральных и региональных властей, оказывающих покровительство РПЦ в ущерб другим религиозным организациям. Например, в 1997 г. в интервью газете «Московский комсомолец» муфтий СМР позволял себе достаточно резкие суждения в адрес руководства страны, обвиняя его в заигрывании с православием:

Руководители государства постоянно демонстрируют православную ориентированность. В соответствии с утвержденным Президентом РФ «Протокольным старшинством российских официальных лиц» от 29 июля 1992 г. Патриарх Московский и всея Руси занимает 18-ю, а руководители других религиозных направлений – 38-ю позицию. Политики исходят из простого арифметического расчета: православных в стране больше – следовательно надо всячески заигрывать с этой религией, ублажать ее руководителей, оказывать ей материальную и моральную поддержку и, если надо, поносить другие религии и их последователей[813].

На первый взгляд, стремление уравнять в правах руководителя одной из мусульманских религиозных организаций с предстоятелем РПЦ выглядит законным в условиях светского характера государства, провозглашенного Конституцией. Однако даже если бы власти прислушались к Гайнутдину и предоставили равные права и привилегии патриарху РПЦ и председателю Совета муфтиев, едва ли эта мера каким-то образом повлияла на духовную жизнь мусульман в современной России. Ведь для того, чтобы вести религиозно-просветительскую и социальную работу среди своих единоверцев (то есть выполнять основное предназначение служителей исламского культа), не имеет никакого значения, какую строчку в протоколе занимает руководитель муфтията. Кроме того, из вышеприведенной цитаты можно сделать вывод, что Гайнутдин выступал не против отмены привилегий для РПЦ, а лишь за придание аналогичных привилегий руководителям «других религиозных направлений», а фактически – возглавляемому им муфтияту.

Это, впрочем, не отменяет важности публичных высказываний и действий муфтия по принципиальным вопросам внутренней и внешней политики. Так, подпись Гайнутдина стояла под обращением к президенту Ельцину, направленным на предотвращение военной операции в Чечне в 1999 г.

Еще в начале 2000‐х гг. Гайнутдин выступал с достаточно резкими заявлениями. Так, в 2001 г. он критично высказался по вопросу дизайна государственных наград России, содержащих христианские символы. Но по мере укрепления авторитарного режима в России Гайнутдин смягчил характер своих высказываний. Однако с громкими заявлениями продолжали выступать сопредседатели СМР, в частности муфтий Духовного управления мусульман Азиатской части России (ДУМАЧР) Нафигулла Аширов. Не исключено, что Гайнутдин сознательно допускал присутствие в возглавляемой им организации людей, которые могли бы озвучивать то, что сам муфтий по тем или иным причинам публично произнести не мог.

Но по наиболее важным для СМР – ДУМ РФ вопросам Гайнутдин выступает с заявлениями сам. Так, например, во время конфликта России с Турцией из‐за сбитого российского самолета в начале 2015 г. Гайнутдин и представители СМР – ДУМ РФ, несмотря на антитурецкую риторику официальной пропаганды, выступали за нормализацию отношений между двумя странами.

Особое значение СМР – ДУМ РФ придавало и продолжает придавать международной деятельности, причем не только в мусульманском мире, но и в странах Запада. Выступая в качестве активного участника так называемой гражданской дипломатии, ДУМ РФ преследует несколько целей:

а) демонстрирует свою значимость для государства как важного и необходимого посредника в отношениях с мусульманским миром. Так, в советское время мусульманские религиозные деятели использовались для укрепления имиджа СССР среди единоверцев за рубежом[814];

б) расширяет свое влияние на татаро-мусульманские общины за пределами России. В качестве примера можно привести Финляндию, куда по просьбе мусульманской общины татар от ДУМЕР был прислан имам[815];

в) выступает в роли проводника российского влияния на Западе среди мусульманских сообществ.

В 2000‐е и первую половину 2010‐х гг. Гайнутдин нередко осуждал РПЦ в целом и отдельных церковных иерархов за нарушение принципа светскости государства. В частности, муфтий последовательно выступал с критикой в адрес Московского патриархата по таким вопросам, как введение в российских школах «Основ православной культуры», учреждение в армии должности православных капелланов, вмешательство в вопросы строительства мечетей в отдельных регионах и др.

Заявления Гайнутдина всегда были выдержаны в корректной форме, но тем не менее они вызывали и продолжают вызывать раздражение со стороны представителей РПЦ и связанных с этой религиозной организацией экспертов. Так, православный публицист Р. А. Силантьев[816] пишет: «Изучая высказывания муфтия Равиля Гайнутдина в отношении Русской Православной Церкви и ее лидеров, трудно отделаться от мысли, что председатель СМР их искренне ненавидит»[817]. Подобных же нелестных характеристик удостоились и сопредседатели СМР Нафигулла Аширов и Мукаддас Бибарсов. В 2007 г. они поставили свои подписи под заявлением мусульманской общественности России в связи с письмом десяти академиков РАН «Клерикализм – угроза национальной безопасности». В нем, помимо прочего, говорилось:

Мы приветствуем возрождение духовно-нравственного влияния церкви на души миллионов христиан. Мы радуемся, что многие, в прошлом – агрессивные разрушители всего святого, сегодня стараются ориентироваться на заповеди Иисуса Христа (мир ему!). Мы высоко оцениваем добрые контакты с РПЦ МП ради сохранения мира и стабильности нашей общей Родины – России. Однако нас глубоко тревожит, что некоторые понимают возрождение религии не как возможность добровольного, в рамках Конституции общения религиозных деятелей с населением, а как попытку реставрации того состояния государственно-религиозных отношений, которое сложилось в Российской империи до падения монархии[818].

В заявлении также указывалось: «Мы категорически против подмены духовного возрождения многонациональной и многоконфессиональной России реставрацией феодально-государственной монополии на веру!»[819]

Это не единственное заявление, в котором представители СМР – ДУМ РФ выступили с антиклерикальных позиций, ссылаясь на Конституцию. Защита мусульманами принципов секуляризма лишь на первый взгляд выглядит парадоксально. На самом деле речь идет об осознанной стратегии.

Российские мусульмане заинтересованы в том, чтобы ни одна религия в России не была де-факто и де-юре государственной и имела возможность вмешиваться в дела государства. Как справедливо отмечает российский религиовед М. М. Шахнович, «особенности антиклерикализма не заключаются в критике каких-либо догматических положений. Он ограничен тем, что касается поля общественной и политической жизни»[820]. Неслучайно мусульмане (пусть и с рядом оговорок) положительно оценили первые шаги советской власти по отделению церкви от государства.

Точка зрения СМР – ДУМ РФ на положение религиозных организаций в российском обществе принципиально отличается от позиции по этому вопросу Московского патриархата. Гайнутдин от имени возглавляемых им структур выступает за равные права с РПЦ и другими религиозными организациями, представляющими «традиционные» религии. В то же время РПЦ является сторонницей пропорционального представительства религиозных организаций, соответствующего численности последователей того или иного вероучения.

На первый взгляд, позиция пропорционального представительства кажется если не справедливой, то заслуживающей внимания. Однако в ней заключено лукавство. Точное количество последователей православия, ислама и других религий неизвестно, так как проводившиеся в 2002, 2010 и 2021 гг. Всероссийские переписи населения не включали пункт о вероисповедании. По данным социологов, в России количество православных христиан, принадлежащих не только к РПЦ, но и другим церквям, не превышает 10 % населения[821]. Кроме того, далеко не все, кто номинально считает себя православными, поддерживают стремительную клерикализацию российского государства и общества.

Антиклерикальная позиция СМР – ДУМ РФ вызывала и вызывает предсказуемую реакцию со стороны ряда представителей Московского патриархата, а также православных публицистов. В числе наиболее жестких критиков СМР – ДУМ РФ – упоминавшийся выше Р. А. Силантьев. Фактически всю свою научную карьеру он построил на агрессивной критике Совета муфтиев[822].

Само название одной из наиболее известных книг Силантьева – «Совет муфтиев России: история одной фитны» – многое говорит об отношении автора к изучаемой им проблеме[823]. Термин «фитна», известный из истории мусульманского мира в Средние века, означает «смута», «раскол». На протяжении всей книги Силантьева Совет муфтиев рассматривается как полукриминальная структура, основной смысл существования которой – подрыв основ российской государственности. Книга представляет собой коллекцию тенденциозно подобранных фактов, соединенных комментариями и домыслами автора.

Несмотря на активное сотрудничество СМР – ДУМ РФ с известными историками и востоковедами[824], специализированного научного исследования (в противовес односторонней, полемической работе Силантьева) по истории и современному положению организаций, возглавляемых Гайнутдином, так и не появилось.

Критика СМР содержалась также практически в каждом номере журнала «Мусульманский мир», которому его издатели придавали статус научного периодического издания[825]. Автором большинства из них был главный редактор издания – Р. Р. Сулейманов. Помимо собственных статей[826], Сулейманов наполнял страницы журнала текстами других алармистски настроенных авторов, в которых содержалась критика отдельных муфтиятов и религиозных лидеров, которые якобы не лояльны к российскому государству[827]. Сулейманов призывал в интересах безопасности России ликвидировать СМР за осуществление шпионажа «в интересах США, Саудовской Аравии и их союзников»[828]. Он также предлагал «принять закон о запрете ваххабизма на территории России», так как без этого «приостановление деятельности СМР не будет иметь смысла»[829]. После ликвидации Совета муфтиев Сулейманов рекомендовал передать входящие в него общины под юрисдикцию ЦДУМ[830].

Рассматривая более чем 25-летнюю историю СМР и ДУМ РФ, нельзя не отметить, что оба муфтията, подобно любым другим религиозным объединениям, заслуживают критики. Вызывают вопросы отсутствие систематической социальной работы и непрозрачная экономическая деятельность СМР – ДУМ РФ. Отсутствует сама проповедь ислама за пределами стен мечети – не миссионерство, а именно религиозно-просветительская работа с людьми[831]. Эта деятельность зачастую подменяется проведением конференций и изданием научной и научно-популярной литературы, которая в последние годы все больше адресована академическому сообществу, а не рядовым верующим. В публикациях Силантьева также затрагиваются эти проблемы, но им не уделяется столько же внимания, сколько якобы антигосударственной деятельности СМР – ДУМ РФ.

Между тем звучащие в адрес СМР – ДУМ РФ и его руководства обвинения в нелояльности властям выглядят как раз менее всего убедительными. Гайнутдин и его непосредственные подчиненные открыто и недвусмысленно демонстрируют полную поддержку политическому режиму в России. Это вполне объяснимо: в текущих условиях нелояльный муфтий Гайнутдин просто не смог бы сохранить должность, получить доступ на федеральные каналы, да и просто находиться на свободе[832].

Однако поддержка, оказываемая мусульманской религиозной организацией политическому режиму, по мнению идеологов СМР – ДУМ РФ, не является односторонним действием, а строится на взаимной основе. Суть этого договора с государством была сформулирована в 2001 г. в «Основных положениях социальной программы российских мусульман». Требуя от государства соблюдения таких принципов, как свобода вероисповедания, равенство религий перед законом, запрет дискриминации граждан по принципу отношения к религии и др., мусульмане, в свою очередь, обязывались, согласно «Основным положениям», признавать легитимность действующего законодательства, проявлять лояльность по отношению к законно избранной государственной власти РФ и т. д.[833]

Муфтияты находятся в не меньшей зависимости от государства, чем РПЦ, которая привыкла «решать церковные проблемы исключительно с помощью светской власти, а к общественным проблемам подходить с точки зрения лоббирования политических решений»[834]. В качестве ответной платы за покровительство со стороны регулятора (государства) фирмы (муфтияты) предлагают такую услугу, как идеологическое обоснование политического режима, придание ему легитимности с точки зрения религии.

В выступлении, посвященном 20-летию Совета муфтиев, первый заместитель Гайнутдина Дамир Мухетдинов отмечал, что «СМР стал одним из краеугольных камней в здании современной России – Российской Федерации. Наряду с Русской православной церковью и другими институтами наших традиционных конфессий, он заложил основы для рывка в будущее. СМР, без лишнего пафоса, и персонально муфтий Гайнутдин внесли неоценимый вклад в сохранение единства государства, в обеспечение его безопасности и развития»[835].

Среди других достижений СМР Мухетдинов отмечает, что «креативные инновационные подходы и эффективные модели в сфере государственно-исламских отношений и партнерства России с Исламским миром, впервые сформулированные в Совете муфтиев и лично муфтием Равилем Гайнутдином, стали частью официальной линии. Это относится почти ко всему, что было реализовано и реализуется в данной сфере – от вступления Москвы в качестве наблюдателя в Организацию исламского сотрудничества до концепта „социализации“ мусульманской общины, о которой говорит Владимир Владимирович Путин»[836].

Примечательно, что о собственно религиозном служении муфтия и других аппаратчиков СМР в выступлении Мухетдинова не говорится практически ничего[837].

Иными словами, СМР – ДУМ РФ стремится оказывать влияние на формирование внутренней и внешней политики России, конкурируя таким образом с РПЦ. В этом плане структура, возглавляемая Гайнутдином, отличается от ЦДУМ только бóльшими амбициями. Критикуя безнадежно устаревший советский ислам, олицетворяемый ЦДУМ (прямо не называемым в цитируемом выше тексте), Мухетдинов приводит СМР как пример успешного влияния религиозной структуры на государственную политику. То, насколько в действительности было успешно это влияние, – предмет отдельной дискуссии, выходящей за рамки нашего исследования. Важно другое. Несмотря на взаимную критику со стороны представителей СМР – ДУМ РФ и РПЦ, разногласия между этими структурами не носят глубокий мировоззренческий характер. Дискуссия идет не о способах спасения души и не о моделях социальной работы в обществе, а о продвижении определенных брендов и борьбе за влияние на регулятора рынка с целью получения бóльших привилегий. Поэтому слова, сказанные в свое время исследователем о современной РПЦ, актуальны и в отношении большей части российских муфтиятов: «Не вызывает возражений деятельность церковных структур по лоббированию каких-либо решений властных органов, но удивляет полное отсутствие собственно церковной работы»[838].

Мусульманское обновленчество как маркетинговая стратегия ДУМ РФ

Остроту конкурентной борьбе между муфтиятами придает то обстоятельство, что крупнейшие межрегиональные духовные управления мусульман предлагают покупателю практически идентичный религиозный продукт. Руководство муфтиятов и имамы являются последователями ханафитского мазхаба в мусульманском праве и матуридитской ‘акиды в теологии. Старшее поколение руководителей муфтиятов имеет одинаковое религиозное образование. Это так называемые «бухарские муфтии» – выпускники медресе «Мир-и Араб» в Бухаре, открытого в 1946 г. во время короткой религиозной оттепели в СССР в середине 1940‐х.

Среднее поколение мусульманских религиозных деятелей сформировались в 1990‐е – начале 2000‐х в татарской, преимущественно деревенской по культуре и мировоззрению среде, где в лучшем случае первое поколение проживало в больших городах и не утратило связь с односельчанами. Большое значение здесь имели принадлежность к определенному клану, происхождение из одной местности, села. Хотя представители среднего поколения мусульманских религиозных деятелей учились в разных странах, они обладают примерно схожим уровнем знаний и компетенций. Среди них нет выдающихся богословов мирового уровня, и в среднем уровень их знаний, как правило, не выше, чем у представителей старшего поколения имамов. Единичные исключения лишь подтверждают правило. Только среди тридцатилетних религиозных деятелей из татар встречается немало образованных людей, которых с полным основанием можно считать богословами, способными не только работать со средневековыми сочинениями мусульманских теологов на языке оригинала, но и самостоятельно выносить базирующиеся на знании широкого круга источников фетвы. Но они не занимают руководящие посты в муфтиятах[839].

В этих условиях татарским муфтиятам крайне сложно найти свою нишу на религиозном рынке. Соперничество между ними приводит к тому, что декларация о принадлежности к лагерю последователей так называемого традиционного ислама уже не может выступать конкурентным преимуществом в борьбе за получение ресурсов от государства. Это обстоятельство послужило причиной поиска мусульманскими аппаратчиками из муфтиятов идеологии, привлекательной как для государства, так и для значительной части верующих. Для ДУМ РФ такой идеологией стало так называемое мусульманское обновленчество, которое пропагандируют ряд религиозных деятелей, занимавших или продолжающих занимать ответственные посты в российских муфтиятах, – прежде всего в ДУМ РФ.

Мусульманское обновленчество объединяет религиозных деятелей, выступающих за ревизию Сунны как источника шариата и за переосмысление некоторых положений ислама с точки зрения современности. Идейной основой взглядов мусульманских обновленцев в России являются публикации профессора Тауфика Ибрагима, сирийца по происхождению, одного из ведущих российских специалистов по мусульманской философии Средневековья[840].

Мусульманское обновленчество безусловно выглядит важным конкурентным преимуществом ДУМ РФ в глазах определенной части потребителей религиозного продукта – как рядовых верующих, так и чиновников. Для мусульман, проживающих в крупных городах, идеи обновленцев представляют определенный интерес, поскольку дают возможность сочетать причастность к исламской умме с современным ритмом и образом жизни, когда зачастую у верующего не остается времени для соблюдения всех предписанных обрядов. Так, например, женщина, у которой не получается устроиться на работу из‐за того, что она носит хиджаб, может найти указание в текстах и высказываниях обновленцев, что ношение платка не является предписанием религии[841], а мусульманин или мусульманка, которые не имеют возможности в течение дня совершить намаз, получают разрешение сделать это вечером дома, объединив молитвы, и т. п.[842]

Иными словами, подобно ЦДУМ, мусульманские обновленцы предлагают потребителям такой продукт, как «ислам лайт», который удобен светским мусульманам и не требует от них соблюдения всех обрядов. Однако между этими двумя версиями «облегченного ислама» имеются важные различия. Оно заключается в «упаковке», которая, как известно, имеет огромное значение в маркетинге.

«Упаковка» продукта «ислам лайт», предлагаемого ЦДУМ, проста. Таджуддин, объявляя те или иные обряды или правила поведения необязательными (факультативными), обычно ссылается на традицию. Например, в вопросе ношения хиджаба муфтий утверждает: «Это не какая-то религиозная принадлежность, это национальные традиции, которые указывают на ее [девушки] честь»[843].

«Упаковка» ДУМ РФ выглядит более привлекательной. Этот муфтият не просто предлагает послабление в религии, но и дает для этого богословско-правовое обоснование с опорой не на традицию, а на первоисточники. Если взять тот же вопрос о платке, для обновленцев не столь важно, как одевались бабушки и прабабушки современных татар, – важно, что говорит об этом Коран. Ссылаясь на разные источники, обновленцы объявляют, что некоторые обряды и правила поведения, распространенные в современном мусульманском мире, не были известны или обязательны во времена пророка Мухаммада, а были привнесены в ислам позднее. Таким образом, мусульманин или мусульманка не только получает возможность не следовать некоторым предписаниям, но и приобретает аргументы в споре с исламофобами, утверждающими, что ислам – средневековая религия.

Критикам ислама всегда можно указать на лидеров обновленчества, которые являются активными участниками современной общественной жизни. Маркетологи утверждают, что продается не товар, а эмоции. В этом плане «ислам лайт» от ДУМ РФ – не просто товар, это еще эмоции. Мусульманин или мусульманка начинает испытывать чувство гордости и причастности к передовой части мусульманской уммы – не к бородатым боевикам, скрывающимся в горах, а к образованным молодым людям с ноутбуком и гаджетами, создающим интеллектуальный продукт, который востребован не только среди их единоверцев.

Если применить метафору, «ислам лайт», предлагаемый ЦДУМ, упакован в чалму и халат и пахнет восточными благовониями, а «ислам лайт» от ДУМ РФ облачен в костюм и галстук и источает аромат французской туалетной воды.

Для государства «ислам лайт» от ДУМ РФ также может выглядеть более удобным, чем «традиционный ислам», продвигаемый ЦДУМ и другими муфтиятами, – хотя бы потому, что последний представляет собой достаточно размытую концепцию, которая не может быть универсальной для всех регионов с компактным проживанием мусульман. Модернизированная (читай: секуляризированная) версия ислама может показаться чиновникам более привлекательной, так как потребует меньше издержек на исламскую инфраструктуру (за счет снижения количества людей, нуждающихся в условиях для выполнения религиозных обрядов) и на поддержание лояльности среди верующих.

Для отдельных мусульман, как уже отмечалось выше, концепция обновленчества имеет определенные преимущества, однако в целом она несет бóльшие риски для национальной идентичности татар. Обновленцы опираются в своих работах на труды татарских богословов XIX–XX вв. Но их сочинения цитируются наряду с работами других реформистских авторов, принадлежащих к разным мазхабам.

Для традиционалистов ключевую роль играет приверженность именно ханафитскому мазхабу. Труды представителей этой богословско-правовой школы в исламе, написанные авторами из разных стран, изучаются и цитируются. Мусульманские обновленцы в России также не отрицают значение ханафитского мазхаба, но акцентируют внимание на том, что «эта школа наиболее умозрительная и толерантная, изначально следовавшая путем логических и рациональных рассуждений»[844]. А одна из наиболее заметных фигур в мусульманском обновленчестве – публицист и блогер Рустам Батров (Батыр) – в своих работах фактически производит ревизию этой богословско-правовой школы фикха[845].

Различия в подходах обновленцев и традиционалистов к ханафитскому мазхабу продемонстрировал недавний скандал вокруг тафсира Корана на татарском языке, изданного в 2019 г. Духовным управлением мусульман Республики Татарстан[846].

Поводом для негативной реакции муфтия Гайнутдина послужила фраза в примечании к одному из айатов: «Если вы отчаетесь в ваших делах, просите помощи у обитателей могил»[847]. Эта фраза была расценена в ДУМ РФ как нарушающая принцип единобожия в исламе. Но Гайнутдин не ограничился публичной критикой тафсира, а написал письмо президенту Татарстана Р. Н. Минниханову. В своем обращении, которое целый ряд СМИ охарактеризовали как донос[848], Гайнутдин утверждал:

Ни у кого из серьезных ученых и экспертов нет сомнений в том, что ошибка доктринального характера, вокруг которой возникли ожесточенные споры в мусульманской среде, была преднамеренной. Без сомнения, трактовка исламских положений, представленная в данном тафсире, есть не что иное, как грубая попытка внедрить в татароязычное духовное пространство учение маргинальной турецкой секты Исмаил-ага, к числу приверженцев которой принадлежит нынешний муфтий Татарстана… Кроме того, нельзя пребывать в иллюзии, что такое беспардонное внедрение одного из крайних течений, представляющих традицию суфийских братств, не вызовет ответной реакции с другого полюса обширного спектра мусульманской традиции. И здесь огромны риски получить в центре России ситуацию с салафитско-суфийским непримиримым противостоянием по образцу ряда республик Северного Кавказа[849].

Обращают на себя внимание не только резкие формулировки, которые используются в обращении Гайнутдина, но и сам факт апелляции муфтия к чиновнику в исключительно богословском споре. Письмо Гайнутдина, который имел возможность ознакомиться с текстом тафсира до его издания, было обнародовано за несколько дней до выборов муфтия Республики Татарстан, на которых единственным кандидатом был Самигуллин. Таким образом, обращение председателя ДУМ РФ к Минниханову было вызвано стремлением если не повлиять на результаты безальтернативных выборов муфтия, то по крайней мере зародить сомнение у руководства республики в кандидатуре Самигуллина.

Содержащиеся в письме Гайнутдина пассажи в адрес суфизма не случайны. Умозрительный рационализм обновленчества не оставляет места для мистического способа познания Бога. В других межрегиональных духовных управлениях муфтии, даже не будучи членами тарикатов, признают значение и роль суфийского наследия для мусульман в современной России.

Такое отношение к суфизму может быть объяснено не только неприятием мистического способа познания Бога со стороны аппаратчиков ДУМ РФ, но и тем, что Гайнутдин и его сподвижники не признают пути формирования религиозного авторитета, принятого в тарикатах. Муфтии – члены суфийских братств – обладают смешанным типом легитимного господства: харизматическим и бюрократическим. Муфтий ДУМ РФ опирается исключительно на последний. Его авторитет базируется на занимаемой им должности. Пока он находится во главе бюрократической структуры, он обладает властью над подчиненными. Как только такой руководитель покидает занимаемую должность, он утрачивает все свои позиции в качестве лидера. Неслучайно ученики Гайнутдина (те, кто сам так себя называет) – это не богословы, получившие от муфтия религиозные знания, а администраторы, перенявшие у своего учителя методы управления[850].

В таких условиях ДУМ РФ вынуждено опираться исключительно на административный ресурс и не может существовать без поддержки регулятора. От государства ДУМ РФ ожидает признания своего символического лидерства среди мусульманских религиозных организаций и предоставления ему на этом основании определенных привилегий и льгот.

Установившиеся в ДУМ РФ бюрократизация и авторитаризм в отношениях с мусульманскими общинами входят в диссонанс с идеями обновленчества. Казалось бы, предусматриваемая обновленцами возможность для каждого имеющего необходимые знания мусульманина самостоятельно трактовать Коран подразумевает, что в контролируемом ими муфтияте система управления должна быть горизонтальной, а тип легитимного господства муфтия – исключительно харизматическим. В реальности же Гайнутдин являет собой яркий пример религиозного бюрократа, а не авторитетного мусульманского богослова, ставшего «первым среди равных» благодаря знаниям и набожности.

По типовому уставу мусульманских общин, входящих в ДУМ РФ, утверждение имамов в должности находится в руках центрального аппарата этого муфтията[851]. Подготовленный в ДУМ РФ типовой устав общин еще до принятия поправок в закон «О свободе совести и о религиозных объединениях» исключал возможность свободного выхода из структуры духовного управления и входящих в него региональных подразделений – мухтасибатов.

В ДУМ РФ входят следующие категории общин:

1) общины, созданные по инициативе ДУМ РФ и возглавляемые ставленниками и назначенцами центрального аппарата муфтията. Это костяк ДУМ РФ;

2) изначально независимые общины, которые оказались в ситуации выбора между несколькими региональными муфтиятами, входящими в структуру межрегиональных духовных управлений. Сейчас фактически и юридически община не может существовать вне централизованной религиозной организации мусульман (ЦРОМ). В результате общинам приходится выбирать среди существующих муфтиятов[852];

3) общины, находившиеся в юрисдикции независимых региональных муфтиятов, которые добровольно или вынужденно вошли в состав ДУМ РФ.

Подобная же ситуация характерна и для других межрегиональных муфтиятов. Принципиальная разница между ними и ДУМ РФ состоит в том, что последнее активно создает небольшие общины и мухтасибаты в регионах, где уже присутствуют религиозные объединения, находящиеся в юрисдикции других межрегиональных муфтиятов.

Такая стратегия ДУМ РФ на религиозном рынке вызывает неприятие со стороны других духовных управлений[853]. Особое возмущение вызывает то, что ДУМ РФ пытается делать это через чиновников и рассматривает общины лишь как свой символический капитал в стремлении захватить монополистическое положение в исламском сегменте религиозного рынка России. Обратной стороной вовлечения государства в решение конфликтов между мусульманскими религиозными организациями стало усиление зависимости муфтиятов от органов власти.

В условиях авторитарного государства, жестко контролирующего религиозную жизнь, верующие заинтересованы, чтобы общины как можно меньше взаимодействовали с органами власти. В этих условиях открытый миру обновленческий ислам по определению в большей степени вынужден сотрудничать с государством, чем ислам «традиционный». Мирное сосуществование «традиционного ислама» и политического режима в России базируется на следующей формуле: мы практикуем свою религию, не вмешиваемся в дела государства, обеспечиваем лояльность верующих действующей власти, а последняя, в свою очередь, не вторгается в наши религиозные дела.

Мусульманские обновленцы не просто обещают государству обеспечить лояльность верующих политическому режиму, но и демонстрируют готовность оказывать содействие в реализации государственной внутренней и внешней политики. Кредо мусульманского обновленчества является активное сотрудничество с органами государственной власти от имени мусульман России. Готово ли государство к такому партнерству, покажет время. Большое значение имеет и то, как далеко готовы обновленцы зайти в продвижении своей версии ислама, лишенного опоры на многовековые традиции татар. Это международный конструкт, который не имеет корней и опоры в широких массах. И потому он более уязвим для критики со стороны мусульман. А не пользующийся поддержкой верующих муфтият неинтересен государству. Поэтому следует ожидать, что идеологи обновленческого ислама в ДУМ РФ будут пытаться балансировать между радикальными идеями реформирования ислама и взглядами большей части практикующих мусульман, не готовых к пересмотру устоявшихся представлений о целом ряде аспектов исламской теологии и права.

* * *

В конце 1980‐х – начале 1990‐х все четыре советских духовных управления мусульман столкнулись с кризисом легитимности и либо прекратили свое существование, либо утратили влияние среди значительной части верующих. Межнациональные конфликты повлияли на судьбы муфтиятов, в состав которых входили общины, включавшие представителей разных народов.

ДУМЕС также столкнулось с центробежными тенденциями. Но этому муфтияту тем не менее удалось сохранить контроль над значительным числом общин в разных регионах и возможность непосредственно взаимодействовать с регулятором (государством). В таких условиях другие участники религиозного рынка, контролировавшие общины в отдельно взятых субъектах федерации, пришли к пониманию необходимости объединиться для отстаивания своих интересов перед регулятором.

Оптимальной формой такого объединения (при отсутствии законодательных ограничений) стал картель, участники которого сохраняли свою финансовую и производственную независимость при создании религиозного продукта. Такими картелями были созданные в начале и середине 1990‐х гг. Высший координационный центр духовных управлений мусульман России и Совет муфтиев России. Их участники – региональные муфтияты – делегировали картелю такие функции, как представительство своих интересов на федеральном уровне, установление цен на свои товары и услуги, расширение сферы влияния и т. д. Все это позволяло участникам картеля снизить свои издержки при производстве и сбыте религиозного продукта. В частности, через Совет муфтиев региональные муфтияты получали финансирование из федерального бюджета на свои проекты[854]. Участие руководства СМР в переговорах с руководством субъектов федерации позволяло быстрее и эффективнее решать целый ряд проблем, например получать разрешения на строительство мечетей.

В результате в конце 1990‐х гг. в исламском сегменте религиозного рынка сложилась олигополия с тремя участниками: ЦДУМ, СМР и КЦМСК. Учитывая узкую региональную специализацию КЦМСК, основная конкуренция в конце 1990‐х и в 2000‐х гг. развернулась между ЦДУМ и Советом муфтиев. Соперничество между ними усиливалось за счет того, что оба олигополиста предлагали практически идентичный религиозный продукт одной и той же группе покупателей (татарам).

Единственной возможностью расширить клиентскую базу был выход за границы этноцентричности. Эту стратегию Совета муфтиев России сейчас продолжает реализовывать Духовное управление мусульман Российской Федерации. Находящийся в Москве ДУМ РФ по определению не может быть исключительно татарским муфтиятом: несмотря на значительное татарское население в столице, большинство прихожан столичных мечетей с начала 1990‐х гг. составляют выходцы из Средней Азии и Кавказа. Но и за пределами Москвы ДУМ РФ не ограничивается работой с общинами, где большинство составляют татары. Присоединяя существующие махалли и создавая новые, ДУМ РФ зачастую нарушает негласные, неписаные правила разделения сфер влияния между духовными управлениями мусульман в постсоветской России.

Обратной стороной такой экспансионистской политики может стать то, что религиозному лидерству татар может быть брошен серьезный вызов со стороны представителей других мусульманских народов. Составляющие незначительную часть современной мусульманской уммы России (если говорить о практикующих верующих), татары сохраняют лидирующие позиции в качестве руководителей большинства муфтиятов и общин в европейской части России и Сибири благодаря институту муфтията.

Без опоры на национальный фактор муфтият может утратить легитимность и среди самих татар. Если муфтият – не национальное учреждение, то какие основания у того же Гайнутдина занимать должность муфтия? Почему не назначить на этот пост грамотного мусульманина из числа уроженцев Средней Азии или Северного Кавказа? Таким образом, только фактор этноцентричности позволяет сохранить институт муфтията. Неслучайно этноцентризм является одним из краеугольных камней идеологии ЦДУМ. Проповедуемый муфтием Таджуддином принцип «каждый сеет в своем огороде», с одной стороны, ограничивает возможности возглавляемого им муфтията на религиозном рынке, с другой – является более прочной основой для работы в среде, в целом разделяющей ценностные установки татарского «традиционного ислама».

Взятая на себя СМР, а затем ДУМ РФ роль представителя и защитника интересов всех мусульман России подразумевает, что оба муфтията выступают не только как религиозно-бюрократические структуры, но и как политические акторы, имеющие свою точку зрения по целому ряду вопросов внутренней и внешней политики и проявляющие инициативу там, где это дозволяется регулятором. В частности, в наши дни ДУМ РФ стремится играть роль мусульманского МИДа и активно содействовать укреплению отношений России с мусульманским миром. В то же время активность ЦДУМ в сфере внешней политики не идет дальше предписанных властями акций.

Этноцентричный подход в полной мере соответствует интересам крупнейшего участника религиозного рынка России – Русской православной церкви, рассматривающей в качестве своей паствы не только воцерковленных людей, но всех этнических русских и даже «полукровок».

В том, как они выстраивают отношения с РПЦ, проявляются серьезные различия между ЦДУМ и СМР – ДУМ РФ. С одной стороны, руководители указанных муфтиятов активно используют православный социолект в своей риторике, что косвенно свидетельствует об их признании верховенства РПЦ. Сакральный язык православия используется для обозначения чисто мусульманских явлений и понятий, которым нет аналогов в русском языке. С другой стороны, Таджуддин и Гайнутдин в публичных выступлениях расходятся во взглядах на роль РПЦ и муфтиятов в современной России.

Лояльное отношение ЦДУМ к РПЦ и признание за ней статуса «старшей сестры» сыграли не последнюю роль в деле сохранения Таджуддином своего положения одного из самых влиятельных мусульманских религиозных деятелей в России. В свою очередь, муфтий Гайнутдин построил собственную стратегию рыночного поведения, добиваясь (не вполне, впрочем, успешно) признания для религиозных объединений, которые он возглавляет, равных прав с РПЦ.

РПЦ служит примером корпоративного строительства в религиозной организации для российских муфтиятов, а православная религиозная традиция вдохновляет муфтиев на определенную линию поведения в обществе, в частности на юродство. Так, Талгат Таджуддин фактически выступает в публичном пространстве в качестве юродивого, причем юродство его не искусственное, а подлинное и принимается в качестве такового не только православными, но и мусульманами. Надев маску «святого дурака», Таджуддин приобрел иммунитет от преследований со стороны государства. Юродство муфтия содержит провокацию как «сознательное выстраивание ситуации, вынуждающей кого-либо поступать так, как тот не собирался», а агрессию как «активность, „взрывающую“ устоявшиеся отношения между людьми, нарушающую status quo и самим объектом агрессии воспринимаемую как недружественную»[855].

Помимо персональных стратегий каждого из руководителей рассмотренных в главе общефедеральных межрегиональных муфтиятов, важно учитывать и такой фактор, как клановая структура в татарском обществе. Без учета особенностей отношений между членами кланов зачастую сложно понять логику кадровых и иных решений муфтиев.

Клановая система, закрытая и антидемократическая по природе, органично сочетается с институтом муфтията. Религиозные организации, руководители которых являются членами какого-либо клана, предпочитают добиваться успеха на религиозном рынке нерыночными способами. Приверженность клановой системе является общей для ЦДУМ и ДУМ РФ.

При анализе стратегии поведения на религиозном рынке ЦДУМ и ДУМ РФ можно обнаружить и другие схожие черты. Например, обе указанные религиозные организации предлагают верующим такой продукт, как «ислам лайт» (облегченный ислам), позволяющий не соблюдать или не соблюдать строго некоторые религиозные обряды и предписания. Но «ислам лайт» ЦДУМ отличается от одноименного продукта, предлагаемого ДУМ РФ, в той части, которую я называю «упаковкой», или идеологическим обоснованием тех или иных правил поведения. Муфтий ЦДУМ, объявляя те или иные обряды или предписания необязательными к исполнению, обычно ссылается на то, что они относятся к традициям мусульманских народов, а не ниспосланы свыше.

«Упаковка» ДУМ РФ выглядит более привлекательной для потребителей. Этот муфтият не просто предлагает послабление в религии, но и дает богословско-правовое обоснование своей позиции с опорой на первоисточники. В этом плане «ислам лайт» от ДУМ РФ не просто товар, это еще эмоции, в частности – чувство гордости и причастности к передовой части уммы, создающей интеллектуальный продукт, востребованный не только среди мусульман.

Обновленческая, или неоджадидская, идеология, основанная на принципах свободы толкования религиозных источников и бросающая вызов традиции следования авторитетам прошлого, которую разделяют муфтий Гайнутдин и многие аппаратчики ДУМ РФ, входит в диссонанс с жестко выстраиваемой вертикалью власти в этом муфтияте. В результате проведенных во второй половине 2010‐х гг. административных реформ существовавший в форме картеля Совет муфтиев России был ликвидирован и все активы участников этого картеля фактически переданы одному из них – ДУМ РФ.

Будучи тесно связанным с государством административно, материально и идеологически, институт муфтията не может не реагировать на изменения, которые связаны с эволюцией политического режима в стране.

Тема отношений межрегиональных муфтиятов с органами власти является закрытой. В интервью мои собеседники – бывшие и действующие муфтии, а также общественные деятели – либо практически ничего не говорили на эту тему, либо ограничивались общими формулировками. Тем ценнее для этого исследования опыт Татарстана, руководство которого, как правило, не скрывает своего активного вмешательства в дела мусульманских религиозных объединений.

Глава V

Независимые региональные муфтияты

(Духовное управление мусульман Республики Татарстан)

Я пост муфтия занимаю только по нужде.

Ахмад хаджи Абдулаев[856]

За более чем два столетия истории института муфтията в России не возникало ситуации, когда к юрисдикции того или иного духовного управления мусульман относились все зарегистрированные мусульманские общины (махалли) на территории страны. Такое положение дел – не результат случайного стечения обстоятельств на религиозном рынке России, но закономерный итог политики властей, не желавших консолидации мусульман под эгидой одного учреждения, пусть и лояльного по отношению к господствующему политическому режиму. В Российской империи, а затем в Советском Союзе мусульманские общины находились в ведении нескольких крупных религиозных центров. При этом и в царской России, и в СССР не было небольших региональных муфтиятов, юрисдикция которых над мусульманскими общинами огранивалась бы одним административно-территориальным образованием: губернией, областью или республикой[857].

Региональные муфтияты получили распространение лишь в новейшей истории России. 22 августа 1992 г. в Уфе прошел съезд мусульман, на котором было объявлено о создании Духовного управления мусульман Республики Башкортостан как правопреемника Башкирского духовного управления, существовавшего с 1917 по 1936 г. На следующий день в городе Набережные Челны прошел съезд мусульман и было организовано Духовное управление мусульман Республики Татарстан (ДУМ РТ). В том же 1992 г. и в последующие годы во многих регионах (причем не только в бывших автономных советских социалистических республиках, но и в некоторых областях со значительным мусульманским населением: Оренбургской, Саратовской и др.) – появились независимые муфтияты[858]. В дальнейшем большинство их вынуждено было войти в структуру крупных межрегиональных духовных управлений.

Лишь небольшому числу муфтиятов удалось встретить третье десятилетие XXI в. в статусе самостоятельных региональных религиозных организаций. ДУМ РТ занимает среди них особое положение. Будучи формально региональным духовным управлением, ДУМ РТ по такому показателю, как количество общин в его юрисдикции, а также благодаря авторитету у мусульман, проживающих или в самой республике, или за ее пределами, может быть охарактеризовано как муфтият общефедерального значения.

Для исследователя ислама в современной России ДУМ РТ представляет особый интерес. В каком-то смысле это духовное управление можно охарактеризовать как уникальную лабораторию, где в период с 1992 г. по настоящее время были апробированы различные форматы существования муфтията как института.

На момент распада СССР это был мухтасибат – административное подразделение общесоюзного муфтията ДУМЕС, не обладавшее практически никакой самостоятельностью в административных, финансовых и хозяйственных вопросах. В первой половине 1990‐х сложилась ситуация, когда в республике стали действовать два муфтията: один – независимый региональный (ДУМ РТ), другой – подразделение крупного мусульманского религиозного центра (сначала как мухтасибат, позднее – как Духовное управление мусульман Татарстана (ДУМ Т) в структуре ЦДУМ). При этом муфтий ДУМ РТ Габдулла Галиуллин с октября 1992 г. был также председателем межрегионального муфтията – Высшего координационного центра духовных управлений мусульман России (ВКЦДУМР). В 1992–1994 гг. это было крупнейшее духовное управление мусульман в России не только по такому показателю, как количество общин, но и с точки зрения географического охвата: в ВКЦДУМР входили не только татарские, но и северокавказские муфтияты. Таким образом, Казань, пусть и формально, на время стала центром российского ислама, как об этом мечтали лидеры татарского национального движения в начале 1990‐х. К 1996 г. деятельность ВКЦДУМР сходит на нет, но ДУМ РТ становится одним из учредителей нового межрегионального муфтията общефедерального значения – Совета муфтиев России со штаб-квартирой в Москве.

В 1998 г. система управления религиозными делами мусульман в Татарстане претерпевает серьезные изменения. По инициативе руководства республики происходит объединение двух конкурирующих муфтиятов – ДУМ РТ и ДУМ Т и создается новое юридическое лицо – единое Духовное управление мусульман Республики Татарстан. В республиканском законе «О свободе совести и о религиозных объединениях» 1999 г. закрепляется положение, согласно которому мусульманские общины на территории Татарстана могут быть подконтрольны только ДУМ РТ. Однако и после принятия указанного закона в республике продолжали еще некоторое время действовать другие духовные управления, в том числе так называемый Казанский муфтият. Это духовное управление существовало под эгидой ДУМ РТ. Фактически это был небольшой межрегиональный муфтият при крупном региональном. В Казанском муфтияте состояли махалли, находившиеся (за исключением одной) за пределами республики, – в то время как по уставу ДУМ РТ юрисдикция этой религиозной организации распространялась только на общины в Татарстане. Ситуация уникальная для исламского сегмента религиозного рынка России.

Строить предположения, что бы произошло, если бы муфтий Таджуддин в конце 1980‐х – начале 1990‐х гг. поддержал идею татарского национального движения о переводе резиденции ДУМЕС в Казань, – дело неблагодарное. Ясно только одно: муфтият в Татарстане был бы одним из крупнейших мусульманских центров в постсоветской России. Но когда Таджуддин не решился перевести столицу татарского ислама в Казань, власти республики не стали препятствовать созданию независимого республиканского духовного управления. Позднее, когда ДУМ РТ приобрело авторитет среди верующих и стало все больше проявлять себя как независимый актор, руководство Татарстана предприняло попытку взять его под контроль. Дальнейшие действия властей республики в отношении муфтията до 1998 г. носили спонтанный и не всегда последовательный характер. Попытки сместить муфтия Галиуллина руками имамов, возобновившиеся переговоры о переносе резиденции ЦДУМ из Уфы в Казань и другие меры не принесли ожидаемого результата. К 1998 г. у республиканских властей созрело решение провести объединительный съезд и под благим предлогом преодоления «раскола» в мусульманской умме Татарстана создать единый муфтият, который с самого начала будет под контролем Казанского Кремля[859].

С момента проведения съезда прошло почти 25 лет. Но это не означает, что с тех пор в положении ДУМ РТ не происходило каких-либо значимых изменений. Только к началу 2010‐х гг. ДУМ РТ де-факто и де-юре стало монополистом в исламском сегменте религиозного рынка в республике. Вместе с тем ДУМ РТ становилось все более зависимым от Казанского Кремля. В результате в 2010‐е гг. татарстанский муфтий превратился в чиновника, включенного в систему органов государственной власти в республике.

Говоря о ДУМ РТ, я рассматриваю определенную модель взаимоотношений государства и мусульманских религиозных объединений, которая применяется и на федеральном уровне. Именно поэтому изучение истории и современного положения Духовного управления мусульман Республики Татарстан полезно для понимания принципов и механизмов реализации вероисповедной политики в России в целом.

На примере ДУМ РТ можно проследить, как органы власти в России могут оказывать влияние на формирование и функционирование мусульманских религиозных объединений в стране. Если в случае с межрегиональными муфтиятами общефедерального значения вмешательство властей в их работу не происходит открыто, то в Татарстане руководство республики достаточно четко обозначило свою позицию в 1998 г., когда проходил так называемый Объединительный съезд мусульман. Заслуживает внимания то обстоятельство, что прямое участие Казанского Кремля в организации и проведении съезда не только не вызвало осуждения у значительной части религиозного сообщества Татарстана и у экспертов, но, напротив, заслужило положительную оценку с их стороны[860]. В последующие годы руководство Татарстана пыталось влиять не только на выбор муфтия, но и на ту политику, которую проводило ДУМ РТ как в самой республике, так и в отношениях с федеральными органами власти и религиозными организациями, имеющими центры в других регионах страны.

Включение ДУМ РТ в 2017 г. в Межрелигиозный совет России – наиболее представительную площадку для диалога руководителей ведущих религиозных объединений в стране – стало подтверждением возросшего значения татарстанского муфтията. В наши дни ДУМ РТ является одним из наиболее влиятельных духовных управлений мусульман в России. Дезинтеграционные процессы в общефедеральных мусульманских центрах России в 2010‐е гг. привели к появлению самостоятельных духовных управлений в разных субъектах федерации. Для многих из них ДУМ РТ является ориентиром в качестве независимого муфтията, контролирующего мусульманские общины в отдельно взятом регионе и выступающего в качестве равноправного партнера межрегиональных духовных управлений.

Образование новых независимых региональных муфтиятов в конце 2010‐х – начале 2020‐х гг

Создание в августе 1992 г. муфтиятов в Башкортостане и Татарстане ознаменовало начало процесса дезинтеграции в ДУМЕС, в юрисдикции которого на тот момент находились все поставленные на учет (зарегистрированные) общины на территории России, за исключением Северного Кавказа. Примеру этих духовных управлений последовали вскоре и другие административно-территориальные подразделения и общины ДУМЕС. Их отделению в немалой степени содействовали руководители регионов, желавшие иметь мусульманские религиозные объединения, подотчетные только им, а не Уфе.

Однако к концу 1990‐х в России фактически не осталось крупных (по такому показателю, как количество общин) независимых (пусть даже номинально) региональных муфтиятов, которые не входили бы в структуру какого-либо межрегионального духовного управления. ДУМ РТ, являвшееся одним из учредителей Совета муфтиев России, не было здесь исключением. В отличие от ДУМ РБ, татарстанский муфтият не нуждался в Совете муфтиев России как гаранте его независимости. Ему, в частности, не угрожало поглощение со стороны ЦДУМ, так как вопрос этот уже был решен в результате личных договоренностей между президентом Татарстана и муфтием Таджуддином.

Вопрос о том, входил ли татарстанский муфтият в состав СМР, является дискуссионным. Исполнявший на тот момент обязанности муфтия ДУМ РТ Ильдус Файзов заявил в апреле 2011 г., что ДУМ РТ никогда «ни в Совет муфтиев России, ни в Центральное духовное управление мусульман (ЦДУМ), ни в Российскую ассоциацию исламского согласия (РАИС) не входило»[861]. Согласно разъяснению, данному мне Р. А. Набиевым, возглавлявшим Совет по делам религий при Кабинете Министров РТ с 1997 по 2007 г., ДУМ РТ действительно входило в Совет муфтиев России, но только до 1998-го, а не до 2011 г., как утверждается в большинстве источников. С 1998 г. муфтий объединенного ДУМ РТ Гусман Исхаков участвовал в работе СМР в личном качестве как сопредседатель. Других данных, указывающих на то, что в 1998 г. был изменен характер членства татарстанского муфтията в Совете муфтиев, у меня нет. После создания в 1998 г. нового юридического лица – Духовного управления мусульман Республики Татарстан – оно унаследовало членство в СМР от одноименной организации, функционировавшей до 1998 г. Были ли как-то переоформлены документы в самом СМР после изменений в правовом положении одного из его учредителей – ДУМ РТ, не вполне ясно. Таким образом, ДУМ РТ входило в Совет муфтиев с 1996 по 1998 г., а затем, до 2000 г., объединенный муфтият в той или иной форме продолжал участвовать в работе СМР.

С 2000 г. членом СМР вместо ДУМ РТ стал Казанский муфтият, учрежденный в этом же году по инициативе первого заместителя татарстанского муфтия Валиуллы Якупова. Одной из основных задач Казанского муфтията было взаимодействие с общинами за пределами республики. Избранный в 1998 г. муфтием Гусман Исхаков возглавлял одновременно ДУМ РТ и Казанский муфтият. Отсюда, возможно, появилось утверждение, что Г. Исхаков состоял в СМР в личном качестве. С выходом Казанского муфтията в 2011 г. из СМР прекратилось участие татарстанских мусульманских религиозных организаций в деятельности межрегиональных духовных управлений.

Во второй половине 2010‐х гг. дезинтеграционные процессы в исламском сегменте религиозного рынка России привели к появлению новых независимых муфтиятов. В европейской части России и Сибири региональные духовные управления мусульман, недовольные положением дел, могли переходить из-под юрисдикции ЦДУМ в СМР – ДУМ РФ и наоборот. Однако в 2020 г. проявилась новая тенденция. Если прежде статус независимых духовных управлений обретали муфтияты в национальных республиках или регионах с большим процентом мусульман, то теперь этот процесс затронул и области, где мусульмане составляют незначительную долю населения. Появление новых региональных муфтиятов было связано с процессами, происходившими внутри СМР – ДУМ РФ и ЦДУМ.

Как отмечено в предыдущей главе, в 2014 г. был запущен процесс демонтажа Совета муфтиев России и передачи его функций созданному в том же году Духовному управлению мусульман Российской Федерации – преемнику Духовного управления мусульман европейской части России (ДУМЕР), одного из учредителей СМР. К юрисдикции ДУМЕР относились мусульманские религиозные объединения в нескольких регионах, но по такому показателю, как количество общин, это духовное управление существенно проигрывало не только межрегиональным, но и крупным региональным муфтиятам.

Демонтаж Совета муфтиев сопровождается формированием на базе ДУМ РФ крупного межрегионального муфтията общефедерального уровня с жестко выстроенной вертикалью власти. До административной реформы в СМР – ДУМ РФ региональные духовные управления мусульман входили в состав Совета муфтиев в качестве ассоциированных членов и пользовались автономией в решении административных, финансовых и хозяйственных вопросов. Новый типовой устав, предлагаемый региональным муфтиятам, не оставляет им никакой самостоятельности ни в кадровых вопросах (выбора председателя муфтията и имамов), ни в вопросах распоряжения финансовыми средствами и имеющейся у них недвижимостью.

Такая политика вызвала недовольство со стороны целого ряда духовных управлений, возглавляемых религиозными деятелями, имевшими значительный опыт административной и хозяйственной работы. И чем агрессивнее выстраивалась вертикаль власти в ДУМ РФ, тем сильнее становились центробежные тенденции в этом муфтияте. Резонансной стала история Духовного управления мусульман Ивановской области (ДУМ ИО). Летом 2020 г. был проведен съезд мусульман области, на котором приято решение о выходе ДУМ ИО из структуры ДУМ РФ. Руководитель ивановского муфтията Фярит Ляпин так объяснял причины этого шага:

На наш выход из состава ДУМ РФ и СМР повлиял пленум ДУМ РФ, который проходил 13 мая [2020 г. – Р. Б.]… На пленуме председательствовал Дамир Мухетдинов. Я попросил, чтобы нам помогли. На следующий день мне звонят: «Фярит Усманович, Равиль хазрат [Гайнутдин. – Р. Б.] выделил вашему управлению мусульман миллион рублей». Я поблагодарил. А потом… мне сказали, что миллион нам предоставят только в одном случае – если мы приведем наш устав строго в соответствие с требованиями ДУМ РФ. Требования такие: ДУМ РФ само назначает председателя и зампредов в нашем ДУМ, само ведет нашу финансовую и хозяйственную деятельность, и так далее. Я ответил: «Наш разговор окончен». А потом объявил о выходе муфтията из ДУМ РФ официально[862].

Случай ДУМ ИО заслуживает внимания по следующим причинам. Прежде не было примеров, когда не в национальных мусульманских республиках, а в областях с преимущественно русским населением в европейской части России создавались независимые региональные муфтияты[863]. Такие духовные управления нуждались в поддержке со стороны Москвы или Уфы в административных и финансовых вопросах. Однако председатель ДУМ ИО Фярит Ляпин смог без помощи ДУМ РФ наладить рабочие отношения со сменявшими друг друга губернаторами Ивановской области. Он проявил себя не только как религиозный деятель, но и как менеджер, сумевший самостоятельно найти финансирование для возглавляемой им религиозной организации. Более того, в интервью Ляпин подчеркивал, что за двадцать с лишним лет членства ДУМ ИО в структуре, возглавляемой Гайнутдином, мусульмане Иванова практически ничего не получили от Москвы[864]. Особую остроту скандалу придало то обстоятельство, что в ДУМ РФ обвинили Духовное управление мусульман Республики Татарстан в подстрекательстве региональных муфтиятов к сепаратизму[865].

Попытка создать независимые муфтияты предпринимались и в других регионах. 17 августа 2020 г. состоялся съезд мусульман в Саранске, на котором было принято решение о выходе Регионального духовного управления мусульман Республики Мордовия (РДУМ РМ) из состава ЦДУМ в Уфе. Соответствующие документы, содержавшие изменения в уставе муфтията и фиксировавшие решение съезда, были поданы через несколько дней в республиканское Управление министерства юстиции РФ. Однако в регистрации нового устава РДУМ РМ было отказано. 23 июня 2021 г. прошел еще один съезд, на котором муфтием РДУМ РМ был избран Дамир Биккинин. Но Управление минюста по-прежнему отказывает муфтияту в регистрации[866]. Таким образом, будучи по факту независимым региональным муфтиятом, РДУМ РМ юридически продолжает оставаться в структуре ЦДУМ.

Процесс создания независимых региональных духовных управлений мусульман был ускорен выдвинутой летом 2020 г. инициативой Правительства России по внесению поправок в федеральный закон «О свободе совести и о религиозных объединениях» 1997 г., предусматривавших, помимо прочего, запрет на выход или исключение территориальных организаций из состава ЦРО (ст. 8, п. 4 новой редакции закона):

Религиозные организации вправе входить в структуру централизованной религиозной организации, выходить из нее или могут быть исключены из структуры централизованной религиозной организации, если такое право религиозных организаций, а также основания и порядок их вхождения в структуру централизованной религиозной организации, выхода и (или) исключения из нее определены уставом централизованной религиозной организации, в структуру которой они входят, и соответствуют ее внутренним установлениям. Устав централизованной религиозной организации в соответствии с ее внутренними установлениями может предусматривать запрет на выход и (или) исключение религиозных организаций из централизованной религиозной организации, в структуру которой они входят[867].

Закон не предписывает всем ЦРО, к числу которых относятся как федеральные, так и региональные муфтияты, включать в свои уставы положения, которые запрещают религиозным объединениям покидать их структуру, скорее фиксирует уже имеющуюся практику.

Исламский сегмент религиозного рынка давно уже имеет олигополистическую структуру. Рынок поделен между несколькими межрегиональными и крупными региональными муфтиятами. Последние, в свою очередь, занимают монопольное положение на рынке в своих регионах[868]. Таким образом, соперничество между межрегиональными муфтиятами идет за то, чтобы привлечь в свою структуру независимые духовные управления в том или ином качестве (например, ассоциированных членов). А региональные муфтияты конкурируют за влияние на общины (причем не всегда административно-бюрократическое) за пределами своих республик.

Установлению на религиозном рынке Татарстана в его исламском сегменте монополии предшествовала такая рыночная структура, как олигополия. Два крупных религиозных объединения мусульман делили между собой общины и использовали разные стратегии завоевания рынка.

Предпосылки создания Духовного управления мусульман Республики Татарстан

До июля 1998 г. в Татарстане существовало два конкурировавших между собой муфтията: Духовное управление мусульман Республики Татарстан (ДУМ РТ) во главе с Габдуллой Галиуллиным и Духовное управление мусульман Татарстана (ДУМ Т), возглавляемое Фаридом Салманом. Такая картина не была чем-то исключительным и наблюдалась в других регионах. Так, в частности, в соседней республике – Башкортостане – и по сей день представлены три муфтията: ЦДУМ, Региональное духовное управление мусульман Республики Башкортостан (РДУМ РБ), находящееся в юрисдикции ЦДУМ, и Духовное управление мусульман Республики Башкортостан (ДУМ РБ), до 2020 или 2021 г. входившее в структуру Совета муфтиев России[869].

Духовное управление мусульман Республики Татарстан было образовано на съезде, проходившем 22 августа 1992 г. в Набережных Челнах. Делегаты единогласно проголосовали за создание ДУМ РТ, независимого от ДУМЕС. Муфтием был избран имам-хатиб мечети «Нурулла» в Казани Габдулла Галиуллин.

По утверждению Галиуллина, созданию ДУМ РТ предшествовала серия консультаций между «молодыми имамами» (Н. Ашировым, Г. Галиуллиным, М. Бибарсовым, Н. Нигматуллиным и др.), не удовлетворенными сложившимся положением дел в ДУМЕС[870]. У каждого из них были свои причины, но все были недовольны авторитарными методами управления Таджуддина: он мог уволить любого имама или сотрудника муфтията, не объясняя причин. Как подчеркивалось ранее, для некоторых религиозных деятелей, принимавших участие в создании независимых духовных управлений мусульман, большое значение имело несоответствие исламу образа жизни Таджуддина[871]. В результате все участники этих совещаний пришли к мысли, что назрел вопрос о создании самостоятельных муфтиятов в регионах.

Дискуссионным остается вопрос о роли татарского национального движения в создании ДУМ РТ. Историк А. М. Ахунов пишет, что первый учредительный съезд ДУМ РТ был проведен «под давлением национального движения РТ, выступавшего за создание муфтията с центром в Казани на общероссийском или как минимум на республиканском уровне»[872]. По мнению политолога Руслана Айсина, татарстанский муфтият организовало татарское национальное движение[873]. Эту точку зрения разделяют и другие исследователи[874]. В ее пользу говорит и биография первого муфтия ДУМ РТ Галиуллы Галиуллина, который был активным участником национального движения в Татарстане.

В идеологии и взглядах татарских националистов в конце 1980‐х – начале 1990‐х гг. исламский фактор не играл ключевой, основополагающей роли[875]. Однако представители национального движения действительно требовали перевести резиденцию ДУМЕС из Уфы в Казань[876]. Это было связано со стремлением повысить значение Казани как духовной столицы всех татар[877].

Создание собственной религиозной структуры выглядит вполне логичным шагом национального движения, рассматривавшего независимый от Уфы муфтият как один из необходимых элементов татарстанской государственности[878]. По сути, муфтияту отводилась та же роль, которую политические лидеры мусульман определили для бывшего Оренбургского магометанского духовного собрания в 1917 г. Тогда Диния назараты приходилось довольствоваться положением министерства религии в национальном правительстве тюрко-татар. Как и в 1917–1918 гг., в начале 1990‐х татарское национальное движение рассматривало муфтият исключительно как институт, подчиненный светской власти.

Ответом на инициативу татарских националистов стало учреждение Таджуддином в начале 1991 г. Главного мухтасибатского правления Татарстана в Казани, ставшего впоследствии (в 1994 г.) Духовным управлением мусульман Татарстана (ДУМ Т) – региональным муфтиятом в структуре ЦДУМ. Однако на перенос резиденции ДУМЕС в Казань муфтий не пошел[879].

Таким образом, татарское национальное движение если не конкретными действиями, то идеологически подготовило почву для создания независимого муфтията в Татарстане.

По словам Галиуллина, «создание муфтията в Татарстане – это идея мусульман, а не национальных организаций»[880]. Нафигулла Аширов и Исмагил Шангареев отмечают большое значение персонального фактора. Они утверждают, что создание ДУМ РБ и ДУМ РТ в 1992 г. было делом нескольких религиозных деятелей, взявших в свои руки инициативу по созданию независимых от ДУМЕС муфтиятов[881].

Но даже если принять точку зрения о ключевой роли в деле создания муфтията в Татарстане имамов и второстепенной – татарских националистов, нельзя сбрасывать со счетов общую политизированность общества, характерную для того времени (конца 1980‐х – начала 1990‐х). Сам Галиуллин верил, что «в государстве с неисламским правлением, где мусульмане не составляют большинства, защита интересов и прав верующих возможна лишь через политические движения»[882]. Эту точку зрения разделяли и другие «молодые имамы», стоявшие у истоков новых независимых от ДУМЕС муфтиятов (например, Н. Аширов[883]).

Между тем создание ДУМ РТ не встретило на тот момент однозначного одобрения в среде мусульманских религиозных деятелей в республике[884]. Съезд в Набережных Челнах не был представительным: до начала итогового голосования его покинули сторонники Таджуддина. Всего же в работе съезда принимало участие не более трети имамов, возглавлявших зарегистрированные в республике общины[885].

Однако уже через три года после своего создания ДУМ РТ удалось консолидировать значительную часть имамов на Втором внеочередном съезде мусульман Республики Татарстан, проходившем с 23 по 25 января 1995 г. в Казани. Ключевая роль в организации съезда принадлежала ДУМ РТ, и тот факт, что более 80 % общин (то есть в том числе и те, которые входили в юрисдикцию ДУМ Т) прислали своих представителей, свидетельствовал о возросшем авторитете муфтията, возглавляемого Галиуллиным[886].

Значительные возможности для приращения символического капитала ДУМ РТ открывало учреждение в 1992 г. Высшего координационного совета духовных управлений мусульман России, преобразованного вскоре в Высший координационный центр духовных управлений мусульман России. Создание этой структуры было первой в новейшей истории страны попыткой консолидации независимых от Уфы региональных муфтиятов. ВКЦДУМР во главе с муфтием Галиуллиным был в первой половине 1990‐х крупнейшим (по количеству общин) межрегиональным муфтиятом, куда входили как татарские духовные управления, так и религиозные организации Северного Кавказа.

Такое положение дел в полной мере отвечало чаяниям представителей татарского национального движения. Однако к началу 1990‐х гг. националисты уже находились на обочине политической жизни в республике: президент Шаймиев умело перехватил повестку национального движения и трансформировал идею о государственности Татарстана в идею о суверенитете (ограниченной автономии).

Превращение Казани в фактическую столицу российского ислама, конечно, было в интересах руководства Татарстана. Но с другой стороны, у властей республики вызывал опасения рост влияния нелояльного муфтия[887].

ВКЦДУМР так и не смог стать площадкой для объединения региональных муфтиятов, отколовшихся от ДУМЕС. В литературе можно найти различные причины прекращения его деятельности: от объективных (удаленность резиденции муфтията от Москвы) до субъективных (конфликт в руководстве организации)[888]. Крах проекта ВКЦДУМР предопределил дальнейшую судьбу ДУМ РТ как регионального духовного управления, а не ядра муфтията общефедерального уровня.

ДУМ РТ (1992–1998)

Период с 1992 по 1998 г. Р. М. Мухаметшин характеризует как период институализации ислама[889]. Это определение выглядит в целом удачным, поскольку именно тогда происходило формирование двух духовных управлений в Татарстане (ДУМ РТ и ДУМ Т), на базе которых был создан объединенный муфтият в 1998 г.

Как уже отмечалось выше, в 1991 г. после встречи Т. Таджуддина с лидерами татарского национального движения в Казани было учреждено Главное мухтасибатское правление Татарстана в структуре ЦДУМ[890]. На создание же отдельного муфтията в республике Таджуддин не шел вплоть до 1994 г. Однако учреждение ДУМ РТ требовало консолидации и усиления лояльных по отношению к ЦДУМ общин. Это обстоятельство предопределило создание в 1994 г. Духовного управления мусульман Татарстана (ДУМ Т) на базе Главного мухтасибатского управления Татарстана[891]. Муфтием ДУМ Т стал имам-хатиб мечети в Зеленодольске Габделхамит Зинатуллин – так же, как и Галиуллин, ученик Таджуддина.

Первые несколько лет после создания ДУМ РТ руководство республики нейтрально-сдержанно относилось к этой религиозной организации. Затем отношения нормализовались, приобрели рабочий характер. Власти помогали муфтияту в вопросах организации хаджа, строительстве мечетей и др.[892]

Как уже отмечалось, Второй внеочередной съезд мусульман Республики Татарстан (23–25 января 1995 г.) показал, что ДУМ РТ укрепило свои позиции. Одним из обсуждавшихся на съезде вопросов был вопрос о передаче ДУМ РТ мечети «аль-Марджани», где находилась резиденция муфтия ДУМ Т Зинатуллина[893]. Но вместо того, чтобы добиваться исполнения решения съезда законными способами, Галиуллин вместе со своими сторонниками захватил здание мечети.

Заслуживают внимания события, предшествовавшие этой акции. По словам Г. Галиуллина, во время одной из бесед с ним председатель Совета по делам религий при Кабинете министров Республики Татарстан И. Ш. Хабибуллин заметил, что ДУМ РТ не представляет реальной силы, поскольку даже не контролирует главную мечеть в Казани – «аль-Марджани». «Не проблема», – отвечал Галиуллин и вскоре явился со своими сторонниками в мечеть, в результате чего она перешла под юрисдикцию ДУМ РТ[894].

Это был не единственный случай, когда муфтий захватывал объекты недвижимости. В сентябре 1995 г. здание, которое еще до 1917 г. занимало медресе «Мухаммадия», было передано правительством Татарстана ДУМ РТ. Но прежние арендаторы (редакция газеты «Крис» и др. структуры) не спешили его освобождать. Тогда шакирды (студенты) медресе во главе с Г. Галиуллиным и ректором медресе И. Лутфуллиным заняли 16 октября 1995 г. ряд помещений в медресе и отказались покидать их по требованию милиции. Эта акция ускорила передачу здания «Мухаммадии» ДУМ РТ, но настроила против муфтия Казанский Кремль.

Независимая позиция Галиуллина и его активность в качестве не только религиозного, но и политического деятеля рано или поздно должны были привести к конфликту с М. Ш. Шаймиевым[895]. История с захватом «Мухаммадии» негативным образом повлияла и на имидж муфтия и ДУМ РТ в глазах татарской интеллигенции, среди которой были те, кто поддерживал Галиуллина[896].

В марте 1995 г. при ДУМ РТ был организован Совет улемов – совещательный орган, куда входили представители светской интеллигенции республики (преимущественно ученые из числа этнических мусульман). Совет улемов мог стать связующим звеном между муфтиятом и обществом в лице его интеллектуальной элиты. Но это только начавшее выстраиваться сотрудничество было прервано после захвата Галиуллиным и его единомышленниками здания медресе «Мухаммадия»[897].

Не могло не отреагировать на громкие акции муфтия ДУМ РТ и руководство Татарстана. Против Галиуллина было заведено уголовное дело, однако суд не нашел в его действиях состава преступления[898]. В январе 1996 г. председатель Совета по делам религий при Кабмине РТ И. Ш. Хабибуллин направил главам районных администраций письмо, в котором предлагал провести работу с имамами на местах для того, чтобы созвать внеочередной съезд мусульман Татарстана. Имамам предлагалось осудить действия Галиуллина и его сторонников. В письме Хабибуллин ссылался на решение Совета старейших имамов, якобы принявшего решение о проведении этого съезда с обозначенной выше повесткой[899]. Сам Совет был создан властями республики в декабре 1995 г. в противовес муфтияту, но этот проект оказался мертворожденным[900].

Таким образом, первая попытка провести внеочередной съезд и сместить Галиуллина с поста муфтия руками недовольных имамов была предпринята руководством Татарстана уже в 1996 г.[901] Следующая попытка состоялась через два года и оказалась более удачной для властей республики.

Объединительный съезд мусульман Республики Татарстан (1998)[902]

К идее объединения двух муфтиятов руководство республики пришло не сразу. До середины 1990‐х власти Татарстана придерживались принципа «разделяй и властвуй». Неслучайно в 1994 г. в республике было зарегистрировано Духовное управление мусульман Татарстана в структуре ЦДУМ[903]. Иными словами, в середине 1990‐х руководство республики еще не имело намерения создавать единый общереспубликанский муфтият и потому не препятствовало появлению новых духовных управлений. Как уже было отмечено выше, одной из первостепенных задач, поставленных Аппаратом Президента РТ перед Советом по делам религий, была замена неподконтрольного муфтия Галиуллина на более лояльного.

Такие действия, как регистрация ДУМ Т, по словам В. М. Якупова, позволяли «держать на определенном уровне аппетиты руководства ДУМа [ДУМ РТ. – Р. Б.]»[904]. Однако, как далее отмечает Якупов, «обстановка с середины 90‐х все менее давала выгоду от этого раскола, вредившего имиджу республики, строившемуся на постулате межконфессионального и межнационального мира и сотрудничества»[905]. События вокруг медресе «Мухаммадия» также подрывали авторитет республиканской власти, вынужденной уступить Галиуллину.

Таким образом, на примере Татарстана мы можем наблюдать, как менялась стратегия органов государственной власти в отношениях с мусульманскими религиозными организациями. Изначально регулятор (руководство республики) занимал известную из классической политической экономии позицию «ночного сторожа» и не вмешивался в противостояние двух фирм-олигополистов, поделивших исламский сегмент религиозного рынка в Татарстане. Однако к 1995 г. регулятор, не меняя структуры рынка, попытался сместить главу одной из фирм (Галиуллина), не подчинявшегося установленным правилам поведения (в том числе неписаным). После провала попыток повлиять на кадровые решения в ДУМ РТ была выбрана стратегия принудительного слияния двух олигополистов и создания фирмы-монополиста. Таким образом решались одновременно две важные задачи. Во-первых, взяв на себя роль организатора Объединительного съезда, регулятор мог повлиять на результаты выборов руководства создаваемой фирмы-монополиста. Во-вторых, в результате слияния де-юре и де-факто возникало новое юрлицо, контроль над которым полностью передавался регулятору.

По итогам встречи президента М. Ш. Шаймиева с Галиуллиным и Таджуддином[906], состоявшейся в конце 1997 г., был создан Оргкомитет по проведению Объединительного съезда мусульман Республики Татарстан. В состав оргкомитета, помимо представителей двух муфтиятов, входил чиновник – новый председатель Совета по делам религий при Кабинете министров РТ Р. А. Набиев. В дальнейшем все вопросы, связанные с подготовкой и проведением съезда, находились именно в ведении оргкомитета[907].

Здесь уместно будет сказать несколько слов о системе управления религиозными делами в Татарстане. В Советском Союзе уполномоченные Совета по делам религий работали во всех регионах страны – республиках, областях и т. д. После упразднения общесоюзного СДР в 1991 г. в Татарстане республиканский аппарат уполномоченного по делам религий был сохранен и переименован в Совет по делам религий при Кабинете министров Татарской Советской Социалистической Республики[908]. В декабре 2010 г. Совет по делам религий при Кабинете министров РТ был упразднен, и вместо него учреждено Управление президента РТ по взаимодействию с религиозными объединениями. Система управления религиозными делами в Татарстане стала больше напоминать федеральную. Особую роль Совет и его председатель Набиев сыграли во время организации и проведения объединительного съезда.

Работа оргкомитета проходила в непростых условиях, и у некоторых участников иногда сдавали нервы:

В момент заседания в помещение вошел без разрешения комитета депутат Госсовета Шаймарданов. На вопрос о цели его прихода Шаймарданов заявил: «Я депутат, я имею право заходить везде, есть сведения, что вы, может быть, готовите заговор против Шаймиева…» Ему вежливо объяснили, что было принято решение совещания организационного комитета проводить сугубо закрытыми, без участия посторонних лиц, в каких бы они ни были званиях и различных регалиях. Объяснения не возымели действия, председатель прервал заседание и перевел его продолжение в комнату настоятеля мечети. Шаймарданов вошел в эту комнату, и между ним и муфтием Габдуллой [Галиуллиным. – Р. Б.] началась потасовка[909].

Как уже отмечалось выше, одной из целей руководства республики было обеспечить избрание лояльного Казанскому Кремлю муфтия. Среди кандидатов на должность председателя единого ДУМ РТ в 1998 г. были Габдулла Галиуллин (действующий муфтий ДУМ РТ), Фарид Салман (действующий муфтий ДУМ Т), Габделхамит Зиннатуллин (бывший муфтий ДУМ Т), Гусман Исхаков (первый заместитель муфтия ДУМ РТ), а также имамы казанских мечетей Мансур Джалялетдинов и Камиль Бикчантаев. Все они в большей или меньшей степени рассчитывали на участие властей республики в решении вопроса о главе мусульман Татарстана. Некоторые религиозные деятели открыто апеллировали к президенту Шаймиеву. Так, занимавший тогда должность заместителя муфтия ДУМ РТ Валиулла Якупов выступил с заявлением, что «светский руководитель мусульман Татарии Минтимер Шаймиев… с точки зрения священного исламского шариата, бесспорно, является и их [мусульман. – Р. Б.] духовным главой, первосвященником»[910].

Идея о президенте республики как о лице, обладающем высшей духовной властью, встретила понимание среди других имамов в Татарстане[911]. Другие выступавшие на съезде признавали примат светской власти над религиозной. Так, Гусман Исхаков привел хадис о необходимости подчиняться падишахам[912].

Основные действующие лица, а именно руководители двух объединяемых муфтиятов – Г. Галиуллин[913] и Ф. Салман, не поддерживали идею съезда, но все же решили принять участие в выборах муфтия[914].

Съезд прошел 16–17 февраля 1998 г. в Казани. На повестке дня стояло три вопроса: 1) отчет о деятельности двух духовных управлений – ДУМ РТ и ДУМ[915] Т; 2) обсуждение и утверждение устава вновь создаваемого ДУМ РТ; 3) выборы муфтия и нового состава Пленума[916] ДУМ РТ[917].

По итогам голосования победу одержал Гусман Исхаков. За него проголосовало 430 человек из 686[918]. В проекте устава ДУМ РТ, подготовленном оргкомитетом съезда, предлагалось усилить коллективное начало в руководстве муфтията за счет расщепления полномочий его руководителя между двумя должностными лицами: собственно муфтием и руководителем исполнительного органа. Но это предложение не прошло[919].

Галиуллин и Салман сначала не согласились с решениями съезда[920]. Однако после пленума ДУМ РТ, состоявшегося в марте того же года, они все же решили сотрудничать с новым муфтиятом. Галиуллин возглавил Совет улемов ДУМ РТ, а Салман – комиссию по проверке на соответствие религиозным нормам издаваемой духовным управлением литературы. Это были почетные должности, не позволявшие реально влиять на политику муфтията. В апреле 1999 г. Фарид Салман оставил работу в комиссии. Вскоре покинул свой пост и Галиуллин[921].

Участие государства в управлении религиозными делами мусульман не ограничилось организацией и проведением Объединительного съезда. После создания единого ДУМ РТ необходимо было провести перерегистрацию мухтасибатов и приходов, значительная часть которых находилась в юрисдикции ДУМ Т. Проблема состояла в том, что согласно уставу ЦДУМ, принятому в 1994 г., общины не могли самостоятельно выйти из региональных муфтиятов, подчинявшихся Уфе. Однако Государственная регистрационная палата Республики Татарстан осуществила перерегистрацию всех приходов в республике. Отныне они входили в структуру ДУМ РТ[922].

Во многом нейтральная позиция Таджуддина создала предпосылки для формирования единого ДУМ РТ, равноудаленного от двух олигополистов – ЦДУМ и Совета муфтиев России. Во время, предшествовавшее съезду, и после него Таджуддин не вмешивался в борьбу[923]. Главный урок, который был извлечен мусульманами России в 1998 г., состоял в том, что в условиях противостояния различных мусульманских религиозных организаций только светская власть способна решить вопрос о создании монополии в исламском сегменте религиозного рынка.

Итоги Объединительного съезда нашли отражение в законодательстве. В 1999 г. был принят закон Республики Татарстан «О свободе совести и о религиозных объединениях». В ст. 10 п. 5 данного нормативно-правового акта говорилось: «Мусульманские религиозные организации в Республике Татарстан представляются и управляются одной централизованной религиозной организацией – Духовным управлением мусульман Республики Татарстан»[924]. Таким образом, республиканские власти на законодательном уровне попытались установить монополию в исламском сегменте религиозного рынка.

Это вызвало критику со стороны общественности, в том числе религиозных деятелей. Так, например, в своем заявлении в связи с обсуждением проекта республиканского закона «О свободе совести и о религиозных объединениях» Г. Галиуллин писал:

В данном случае речь идет о монополизации религии государством, то есть о превращении Духовного управления мусульман в орган государственного управления… если закон будет принят в предложенном виде, то в Татарстане истинно верующие отвернутся от официальной религии и создадут свои самостоятельные религиозные объединения[925].

Несмотря на то что п. 5 статьи 10 закона был отменен решением Конституционного суда Российской Федерации в 2001 г., благодаря этому положению в республиканском законодательстве удалось не допустить воссоздания ДУМ Т, несмотря на попытки, предпринимаемые Ф. Салманом[926]. Однако до того, как указанный пункт в законе был отменен, в Татарстане появился еще один муфтият.

Через год после Объединительного съезда первым заместителем муфтия ДУМ РТ Валиуллой Якуповым инициируется вопрос о создании Казанского муфтията. В 2000 г. эта религиозная организация была зарегистрирована[927]. Это удалось сделать благодаря тому, что создаваемое духовное управление не было республиканским: из трех местных религиозных общин мусульман, выступивших его учредителями, только одна находилась в Татарстане (при Апанаевской мечети, имам-хатибом в которой служил сам Якупов).

По словам некоторых экспертов, Казанский муфтият был создан в качестве «запасного аэродрома» для Якупова, который имел идеологические расхождения с вновь избранным муфтием Исхаковым[928]. Формальной причиной создания муфтията послужило то обстоятельство, что по уставу ДУМ РТ эта религиозная организация не могла включать общины, находившиеся за пределами республики[929]. Между тем ряд махаллей в других регионах России (Ульяновской, Кировской обл. и др.) выражали намерение присоединиться к ДУМ РТ. Но независимо от тех причин, которые привели к созданию Казанского муфтията, важно отметить, что в республике фактически появилось еще одно духовное управление.

Возможно, Казанский муфтият не вызывал вопросов со стороны руководства Татарстана, поскольку контролировал незначительное число общин, бóльшая часть которых находилась за пределами республики, и не функционировал в качестве полноценного духовного управления. Кроме того, председателем Казанского муфтията был не В. Якупов, а муфтий Г. Исхаков, что также снимало вопрос об угрозе монополии ДУМ РТ.

22 июня 2011 г. состоялось заседание учредительного съезда ЦРО Духовного управления мусульман «Казанский муфтият». С чем было связано изменение названия организации, не вполне ясно. Возможно, с тем, что, оставив пост муфтия ДУМ РТ, Гусман Исхаков мог попытаться сохранить за собой должность руководителя Казанского муфтията. В таком случае перерегистрация этого духовного управления могла иметь целью лишить бывшего муфтия возможности иметь под своим контролем карманный муфтият. Или, возможно, Якупов, наоборот, стремился не допустить вновь избранного муфтия ДУМ РТ Ильдуса Файзова на должность главы Казанского муфтията, как это позволял устав последнего.

Учредителями ЦРО Духовного управления мусульман «Казанский муфтият» выступили мусульманские общины: при Апанаевской мечети в Казани, в деревне Сосмак и г. Малмыж в Кировской области. Муфтием был избран Валиулла Якупов. В настоящее время Казанский муфтият продолжает юридически существовать в качестве «спящей фирмы», а его председателем значится Ильдус Файзов, возглавлявший ДУМ РТ в 2011–2013 гг.

Иными словами, Казанский муфтият теоретически мог бы сыграть ту же роль, что и Совет муфтиев России для ДУМЦЕР – ДУМЕР во главе с Гайнутдином в 1990‐е гг. – служить инструментом для завоевания исламского сегмента религиозного рынка в других регионах и поддержания связей с мусульманскими общинами за пределами Татарстана. Однако если у создателей Казанского муфтията и было изначально намерение привлекать мусульманские религиозные объединения из других регионов под крыло «головной компании» – ДУМ РТ, то особой активности они на этом направлении не демонстрировали[930]. Казанский муфтият не был активным участником рынка в самом Татарстане и поэтому не рассматривался руководством республики как угроза монополии, созданной в 1998 г.

Примеру Татарстана хотело последовать руководство соседней республики – Башкортостана. Первоначально президент М. Г. Рахимов поддержал создание в 1992 г. ДУМ РБ, и это стало причиной его конфликта с ДУМЕС. Но вскоре Таджуддину удалось установить хорошие отношения с Рахимовым.

В июне 2000 гг. власти Башкортостана попытались присоединить ДУМ РБ к ЦДУМ. Муфтий ДУМ РБ Нурмухамет Нигматуллин как сопредседатель Совета муфтиев России обратился за поддержкой к Гайнутдину как председателю этого межрегионального духовного управления. Гайнутдин выпустил заявление «О нарушении прав мусульман рядом государственных структур в Республике Башкирия»[931]. Возник скандал, который, по версии Нигматуллина, дошел до президента Путина[932]. В результате Рахимов вынужден был дезавуировать действия одного из своих подчиненных, решивших (не вполне понятно, по поручению президента республики или по собственной инициативе) осуществить недружественное поглощение ДУМ РБ Центральным духовным управлением мусульман России[933].

Еще одним примером вмешательства государства в дела муфтиятов может служить ситуация в Чувашии в 1995 г., где благодаря поддержке президента республики Н. В. Федорова, оказанной местному муфтию – ставленнику Таджуддина, региональному подразделению ЦДУМ в этом регионе удалось присоединить к своей структуре отколовшиеся общины[934].

Таким образом, если на федеральном уровне государство дистанцируется от прямого и открытого вмешательства в деятельность муфтиятов, то в регионах это считается допустимым и даже необходимым.

Для того чтобы не допустить неугодных региональным властям кандидатов на должность муфтия, существует двухуровневая система фильтров. Первый уровень этой системы носит неофициальный характер. Неугодных претендентов на должность муфтия отсекают еще до начала выборов, проводя с ними профилактические беседы. Так, по сведениям журналистов татарстанского электронного издания «Бизнес Online», во время выборов муфтия ДУМ РТ в 2017 г. Габдулла Галиуллин намеревался выдвинуть свою кандидатуру. Однако вскоре после того, как стало известно об этом, Галиуллина пригласили на беседу в Аппарат Президента РТ и настоятельно рекомендовали «не раскачивать лодку, поскольку татарстанские власти полностью устраивает нынешний глава республиканского ДУМ»[935].

Но если неугодный властям религиозный деятель все же не прислушается к увещеваниям и попытается выдвинуть свою кандидатуру, его могут забаллотировать на собрании мухтасибата (городских или районных структурных подразделений муфтията). Это второй уровень системы фильтров. Согласно действующему уставу ДУМ РТ, кандидатуры на пост муфтия и главного казыя выдвигаются на собраниях мухтасибатов, а те не всегда готовы взять на себя ответственность и поддержать неугодных Казанскому Кремлю лиц[936].

Кроме указанных фильтров, существует также набор строгих критериев, которые позволяют отсеять нелояльных кандидатов. Одним из них является введенный перед выборами муфтия в 2017 г. ценз оседлости. Главой ДУМ РТ может стать только человек, постоянно проживающий в Татарстане. Это требование введено для удобства осуществления контроля над муфтиями. Человек, прибывший из другого региона и сохранивший там связи и, возможно, дополнительные источники дохода, менее управляем, чем тот, кто укоренен в Татарстане[937]. Следует отметить, что настороженное отношение к чужим – тем, кто не является уроженцем Татарстана (даже если они татары-мусульмане), – один из базовых принципов, на которых строится клановая система в республике.

Клановая система в Татарстане и ее влияние на религиозную жизнь

Полностью понять систему управления религиозными делами в Татарстане невозможно, если не принимать во внимание клановую структуру татарстанского общества. Выше я уже писал о роли клановой системы в ЦДУМ. В качестве примера я приводил хорошо изученный в науке клан первого президента Татарстана Шаймиева. Клановая структура имеет большое значение и в среде исламских религиозных деятелей в Татарстане.

Как уже отмечалось выше, когда речь шла о клане Шаймиева, наибольшими привилегиями пользуются лица, входящие в первый круг, то есть ближайшие родственники, члены семьи в широком значении этого слова. Среди мусульманского духовенства в Российской империи существовала традиция: талантливые ученики женились на дочерях или других родственницах своего учителя. Эта традиция сохранилась и в советское время.

В Татарстане многие религиозные деятели оказались связаны родственными узами через Рашиду Исхакову (1924–2016). Исхакова являлась главой одного из самых влиятельных кланов в Татарстане. Примечательно, что клан этот мусульманский и главой его являлась женщина, что для патриархального Татарстана нехарактерно. Значение Исхаковой как лидера определили несколько важных факторов. Во-первых, она оказалось главой многочисленного семейства, из которого вышли известные в республике религиозные деятели. И во-вторых, она пользовалась большим авторитетом как религиозная наставница для многих людей, которые благодаря ей пришли в ислам и усвоили основы веры. Рашида Исхакова еще с 1970‐х гг. обучала женщин в подпольном медресе в Казани основам ислама. После распада Советского Союза она не прекратила религиозно-просветительской работы. За сорок пять лет она обучила тысячи учеников, среди которых были ставшие впоследствии известными в республике люди – например, мать и жена Шаймиева[938].

Как и в клане первого президента Татарстана, в клане Исхаковой можно выделить основные круги, но только не четыре, а два.

В первый входили ближайшие родственники Исхаковой, в том числе сын (бывший муфтий ДУМ РТ Г. Исхаков), пять дочерей и более ста двадцати внуков и правнуков. Три дочери также вышли замуж за муфтиев и имамов. Одна – за Г. Галиуллина, другая – за покойного муфтия Духовного управления мусульман Крыма Сеитджелила Ибрагимова, третья – за Сулеймана Зарипова, без вести пропавшего в 2016 г. бывшего заместителя муфтия ДУМ РТ[939]. Таким образом, два конкурировавших на выборах 1998 г. кандидата в муфтии Татарстана приходились друг другу родственниками через Исхакову и входили в ее клан. Это обстоятельство существенно снизило градус напряжения как перед самим Объединенным съездом, так и после него. Дальними родственниками Исхаковой являются Талгат Таджуддин и Равиль Гайнутдин. Во второй круг входят друзья семьи и ученики, среди которых, как уже отмечено выше, немало жен и матерей влиятельных чиновников. Благодаря этим связям журналисты называли Исхакову «серым кардиналом» Казанского Кремля и ДУМ РТ[940].

Таким образом, мусульманские религиозные деятели вполне органично встроены в клановую систему, существующую в Татарстане. Они могут как создавать свои кланы (подобно Рашиде Исхаковой), так и входить в кланы представителей светской элиты республики. При этом одно и то же лицо может быть членом сразу нескольких кланов (входя в один на правах близкого родственника, в другой – друга семьи, в третий – в качестве сослуживца).

Камиль Самигуллин, трижды избиравшийся на должность муфтия ДУМ РТ (в 2013, 2017 и 2021 годах), принадлежит к клану президента Р. Н. Минниханова. Свое влияние он приобрел не в последнюю очередь благодаря тому, что является «духовником»[941] жены главы республики[942].

ДУМ РТ как чистая монополия (1998–2021)

После Объединительного съезда мусульман в Татарстане фактически возник новый муфтият, лишь формально сохранивший наименование одного из духовных управлений, существовавших до 1998 г. С правовой точки зрения это было новое юридическое лицо[943].

Появление единого муфтията на территории республики стало возможным благодаря заинтересованности регулятора (руководства Татарстана) в существовании монополии. Во многом намерения регулятора определялись масштабами рынка и нежеланием допустить на него внешних участников (из других регионов). Для этого власти республики были намерены не просто выполнять регулирующую функцию, но и вмешиваться в вопросы управления фирмой-монополистом, в том числе в кадровые вопросы.

Однако эта стратегия руководства Татарстана не вполне оправдала себя. К концу 2010‐х гг. накопились противоречия между Шаймиевым и муфтием Исхаковым, но последнему все же было позволено баллотироваться еще на один срок[944]. В отставку Исхаков ушел только в начале 2011 г., уже при новом президенте республики – Р. Н. Минниханове. А поскольку муфтий был переизбран на очередной пятилетний срок меньше года назад, его уход выглядел как вынужденное решение[945].

Основной причиной отставки Исхакова назывались события в Нурлатском районе Татарстана. Тогда в ходе проведенной операции были убиты предполагаемые преступники, которых обвиняли в намерении подорвать начальника Чистопольского подразделения Центра противодействия экстремизму (ЦПЭ) МВД по РТ. Это дело было представлено некоторыми СМИ как свидетельство наличия ваххабитского подполья в Татарстане, которое якобы возникло и существовало при попустительстве муфтия[946]. Другие эксперты называли среди причин отставки то, что Исхаков продолжал оставаться самостоятельной фигурой и не был полностью подконтролен властям – в то время как новый президент Татарстана хотел иметь во главе ДУМ РТ своего ставленника[947].

Говоря о Гусмане Исхакове, исследователи отмечают его заслуги как администратора, сформировавшего фактически с нуля структуру духовного управления как бюрократического учреждения с четко выстроенной вертикалью власти, от муфтия до приходских имамов. При Исхакове продолжилось строительство и открытие новых мечетей, была учреждена система профессионального исламского образования (в том числе Российский исламский университет в 1998 г.) и др.[948] Однако не меньшим достижением муфтия было то, что ему за годы своей работы удалось сохранить единство мусульман Татарстана. То, что ставилось и продолжает ставиться ему в упрек как потворство исламским радикалам[949], на самом деле было обусловлено желанием Исхакова быть муфтием для всех или для большинства мусульман республики, а не только для сторонников так называемого традиционного ислама.

Новым муфтием в апреле 2011 г. был избран исполнявший обязанности председателя ДУМ РТ Ильдус Файзов. Как и в случае с Исхаковым, власти Татарстана не хотели утратить контроль над муфтиятом и поддержали кандидатуру Файзова. Габдулла Галиуллин за два дня до внеочередного съезда мусульман республики заявил о выходе возглавляемой им общины из состава ДУМ РТ и своем неучастии в выборах муфтия. Галиуллин ссылался на нарушение властями Татарстана Конституции РФ, федерального закона «О свободе совести и о религиозных объединениях» и устава ДУМ РТ[950].

Вмешательство властей проявлялось не только на уровне выборов муфтия. Так, например, по словам мухтасиба Альметьевского района Наиля Сахибзянова, незадолго до пленума ДУМ РТ, на котором Г. Исхаков объявил о своем уходе с поста муфтия, в Альметьевск прибыл начальник Управления президента РТ по взаимодействию с религиозными объединениями М. И. Гатин и указал, что необходимо заменить нескольких лиц в мухтасибате, попавших в черный список. Далее события развивались следующим образом:

Долго гадать, кто эти «лица», не пришлось. Примерно через месяц – 11 февраля – М. Гатин снова приехал в Альметьевск. Во время второго визита чиновник, который в этот раз провел встречи и с местной администрацией, посетил пятничную молитву-проповедь. Перед джума-намазом Марат Илшатович поговорил с имамом и предложил выбрать себе преемника из предложенных вариантов. «Безусловно, это „демократичный“ подход. Мне предложили выбрать, кого я готов видеть на своем месте», – говорит мухтасиб. А самому Наилю Сахибзянову было предложено занять должность «советника мухтасиба». Эта позиция в уставе не значится, и ранее она не существовала. Таким образом, непонятно, чем этот советник должен будет заниматься[951].

Вмешательство руководства Татарстана позволило сохранить целостность ДУМ РТ, однако стало очевидно, что единство мусульман республики держится исключительно на административном ресурсе.

Ставка нового президента Татарстана Р. Н. Минниханова на муфтия Файзова как проводника политики Казанского Кремля не оправдалась. Новый председатель ДУМ РТ довольно скоро продемонстрировал, что предпочитает ориентироваться на федеральный центр[952]. В Татарстане, где любое вмешательство Москвы воспринимается крайне болезненно, такая смена ориентации Файзова вызвала негативную реакцию[953].

Но не только контакты муфтия с Москвой послужили причиной недовольства Казанского Кремля. Файзов не смог стать муфтием для всех или, по крайней мере, для большинства мусульман республики – подобно его предшественнику Гусману Исхакову. Кадровая политика Файзова, проявлявшаяся, в частности, в увольнении нелояльных ему руководителей мухтасибатов и имамов, вызвала недовольство у значительного числа религиозных деятелей[954]. Один из громких скандалов, подорвавших репутацию Файзова как среди верующих, так и чиновников в Аппарате Президента Республики Татарстан, был связан с неудавшейся попыткой смещения с должности имам-хатиба мечети «Кул-Шариф» Рамиля Юнусова весной 2011 г. Кто стоял за этой попыткой, сказать сложно. В любом случае Файзов не был в данном случае лишь инструментом в руках чиновников: у него самого было немало претензий к имам-хатибу мечети «Кул-Шариф». Но благодаря активной поддержке верующих, оказанной харизматичному проповеднику Юнусову, муфтию пришлось отказаться от своего намерения. Сам Файзов, явившийся на пятничную проповедь, чтобы объявить о том, что Юнусов останется в «Кул-Шариф» в качестве второго имама, услышал в свой адрес немало нелестных слов[955].

Руководство республики не устраивала напряженность в отношениях между муфтиятом и имамами. Возникла угроза целостности духовного управления. Так, например, в устав Альметьевского мухтасибата были внесены изменения. Избранный имам-мухтасиб заявил о намерении состоящих в возглавляемой им религиозной организации общин выйти из ДУМ РТ и присоединиться к Совету муфтиев России[956]. С подобными же заявлениями еще перед выборами муфтия выступал Г. Галиуллин, отметивший следующее:

У нас есть три пути. Первый – если на курултае по избранию муфтия участвуют правоохранители, люди из власти, мечети выходят из духовного управления. Второй – присоединиться либо к Центральному духовному управлению, либо к Совету муфтиев России, либо к Нижегородскому муфтияту. Третий – организовать новое Духовное управление[957].

Иными словами, если бы недовольным главам ряда мусульманских общин удалось реализовать свое намерение, это означало бы ликвидацию монополии ДУМ РТ в исламском сегменте религиозного рынка республики[958].

Ситуация усугублялась тем, что проблему невозможно было решить привычными административными методами (вынудив Файзова уйти в отставку), поскольку муфтий пользовался покровительством Москвы[959]. Вопрос об уходе муфтия стал активно обсуждаться вскоре после того, как в Казани 19 июля 2012 г. произошел двойной теракт, в результате которого сам Файзов был легко ранен, а его заместитель Якупов – убит. В этих преступлениях были обвинены ваххабиты[960]. По словам Р. В. Айсина, после покушения на муфтия между Казанью и Москвой велись переговоры об отставке Файзова. В результате федеральные власти согласились, и муфтий подал заявление об отставке[961].

Возможно, желание Казанского Кремля оградить муфтият от вмешательства извне, совпавшее с намерением куратора исламских религиозных объединений в Администрации Президента России А. А. Гришина ослабить Совет муфтиев России, вызвало к жизни решение о прекращении сотрудничества ДУМ РТ с СМР. Вот как обрисовывает сам А. А. Гришин предысторию окончательного разрыва татарстанского муфтията с Советом муфтиев:

…после одного из моих разговоров с президентом Татарстана М. Ш. Шаймиевым татарстанские власти совместно с муфтиями пришли к выводу о необходимости вывести местный муфтият из СМР. Это случилось как раз после объединительного процесса под руководством А. Ниязова, в проекте которого интересы Татарстана, мягко говоря, не учитывались[962].

Таким образом, по Гришину, опасения руководства республики вызвали переговоры об объединении ЦДУМ, СМР и КЦМСК, проходившие в 2009–2010 гг.[963]

Но независимо от того, что послужило причиной прекращения участия ДУМ РТ (а фактически – Казанского муфтията) в СМР, такое решение не могло быть принято без санкции руководства Татарстана.

При новом муфтии Камиле Самигуллине, избранном также при использовании административного ресурса[964], духовное управление превратилось в государственное учреждение (министерство по делам ислама), полностью подконтрольное руководству республики[965]. Лояльность нового муфтия по отношению к Казанскому Кремлю обеспечила ему избрание на второй срок и третий сроки в 2017 и 2021 гг. соответственно.

По мнению мусульманского публициста Рустама Батрова, в 2013–2016 гг. занимавшего должность первого заместителя председателя ДУМ РТ, зависимость муфтия от государства – совершенно нормальное явление:

Сегодня некоторые мусульмане упрекают муфтия Татарстана в том, что он превратился в госчиновника, а ДУМ РТ стало неофициальным госведомством. На мой взгляд, такие обвинения с точки зрения ислама беспочвенны. Муфтий не может не быть чиновником… Государство у нас светское и руководствуется исключительно национальными интересами и рациональными соображениями. В 90‐е годы оно попыталось самоустраниться из религиозной сферы, и общество получило целый ворох проблем, связанных с распространением в мусульманской среде идей радикализма и экстремизма. Для всех стало очевидно, что присутствие государства в религиозной сфере – благо. Поэтому взаимодействие муфтията и государства – фундаментальная потребность народа[966].

Не видит ничего плохого в активном участии государства в делах муфтията и нынешний муфтий ДУМ РТ Камиль Самигуллин:

Я не против, если мы станем бюджетниками, то есть имамы, религиозные деятели будут получать жалование от государства. Это помогло бы решить вопрос кадров в сельской местности, вопрос содержания мечетей… С поддержкой государства у нас появится реальная возможность развернуть мусульманское образование всех ступеней; подготовки специалистов; строительства мечетей, например, в Казани нужна большая соборная мечеть на 10 000 человек, и т. д.[967]

При этом Самигуллин отмечает, что «Духовное управление – это представительство мусульманской общины перед государством, но ни в коем случае не представительство государства перед мусульманами»[968].

Идеология ДУМ РТ

Как отмечалось выше, для любого духовного управления, претендующего на монополистическое положение на религиозном рынке, требуется определенная идеология. В ЦДУМ это концепция «традиционного ислама», базирующаяся на принципе этноцентризма. Идейный фундамент ДУМ РФ – «мусульманское обновленчество», представляющее собой синтез теории «коранического гуманизма» профессора Тауфика Ибрагима и взглядов татарских богословов-реформаторов XIX–XX вв.

Существует своя идеология и в ДУМ РТ. Но в отличие, например, от ЦДУМ, где принцип этноцентризма исповедовался муфтием Таджуддином еще в советскую эпоху, идеология татарстанского муфтията претерпевала определенные изменения. Как и в других духовных управлениях мусульман, взгляды самого муфтия во многом определяют идейно-политический облик муфтията. При Габдулле Галиуллине идеология ДУМ РТ соотносилась с целями и задачами национального движения. На раннем этапе ряд идейных установок татарских националистов соответствовал интересам пришедшей к власти в Татарстане бывшей партийной номенклатуры во главе с М. Ш. Шаймиевым (например, тезис о необходимости перенести резиденцию ЦДУМ в Казань). Но когда руководство республики окончательно перехватило повестку дня у националистов и трансформировало идею о независимости в идею о суверенитете, национальное движение оказалось в оппозиции к Казанскому Кремлю (в том числе и Галиуллин с возглавляемым им духовным управлением).

Ставшего муфтием в 1998 г. Гусмана Исхакова его оппоненты из числа религиозных деятелей и публицистов неоднократно обвиняли в приверженности «ваххабизму»[969]. Благодаря Валиулле Якупову в оборот вошел термин «ваххабитский холдинг», означавший союз бюрократии, бизнеса и «ваххабитского духовенства»[970]: «В Татарстане сложилась устойчивая эшелонированная оргструктура, ответственная за пропаганду салафизма»[971].

К обвинениям того или иного мусульманского деятеля в ваххабизме надо относиться крайне осторожно. Еще в первой половине 1990‐х гг. среди муфтиев стало привычным делом навешивать друг на друга ярлык ваххабита[972]. Само слово «ваххабит» стало жупелом, не имеющим четкого определения. Тот, кто использовал его, стремился подчеркнуть, что взгляды и религиозные практики оппонента противоречат формам бытования ислама в России, а исповедуемая им идеология враждебна по отношению к российскому государству. Слово «ваххабит» звучит в устах некоторых политиков, религиозных деятелей и публицистов как синоним слов «радикал», «экстремист». Поэтому нет ничего удивительного в том, что обвинения в ваххабизме или потворстве ему могут раздаваться в адрес членов тарикатов. Так, например, действующего муфтия ДУМ РТ Камиля Самигуллина некоторые алармистски настроенные публицисты называют если не ваххабитом, то их покровителем[973].

Между тем ни один из критиков Гусмана Исхакова не дал развернутого богословско-правового анализа его взглядов. Обвинения в основном сводятся к тому, что на посту муфтия он покровительствовал проникновению ваххабитов на разные должности в системе ДУМ РТ. То обстоятельство, что Исхаков критически относился к паломничеству в Булгар как к малому хаджу, конечно, не делает его ваххабитом[974].

О том, что религиозная палитра в современной исламской умме России гораздо сложнее, чем дихотомия «традиционный ислам – ваххабизм», хорошо видно на примере имама Идриса Галяутдинова (Галяутдина). Этого мусульманского религиозного деятеля и просветителя из Татарстана за его взгляды некоторые авторы называют салафитом или ваххабитом[975]. Однако «салафизм» Галяутдинова опирается на многовековое исламское наследие татар:

…Идрис Галяутдин выглядит даже более традиционным, чем его критики в Казани. Он читает Коран в традиционной татарской манере (макам), разделяет престиж бухарского образования, как и большинство видных советских религиозных деятелей, включая муфтиев Талгата Таджутдина и Равиля Гайнутдина. Он всегда говорит на татарском языке и уважительно относится к истории местной исламской традиции, например, храня старинные рукописи и посох, унаследованные от его предков, символ религиозной власти. Этот салафитский традиционализм имеет глубокие корни в советском периоде и вызывает подозрения в своей лояльности лишь в конце 1990‐х[976].

Похожее можно сказать и об Исхакове. Несмотря на расхождение его во взглядах с теми татарскими религиозными деятелями, которые объявляют себя сторонниками «традиционного ислама», нет никаких веских оснований утверждать, что бывший муфтий вышел за границы ханафитского мазхаба в вопросах ‘ибадата (богопочитания и обрядов) и му‘амалата (правил поведения мусульман в отношениях с единоверцами и другими людьми). Что касается обвинений в том, что Исхаков покровительствовал проникновению представителей «ваххабизма» (читай: радикального ислама) в ДУМ РТ, то и они выглядят как минимум однобоко.

В годы работы Исхакова на посту муфтия среди имамов (особенно в Закамье) действительно были те, кого с определенными оговорками можно было отнести к числу умеренных салафитов, то есть тех, кто не призывал к насилию в отношении инаковерующих и инакомыслящих. С одной стороны, как уже отмечалось выше, далеко не все, кого журналисты маркируют как «салафитов» и «ваххабитов», в действительности являются таковыми. С другой – присутствие умеренных салафитов в приходах в юрисдикции ДУМ РТ было результатом сознательной политики Исхакова, стремившегося быть муфтием всех мусульман республики, а не только лишь одной группы (сторонников так называемого традиционного ислама). Как показали дальнейшие события, эта политика оправдала себя и позволила избежать эскалации многих конфликтов, в основе которых лежала борьба за влияние разных религиозных групп в исламской умме республики[977]. При этом, допуская существование религиозного плюрализма среди имамов и верующих, муфтий активно работал над укреплением монопольного положения ДУМ РТ на религиозном рынке, возникшего в результате Объединительного съезда[978].

То, что продуманная умеренная кадровая политика Исхакова оказалась более эффективной для сохранения единства мусульман республики, чем выстраивание жесткой идеологической вертикали в ДУМ РТ, стало очевидно в 2011–2012 гг. Период пребывания Ильдуса Файзова на должности муфтия характеризовался не только резкой антиваххабитской риторикой, но и чисткой рядов: были уволены имамы и мухтасибы, которые попали в категорию «ваххабитов». В результате муфтий настроил против себя не только часть религиозных деятелей, но и верующих, которые не были сторонниками салафизма, но не одобряли методы борьбы Файзова с инакомыслием. История с неудавшимся смещением Рамиля Юнусова вызвала скандал и привела к охлаждению отношений Аппарата Президента РТ с муфтием. Кроме того, муссирование антиваххабитской тематики наносило удар по имиджу республики как очага стабильности и мира между религиями, который годами выстраивало руководство Татарстана.

Не встречая полного понимания в Аппарате Президента РТ, Файзов попытался опереться на федеральные власти. Это еще больше осложнило его отношения с Казанским Кремлем, где, как уже отмечалось, болезненно воспринимают такие действия. И дело здесь не в том, что в руководстве Татарстана были люди, тайно сочувствовавшие ваххабитам и состоявшие в мифическом «ваххабитском холдинге». Для чиновников была важна та самая стабильность и позитивный имидж республики, который в большей степени обеспечивал условный «салафит» Гусман Исхаков, чем «традиционалист» Файзов.

Чтобы не повторять прежних ошибок, руководство Татарстана особо тщательно подходило к выбору кандидатуры нового муфтия. 28-летний Камиль Самигуллин оказался для властей республики оптимальной фигурой. Новый муфтий успешно сумел встроиться в местную клановую систему и укорениться в республике, несмотря на то что является уроженцем другого региона.

Самигуллина некоторые авторы называют кадимистом или наследником кадимистов[979], имея в виду не только консерватизм муфтия в религиозных вопросах, но и его лояльность по отношению к установившемуся в России политическому режиму. Слово «кадимист» без дополнительных пояснений не вполне корректно употреблять в наши дни, так как оно отражает реалии другой эпохи. То же самое можно сказать и о слове «джадидист». В задачи данного исследования не входит поиск более точного термина для характеристики взглядов мусульманских религиозных деятелей в современной России. Поэтому, выбирая из списка уже получивших распространение понятий и терминов, я остановлюсь на слове «традиционалист» (или даже «неотрадиционалист») при определении идейных взглядов действующего муфтия Татарстана[980].

Когда Самигуллин впервые был избран муфтием в 2013 г., его религиозный консерватизм в вопросах ‘ибадата и му‘амалата мог показаться некоторым верующим не вполне уместным в реалиях XXI в. Но уже к концу 2010‐х гг., когда усилиями федерального центра стал планомерно сворачиваться проект татарстанского суверенитета, значение духовного управления и его идеологии возросло.

В условиях, когда независимый муфтият – один из признаков суверенитета Татарстана, традиционализм является наиболее приемлемой идеологией, которая позволяет сохранить ислам в среде татарского населения республики. Джадидизм (или неоджадидизм) и любые формы мусульманского обновленчества неприемлемы в ситуации, когда политические свободы ограничены, а государство активно вмешивается в религиозную жизнь. Мусульманское обновленчество, открытое внешнему миру, трансграничное и интернациональное по природе (то есть не привязанное к какой-либо почве), может выступить инструментом в руках внешних сил для размывания национальной культуры и религиозных традиций народов, исповедующих ислам. Мусульманские реформисты пытаются играть активную роль в общественной и политической жизни, поэтому они более зависимы от органов власти, чем традиционалисты, так как видят в государстве опору и союзника для проведения своих реформ.

Традиционализм при авторитарном политическом режиме позволяет сохранить религию в рамках неписаного договора с государством: духовенство и верующие проявляют лояльность по отношению к действующей власти, не вмешиваются в общественно-политическую жизнь, а государство не вторгается в сферу религии. Это тот же принцип «своего огорода», только применяемый в отношениях не с религиозными организациями, а с органами власти. В свою очередь, Казанский Кремль, предоставляя определенную религиозную автономию ДУМ РТ и выступая гарантом его независимости от межрегиональных духовных управлений, может использовать татарстанский муфтият как «мягкую силу» для усиления своего влияния и сохранения остатков национального суверенитета. Ярким примером здесь может служить озвученное в 2016 г. решение Президиума ДУМ РТ о том, что пятничные проповеди (вернее, их часть, именуемая вагазом[981]) в мечетях Татарстана будут читаться только на татарском языке. Такая мера, вызвавшая критику ряда религиозных деятелей за пределами республики, оказалась крайне своевременной: на следующий год татарский был исключен из числа обязательных предметов в школах Татарстана, и его изучение стало факультативным. Таким образом, один из символов республиканского суверенитета и национальной идентичности татар был фактически лишен статуса одного из двух государственных языков (ст. 8 Конституции РТ).

На этом фоне введение в мечетях проповедей на татарском и другие инициативы ДУМ РТ по поддержке этого языка не только содействуют целям культурной политики, но и выдвигают муфтият на передний край борьбы за сохранение суверенитета Татарстана[982].

* * *

В современной России и законодательство, и правоприменительная практика регулирующих и контролирующих органов создают предпосылки для того, чтобы в стране не возникало единого общероссийского мусульманского религиозного центра, а существовало несколько конкурирующих друг с другом муфтиятов, претендующих на общефедеральный уровень. Вместе с тем руководство страны не заинтересовано в чрезмерном дроблении духовных управлений мусульман, поскольку это может вывести из-под контроля федерального центра религиозную жизнь в национальных республиках и сделать отдельные муфтияты инструментом в руках местных элит.

Поэтому позволить себе иметь независимые региональные духовные управления мусульман могут лишь немногие субъекты федерации: Татарстан, Чечня, Дагестан. Слово «независимые» не означает, что они полностью самостоятельны в административных, хозяйственных и финансовых вопросах. Напротив, такие муфтияты в национальных республиках зачастую еще более зависят от региональной власти, чем подразделения межрегиональных духовных управлений мусульман[983]. Независимые духовные управления рассматриваются руководством ряда республик в качестве государственных «мусульманских церквей», призванных служить идеологической опорой власти в обмен на предоставляемые привилегии и монопольный статус в исламском сегменте религиозного рынка. Даже если такие муфтияты и входят в структуру межрегиональных духовных управлений, имеющих свой центр за пределами республики, они сохраняют определенную финансовую, хозяйственную и административную самостоятельность.

При этом независимые региональные муфтияты могут выступать в качестве учредителей межрегиональных духовных управлений. Например, в 1996 г. ДУМ РТ и муфтий Галиуллин принимали участие в создании Совета муфтиев России. Но с 2000 г. ДУМ РТ перестало участвовать в работе СМР. Вместо него членство в Совете муфтиев продолжил учрежденный в том же году Казанский муфтият, формально созданный для взаимодействия с общинами за пределами Татарстана, но фактически служивший в качестве «запасного аэродрома» для заместителя муфтия республики – Валиуллы Якупова. В пользу тезиса о том, что Казанский муфтият был организован не для расширения влияния ДУМ РТ за пределами Татарстана, свидетельствует тот факт, что его не использовали для активной экспансии с целью присоединения общин в других регионах.

При этом было бы неверно утверждать, что независимые муфтияты, включая ДУМ РТ, не претендуют на влияние за пределами своих республик. Для этих целей зачастую используется концепция «мягкой силы». Так, для муфтията Дагестана одним из инструментов влияния является газета «Ас-Салам», издаваемая на девяти языках, включая русский и татарский, и распространяемая не только в России, но и в других бывших республиках Советского Союза. ДУМ РТ использует как инструмент «мягкой силы» тафсир Корана на татарском языке, который активно презентировался в разных субъектах федерации[984]. Вышедший из печати в 2020 г. второй тираж тафсира (40 000 копий) предназначается для бесплатной раздачи «в российских регионах с компактным проживанием татар»[985]. Неслучайно публикация этого издания вызвала критику муфтия ДУМ РФ Гайнутдина, обратившегося к президенту Минниханову с письмом, которое целый ряд СМИ охарактеризовали как донос[986].

Однако приоритетным направлением деятельности для ДУМ РТ по-прежнему остается работа с мусульманскими общинами Татарстана. С точки зрения теории экономики религии, современное ДУМ РТ представляет собой образец чистой монополии. Появление этой формы монополистического объединения на религиозном рынке не является результатом действий отдельных фирм (муфтиятов или мухтасибатов). Чистая монополия в исламском сегменте религиозного рынка Татарстана в полной мере отвечала целям самого регулятора (руководства республики). Власти Татарстана заинтересованы не только во всестороннем контроле над рынком, но и в недопущении на него фирм из других регионов.

До 1998 г. два олигополиста – Духовное управление мусульман Республики Татарстан и Духовное управление мусульман Татарстана – поделили рынок и были вполне удовлетворены статус-кво, поскольку он обеспечивал их независимость от Казанского Кремля. Регулятор сначала не вмешивался в деятельность ДУМ РТ и ДУМ Т, занимая известную из классической политической экономии позицию «ночного сторожа», но к середине 1990‐х гг. стал проявлять активность в стремлении поставить под более жесткий контроль участников рынка.

После ряда безуспешных попыток сменить топ-менеджера одной из фирм-олигополистов была выбрана другая стратегия: в 1998 г. осуществлено принудительное слияние двух муфтиятов. В результате возникла монополия в виде единого муфтията – ДУМ РТ. Объединительный съезд, организованный и проведенный руководством Татарстана, продемонстрировал, что в современных условиях только политическая воля светских властей может обеспечить административно-бюрократическое единство мусульманских религиозных организаций в стране.

Существовавшее до 1998 г. ДУМ РТ было нетипичным явлением, если рассматривать его в контексте истории института муфтията в России. Возникнув на низовом уровне по инициативе самих мусульман, ДУМ РТ не только не подчинялось властям, но и выступало в качестве силы, которая по ряду вопросов могла на равных вести диалог с руководством республики. ДУМ РТ таким, каким оно было до 1998 г., было внесистемным явлением и противоречило самой идее института муфтията как государственного учреждения.

Радикальные перемены в политической и общественной жизни страны выявили оптимальную роль муфтията в татарском обществе – как министерства религии при национально-культурном (в случае с Милли идаре) или национально-территориальном (в современном Татарстане) правительстве. Обратная ситуация, когда мусульманские религиозные деятели становятся «отцами нации», представляется невозможной. Этот сценарий был нереализуем уже сто лет назад, когда позиции муфтията как национального института татар были прочнее и авторитет выше. К подобной модели отношений государства с муфтиятом не стремятся и сами мусульманские религиозные деятели в Татарстане.

Однако значение ДУМ РТ в последнее время может возрасти. В ситуации, когда происходит демонтаж особого статуса Татарстана, возникшего в результате соглашений с федеральным центром в 1990‐е гг., независимое ДУМ РТ остается одним из немногих сохранившихся элементов суверенитета, причем не символическим, а реально функционирующим и пользующимся влиянием за пределами республики.

Глава VI

«Параллельные» муфтияты

Российская ассоциация исламского согласия (Всероссийский Муфтият) и Духовное собрание мусульман России

Держать всех в руках, кушать, когда захочется, спать, когда вздумается, – все это мгновенно победило его упрямство, и он тут же, к величайшему удовольствию отца и матери, сказал решительно: «Учите грамоте, хочу быть муфтием!»

П. П. Ершов. Осенние вечера[987]

В этой главе я рассматриваю так называемые параллельные муфтияты, созданные на базе нескольких региональных духовных управлений мусульман и включающие общины в разных субъектах федерации.

По формальным признакам «параллельные» муфтияты мало чем отличаются от межрегиональных духовных управлений мусульман общефедерального значения, в том числе по такому важному показателю, как количество входящих в их состав общин. Они также имеют статус централизованных религиозных организаций. Но есть два основных признака, которые отличают эти два вида муфтиятов: 1) способ их создания и 2) стратегия поведения на религиозном рынке.

1. В отличие от межрегиональных духовных управлений общефедерального значения[988], «параллельные» муфтияты были организованы при содействии и, согласно ряду источников, по инициативе органов государственной власти.

2. «Параллельные» муфтияты на религиозном рынке не стремятся к объединению всех региональных духовных управлений мусульман под своей эгидой. Они выступают в роли «третьей силы»[989], к которой тяготеют духовные управления, вышедшие по разным причинам из-под юрисдикции крупных мусульманских религиозных центров: ЦДУМ, СМР – ДУМ РФ или КЦМСК.

Все вышесказанное, однако, не исключает того, что в какой-то момент «параллельный» муфтият может обрести необходимую легитимность и авторитет в глазах если не большинства верующих, то по крайней мере значительной части руководителей мусульманских религиозных объединений. Соответственно, меняется и рыночная стратегия такого духовного управления. В таком случае статус «параллельного» станет для муфтията переходным на пути к полноценному межрегиональному духовному управлению мусульман.

К категории «параллельных» муфтиятов я отношу Российскую ассоциацию исламского согласия (Всероссийский муфтият), существовавшую в 2010–2013 гг., и Духовное собрание мусульман России (ДСМР), учрежденное в 2016 г. Таким образом, на сегодняшний день в нашей стране существует только один «параллельный» муфтият.

Как было показано в предыдущих главах, современное российское государство в вопросе взаимодействия с духовыми управлениями мусульман не довольствуется ролью «ночного сторожа» и не полагается на известный принцип laissez-faire. Применительно к муфтиятам участие федеральных и региональных органов власти, ответственных за реализацию вероисповедной политики и курирующих деятельность религиозных организаций, проявляется в следующем.

1. Во многих регионах практически невозможно создать новые мусульманские религиозные объединения. Целый ряд централизованных и даже местных религиозных организаций мусульман по разным причинам не могли зарегистрировать свой устав, несмотря на то что действующее законодательство обеспечивает им эту возможность. В равной степени затруднен выход региональных духовных управлений из структуры межрегиональных муфтиятов.

2. Объединение действующих межрегиональных муфтиятов общефедерального уровня в любом формате невозможно без согласования с чиновниками Администрации Президента РФ, курирующими деятельность мусульманских религиозных объединений.

3. В случае, если публичные действия или высказывания руководителя или представителей духовного управления мусульман вызывают недовольство властей, с руководителем муфтията могут провести профилактическую беседу в Администрации Президента[990].

4. Существует жесткий контроль над источниками финансирования деятельности духовных управлений со стороны государства. Субсидирование муфтиятов осуществляется через контролируемые государством каналы (прежде всего, через Фонд поддержки исламской культуры и образования, созданный в 2007 г.).

Предпосылки для возникновения «параллельных» муфтиятов (на примере Российской ассоциации исламского согласия)

Вторая половина 1990‐х – 2000‐е гг. характеризовались непрекращающейся конкуренцией между двумя межрегиональными муфтиятами: Центральным духовным управлением мусульман и Советом муфтиев России. Это соперничество временами утихало, а затем снова вспыхивало. Как я неоднократно подчеркивал, для любого межрегионального муфтията, претендующего на общефедеральный уровень, большое значение имеют два показателя: количественный (число общин в его юрисдикции) и географический (регионы, в которых эти общины зарегистрированы). По этим двум критериям ЦДУМ и СМР были практически равны во второй половине 1990‐х и 2000‐х гг. Третий муфтият – Координационный центр мусульман Северного Кавказа – не претендовал на общефедеральный уровень[991]. Региональные духовные управления мусульман за пределами Северо-Кавказского федерального округа могли либо присоединиться к ЦДУМ или СМР, либо функционировать автономно как независимые региональные муфтияты.

ЦДУМ, позиционируемый его председателем Талгатом Таджуддином как прогосударственный (державный) муфтият, стал надежным партнером властей и Русской православной церкви в деле ограничения религиозной и особенно политической активности мусульман. Однако экстравагантные поступки Таджуддина и его авторитарный стиль управления негативно отразились на имидже бессменного муфтия ЦДУМ среди мусульман[992]. Что касается Совета муфтиев России, то его отношения с Администрацией Президента в 2000–2010‐е гг. складывались непросто[993].

Российским властям необходимо было привлечь к руководству крупными мусульманскими религиозными организациями людей, которые, с одной стороны, были бы лояльны политическому режиму в стране и, вместе с тем, не вызывали бы противоречивых чувств у значительной части верующих. С точки зрения минимизации издержек целесообразнее выглядело решение создать с нуля параллельную структуру и поставить во главе ее нужного человека, а не пытаться поменять руководство в одном или двух общефедеральных исламских центрах. Но это объяснение отражает лишь техническую сторону вопроса и не дает возможности понять, какая именно причина побудила власти если не инициировать, то, по крайней мере, активно поддержать проект «параллельных» муфтиятов.

В ходе исследования я провел интервью с людьми, занимавшими ключевые должности в РАИС и ДСМР: Мухаммедгали Хузиным, Фаридом Салманом и Альбиром Кргановым, а также с другими мусульманскими религиозными и общественными деятелями. Я взял интервью и у некоторых экспертов по исламу в современной России. Не мог я обойти стороной и одну из ключевых фигур в государственной вероисповедной политике в 2000‐е гг. – главного советника Управления Президента РФ по внутренней политике А. А. Гришина.

По мнению некоторых экспертов, истинной причиной создания одного из «параллельных» муфтиятов – Российской ассоциации исламского согласия – стала попытка объединения трех крупных межрегиональных муфтиятов[994]. Действительно, в конце 2009 г. руководители ЦДУМ, СМР и КЦМСК начали публично обсуждать вопрос об объединении. Переговоры и консультации между ними продолжались до марта 2010 г. Была сформирована рабочая группа из представителей трех муфтиятов[995].

Сподвижник муфтия Гайнутдина, председатель Исламского культурного центра России в 1992–2009 гг. Абдул-Вахед Ниязов утверждает, что процесс объединения продвигался быстрыми темпами, и что в нем были заинтересованы и Таджуддин, и Гайнутдин[996]. По словам Ниязова, одним из активных лоббистов объединения был глава Чечни Р. А. Кадыров, который во время встречи с президентом России В. В. Путиным якобы заручился согласием последнего на объединение муфтиятов[997]. Однако в дальнейшем муфтияты получили из Кремля сигнал, что объединительный процесс следует приостановить[998]. В результате ЦДУМ, СМР и КЦМСК не только не объединились в единую структуру, но даже не смогли создать общий консультативный орган, в который входили бы представители этих трех мусульманских религиозных организаций[999].

Даже если принять версию Ниязова о том, что все основные переговорщики действительно искренне желали объединения, их заявления и действия в конце 2009 – начале 2010 г. свидетельствуют о том, что у них не было согласованной концепции единого муфтията и общего представления о том, как решить эту задачу. Например, в пресс-релизе президиума ЦДУМ подчеркивалось, что объединение трех межрегиональных муфтиятов возможно только в рамках возглавляемой Таджуддином религиозной организации[1000]. Что касается Равиля Гайнутдина, то он не делал каких-либо публичных заявлений, подтверждающих его намерение участвовать в создании единого общероссийского муфтията. Глава КЦМСК Бердиев вообще не принимал активного участия в переговорном процессе.

По-иному интерпретирует историю с попыткой объединения межрегиональных муфтиятов в 2009–2010 гг. А. А. Гришин:

…проект, в двух словах (в целом он был шире и конкретнее), заключался в следующем: три крупнейшие организации сливаются в одну. Т. Таджуддин, как шейх-уль-ислам, провозглашается «духовным лидером российских мусульман», то есть лидером без административных полномочий и реальной власти. Ему обещали выстроить резиденцию в Болгарах (обещан был дворцовый комплекс по его плану) и значительное пополнение личных счетов, а также ежегодные пожизненные выплаты в миллионах долларов США. Р. Гайнутдин должен был стать Председателем новой организации со всеми распорядительными функциями. По регистрации он должен был числиться единственным руководителем. А. Ниязов должен был получить 2–3-ю по влиянию должность в новом муфтияте. По плану А. Ниязова, политическим лидером всех мусульман организация должна была провозгласить Р. А. Кадырова. Необходимо отметить, что позднее выяснилось, что сам Р. А. Кадыров не давал никаких полномочий ни Ниязову, ни своему муфтию.

Однако основные муфтии СМР и КЦМСК вместе с Т. Таджуддином объявили о начале процесса. Мне и своему президиуму из 6 его заместителей Т. Таджуддин сообщил, что пошел на это ради эксперимента и получения подтверждения того, что «наверху все согласовано». События развивались стремительно, но Т. Таджуддин не давал заднего хода. Опасаясь, что Т. Таджуддин откажется от процесса, А. Ниязов и придумал запустить в СМИ информацию, что объединение придумал сам руководитель ЦДУМ[1001].

Таким образом, согласно Гришину, инициатором и главным лоббистом проекта объединения был Ниязов, а не Таджуддин и не Кадыров. К концу весны 2010 г. стало очевидно, что объединение трех межрегиональных муфтиятов не состоялось. Вот как описывает финал этой истории Гришин:

Президиум ЦДУМ, а также некоторые муфтии СМР и КЦМСК (всего 10 человек) собрались в Москве в гостинице «Катерина» и заявили, что с ними не согласовано никакое объединение и они его не допустят. Президиум ЦДУМ заявил, что отрешит Т. Таджуддина от власти в организации, если тот не даст объяснений. Т. Таджуддин быстро среагировал и заявил, что никакого объединения и не предполагалось[1002].

Инициатива по объединению вызвала живой интерес в определенных кругах[1003]. В апреле того же 2010 г. в газете «НГ-Религии» появилась статья Р. А. Силантьева «Четвертая сила российского ислама», в которой, в частности, говорилось: «…на фоне малопонятных простым мусульманам пертурбаций в крупнейших централизованных организациях с каждым годом растет число независимых мусульманских организаций, и уже скоро они могут составить полноценную четвертую силу в российском исламе»[1004].

Через полгода, 8 декабря 2010 г., было объявлено о создании новой религиозной организации – Российской ассоциации исламского согласия (Всероссийского Муфтията)[1005].

Российская ассоциация исламского согласия (Всероссийский Муфтият)

Вскоре после учредительного съезда РАИС муфтий Равиль Гайнутдин выступил с жестким заявлением:

РАИС появился в ответ на шаги по объединению Гайнутдина, Бердиева, Таджуддина. Решили, раз мусульмане встали на путь единения, нужно создать марионеточный муфтият, который будет громогласно препятствовать этому движению. Создается религиозный театр абсурда. Назначенные «карманные муфтии» будут использоваться в качестве марионеток, препятствующих деятельности мусульман на пути развития ислама. Эти марионетки, а также исламофобы из числа представителей власти, такие как Гришин, без сомнения, будут стремиться задавить развитие ислама в России[1006].

Версию о причастности Администрации Президента РФ к созданию РАИС разделяет А.‐В. Ниязов, который утверждает, что некоторые чиновники, курировавшие отношения государства с мусульманскими религиозными организациями, принимали непосредственное участие в создании РАИС, а затем и другого «параллельного» муфтията – Духовного собрания мусульман России (ДСМР). Ниязов фактически повторяет официальную точку зрения СМР – ДУМ РФ о том, что создание РАИС стало ответом на попытку объединения трех межрегиональных муфтиятов в 2009–2010 гг.[1007] Версию Совета муфтиев о происхождении РАИС в целом разделяют председатель Духовного управления мусульман Саратовской области М. Бибарсов[1008], бывший муфтий ДУМ РТ Г. Галиуллин[1009], политолог Р. В. Айсин[1010] и другие. Не противоречат указанной версии и слова Р. А. Силантьева: «Общероссийский муфтият создавался для защиты от чрезмерных амбиций муфтия Равиля Гайнутдина и считался временной мерой»[1011].

А. А. Гришин не отрицает, что инициатором создания РАИС выступило государство:

Это была не моя инициатива, но исходила от представителей органов власти, которые устали от распрей, доносов, обвинений мусульманских организаций друг против друга… оставалось около 10 лояльных государству, но независимых муфтиятов, которые объективно не могли никуда войти. Их основные руководители находились в конфликтах с основными организациями или не могли никуда войти географически. Вот их и попытались объединить в РАИС! Для удобства! Потому что между собой они не конфликтовали[1012].

Однако связь между созданием РАИС и началом переговоров об объединении представителей российских муфтиятов Гришин категорически отрицает: «К развалу некоего объединительного процесса РАИС отношения не имеет и даже не совпадает по времени!»[1013].

Совершенно иную версию происхождения РАИС излагает один из ее основателей – Мухаммедгали Хузин. В 2010 г. он, будучи муфтием Пермского муфтията (независимого регионального духовного управления), был избран председателем исполкома РАИС[1014].

По словам Хузина, поводом к созданию нового муфтията послужило стремление ряда мусульманских религиозных деятелей «нормально развиваться и приносить пользу обществу»[1015]. По утверждению бывшего председателя Исполкома РАИС, ситуация в исламском сегменте религиозного рынка России, сложившаяся во второй половине 1990‐х гг., вполне устраивала как руководство страны, так и лидеров ЦДУМ и СМР: «Несогласные с политикой Таджуддина могли уйти под крыло муфтия Гайнутдина. Но мало кто догадывался, что это только вторая сторона одной монеты. Клан уже давно поделил территории и мирно существовал. Устраивало ли это власти? Без сомнения! Удобная политика „разделяй и властвуй“!»[1016]. Таким образом, по версии Хузина, создание РАИС было антисистемным действием, направленным на то, чтобы «не играть по заранее написанному… сценарию, а сделать рывок в сторону, для разрыва круга»[1017].

Имеющийся в моем распоряжении материал не позволяет со стопроцентной уверенностью подтвердить или опровергнуть слова Хузина о том, что конкурентная борьба между Таджуддином и Гайнутдином была лишь умелой инсценировкой, «битвой нанайских мальчиков»[1018]. Между тем жесткие, нередко даже оскорбительные заявления, звучавшие в адрес Таджуддина со стороны СМР[1019], могут говорить о том, что либо участники «спектакля» переигрывали, либо противостояние между двумя всероссийскими мусульманскими центрами и их лидерами и в самом деле имело место.

В любом случае, какую бы версию отношений между Таджуддином и Гайнутдином мы не взяли за основную, ни одна из них не подтверждает и не опровергает гипотезу о том, что в 2009–2010 гг. оба этих муфтия всерьез планировали объединение возглавляемых ими духовных управлений.

Если оперировать исключительно общеизвестными фактами, то выстраивается следующая картина.

1. Ноябрь 2009 г.: Таджуддин предложил объединить всероссийские мусульманские центры (ЦДУМ, СМР, КЦСМК). Автором инициативы был либо сам Таджуддин, либо, по другой версии, А.‐В. Ниязов.

2. Декабрь 2009 – весна 2010 г.: лидеры всех трех мусульманских центров принимают участие в совместных консультациях по вопросам объединения. Положительное отношение к проекту демонстрируют руководители национальных республик (М. Ш. Шаймиев, Р. А. Кадыров).

3. Весна 2010 г.: процесс объединения ЦДУМ, СМР и КЦСМК приостановлен.

4. Апрель 2010 г.: анонсировано создание нового муфтията, претендующего на общефедеральный статус.

5. Декабрь 2010 г.: учредительная конференция Российской ассоциации исламского согласия (Всероссийского Муфтията).

Таким образом, даже если учреждение РАИС не было прямым ответом на объединительный процесс 2009–2010 гг., то после появления этого муфтията сама идея объединения утратила смысл.

Учредителями РАИС выступили несколько региональных духовных управлений мусульман: Ставропольского края, Республики Мордовия, Урала (Уральский муфтият) и мусульманская община Рязани. Председателем РАИС стал муфтий Ставропольского края Мухаммад Рахимов. Примечательно, что 27 апреля 2010 г. Рахимов был избран муфтием Духовного управления мусульман Ставропольского края. Учитывая, что это духовное управление было создано в апреле, когда вопрос о «четвертом муфтияте» уже открыто обсуждался на страницах прессы, нельзя исключать, что и оно было частью проекта под названием «РАИС».

Рахимов не был единоличным руководителем созданного муфтията. Во главе этой религиозной организации стоял триумвират: Мухаммад Рахимов (председатель РАИС), Мухаммедгали Хузин (председатель Исполкома), Фарид Салман (председатель Совета улемов).

Фактическим главным идеологом РАИС выступил М. Хузин[1020]. Еще во время работы в ЦДУМ он выступал как непримиримый борец с ваххабизмом. При этом ваххабитами муфтий Пермского края считал всех нелояльных по отношению к официальному мусульманскому духовенству религиозных деятелей и их последователей[1021]. Муфтий критиковал правоохранительные органы за безынициативность в деле преследования «ваххабитов»:

По моим ощущениям для них [правоохранительных органов. – Р. Б.] главное дело – собрать информацию и красиво ее подшить в папку. Порой не могут до логического конца довести то или иное дело. Например, я им показываю, вот, конспект вредный. Отдайте на экспертизу, которая наверняка заявит, что это экстремистские материалы. И тогда, в рамках закона, примите меры к преступникам. А они говорят, у нас нет денег для экспертизы[1022].

Вспоминая другой эпизод, когда Хузин лично принимал участие в рейде правоохранительных органов против подозреваемых в экстремизме, муфтий с сожалением отмечал: «Вызвали милицию, у всех откатали пальчики, но не нашли оснований кого-то задерживать»[1023].

Обвинения в ваххабизме в адрес противников или конкурентов уже давно стали привычным явлением среди российских муфтиев, и Хузин здесь не является исключением. Так, в 2013 г. муфтий назвал ваххабитами нескольких имамов, обвинивших его в присвоении денег верующих[1024]. Обращения Хузина к властям с требованием проверить своих взбунтовавшихся подчиненных на экстремизм не имели последствий, и тогда он стал упрекать уже чиновников в халатности и потворстве ваххабизму[1025].

«Правильный» муфтий Хузин с его антиваххабитской риторикой и открытой опорой на силовиков вполне вписывался в реалии России конца 2000‐х гг.[1026] Однако не он, а практически неизвестный за пределами Северного Кавказа Мухаммад Рахимов был избран председателем РАИС. По словам Хузина, назначение муфтием именно Рахимова было частью стратегии авторов проекта Всероссийского муфтията:

Было понятно, что создание РАИС – Всероссийского Муфтията вызовет бурю эмоций со стороны муфтиев Таджуддина и Гайнутдина. И чтобы не усугубить критику и нападки на Организацию с нападками на мою персону, решили формальным руководителем РАИС с чисто представительскими функциями сделать вновь испеченного муфтия Ставропольского края Мухаммада Рахимова, вычленившего муфтият из состава ДУМ Карачаево-Черкесии. Логика была такова, что он новый человек, еще ничего не сделавший (ноль), и его было не за что критиковать. Разве что за раскол ДУМ КЧР [Духовное управление мусульман Карачаево-Черкесской Республики. – Р. Б.] и ориентирование на РАИС вместо КЦМСК[1027].

Впоследствии Хузин оценивал решение о назначении Рахимова как фатальную ошибку, которая привела к краху муфтията[1028].

Однако в самом начале деятельности РАИС между членами триумвирата существовало некое единство по вопросам взаимодействия с государством, РПЦ, а также с другими муфтиятами.

Одним из приоритетных направлений работы РАИС называлось развитие диалога с представителями «традиционных» религий России, «прежде всего с братской Русской православной церковью»[1029]. Во время учредительной конференции нового муфтията 7 декабря 2010 г. было также выражено намерение проводить более взвешенную политику в вопросе строительства мечетей в соответствии с традициями народов России и «с учетом ментальности и специфики регионов страны»[1030]. Фактически это означало, что РАИС собиралась учитывать мнение Московского патриархата в этом вопросе. В интервью автору Хузин так объясняет внимательное отношение к мнению РПЦ:

Я всегда и последовательно выступал и буду выступать за сильную и сплоченную братскую Русскую православную церковь!.. Восемьдесят процентов населения нашей страны позиционируют себя православными христианами. Только глубоко верующий человек может нести добро, любить и оберегать свою Отчизну, добросовестно трудиться и воспитывать в духе своей исторической традиции будущее поколение. И если в моей стране будет восемьдесят процентов верующих христиан, то моя страна не будет нуждаться в атомных бомбах, танках и самолетах, роботах и киборгах для защиты Отечества. Я не буду ждать от своего соседа-христианина, что он сделает мне худое[1031].

Конституционный принцип равенства всех граждан перед законом Хузин интерпретирует в духе православных клерикалов, ссылающихся на то, что «равенство» и «равноправие» – различные по смыслу понятия:

У нас в стране многие, и Совет муфтиев России не исключение, путают некоторые понятия. Есть понятия «равноправие» и «равенство». Корень один, а смыслы разные. По нашей Конституции всем гарантировано равноправие и равная ответственность перед законом. Но кто же может потребовать равенства? Это надо быть либо сильно закомплексованным карликом, бонапартом, либо вообще глупцом. Не могу же я потребовать равенства с Мухаммедом Али только потому, что у нас одинаковые имена…[1032]

Саму постановку вопроса о равенстве между мусульманскими религиозными организациями и РПЦ Хузин считает проявлением «комплекса неполноценности» и «ущербности души»[1033].

Что касается сотрудничества с российскими муфтиятами, то руководство РАИС заявило, что готово активно взаимодействовать с ЦДУМ, Казанским муфтиятом[1034] и КЦМС[1035] К. В числе потенциальных партнеров РАИС Совет муфтиев России не был назван. Это отражало вполне определенное отношение руководства нового муфтията к СМР. Более того, одной из первых инициатив руководства РАИС было обращение к властям с призывом приостановить деятельность Совета муфтиев, поскольку она наносит «существенный вред интересам безопасности страны» и направлена на «разжигание межнациональной и межконфессиональной розни и войны»[1036].

Появление нового муфтията было встречено Р. А. Силантьевым с большим энтузиазмом. По его словам, РАИС «уже изменила расстановку сил… Эта организация моментально, всего за пару недель, стала полноправным игроком на поле из четырех игроков, причем по некоторым параметрам превзойдя Совет муфтиев России»[1037].

Однако «новый игрок» или участник религиозного рынка не оправдал ожиданий его создателей и тех, кто приветствовал его появление. Через полтора года после учредительной конференции РАИС в коллективном руководстве этого муфтията начались серьезные разногласия. В июле 2012 г. члены Президиума РАИС внесли изменения в устав, позволившие отстранить Хузина от должности председателя исполкома. «Деятельность муфтия Пермского края Хузина М. Р., – говорилось в заявлении Президиума, – создает нездоровую обстановку в РАИС и мешает продуктивной деятельности организации»[1038]. Новым председателем Исполкома был избран муфтий Центрального духовного управления мусульман Республики Мордовия Фагим Шафиев. Однако Хузин отказался признавать решение Президиума. В результате Всероссийский Муфтият раскололся на две группы: одну во главе с Хузиным и председателем ДУМ Урала Сибагатуллой Сайдуллиным, и другую, во главе с Ф. Шафиевым и председателем РАИС М. Рахимовым.

В августе 2013 г. Хузину все же удалось вернуться в руководство Всероссийского муфтията и даже занять должность его председателя. Шафиев стал первым заместителем муфтия. Вместе с тем были упразднены такие органы Всероссийского муфтията, как Исполком и Совет улемов. Ранее, в июле того же года, после вынесенного вотума недоверия подал в отставку председатель РАИС М. Рахимов[1039]. Вслед за тем Духовное управление мусульман Ставропольского края во главе с Рахимовым вышло из Всероссийского муфтията и вошло в состав КЦМСК[1040].

Но кадровые перестановки внутри РАИС уже не способны были остановить распад этого муфтията. Решение об избрании Хузина было оспорено несколькими муфтиями во главе с председателем упраздненного Совета улемов РАИС Фаридом Салманом[1041]. В октябре того же 2013 г. Хузин был вынужден оставить должность руководителя Пермского муфтията, а сама эта религиозная организация была возвращена в структуру ЦДУМ[1042]. Таким образом, оставшись муфтием без муфтията, Хузин уже не мог претендовать на какое-либо влияние на членов РАИС.

По мнению Хузина, фатальным для судьбы РАИС было допущенное им «„соглашательство“ по ключевому моменту в создании организации»[1043]. Соглашательство, по словам экс-муфтия, состояло в том, что он допустил ситуацию двоевластия и согласился на назначение в качестве формального руководителя муфтията М. Рахимова:

…мне обещали, что Рахимов знает свое место, его только-только «за ручки вывели из барака» и он «не дернется»… Здесь же ошибка была в том, что не учли фактор человеческих амбиций и возможность влияния на него не совсем желательных элементов. Что и предопределило впоследствии судьбу молодой организации, так и не доведенной до проектной мощности…[1044]

Пример РАИСа в целом и М. Хузина в частности показывает, что рыночная стратегия руководства Всероссийского муфтията на начальном этапе существования этой религиозной организации оправдывала себя. Претендовавший на роль человека номер один в муфтияте Хузин демонстрировал не просто безусловную преданность политическому режиму в стране, но и готовность активно участвовать в зачистке пространства от не вполне лояльных религиозных организаций и верующих. Вполне соответствовало текущей политической ситуации и понимание председателем Исполкома РАИС принципов межрелигиозных отношений в России. Хузин не просто признавал ведущую роль Московского патриархата в российском обществе, но и демонстрировал готовность учитывать мнение православных иерархов в том числе по проблемам, касающимся исключительно мусульман. Такая стратегия, безусловно, была бы еще более востребована после 2014 г. Но к тому времени, как уже было отмечено, Всероссийский Муфтият прекратил свое существование.

Несмотря на провал проекта РАИС, идея создания «параллельных» муфтиятов не была дискредитирована. В 2016 г., через три года после фактического прекращения деятельности РАИС, был учрежден еще один муфтият, претендовавший на общефедеральный уровень, – Духовное собрание мусульман России.

Духовное собрание мусульман России (ДСМР)

О создании организации было объявлено на проходившей 30 ноября 2016 г. в Москве конференции «Роль религии в укреплении единства общества и развитии межцивилизационного диалога в XXI веке»[1045]. Учредителями ДСМР выступили Духовное управление мусульман Сибири (Омский муфтият), ДУМ Чувашской Республики, ДУМ города Москвы и Центрального региона (Московский муфтият), а также ряд мусульманских общин, расположенных в разных регионах страны. По словам председателя нового муфтията Альбира Крганова, вопрос о создании ДСМР обсуждался еще в 2013 г.[1046], то есть когда РАИС находился в глубоком кризисе и было понятно, что реанимировать этот проект не представляется возможным.

Характерно, что о создании нового «параллельного» муфтията, как и в предыдущий раз, было объявлено после очередной неудавшейся попытки объединения ЦДУМ и СМР, имевшей место в 2015 г. Как и в 2009 г., инициатива по объединению вновь формально исходила от ЦДУМ. Но в этот раз она не нашла поддержки ни у Гайнутдина, ни у Самигуллина[1047]. Последний получил от Таджуддина предложение стать Верховным муфтием России[1048].

В выступлении на учредительной конференции Альбир Крганов особо отметил, что ДСМР не собирается «захватывать» религиозные объединения, входящие в юрисдикцию других духовных управлений, а также создавать новые структуры:

Обращаю внимание, что мы не предпринимаем шаги захвата чужого дома, а на унаследованной нашими прадедами земле строим свой, собственный дом. Этот образ означает, что мы не разрушаем имеющиеся религиозные центры, не создаем новые, а с чистого листа объединяем самостоятельные, уже существующие, с 20–30-летними историями, общепризнанные религиозные организации… Наше объединение открыто для всех. Мы примем любого как брата. ЦДУМ, ДУМ РФ, другие уважаемые структуры, представляющие братьев-единоверцев, – мы не стремимся конкурировать с вами! Напротив, выражаем готовность стать своеобразной дискуссионной площадкой, собранием единомышленников, которое не будет загонять тот или иной муфтият в бюрократические рамки, но в спокойном доверительном ключе будет возможность обсуждать насущные проблемы. Если хотите – оставайтесь под юрисдикцией своих организаций! Ведь все мы, в конце концов, отличаемся лишь вывесками, формой чалмы да рисунком чапанов[1049].

Таким образом, Крганов фактически обозначил, что ДСМР будет выступать в качестве параллельной структуры по отношению к существующим мусульманским центрам общефедерального уровня.

Другим событием, которое предшествовало появлению ДСМР, был скандал вокруг так называемой Грозненской фетвы. Принятая в августе 2016 г. в столице Чеченской Республики фетва «О неотъемлемых признаках отличия истинного Ислама от заблуждений» фактически объявляла сторонников салафизма не относящимися к ахл ас-сунна ва-л-джама‘а, то есть к суннитам[1050]. Совет муфтиев России выступил с критикой этого документа, назвав его недоработанным[1051]. Не присутствовал на конференции в Грозном и Талгат Таджуддин, хотя фетву и подписал.

Между тем Альбир Крганов, говоря о фетве, заявил, в частности, следующее: «Данное богословское заключение было ожидаемо и следовало его принять раньше»[1052]. Это заявление Крганов сделал в тот момент, когда уже велась активная работа по созданию Духовного собрания мусульман России[1053].

К моменту принятия Грозненской фетвы в глазах руководства страны и мусульман Крганов имел имидж религиозного деятеля, полностью лояльного установившемуся в России политическому режиму, признающего верховенство Русской православной церкви над другими религиозными объединениями в стране[1054]. Таким образом, с точки зрения регулятора религиозного рынка, Крганов выглядел практически идеальным кандидатом на должность руководителя создаваемой фирмы-олигополиста – нового «параллельного» муфтията[1055].

Само название нового муфтията – Духовное собрание мусульман России – выбрано не случайно. Оно вызывает ассоциации с Оренбургским магометанским духовным собранием (ОМДС)[1056].

В выступлении на учредительной конференции ДСМР Альбир Крганов отметил: «Мы сознательно ушли от слова Управление, возвращаясь к традициям, к названию Собрание. Мы не собираемся никем управлять, а по-братски намереваемся обсуждать насущные вопросы в рамках наших регулярных встреч на Собрании»[1057].

В отличие от руководства РАИС, Крганов более осторожен в своих заявлениях и не высказывается резко о других духовных управлениях и их руководителях. Более того, само создание ДСМР не сопровождалось большим информационным шумом. На сайте, подконтрольном ДУМ РФ, Духовное собрание мусульман России даже назвали «скромным муфтиятом»[1058]. Затем, по-видимому, с подачи Крганова, в СМИ появилось другое определение: «вежливый муфтият»[1059]. Это уже было аллюзией на известный эвфемизм. Подобно «вежливым людям» в Крыму, новое духовное управление было призвано потеснить старых игроков в исламском сегменте религиозного рынка России.

В идейном плане Крганов демонстрирует солидарность по целому ряду вопросов со своим бывшим начальником Таджуддином[1060]. Это проявляется не только в заявлении Крганова о «каноническом единении» с ЦДУМ, но и в схожей оценке руководителями обоих муфтиятов проводимой в стране вероисповедной политики. И Таджуддин, и Крганов рассматривают Россию как де-факто православное государство с религиозными меньшинствами. Принцип «своего огорода», провозглашенный Таджуддином, вполне разделяется Кргановым, хотя последний и не использует терминологию муфтия ЦДУМ.

Организаторы ДСМР учли негативный опыт РАИС. Это выразилось, в частности, в том, что во главе нового «параллельного» муфтията стоит один человек, а не несколько. Между двумя указанными духовными управлениями существуют и иные различия. Так, если РАИС по структуре в большей степени напоминал ЦДУМ с жестко выстроенной вертикалью власти[1061], то ДСМР имеет горизонтальную структуру[1062], то есть представляет собой картель, подобно Высшему координационному центру духовных управлений мусульман России, Совету муфтиев России (до середины 2010‐х гг.) или Координационному центру мусульман Северного Кавказа.

Есть разница и в способах создания двух «параллельных» муфтиятов. При учреждении РАИС сначала была создана организация, а затем в нее разными способами привлекали представителей региональных муфтиятов[1063]. В ДСМР ставка была изначально сделана на конкретного муфтия, сумевшего закрепиться в Москве и выстроить рабочие отношения с федеральными органами власти[1064]. Довольно скоро Крганову удалось добиться присоединения к ДСМР нескольких крупных муфтиятов, в том числе Духовного управления мусульман Санкт-Петербурга и Северо-Западного региона России, ранее вышедшего из состава ЦДУМ, и др. Для независимых региональных духовных управлений, желающих сохранить автономию, в структуре ДСМР предусмотрен статус организации-наблюдателя. Таковой, в частности, является Муфтият Республики Дагестан, занимающий по такому показателю, как количество находящихся под его контролем общин (в том числе незарегистрированных), первое место среди российских духовных управлений мусульман[1065].

При существовании единоначалия и наличии горизонтальной структуры управления в ДСМР риск внутренних конфликтов внутри этого муфтията невелик. Если Крганов не совершит серьезных ошибок, то у возглавляемой им религиозной организации велики шансы стать одним из ведущих межрегиональных духовных управлений мусульман в России по количеству общин и географии их распространения.

* * *

Во второй половине 1990‐х гг. в исламском сегменте религиозного рынка России сложилась олигополистическая структура: три крупных межрегиональных муфтията контролировали общины на территории страны. Время от времени возникали независимые региональные духовные управления мусульман, но они не претендовали на контроль над общинами за пределами своих регионов. Сложились определенные механизмы взаимодействия государства (регулятора) с фирмами-олигополистами.

Но попытка объединения трех олигополистов (ЦДУМ, СМР и КЦМСК) создать картель была встречена регулятором негативно. Это либо послужило непосредственным поводом для создания новой фирмы, которая могла бы составить конкуренцию трем указанным олигополистам, либо ускорило процесс по ее созданию, начатый ранее. В результате сама идея объединения межрегиональных духовных управлений мусульман утратила актуальность.

Усилению конкурентной борьбы между муфтиятами на религиозном рынке способствует политическая обстановка в России. В современных условиях даже минимальное проявление нелояльности со стороны любой организации (не только религиозной) к политическому режиму может послужить поводом для ее ликвидации[1066]. По всей стране наблюдается зачистка любых неподконтрольных государству структур, в том числе и на религиозном поле. Не вызывает сомнений, что и Таджуддин, и Гайнутдин вполне лояльны к господствующему в России политическому режиму. Они неоднократно доказали это своими словами и действиями (например, в связи с войной в Сирии, «военной операцией» в Украине и др.). Однако в современных политических условиях требуется не просто полная лояльность, но и полная управляемость руководителей религиозных организаций. И здесь как Гайнутдин, так и Таджуддин уступают руководителям «параллельных» муфтиятов.

Между тем ужесточение контроля государства над деятельностью духовных управлений едва ли способно достигнуть ожидаемого результата: замены нелояльных или не вполне лояльных и управляемых религиозных организаций полностью контролируемыми структурами. Как показал опыт РАИС, одного административного ресурса недостаточно для того, чтобы новое духовное управление оказалось конкурентоспособным участником религиозного рынка. Требуется наличие в руководстве такого муфтията если не авторитетных богословов, то хотя бы публичных фигур, пользующихся большим авторитетом среди верующих. Ни в РАИС, ни в ДСМР таких имамов не оказалось. Необходимость во всем соглашаться с решениями федеральной власти делает позицию муфтиев и возглавляемых ими «параллельных» муфтиятов крайне уязвимой.

Мусульманский религиозный деятель, лишенный своей должности, оказывается невостребованным. В российских реалиях муфтий – не богослов, а чиновник и одновременно руководитель фирмы, основной задачей которой является победа над конкурентами на религиозном рынке[1067]. Умение решать административные и хозяйственные вопросы, а также находить общий язык не только с органами государственной власти, но и с РПЦ является важнейшим качеством для руководителя религиозной организации в России.

Нельзя исключать, что в будущем, в случае провала очередного проекта «всероссийского муфтията», регулирующие и контролирующие органы будут более активно и более открыто вмешиваться в отношения между муфтиятами. Само это вмешательство не вызывало бы столько вопросов, если бы происходило официально, как в годы существования общесоюзного Совета по делам религий. Роль этого органа была двоякой. С одной стороны, он осуществлял контроль за деятельностью религиозных объединений, с другой – выступал инстанцией, куда официально могли обращаться верующие по вопросам, связанным с реализацией их права на свободу совести.

С точки зрения вертикали власти, которая установилась в современной России, воссоздание органа, подобного Совету по делам религий, было бы вполне логичным шагом. Совет мог бы выступать арбитром в спорах между духовными управлениями, решал бы вопросы о регистрации тех или иных мусульманских религиозных объединений не полуофициально, а на вполне законных основаниях, будучи по закону наделенным соответствующими полномочиями. Иными словами, коль скоро государство не намерено менять свою политику в отношении муфтиятов и других религиозных объединений в стране, пытаясь контролировать их на уровне неписаных правил, то больше пользы будет, если такая практика будет узаконена.

Однако проблема в том, что возрождения органа, по своим функциям и статусу напоминающего Совет по делам религий, не хотят ни руководство страны[1068], ни сами религиозные объединения. И те и другие предпочитают менее прозрачную для общества и верующих систему контроля, осуществляемую через Администрацию Президента Российской Федерации.

Появление в исламском сегменте религиозного рынка России РАИС, а затем и ДСМР показывает, что у архитекторов этих проектов не было четкой стратегии. Противоречивые и не вполне продуманные действия при осуществлении контроля и координации деятельности муфтиятов являются результатом плохого понимания чиновниками, курирующими вероисповедную политику, сущности исламской религии и глубинных процессов, происходящих в мусульманской умме России. Создание «параллельных» муфтиятов способно решить краткосрочную задачу – не допустить объединения и усиления межрегиональных духовных управлений мусульман. Но в долгосрочной перспективе такие шаги приводят к окончательной утрате авторитета как отдельных муфтиев, так и института муфтията в целом.

Приложение. Избранные интервью

Андрей Себенцов: «Эпоха демонстрирует избирательность в отношениях с религиозными объединениями и восстановление элементов советской политики с закручиванием гаек»[1069]

Краткая справка: Себенцов Андрей Евгеньевич (р. 23 января 1945) – советский и российский государственный деятель. В 1967 г. окончил Московский горный институт по специальности «инженер-электрик». С 1968 по 1989 г. работал на московском заводе «Прожектор» инженером, затем – начальником отдела. В апреле 1989 г. был избран народным депутатом СССР, являлся членом Комитета по законодательству, председателем подкомитета по конституционному законодательству и реформе политической системы. С октября по декабрь 1991 г. – член Верховного Совета СССР, заместитель председателя Комитета по законодательству Совета Союза Верховного Совета. С конца 1991 по 1992 г. возглавлял Научный центр правовой информации при министерстве юстиции России. В 1994–1996 гг. – первый заместитель руководителя Аппарата Правительства РФ, одновременно (в 1995–1996 гг.) – полномочный представитель Правительства РФ в Федеральном собрании. В 1996–1998 гг. – заместитель руководителя Аппарата Правительства – начальник Департамента по взаимодействию с палатами Федерального собрания и общественными организациями. В 1998–2002 гг. – полномочный представитель Правительства РФ в Совете Федерации. В 2002–2004 гг. – руководитель Отдела по работе с обращениями граждан Аппарата Правительства РФ.

– Андрей Евгеньевич, вы являетесь одним из авторов закона СССР «О свободе совести и религиозных организациях» 1990 года. Как известно, работа над законопроектом была начата еще в 1981 году, и в результате многих переработок закон был принят только в 1990‐м. С чем было связано это промедление, ведь государство и религиозные объединения остро нуждались в таком законе?

– Первый законопроект, отражающий перемены, под названием «Основы законодательства Союза ССР и союзных республик о религиозных культах» появился в 1981 году. Второй вариант появился под руководством К. М. Харчева в 1986 году. Проект вызвал резкую критику с противоположных сторон – за отход от ленинских позиций, неправомерное предоставление религиозным организациям юридического лица, с одной, и за несоответствие потребностям демократизации, совершенствования политической системы – с другой. Подобные полярные противоречия в оценке законопроектов в сфере свободы совести сохраняются и теперь. Наконец, 30 апреля внесение состоялось, и 18 мая 1990 года для доработки проекта и подготовки союзного закона была образована комиссия Верховного Совета СССР из 18 человек под руководством председателя подкомитета Комитета ВС СССР по законодательству А. Е. Себенцова.

Промедление связано с непреодолимыми противоречиями внутри партийной верхушки. Нужен был другой, менее идеологизированный подход к написанию законопроекта. Нужно было делегировать решение по ключевым проблемам другим людям, что и стало возможным в результате выборов народных депутатов СССР в 1989 году.

– Были ли у партийного и советского руководства страны в 1987–1990 годы внятная концепция вероисповедной политики и стратегия отношений с религиозными объединениями?

– Внятной концепции не было, но было ощущение необходимости перемен, ухода от противодействия религии – у одних, подтверждения жестких ограничений – у других. Поиск новых подходов выразился в назначении К. М. Харчева, активизации создания приходов (прежде всего РПЦ, но не только) и открытия храмов.

– Какие структуры играли ключевую роль в подготовке закона «О свободе совести и религиозных организациях»? Ответственным за подготовку законопроекта был Совет по делам религий при Совете министров СССР? Какую роль играл ЦК КПСС? Какую позицию занимал КГБ?

– Совет по делам религий в результате продолжительной борьбы выработал вполне приличный законопроект, в котором идеологические закавыки бросались в глаза и заменялись по мере проработки в Комитете по законодательству Верховного Совета. ЦК отстранился от вмешательства в нашу работу – видимо, сказались позиции главы МИДа и «либералов» в ЦК и его аппарате. Э. А. Шеварднадзе, А. Н. Яковлев, А. С. Черняев и другие в работу Комитета не вмешивались, А. И. Лукьянов читал и некоторую дипломатическую функцию исполнял, как и руководители Комитета по законодательству С. С. Алексеев и потом – Ю. Х. Калмыков. Соответственно, КГБ держал нейтралитет, хотя для обсуждения отдельных вопросов мы приглашали его представителей. Если бы не было подготовленного законопроекта СДР, это не остановило бы его подготовку в Комитете Верховного Совета. Были авторские проекты, забавно, что самый первый из альтернативных проектов был сочинен мной и положен на стол президиума в порядке законодательной инициативы на первом заседании Съезда народных депутатов СССР.

– Андрей Евгеньевич, как вы оцениваете деятельность Совета по делам религий при Совете министров СССР? Насколько я понимаю, не в последнюю очередь благодаря Совету РПЦ удалось приобрести то влияние в обществе, которое началось с придания общегосударственного характера празднованию 1000-летия крещения Руси? Ведь именно Харчев был инициатором встречи патриарха Пимена с Горбачевым. И Харчев активно содействовал возвращению церковной собственности и вовлечению РПЦ в общественно-политическую жизнь в стране.

– Деятельность СДР при СМ СССР последнего периода можно смело считать новаторской и прогрессивной, и в продолжение его новой роли законопроект предусматривал создание органа по делам религий (тогда состав союзных органов исполнительной власти устанавливался законом СССР) с экспертными и научными функциями.

– Какую роль в разработке общесоюзного закона 1990 года сыграли религиозные объединения?

– В составе рабочей группы были высокие иерархи РПЦ и ислама, а также предложенные ими специалисты (сейчас не помню, с какого момента, но от мусульман активно работали Х. А. Саубянов и Л. Р. Сюкияйнен). На заседания группы приглашались старообрядцы, евангелисты, католики, буддисты, рядовые служители – для полноты видения проблем. Заседали через день, обсуждали каждое слово, речь о поправках в таком режиме не шла. После публикации законопроекта в газетах поступили десятки тысяч вопросов и предложений, рассмотренных в таком же режиме. Но практически все вопросы были содержательно обсуждены на предыдущем этапе, новостей не было, но формулировки уточняли.

– Как вы восприняли появление закона РСФСР «О свободе вероисповеданий» 1990 года? Жизнь этого закона оказалась дольше, чем закона СССР, хотя он и не потребовал столько усилий, сколько общесоюзный. Али Вячеслав Полосин говорил мне, что они с профессором Юрием Розенбаумом приглашали вас войти в рабочую группу, готовившую закон РСФСР «О свободе вероисповеданий», однако вы отказались. Насколько я понимаю, в основе закона РСФСР был один из проектов общесоюзного закона, разработанный Розенбаумом.

– Законопроект «не потребовал усилий» потому, что был принят на волне противоречий РСФСР – СССР без углубления в содержание. Единственный отрезок времени, когда я не участвовал в разработке законопроектов – осень 1990 года, был занят своим, а российским было заниматься бесполезно. Практически с первого дня подготовки изменений в Комитете Верховного Совета РСФСР, руководимом В. С. Полосиным, я включился в работу. В основе драмы интересов было возвращение маятника закона от либеральной точки через равновесную (эсэсэсэровскую) к крайней (в понимании того времени) ограничительной, в которую довольно дружно двинулись не только РПЦ, но и другие религиозные объединения, получившие реальных и финансово обеспеченных конкурентов. Муфтияты внешне держали нейтралитет, сами-то они получали подкормку с Востока.

– Какова была позиция правительства и самого Б. Н. Ельцина в начале и середине 1990‐х годов по вопросу об отношениях государства с религиозными объединениями?

– В апреле 1993 года распоряжением Президента Б. Н. Ельцина Правительству было поручено составить список культовых зданий, строений и прилегающих к ним территорий и иного имущества религиозного назначения для передачи религиозным организациям. В дальнейшем образовались Совет по взаимодействию с религиозными организациями при Президенте РФ (преимущественно из руководителей религиозных организаций) и Комиссия по вопросам религиозных объединений при Правительстве (в основном из представителей министерств и ведомств), оказывавшие помощь в решении возникавших у них текущих вопросов. Так что позиция федеральной светской исполнительной власти была в целом благожелательна, без ярких предпочтений.

– Андрей Евгеньевич, участвовали ли вы в подготовке закона «О свободе совести и о религиозных объединениях» 1997 года? Как вы оцениваете этот закон? Насколько своевременным он был во второй половине 1990‐х и не устарел ли сейчас?

– В подготовке закона 1997 года участвовал активно, на тот момент он был вполне хорошим компромиссом. И если бы его не испортили, введя фактическую обязательную регистрацию религиозных групп (прощай, свобода объединения!) и антимиссионерские нормы (прощайте, свобода совести, речи и информации!) плюс резиновую дефиницию экстремизма, – и до сих пор мог бы применяться (при условии мягкой общей политики). Как сказал о еще первом союзном законе умудренный советским опытом митрополит Ювеналий: «Закон-то хороший, а вот какая линия будет?» Сейчас линия преобразовалась для некоторых в петлю, причем не вполне разумно, как мне кажется.

– Кто придумал понятие «традиционные религии»? Что вы можете сказать о преамбуле к закону «О свободе совести и о религиозных объединениях»?

– «Традиционные» религии вышли из «религиозных традиций» и внедрялись в сознание РПЦ при молчаливой поддержке тех, кто надеялся попасть в ряды «традиционных». В 1997 году сей антиконституционный термин удалось не допустить в закон. Вместе с тем как не юридический, а культурологический термин он имеет право на употребление. Преамбула при некоторой неуклюжести соответствует действительности, ибо культура и государственность отдельных регионов и России как целого складывались под влиянием различных религий.

– Известна ли вам позиция муфтиятов во время обсуждения и принятия закона «О свободе совести и о религиозных объединениях»?

– При подготовке и принятии закона 1997 года муфтияты, насколько я помню, активно не выступали, в основном предоставив поле борьбы РПЦ.

– Как вы относитесь к поправкам из так называемого пакета Яровой, регулирующим вопросы миссионерской деятельности и затрагивающим положение религиозных объединений?

– К поправкам так называемого пакета Яровой отношусь как к неудачному опусу ФСБ и Минюста РФ и серьезной ошибке законодателей. Эти (не подходит это слово к данной материи) нормы созданы для борьбы с религиозными объединениями. Акт антиправовой и антиконституционный, хотя в руках настоящих авторов уже показывает свою эффективность, особенно в связи с правом ФСБ засекретить основания для принятия решений. Пока применяется в отношении религиозных объединений, имеющих управляющие центры за рубежом. Признание судом права силовиков ограничиваться заявлениями о наличии в действиях граждан и организаций фактов преступлений и административных правонарушений заодно лишает граждан права судебной защиты, предусмотренного Конституцией.

Свежий федеральный закон от 5 апреля 2021 года [О внесении изменений в федеральный закон «О свободе совести и о религиозных объединениях». – Р. Б.] подтверждает прогноз. В дополнение к обязательной регистрации религиозных групп с указанием полного состава, запрету участия в них широкой категории лиц, включая тех, в отношении которых есть в наличии достаточные основания подозревать причастность к участию в финансировании терроризма, теперь религиозные группы должны предоставлять уведомления о продолжении деятельности не раз в три года, а ежегодно. В сочетании с неопределенностью понятий «член», «участник», «последователь»; неясностью статуса гражданина в списке группы или разового посетителя, на которого направлена миссионерская деятельность, изменений состава религиозных групп в межуведомительный период, очевидно закрытого характера списка подозреваемых и внесудебного порядка его пополнения, – создана ситуация, которую трудно назвать правовой. Однако она предоставляет большую свободу административным органам и, по опыту предыдущих лет, будет использоваться не только для реальной защиты безопасности государства.

Другая новость касается международных отношений в сфере образования. До такого даже в советские времена не додумались – а могли бы! – всех священнослужителей, получивших религиозное образование за границей, перед допуском к работе направлять на курсы научного атеизма со сдачей экзаменов в аттестованных вузах… Представьте, приезжает будущий преемник монсеньора Паоло Пецци возглавить централизованную религиозную организацию российских католиков и вместо проведения церемонии вступления в должность направляется на обучение этак часов на 96! А если к главе Русской православной церкви будут приглашены главы иных православных церквей? А если получим симметричную реакцию иных государств? Представляется, что профессионализм законотворцев лежит в стороне как от религиоведения, так и от правовой материи, по бессмертной схеме В. С. Черномырдина: хотели как лучше, а получилось как всегда.

– Были ли заметны изменения в конфессиональной политике государства в начале 2000‐х годов? В чем они проявлялись?

– Эпоха демонстрирует избирательность в отношениях с религиозными объединениями и восстановление элементов советской политики с закручиванием гаек.

– Андрей Евгеньевич, доводилось ли вам лично общаться с кем-нибудь из муфтиев? Поделитесь, пожалуйста, впечатлениями.

– С муфтиями общаться приходилось, в основном с разумными людьми «советского» происхождения, но со светскими властями им договориться легче, чем друг с другом. Пришлось наблюдать и в обстановке столкновения интересов – при разделе квоты на хадж. С молодыми общался недостаточно, чтобы составить основательное мнение о тех, кто получил образование с воспитанием в арабских странах.

– Какая идеальная модель государственно-вероисповедных отношений, по-вашему, подходит для современной России? Нужен ли такой орган, как Совет по делам религий?

– Идеальная модель, на мой взгляд, – кооперационная. Но требует для обеспечения кооперации специального госоргана типа МИД, только для внутреннего гражданского общества, с возложением на него выработки государственной политики, посредничества между элементами гражданского общества и государственными органами исполнительной власти. Идея резко отрицается РПЦ, но без такого госоргана мало что выйдет. Звучат предложения (А. В. Пчелинцев) о создании должности уполномоченного по защите свободы совести – мне представляется, его функции слишком узки.

Выработка государственной политики и ее проведение во взаимодействии с такими мощными госорганами, как ФСБ, Минюст, МИД, МВД, с прокуратурой и с судебной властью требует полноценного государственного органа, вероятно под непосредственным руководством Президента РФ. Перспективы появления такого органа сомнительны, а значит, дальнейшее наступление на конституционные права граждан в законотворчестве и в жизни будет продолжаться.

Вячеслав Полосин: «…моей главной целью было поменять действующее советское законодательство, которое ограничивало свободу религии»[1070]

Краткая справка: Полосин Вячеслав Сергеевич (р. 26 июня 1956 г.) – мусульманский общественный деятель.

В 1978 г. окончил философский факультет Московского государственного университета, а в 1983 г. – Московскую духовную семинарию Русской православной церкви. В 1983–1985 гг. служил священником в республиках Средней Азии. В 1985–1990 гг. работал в Издательском отделе Московской патриархии. В 1988–1990 гг. служил священником в г. Обнинск Калужской области.

С 1990 по 1993 г. – народный депутат Российской Федерации, председатель Комитета по свободе совести и вероисповеданиям Верховного Совета РФ. Соавтор закона РСФСР «О свободе вероисповеданий» 1990 г.

В 1993 г. окончил Дипломатическую академию МИД РФ, защитил кандидатскую диссертацию по политологии на тему «Церковь и государство в СССР в 1971–1991 гг.: международно-правовой и политологический аспект».

С марта 1994 по ноябрь 2000 г. – эксперт Государственной думы РФ по религии, государственный советник 3 класса.

В 1999 г. объявил о принятии им и его женой ислама. Взял мусульманское имя Али. В том же году защитил докторскую диссертацию по философии религии на тему «Диалектика мифа и политическое мифотворчество».

В 1999–2011 гг. – советник Совета муфтиев России, преподаватель сравнительного религиоведения в Московском исламском университете. С 2019 г. по настоящее время – профессор кафедры теологии Болгарской исламской академии.

С июня 2011 по июнь 2013 г. – директор АНО «НПЦ Аль-Васатыйя – умеренность».

С 2013 г. – заместитель директора Фонда поддержки исламской культуры, науки и образования.

– Вячеслав Сергеевич, вы были избраны депутатом Верховного Совета РСФСР. Насколько распространенным было такое явление, как избрание религиозных деятелей в качестве депутатов на Съезды народных депутатов СССР и РСФСР и в Верховный Совет? Поощрялось ли участие религиозных деятелей в выборах государством и религиозными объединениями?

– В советское время такое участие религиозных деятелей в политике было невозможно. Ситуация поменялась в 1988 году, когда прошла встреча Горбачева с членами Синода. Выборы на Съезд народных депутатов СССР были восприняты религиозными организациями с энтузиазмом. Депутатом был избран патриарх, митрополиты, представители других религиозных организаций. Позднее, при выборах на съезд РСФСР, энтузиазма было уже поменьше. Чтобы участвовать в выборах, я получал благословение епископа, в чьем ведении был мой приход в Обнинске. Тогда этого было достаточно: получить благословение епископа.

– В 1992 году вы опубликовали статью «Вечный раб ЧК», основанную на материалах центрального архива КГБ и ЦК КПСС. Расскажите об обстоятельствах, при которых вы попали в архив. Насколько понимаю, вы работали в архиве вместе с Глебом Якуниным?

– Это был материал Глеба Якунина. Я сам в архиве не работал, а Якунин работал в комиссии по ГКЧП и занимался материалами, связанными с православной церковью. Он их и опубликовал впоследствии, и я их использовал. Меня больше интересовали материалы ЦК КПСС, прежде всего отдела по идеологии, в которых можно было обнаружить порой интересные документы. Например, был интересный случай с одним имамом в Средней Азии. Он вышел на проповедь совершенно пьяный во время одного из мусульманских праздников. Сначала произносил что-то нечленораздельное, потом стал вообще говорить о том, что нужно отказаться от веры. Его пытались стащить с минбара, но он распалился, достал красную книжечку из кармана и сказал, что тех, кто его тронет, ждет арест. Потом эту историю замяли как-то. Конечно, меня больше интересовали не такие случаи, а идеологические аспекты политики партийного руководства в отношении религии. Мне тогда больше была интересна РПЦ, я писал кандидатскую работу.

– Расскажите о своем опыте работы в Душанбе. Что представляла собой РПЦ в 1980‐е годы в этом мусульманском регионе? Приходилось ли вам сталкиваться с мусульманскими религиозными деятелями? Кто запомнился?

– Конечно, больше внимания со стороны местных властей уделялось исламу. Этот фактор играл бóльшую роль, чем православие. Я часто сталкивался с местными мусульманами. Они с уважением относились к православию. Их имамы говорили им, что русские уважают нашего Пророка, но и среди русских есть неверующие.

– Насколько я понимаю, вы были противником существования такого органа, как Совет по делам религий. Такая позиция касалась только республиканского Совета, или вы считали, что не нужен и общесоюзный Совет? Я так понимаю, это было связано с вашим личным опытом, когда из‐за рекомендации уполномоченного Совета вы в свое время не могли получить работу в приходе.

– Совет союзный был главным, ему починялись уполномоченные в разных регионах.

– Но был еще Совет по делам религий при Совете министров РСФСР. Он был создан в годы перестройки.

– Да, он просуществовал совсем недолго. Я действительно в свое время считал, что российский совет нужно упразднить. Вернее, уже после ликвидации Совета шла речь о создании в Правительстве России министерства по делам религий. Я участвовал на встрече, где обсуждалась судьба министерства. Там был Ельцин – тогда еще не президент, а председатель Верховного Совета РСФСР, Силаев – премьер-министр России. Мы тогда, все члены Комитета по свободе совести, высказались за то, чтобы такого министерства не учреждать. Ельцин поддержал нас и сказал, что раз все члены Комитета единодушны в вопросе о министерстве, его учреждать не нужно.

– Я читал одно из ваших интервью, где вы рассказываете, как обсуждался этот вопрос о Совете по делам религий с Ельциным и Силаевым. Там прозвучала фраза о том, что патриарх одобрил идею министерства, а священники и депутаты – нет.

– Это не была инициатива патриарха по созданию министерства религии. Но он действительно согласился с ней. Однако через полгода ситуация поменялась, и патриарх уже более не поддерживал создание министерства.

– Вы не поменяли с тех пор свою позицию в отношении Совета по делам религий? Как вы считаете, нужен ли в современных условиях такой орган? Ведь в ряде республик (Татарстане, Башкортостане) такой орган или его аналоги сохранили после упразднения СДР.

– С тем, что Совет по делам религий в том виде, в котором он существовал в советское время, не должен существовать, были согласны даже те, кто работал в самом Совете. Например, Генрих Михайлов, который занимался в Совете делами РПЦ. Но орган, который курировал бы вопросы отношений с религиозными организациями, должен существовать. Таким органом был Экспертно-консультативный совет при Комитете Верховного Совета Российской Федерации по свободе совести, вероисповеданиям, милосердию и благотворительности. Но после упразднения Верховного Совета перестал существовать какой бы то ни было орган, который бы отвечал за вопросы религии, и это приводило к негативным последствиям на практике.

– Вы были очевидцем событий 1993 года вокруг Верховного Совета. Какую позицию тогда занимали вы как депутат и как верующий человек? Известно, что патриарх Алексий II пытался примирить конфликтующие стороны, но не достиг успеха.

– Церковь занимала скорее выжидательную позицию. Все помнили 1991 год. Известно, что некоторые священнослужители поддержали путч. Тогда слова патриарха о том, что он проклянет тех, кто прольет кровь, также по-разному интерпретировали разные политические силы в свою пользу. Что касается моей позиции в 1993 году, то я не поддерживал ни ту, ни другую сторону, хотя понимал, что с юридической точки зрения прав Ельцин. Это как в случае с Учредительным собранием. Я не сторонник большевиков, но тогда Учредительное собрание на вполне законных основаниях было распущено. После ухода большевиков и левых эсеров не набиралось кворума – все парламенты в мире после этого распускаются. После пересчета количества присутствующих выяснилось бы, что нет кворума. Поэтому председатель не объявлял перерыв. Заседание шло до ночи. Тогда и прозвучала известная фраза охранника, матроса Железняка: «Караул устал», имевшая самый буквальный и материальный смысл. То же самое было и с Верховным Советом. Там не было уже кворума. Парламент по закону нужно было распустить и назначить новые выборы. Я несколько раз приходил в здание, пока была такая возможность: первую неделю тех, у кого были депутатские удостоверения, пропускали. Но кворума не набралось, и ситуация стала переходить из юридической плоскости в революционную.

– А какую позицию заняли мусульманские религиозные деятели в конфликте 1993 года?

– Такую же, как и другие религиозные организации: выжидательную. Власти в мусульманских республиках в основном поддерживали Ельцина, который обещал суверенитет. Поэтому муфтияты в целом скорее были на стороне Ельцина, так как ориентировались на руководство республик.

– Вячеслав Сергеевич, вы были одним из авторов закона РСФСР «О свободе вероисповеданий». Зачем понадобилось в оперативном порядке принимать альтернативный закон, когда только что был принят общесоюзный закон, работа над которым велась с начала 1980‐х?

– Когда я шел депутатом в Верховный Совет, моей главной целью было поменять действующее советское законодательство, которое ограничивало свободу религии. Проект союзного закона о свободе совести меня лично не устраивал, он содержал много ограничительных положений. Кроме того, он еще не был принят, поэтому поначалу шла конкуренция двух законопроектов. Я обратился к юристу, профессору Юрию Розенбауму. За месяц мы с ним подготовили законопроект. Я изложил перед ним основные идеи, политическую составляющую законопроекта, а он придал этому правовую форму. Мы приглашали Андрея Себенцова, автора союзного законопроекта, присоединиться к нашей группе. Он не принял участие в работе над нашим законом, но с проектом ознакомился. После чего внес существенные изменения в закон СССР «О свободе совести и религиозных организациях». Так что мы повлияли на этот текст тоже, и он стал содержать более демократические положения. Кроме того, по действовавшему тогда законодательству каждая республика принимала свой закон, регулирующий вопросы вероисповедания. Поэтому в появлении собственного закона в России не было ничего необычного. Помню, когда законопроект был принят, нужно было подготовить постановление об отмене действующих законов в сфере религии, которые утрачивали силу. Помню, как я составлял этот список, куда вошли такие эпохальные документы, как ленинский декрет об отделении церкви от государства, сталинский закон о культах и другие. Честно говоря, я испытывал сильное душевное волнение, когда вписывал в проект постановления названия этих большевистских актов.

– Какую роль в разработке закона 1990 года приняли религиозные организации? В архиве я видел материалы, посвященные предложениям, касающимся общесоюзного закона, в частности некорректности употребления термина «церковь» по отношению ко всем религиозным организациям. Были ли поправки и комментарии к российскому закону со стороны РПЦ и муфтиятов? К чему они сводились?

– Да, РПЦ, мусульмане, католики и протестанты участвовали в обсуждении, присылали свои замечания.

– Через два года после принятия закона вы выступили с инициативой ограничить миссионерскую деятельность на законодательном уровне. Чем вы руководствовались тогда, в 1992 году? Как вы сейчас оцениваете этот шаг? Получается, что вы фактически сами выступили против закона, который был подготовлен при вашем активном участии?

– Вслед за некоторыми авторами из среды протестантов везде обвиняют меня в том, что я выступал за ограничение свободы вероисповедания. Это не так. Когда был поднят этот вопрос, я предложил свои поправки в закон. Они не были приняты. Если поискать, можно найти их. Причиной таких ограничений была экономическая сфера. Появились структуры, которые, используя статус религиозных организаций, фактически занимались бизнесом и пользовались привилегиями и преимуществами (экономическими), которые предоставляло государство религиозным организациям. Одна неопротестантская община на следующий день после регистрации подала заявку на покупку нефтяной скважины. Против использования религии для получения налоговых льгот и были в первую очередь направлены мои поправки. Однако эти ограничения были гораздо более мягкими, чем те, что вошли в закон 1997 года.

– Принимали ли вы участие в обсуждении закона 1997 года? Какую характеристику вы можете дать этому закону?

– Я не участвовал в принятии этого закона, я был экспертом, а не депутатом, поэтому не могу ответить за других. Но, как я сказал, он более жестко ограничивает деятельность религиозных организаций, чем мои прежние инициативы.

– А устраивает ли вас преамбула к закону? Хотелось бы также узнать ваше отношение к концепции «традиционных» религий.

– Сначала в преамбуле говорилось об особой роли православия в формировании российского государства. Потом эта формулировка была смягчена: одно дело роль в истории страны, тут никто не спорит, другое дело – в формировании государства. Тем более что это вопрос очень спорный. Скорее государство оказывало влияние на религию, а не наоборот. Что касается «традиционных» религий, то это очень размытый термин. Непонятно, что называть традицией. Сколь лет должно пройти? Произошедшие за это время изменения в религии не нарушают ли традицию? Но сейчас термин вошел в оборот, и мы вынуждены использовать его.

– Вам не было обидно, если можно употребить здесь это слово, что подготовленный вами закон был заменен?

– Поправки в закон были необходимы. Сначала речь шла не о принятии другого закона, а только о поправках. После того как перестал существовать Верховный Совет, возникла необходимость переформулировать некоторые положения. Так, в законе говорилось об органе при Верховном Совете, который отвечал за религиозную сферу. Но потом, как это часто бывает, те, кто отвечал за поправки, решили принять полностью новый закон. В нем в гораздо более жесткой степени сформулированы ограничения, чем в предложенном мною законопроекте об ограничении миссионерской деятельности. У меня не было ни пятнадцатилетнего срока, ни других ограничений.

– Как вы оцениваете положения «пакета Яровой», касающиеся религиозных организаций?

– Эти положения сформулированы таким образом, что под миссионерскую деятельность может подпасть что угодно. Например, собрание (меджлис) у татар, где читается Коран, а потом произносится проповедь, может подпадать под этот закон. Если не самое чтение Корана, то слова, которые произнесет после этого имам или другое лицо. Слишком много факторов: и место, где проходит это собрание, и наличие разрешения от организации. Путин говорил о том, что надо посмотреть, как будет работать этот закон, и потом, если возникнут проблемы, вернуться к его обсуждению.

– Вам приходилось работать с разными муфтиями. Как вы считаете, нужен ли институт муфтията в современной России?

– Я не решаю судьбу муфтиятов, поэтому не могу сказать что-то определенное. Если звезды зажигают, значит это кому-то нужно. Но сейчас нужно концентрировать усилия на социальной работе. Это должен быть приоритет, а в каком формате это осуществляется муфтиятами или другими организациями, второй вопрос.

– Возможно ли объединение муфтиятов в современной России? Какие обстоятельства этому мешают?

– На мой взгляд, на сегодняшний момент это невозможно. И в Российской империи, и в Советском Союзе не было единого муфтията. Это данность, и воспринимать ее следует соответственно. Северный Кавказ и Поволжье никогда не были в единой религиозной структуре.

Гусман хазрат Исхаков: «Свое отношение к религии в нашей стране люди традиционно определяют преимущественно по этническому признаку: русский – значит православный, татарин – значит мусульманин»[1071]

Краткая справка: Исхаков Гусман Гумерович (р. 25 мая 1957 г.) – мусульманский религиозный деятель.

В 1978–1982 гг. учился в медресе «Мир-и Араб» (г. Бухара Узбекской ССР). С 1982 по 1984 г. работал ответственным секретарем Духовного управления мусульман европейской части СССР и Сибири. В 1984–1985 гг. проходил курс обучения на шариатском факультете Исламского университета (г. Триполи, Ливия).

В 1985–1994 гг. служил имам-хатибом центральной мечети г. Октябрьский (Республика Башкортостан). В 1991–1994 гг. – ректор мусульманского медресе «Нуруль-Ислам», г. Октябрьский, депутат горсовета.

В 1994–1998 гг. – первый заместитель муфтия Республики Татарстан. 14 февраля 1998 г. на Объединительном съезде мусульман Республики Татарстан был избран председателем ДУМ РТ.

В 1998–2006 гг. – ректор Российского исламского университета. В 2000–2011 гг. – председатель Казанского муфтията. 13 января 2011 г. подал в отставку. В 2011–2018 гг. – директор АНО «Центр изучения Корана „Рашида“». С 2018 года – имам-хатиб мечети «Бишбалта» (г. Казань).

– Гусман хазрат, является ли современная Россия, по-вашему, де-факто православной страной? Если да, то в чем это проявляется?

– Свое отношение к религии в нашей стране люди традиционно определяют преимущественно по этническому признаку: русский – значит православный, татарин – значит мусульманин. В этой связи я хотел бы все-таки разделять эти вещи – имеем ли мы в виду под понятием «православная страна» какую-то превалирующую религиозную идеологию, обрядовость, некое религиозное сознание, роль православия в личной или общественной жизни россиян, наконец просто ассоциирование себя с православием на уровне этнической принадлежности, или же речь идет об определенном статусе Русской православной церкви на государственном уровне.

В России люди, называющие себя православными или мусульманами, зачастую не являются религиозными людьми, и религия в их жизни не играет абсолютно никакой роли. Так, по разнящимся данным, от 71 до 75 % россиян считают себя православными, при этом около 30 % утверждают, что Бога нет, храмы же посещают 3–5 %, соответственно «воцерковленными» в христианском понимании тоже могут считаться немногие. Аналогичная ситуация имеет место и в отношении ислама – бóльшая часть традиционно мусульманских этносов декларируют себя как мусульмане, но если принять во внимание соблюдение ими каких-то канонов ислама или веру в его основные постулаты, то картина будет примерно одинаковой. Значительную долю среди них составляют те, кто вообще не верит в Бога, но при этом мусульманином себя продолжает считать. Поэтому «быть православным» или «быть мусульманином», на мой взгляд, несет в себе прежде всего национальную окраску, позволяет человеку причислять себя к определенному сообществу, находить в нем свое место.

Если же говорить о роли РПЦ на государственном уровне, то мы видим, что ее роль и влияние при президенте Путине продолжают усиливаться, но здесь нужно не упускать из вида один важный момент – православная церковь в России, за исключением коммунистического периода в ее истории, всегда выполняла роль некоего квазигосударственного органа, играя важную роль в том числе и в сплочении вокруг себя своих последователей, то есть была важным оплотом государства, связывающим его с населением. По сути, мы с вами являемся свидетелями восстановления этой роли Русской православной церкви в нашей стране.

Итак, резюмируя свой ответ на ваш вопрос, хочу сказать, что Россия де-факто не является православной страной – православие не играет значительной роли в религиозном сознании и повседневной жизни ее граждан, если же говорить о постепенном превращении РПЦ в подобие некоего государственного института, то это происходит с религией вообще, самому понятию «традиционные религии» отводится роль своеобразных религиозных институтов, которые прежде всего будут играть роль по укреплению понятий гражданственности, лояльности государству и так далее.

– Как вы оцениваете свою работу на посту муфтия ДУМ РТ?

– Я оцениваю свою работу на посту муфтия и председателя ДУМ РТ как успешную, не хочу, чтобы это выглядело как бахвальство, но значительные результаты во время моей работы были достигнуты. Это прежде всего создание и работа мусульманских медресе и Российского исламского университета, за эти двенадцать лет образование в них на различных формах обучения прошли тысячи людей, которые сейчас работают на религиозном поле и в республике, и в других регионах нашей страны. Хотел бы отметить и строительство мечетей, – навряд ли в Татарстане найдется населенный пункт, где за эти годы не было бы построено мечети. Да, Духовное управление мусульман Татарстана не строило их непосредственно, но всестороннее содействие этому процессу мы оказывали, этот факт нельзя не признать. Безусловно, это не только моя личная заслуга, любой лидер сам по себе ничего не добивается, очень важную роль здесь играет и его команда.

– Гусман хазрат, вы работали секретарем ДУМЕС при Таджуддине. Кроме того, он ваш родственник. Как вы можете охарактеризовать Таджуддина как личность и как религиозного деятеля?

– К Талгат хазрату я отношусь прежде всего не как к родственнику, это первый мой религиозный наставник, остаз, именно он оказал мне содействие в поступлении в Бухарское медресе, здесь его роль была безусловно огромной. Как личность и как религиозный деятель Талгат Таджуддин – очень эрудированный, образованный в религиозным плане человек, блестящий оратор, знает арабский язык и владеет им практически в совершенстве, обладает глубокими познаниями в исламе и его науках. Если быть кратким, то хотелось бы сказать следующее: Талгат Таджуддин – это одна из выдающихся личностей в истории ислама в советской, да и в современной России тоже, не зря он пользуется авторитетом и признанием как на уровне рядовых мусульман, так и на государственном и межгосударственном уровне.

– Для чего создавался Казанский муфтият? Не был ли он дублером ДУМ РТ?

– В начале 2000‐х к нам, в Духовное управление мусульман Республики Татарстан, поступали обращения от ряда приходов за пределами Татарстана принять их под свою юрисдикцию, хотели иметь и развивать отношения в религиозном отношении именно с Татарстаном. Однако по уставу ДУМ РТ мы не могли этого сделать. Вот именно с этой целью и был создан Казанский муфтият, в него как раз и вошел ряд приходов из соседних с нами регионов. Поэтому я не могу назвать его дублером ДУМ РТ, у каждого из этих двух муфтиятов были свои функции и свои задачи. Инициатором создания Казанского муфтията был Валиулла хазрат [Якупов. – Р. Б.], именно он и предложил такое решение, а оказался ли этот муфтият востребованным, смог ли он выполнять те функции, на которые рассчитывали вошедшие в его состав приходы, – это уже другой вопрос.

– Валиулла Якупов был вашим заместителем. Ваши отношения с ним складывались непросто. Как вы сейчас, по прошествии многих лет, оцениваете роль Валиуллы хазрата в жизни мусульман Татарстана?

– Если говорить о личности Валиуллы хазрата Якупова: да, мы знаем, что в этом человеке собралось все – и знания, и эрудиция, и жадность, и даже подлость в какой-то степени, и хитрость, и смекалистость, и предприимчивость, он знал и религию, он знал и политику, он знал и марксизм-ленинизм, и поэтому для меня он был очень большим помощником. Во многих ситуациях он очень выручал меня, он даже говорил: «Хазрат, туда вам не нужно идти, я сам туда пойду», «Это не нужно вам говорить, я сам здесь выступлю», «Этого человека вам принимать не надо, я сам его приму». И он тем самым меня выручал, в значительной степени облегчил мою работу, и действительно во многих случаях – там, где мне не следовало появляться, бывал он, это позволило избежать смуты. Что же касается моих с ним отношений – они были рабочими, а на работе, как вы понимаете, разное бывает, где-то наши точки зрения совпадали практически полностью, где-то он позволял себе не соглашаться со мной, но это были рабочие моменты.

– Институт духовных управлений мусульман возник в конце XVIII века и с тех пор не претерпел радикальных изменений. Как вы считаете, нужны ли мусульманам в России в XXI веке муфтияты? Или необходимо найти им замену в лице других структур? Иными словами, что вам не нравится в системе муфтиятов, и есть ли, по-вашему, им альтернатива?

– Духовные управления в нашей стране выполняют ряд важных, на мой взгляд, функций – с одной стороны это координация деятельности входящих в них приходов, духовных учебных заведений, с другой это представительские функции – выражение консолидированной позиции мусульман по каким-то принципиальным вопросам, представление мусульман во взаимоотношениях с государством. Это еще и в значительной степени представление государства и проведение его политики в мусульманской религиозной жизни, и реалии таковы. В любом случае, с точки зрения государственной политики в сфере государственно-конфессиональных отношений духовные управления в нашей стране свои функции выполняют и поэтому еще будут востребованными.

Аналогичные структуры существуют практически во всех странах, где живут мусульмане и работают какие-то признаваемые государством мусульманские религиозные объединения, где-то это – министерства по делам ислама, координационные советы, исламские лиги, исламские союзы и общества и так далее. У нас, мусульман России, – а по нашему примеру и в бывших союзных республиках Центральной Азии – это сложилось в форме духовных управлений, возглавляемых председателями или муфтиями. Суть не в том, как они называются или будут называться в XXI веке, суть в их внутреннем содержании. Все зависит от того, насколько они смогут отвечать потребностям прежде всего мусульманской уммы в тех регионах, где они ведут свою деятельность. Я не зря заговорил об интересах уммы – мусульмане сейчас активны в различных сферах нашей жизни, если в 70–80‐е годы прошлого века мусульмане были представлены старшим поколением, людьми пенсионного возраста, то сегодня в значительной мере растущее мусульманское сообщество – это молодежь, и духовные управления не могут не принимать это во внимание. Сумеют осознать, принять это – будут успешно развиваться и быть полезными, не сумеют – превратятся в некий сдерживающий, тормозящий развитие фактор и имеют все шансы постепенно оказаться на обочине.

В свете сказанного мною о необходимости успевать за быстро меняющимися реалиями религиозной жизни, хотелось бы высказать одну идею или точку зрения. Несколько раз были попытки создать в России некий Исламский совет ученых, который бы мог выносить авторитетные, обоснованные, а стало быть, и признаваемые большинством мусульман постановления и фетвы по каким-то важным вопросам. Такие структуры существуют за рубежом, есть они и в Европе, и в Америке, есть и в мусульманских странах, они объединяют в себе исламских ученых и исследователей, в нашей стране этот опыт также может быть востребованным, когда есть необходимость принимать какие-то решения с учетом наших российских реалий и при этом не нарушая норм ислама. В какой это форме будет у нас, я пока не знаю, но считаю, что рано или поздно мы к этому придем, вопросы накапливаются, прецеденты имеются, здесь нужно лишь два фактора – наличие этих самых ученых, знающих наши реалии, и, конечно же, политическая воля государства.

В целом же могу сказать, что, на мой взгляд, духовные управления мусульман в нашей стране как общественный и религиозный институт себя не изжили, у них есть будущее, нужно лишь четко представлять, в каком направлении они должны развиваться.

– Что нужно для того, чтобы стать муфтием в современной России? Я имею в виду не образование, а административную сторону вопроса. С кем приходится согласовывать этот вопрос: с представителями Администрации Президента, спецслужбами и т. д.?

– Разумеется, как и на любую должность, тем более связанную с идеологией, определенные согласования имеют место, таковы реалии.

– В одном из своих интервью заместитель председателя ДУМ РФ Дамир Мухетдинов сказал, что советское поколение муфтиев является препятствием для развития уммы. Он противопоставил поколению советских («бухарских») муфтиев новое поколение молодых амбициозных мусульманских лидеров. В чем, по-вашему, принципиальное отличие советских муфтиев от поколения, получившего религиозное образование после 1991 года?

– Я лишь хочу пожелать, чтобы у этих «молодых амбициозных мусульманских лидеров» амбиции были здоровыми, на благо этих самых мусульман, и все не превратилось просто в борьбу за власть со своими предшественниками. Им самим нужно понимать, что они вкладывают в понятие «мусульманский лидер», – действительно ли это лидер, представляющий мусульман и мусульманское сообщество, или же это просто карьеристы – выходцы из мусульманской среды, или это некий аналог комсомольского вожака на особый, мусульманский манер…

– На Пятом съезде СМР в декабре 2017 года были решительно осуждены так называемые «кораниты»[1072] . А насколько действительно велика с их стороны угроза мусульманской умме России и в чем она заключается?

– Что касается так называемых «коранитов» и их влияния. Как мы знаем, такие тенденции есть, подобные идеи имеют место и развиваются, причем это нельзя назвать движением «коранитов» или направлением, есть лишь несколько общих признаков у разрозненных и высказываемых там или здесь идей. Допустим, в США есть объединение «коранитов», основанное неким профессором из Египта, и оттуда их идеи транслируются в основном через их сайт и некоторые редкие публикации. Есть (ну или, по крайней мере, было) нечто подобное в соседнем Казахстане, когда и там стали продвигать подобные идеи, но, насколько мне известно, там они также не нашли широкой поддержки у мусульман, оговорюсь сразу. Подобные идеи пытаются продвигать и у нас, насколько мне видится, это ученики Тауфика Ибрагима, их имена несколько раз прозвучали в прессе, результатом чего и стала фетва Совета муфтиев России. Здесь, на мой взгляд, определенную роль сыграл Тауфик Ибрагим – сирийский алавит [представитель одной из общин «крайних» шиитов. – Р. Б.], а, как мы знаем, у алавитов, относящихся по большому счету к батынитам [сторонникам аллегорического толкования Корана и Сунны. – Р. Б.], Сунна и хадисы не признаются источником шариата, а сам Коран интерпретируется где-то аллегорически, где-то еще как-то. То есть подход здесь принципиально иной, отличный от суннитской традиции. И вот он сумел воспитать, ну или, по крайней мере, оказать влияние на нескольких молодых ребят, которые переняли от него, с одной стороны, исключительно рационалистическое толкование айатов Корана как принципиальный подход, а с другой – оторвались от суннитской традиции, или, точнее, не смогли ее осознать и в ней укорениться, например Батров в одной из статей в ответ на обвинения в «коранизме» даже употребил термин «хадисиды». В целом же я считаю, что перспектив у этих идей в нашей стране нет, это лишь некая попытка заявить о себе, создать некую нишу, где можно было самореализоваться.

– Гусман хазрат, как вы относитесь к концепции «традиционных» религий в целом и «традиционного ислама» в частности?

– Концепция «традиционных религий» – если говорить именно в концептуальном плане, это все-таки некая искусственно созданная конструкция, встроенная в общую государственную политику, и, как я уже говорил, отвечая на ваш первый вопрос, «традиционным» религиям отводится роль своеобразных религиозных институтов, которые прежде всего будут играть роль по укреплению понятий гражданственности, лояльности государству, сплочению религиозных сообществ в единое целое. С одной стороны, это хорошо, единение в благих целях – это достоинство, к которому следует стремиться. Но где-то не следует и перегибать палку – чиновники вкладывают в понятие «традиционный ислам» свой смысл, силовики в то же самое время ставят на профилактический учет со всеми вытекающими последствиями тех, кто, по их мнению, не отвечает понятию «традиционный ислам», а где-то «традиционный» и «нетрадиционный» ислам становятся инструментами в борьбе с неугодными религиозными деятелями.

А так это в принципе искусственный конструкт, в большей степени политический, административный инструмент, не более; мусульмане, мусульманское сообщество живут другими реалиями, со все более развивающимися внутренними связями, горизонтальными, если можно так сказать, практически без каких-либо отношений с муфтиятами и мусульманским духовенством.

– В таком случае не могу не спросить: кто, по-вашему, является наиболее авторитетным мусульманским деятелем в современной России?

– Наверное, по большому счету такового – наиболее авторитетного мусульманского деятеля, лидера – и нет, который бы пользовался авторитетом у всех хотя бы религиозных деятелей, я уже не говорю о мусульманах в целом.

– Гусман хазрат, какова, по-вашему, роль абыстай[1073] в исламе у татар в XXI веке?

– На мой взгляд все-таки «абыстаи» у татар – это явление XX века, своеобразный институт, выполнявший религиозные функции в большей степени в советское время, – это и роль в проведении религиозных маджлисов, и своеобразное наставничество, когда абыстаи обучали детей и женщин. Это было обусловлено тем, что, с одной стороны, не было подготовленных кадров, и эти женщины – получившие какое-то начальное религиозное образование в дореволюционных медресе или в семье или самоучки – удовлетворяли духовные потребности татарского общества. В тот, советский, период их роль мы недооцениваем, а ведь они в значительной мере способствовали сохранению ислама у татар, сохранению тех духовных корней, которые оказались на грани полного разрыва.

Но сейчас, когда и литературы много, и имеющих религиозное образование в принципе достаточно, и интернет делает знания об исламе более доступными, их роль постепенно снижается. Вместе с этим я бы не сказал, что они полностью ушли из религиозной жизни нашего народа, татарские женщины традиционно активны, в том числе и на поприще обучения и проповеди среди женщин.

Хотел бы отметить еще несколько важных моментов. Вы поднимаете ряд серьезных проблем – это и институт духовных управлений, и роль муфтиев, и понятно, что практически везде вы имеете в виду и степень участия в религиозной жизни мусульман государства со всеми его институтами и службами, что демонстрирует ваше, по крайней мере, небезразличие к процессам, происходящим в этой сфере.

Хочу в свою очередь обратить внимание на серьезную проблему. У ряда чиновников, пытающихся контролировать эту сферу, да и у некоторых региональных муфтиев складывается отношение к мусульманам, к мусульманскому сообществу как к некоей серой массе, которой можно административно управлять, и этим все проблемы решатся. Нет. Не решатся.

Мы были свидетелями, как была сделана попытка провести кардинальную реформу Духовного управления в Татарстане: вроде бы и деньги нашли, и людей каких-то нашли и поставили на ключевые должности. Параллельно с этим огульно убрали практически всех имамов, получивших серьезное религиозное образование за рубежом, в частности в Саудовской Аравии, убрали преподавателей, и мы понимаем, что это была попытка исключить, пресечь зарубежное влияние, ограничить влияние внешних исламских центров на мусульман. Сейчас же на уровне Духовного управления Татарстана делается бездарная попытка решить все административным путем и дальше – запрещать где-то «амин» говорить, где-то руки поднимать, где-то еще что-то подобное, где-то и вовсе предлагают не пускать в мечети тех, кто не совершает намаз согласно принятым в ханафитском мазхабе канонам (хотя по большому счету здесь один шаг до дискриминации человека по признаку его отношения к религии, а это уже экстремизм чистой воды). Ну или, по крайней мере, создать для такой молодежи некомфортные условия в мечетях, вытеснить их. Но вытеснить куда – в подполье? Если говорить о последствиях этого, то можно сказать, что те цели, которых хотели достичь, не достигнуты, и те задачи, которые ставились, решены не были. Если присмотреться к молодежи, посещающей сегодня мечети, то мы видим, что в значительной мере это люди, для которых, с одной стороны, и Духовное управление с его имамами уже не авторитет, а с другой стороны – из мечетей убрали и тех, кто мог бы говорить с этой молодежью на их языке. Сейчас это привело к тому, что если возникает какой-то конфликт, то нет у Духовного управления ни одного авторитетного человека, который способен такой конфликт разрешить, говорить с молодежью на их языке, оперировать прежде всего доводами и мнениями авторитетных для них ученых, и пока кроме как карательных мер и попыток замкнуться в своих отсталых представлениях, далеких от жизненных реалий, мы со стороны ДУМ РТ не видим.

Висам Али Бардвил: «Нередко во главе духовных управлений оказываются случайные, странные личности: они не знают канонов религии и этим незнанием создают опасную ситуацию и для мусульман, и для страны…»[1074]

Краткая справка: Бардвил Висам Али (р. 19 апреля 1975 г.) – мусульманский религиозный и общественный деятель. Родился в г. Тархуна (Ливия). Живет в России с 1993 г.

В 2000 г. был избран председателем первой мусульманской общины г. Петрозаводска (Карелия). В 2003 и 2006 гг. вновь переизбран на этот же пост. В 2008 г. добровольно ушел в отставку.

С 2001 по 2006 г. – главный редактор мусульманской газеты «Прямой Путь». С 2001 по 2014 г. – председатель и муфтий Духовного управления мусульман Республики Карелии (ДУМ РК). С 2003 по 2007 г. – сопредседатель, а с 2007 по 2014 г. – член Совета муфтиев России (СМР).

В 2010–2014 гг. – муфтий Мурманска и Мурманской области. С 2011 по 2014 г. – председатель Совета ученых и муфтий г. Петрозаводска (Карелия). С 2012 по 2014 г. – заместитель имама Общины мусульман Северо-Запада. В 2014–2018 гг. – член правления Совета Федерации исламских организаций в Европе. В 2014–2021 гг. – председатель Союза исламских организаций. С 2015 по 2018 г. – советник председателя Совета муфтиев России по международным связям. С 2007 по 2022 г. – президент благотворительного фонда «Ихсан».

В настоящее время – член Совета улемов при ДУМ РФ. Ответственный секретарь совета наставников при Европейском мусульманском форуме. Член попечительского совета фонда «Солидарность».

– Висам хазрат, насколько я понимаю, вы, еще будучи студентом, организовали первую в Карелии мусульманскую общину. Сложно было? С какими препятствиями вы сталкивались?

– Конечно, органы власти были не в восторге от того, что мы создали мусульманскую общину в Петрозаводске. На первом этапе были трудности и с муфтиятом Санкт-Петербурга. Мы обратились к муфтию Джафару Пончаеву с просьбой о регистрации мусульманской общины в Петрозаводске. Но он, сославшись на то, что среди учредителей общины нет ни одного татарина, отказал нам в регистрации. Через шесть месяцев мы обратились к Равилю Гайнутдину. Он поддержал регистрацию мусульманской общины в Петрозаводске. По законодательству положено, что любая община должна относиться к какому-нибудь муфтияту. Это была первая проблема. С министерством юстиции Республики Карелия проблем не было. Мы собрали пакет документов. Но вторая проблема была в органе, который отвечал за взаимодействие с религиозными организациями в правительстве республики. Нам дали понять, что создание мусульманской общины не приветствуется. На нас давили через национальные общества (азербайджанское, татарское), заявили, что мы представляем сектантское течение в исламе, что сами мусульмане против строительства мечети, и так далее. Первые три года было очень тяжело. Но потом, альхамдулилля [слава Аллаху. – Р. Б.], мы все-таки нашли общий язык с местными властями. Мы стали для них не так интересны.

– Какие конкретно были претензии у Пончаева? Ему было важно, чтобы в руководстве общиной были этнические татары?

– Не могу точно знать его настоящую мотивацию. Но в отказе от регистрации общины в качестве причины было указано отсутствие татар среди учредителей. Председатель общины не татарин. Пончаев и в дальнейшем был против нашей общины; писал на нас доносы, о чем нам сообщили спецслужбы. Он обвинял нас в экстремизме, что мы представляем собой ваххабитский толк в исламе. Но открытого конфликта между нами (мусульманской общиной Петрозаводска и Духовным управлением мусульман Санкт-Петербурга и Северо-Западного региона России) не было. Мы жили параллельно.

– Вы упомянули, что руководство республики настраивало против вас национальные общины. А сами национальные общины в республике участвовали в религиозной жизни, ставили вопрос о строительстве мечети?

– Национальные общины не занимались вопросами религии, это были светские организации. Но некоторые представители национальных общин, которые работали в местном правительстве, заявляли, что в исламе не принято демонстрировать свою веру, когда живешь в гостях. Тем более строить мечети.

Когда мы заявили о желании построить мечеть в Петрозаводске, это вызвало сильное раздражение местного правительства. Это было в 2000–2001 гг., самый тяжелый период. Руководители национальных обществ (глава азербайджанской диаспоры и руководитель татарского национального общества «Дуслар») заявили в печати, что не поддерживают строительство мечети в Петрозаводске, так как Карелия – это православный регион и мусульмане не должны демонстрировать приверженность исламу в священных для православных местах – таких, как Валаам, Кижи.

Православная церковь выступала против строительства мечети, но не открыто. В личных разговорах. Они никогда не допускали глупости публично заявлять о своем отношении к мусульманам. Была у меня встреча с архиепископом (уже покойным) Мануилом (Павловым). Он мне лично говорил, что он не против, чтобы мусульмане были здесь в регионе, но зачем минареты в православном городе строить? Он мне предложил, как он считал, компромисс: собираться для молитвы, но нигде не объявлять, что это мечеть или молельный дом, и не возводить никаких минаретов. Так по-доброму хотел нам разрешить.

В итоге до сих пор ни одна мечеть в республике не построена. Сначала мусульманской общине выделили земельный участок под строительство мечети, но под давлением общественного мнения мы были вынуждены отказаться от идеи строительства: не хотели ссориться со всеми сразу.

– Это было действительно общественное мнение или нечто организованное искусственно?

– Конечно, все это было управляемо региональными властями. Общественное мнение создавалось посредством СМИ. Со временем общественное мнение изменилось. Мы приобрели насколько молельных домов в разных городах Республики Карелия. Сегодня их уже пять.

Наша религиозная, культурная, общественная деятельность помогла нормализовать отношения мусульманской общины Карелии с властью, РПЦ, национальными обществами и в целом с обществом республики. В 2007 г. нам выделили земельный участок в Петрозаводске, одобрили проект мечети. Теперь главное препятствие на пути строительства мечети – недостаточное финансирование.

– События в Кондопоге в 2006 году как-то отразились на положении ваших общин в Карелии?

– События в Кондопоге никак на нас не повлияли. Все понимали, что мы тут ни при чем. Наоборот, в сложившейся ситуации мы помогали властям снять напряжение, разрешить конфликт.

– Потом, получается, вы легализовали свою деятельность и вошли в состав Совета муфтиев России. Как вы оцениваете свое участие в работе этого муфтията?

– Сначала у нас была община в городе Петрозаводске, и мы входили в состав ДУМЕР. Затем еще зарегистрировали две общины в Кондопоге и Костомукше, и затем на основе трех общин создали свой муфтият. Этот муфтият тоже вошел в ДУМЕР. Чуть позже наш муфтият вошел и в состав Совета муфтиев России. Эти две структуры возглавляет одно лицо – это Равиль хазрат Гайнутдин. Для нас больших перемен после вступления в ДУМЕР и Совет муфтиев не произошло. У нас небольшие общины, мы не Татарстан и не Нижний Новгород. Мы просто для себя решили, что мы не должны быть одни, мы хотели к кому-то присоединиться. По религиозным соображениям, в первую очередь, потому что мусульмане должны быть едины.

Мы не занимали какой-то враждебной позиции по отношению к ЦДУМ или другой структуре, не участвовали в каких-то играх. Хотя муфтий Петербурга был по отношению к нам агрессивно настроен, мы никогда не делали против него заявлений. Но были благодарны Равилю хазрату за то, что он поддержал нас в свое время, когда нам это было необходимо, словом, по крайней мере. Поэтому мы, когда создали муфтият, вошли в состав Совета муфтиев. Это был знак признательности Равилю хазрату. Демонстрация братского отношения с нашей стороны. В дальнейшем наше участие в Совете муфтиев никак не проявлялось.

Когда был кризис в системе муфтиятов и создавалась Российская ассоциация исламского согласия (РАИС), к нам приезжали и агитировали выйти из состава СМР и перейти под РАИС. Мы отказались и сказали, что не участвуем в этих играх. Я лично испытывал сильное давление.

– Висам хазрат, как вы думаете, создание параллельных структур вроде РАИС, Духовного собрания мусульман России – это решение федеральных властей или инициатива отдельных муфтиев?

– По моему личному мнению, отдельные личности проявили инициативу и убедили некоторых людей в руководстве создать эти параллельные структуры. Я не знаю, через кого им удалось продавить решение создать этот муфтият: Фонд поддержки исламской культуры или Администрацию Президента. Этого я не могу сказать. Я достаточно далеко находился. Я только знаю, что они активно писали, продавливали свой проект РАИС. Им не сразу это удалось, но в конце концов они убедили чиновников в полезности этого начинания. Они убедили чиновников, что могут решить так называемый «исламский вопрос».

Я давно знал этих людей, стоявших у истоков создания РАИС. И знал их взгляды, они их никогда не скрывали. Наконец, они достучались до чиновников, поддержавших их на высоком уровне.

– Но продержались они недолго.

– Эти проекты изначально были провальные. Недальновидные чиновники поверили заявлениям инициаторов проекта РАИС, когда они говорили: «Дайте нам административный ресурс, и мы сделаем так, что мусульмане станут послушны, их не будет ни видно, ни слышно с их религией». Но именно такие люди и являются причиной того, что молодежь не идет в мечеть, а идет в экстремисты.

– Как, по-вашему, сам институт муфтиятов нуждается в реформировании?

– Муфтият нуждается в реформировании. Сегодня муфтият в России сильно зависит от личности, от того, кто оказался во главе муфтията. Как в монархии. Нередко во главе духовных управлений оказываются случайные, странные личности: они не знают канонов религии и этим незнанием создают опасную ситуацию и для мусульман, и для страны. Но они занимают официальные должности. У верующих ничего не остается, как молиться за ними, ходить в их мечети.

Мне очень понравилась система религиозных организаций, принятая в Боснии. Там прихожане принимают участие в выборе главы общины. Муфтияты нужно демократизировать. Если изменить процедуру выборов муфтия, к религиозной организации и ее руководителю будет больше доверия.

У нас в муфтияте, слава Аллаху, Равиль хазрат в целом положительно влияет на жизнь общин. Его позиция – не давить на регионы. Но повторяю, что главный недостаток современных муфтиятов в том, что структура строится вокруг личности. После Гайнутдина придет другой человек, и все может поменяться.

– Но если речь идет о крупном муфтияте общефедерального уровня. Как нужно организовать процедуру выбора муфтия? Кто должен его выбирать?

– Я не готов тут давать рекомендации. На уровне нашего Духовного управления мусульман Республики Карелия я предложил ограничить время пребывания муфтия на его должности двумя сроками. Любой муфтий понимал, что он не сможет быть пожизненным. Поэтому я и ушел, когда истек срок моих полномочий. Когда на меня давили, я не уходил, это был принципиальный вопрос, надо было показать, что нас нельзя сломать. И когда нас оставили в покое, я выполнил свой план и ушел с легким сердцем.

Мы пытались сделать выборы в мечетях, чтобы мусульмане голосовали за своих председателей общин. Чтобы в ящик прямо в мечети бросали бюллетени. Но получилось не очень хорошо: народ не привык принимать такого рода решения, не было желания во всем этом участвовать. Они заявили: «Мы приходим в мечеть молиться, и кто у вас там главный – это ваша проблема. Вы сами решайте».

Поэтому мы поняли, что упустили такой момент – воспитание. Мы не подготовили людей к свободе. Когда я был председателем, я пытался что-то делать в этом направлении. Это не значит, что у нас было все идеально. Но когда истек срок моих полномочий, я ушел. Были выборы нового муфтия. Я переехал в другой регион, чтобы не мешать новому муфтию и избежать лишних сравнений. Потому что у людей, бывает, сохраняется привязанность к прежнему имаму. Я теперь приезжаю в Петрозаводск как гость. Когда наблюдаю за тем, как развиваются общины в республике, радуюсь, что получилось добиться некоторых вещей, которые мне, когда я работал муфтием, сделать не удавалось. Я, конечно, могу по-стариковски поворчать, что мне некоторые вещи не нравятся. Но в целом я доволен тем, что происходит у мусульман Карелии, я считаю, это было правильным решением – вовремя уйти.

– Ваша община многонациональная. Были конфликты между представителями разных национальностей?

– Да, однозначно. Это было одной из самых больших наших проблем. Национальный фактор и сейчас играет большую роль. Скажем, при обсуждении какого-либо вопроса представители одной национальности автоматически поддерживают своих, не обращая внимания на то, кто прав, а кто виноват. Даже не задумываясь, что он мог совершить. Если сделать замечание одному человеку, это зачастую воспринимается, будто я сделал замечание всей нации.

– Висам хазрат, у вас в карельских общинах были и русские, принявшие ислам?

– Да, их было немало. И в начале истории нашей общины Петрозаводска они играли важную роль. Но в основной своей массе они приняли ислам не по глубоким убеждениям, а в качестве протеста, чтобы бросить вызов обществу. Потом некоторые из них разочаровались в нашей мусульманской общине. Они ожидали, что та будет бороться с обществом, а не пытаться с ним взаимодействовать. Даже сам факт регистрации мусульманской общины стал для многих поводом покинуть нас. Но это не означает, что процесс принятия ислама русскими приостановился.

– В начале 2000‐х годов вы выступали по поводу государственных символов современной России. Вы утверждали, что недопустимо в светском государстве иметь православную символику на государственных символах, в частности на гербе России. Насколько эта позиция была оправдана?

– Я считаю, что оправдана. Я здесь не изменил своего мнения. Герб есть герб. Я же не рву свой паспорт. Соблюдение закона еще не значит, что нельзя высказывать мнения по поводу изменения закона. Я соблюдаю закон, но имею право высказываться о том, что закон надо менять. В России люди не привыкли к демократии. Они считают, если кто-то высказывает мнение, которое не соотносится с мнением большинства, этот кто-то объявляется врагом большинства.

У нас был тогда разговор с Равилем хазратом [Гайнутдином. – Р. Б.] о том, что надо быть осторожным с публичными заявлениями. Что мнение, высказанное муфтием, воспринимается как мнение муфтията в целом, даже если обозначить его как личное. Гайнутдин попросил региональных муфтиев воздержаться от выражения своего мнения по общероссийским вопросам. Это было произнесено на общем собрании и касалось не только меня. Если региональному муфтию есть что сказать, он передает это Совету муфтиев. Теперь я уже не муфтий и не должен высказывать свое мнение с оглядкой на муфтият. Это будет мое личное мнение и только.

– Как вы думаете, современная Россия – де-факто православная страна?

– Нет, и не православная, и не исламская. Власть использует православие в своих целях. Но ценности, по которым живет общество, далеки от православия.

– Висам хазрат, кто, по-вашему, наиболее авторитетный мусульманский деятель в современной России?

– Сложно ответить. Есть разные факторы. Официальные лица – Равиль Гайнутдин, Талгат Таджуддин – личности известные, они представляют чиновничий аппарат муфтията. Но термин «мусульманский деятель» предполагает еще и богословскую работу через хутбы, публикации, обучение учеников и т. д. Такого среди муфтиев не наблюдается. Есть отдельные личности, например Шамиль Аляутдинов, который имеет достаточно популярности и влияния. Но в последнее время он сменил сферу интересов, к сожалению.

Мусульманская община России в национальном отношении очень пестрая. Есть татары, кавказцы, русские мусульмане. Я думаю, один человек не может достучаться до всех и каждого. У каждого проповедника – своя аудитория. Поэтому мне сложно сказать, кто самый авторитетный. Можно собрать совет наиболее авторитетных деятелей.

– Вам приходилось лично общаться с Талгатом Таджуддином, Альбиром Кргановым? Если да, то какое у вас сложилось впечатление о них как о людях и как о религиозных деятелях?

– Конечно, приходилось, много раз. Что касается Таджуддина, то это странная личность. Я не знаю, что у него в голове. Но я считаю, что такой человек не может быть главой мусульманской общины, даже маленькой общины в деревне, где несколько бабаев ходит в мечеть за ним молиться. Ничего хорошего сказать о нем не могу.

– Я от многих слышал, что Таджуддин – один из наиболее образованных имамов в современной России.

– Я не говорю, что он необразованный. Некоторые востоковеды знают гораздо больше наших муфтиев. Но они же не берутся руководить молитвой и издавать фетвы. Я говорю как о духовном лидере.

Что касается Крганова, то это представитель школы Таджуддина, чиновничьего ислама. Они считают, что раз они поставлены руководить мусульманами, то все должны их слушаться. Я думаю, государство не должно вмешиваться, управлять внутренними делами общины, назначать муфтиев, имамов, контролеров. Но есть люди, которые не верят в Конституцию, закон. Они черпают свой авторитет и силы от органов власти, а не от прихожан, не от народа.

– Вы следите за дискуссией мусульманских обновленцев и их противников? Чем, по-вашему, вызвана их активность в последнее время?

– Я думаю, деятельность обновленцев и «коранитов» – это тоже одна из попыток убедить власть в новой версии ислама: «Вот вам новая модель ислама, без молящихся на улице, платков, экстремистов и так далее. Всего, что вас раздражает, больше не будет. Дайте нам только денег и бюджета и административные должности». Возьмем «коранитов», они сейчас проникли практически во все муфтияты. Не буду называть имен. Сколько миллионов они получают на курсы, конференции из государственных фондов, на мероприятия, которые никому не интересны, за исключением небольшой группы лиц.

– Есть мнение, что все ключевые решения в СМР принимает его первый заместитель Дамир Мухетдинов, а Гайнутдин выступает в роли свадебного генерала. Правда ли это?

– Я не думаю, что Гайнутдин потерял влияние. Но на мой взгляд, есть опасность в другом. Есть опасность, что «кораниты» смогут прийти к руководству муфтиятами и начнут диктовать свою линию. Это не означает, что они будут контролировать российский ислам, как им кажется. В действительности они просто разрушат систему российского ислама. Люди не пойдут за имамом, который говорит: не ходите на намаз тогда, когда это предписано религией.

Они понимают, что их движение не будет массовым. Они многие свои взгляды не озвучивают открыто. Пока только обсуждают в закрытых кругах, боятся заявить о своих истинных взглядах открыто, чтобы не испугать верующих. Они понимают, что пока нельзя об этом говорить вслух. И только когда их увольняют, они начинают более открыто говорить о своих взглядах. Как Батров. Я вообще считаю, что, кроме некоторых представителей обновленцев, большинство из них сами не верят в то, что говорят. Для них это выгодно: они получают статус, ресурсы.

Обновленцы, конечно, грамотно поступают. Они нашли поддержку в научном сообществе, которое является одной из сил общества. Это «мягкая сила». «Кораниты» действительно имеют влияние. Это влиятельное сообщество, а не несколько человек, не маргиналы. Они всегда стремятся привлечь внешние по отношению к мусульманской общине силы, например государство.

Я давно предупреждал об опасности, которая исходит от обновленцев, еще когда они начинали свою деятельность в Нижнем Новгороде. Но ко мне не прислушались. Не воспринимали их как угрозу. А в последнее время мусульмане поняли, кто они такие.

Проблема ведь в чем. Если бы просто пришли и сказали: «Вот мои взгляды, спорьте со мной, если вы не согласны» – и предложили бы обсуждать эти идеи в кругу мусульман. Но они сразу привлекают в защиту своих взглядов государство, государственный аппарат. На того, кто с ними не согласен, они натравливают силовиков, угрожают. Им мнение мусульман не интересно. Я пытался дискутировать с одним из них, с Батровым. Он в ответ стал мне угрожать. Стал на меня давить. Стал посылать фотографии моих детей и писал: «Твоя репутация будет как минимум уничтожена. Найдем твою бывшую жену и против тебя возьмем показания. Мы объявим, что ты бросил своих детей».

– Вы с ним не публично дискутировали?

– Да, это была частная переписка. В общем, показал, что они могут уничтожить меня морально. А если не удастся морально, то можно и физически. Такие люди, как Батров и его единомышленники, ни перед чем не остановятся.

– Вы сейчас упомянули о своей бывшей жене Фатиме Вебер. Я читал, что ваш с ней конфликт отразился на вашей карьере, если так можно сказать. Именно после развода с Фатимой вы вынуждены были оставить пост муфтия. Так ли это? Об этом Силантьев пишет.

– Силантьев врет, как всегда. Мы развелись в 2009 году, а ушел я из муфтията в 2015 году. Ушел сам. В 2010–2011 годах ко мне приезжали из Москвы, говорили: «Давай, меняй свой курс, уходи из Совета муфтиев России. И не просто уходи, а сделай интервью, что Гайнутдин плохой. И мы гарантируем тебе спокойную жизнь. Никаких материалов против тебя больше не будет». Я так понимаю, тогда Равиль Гайнутдин не устраивал власти, было стремление закрыть Совет муфтиев. Тогда шла война. Я ее плохо понимаю. Было сильное давление на Гайнутдина. Началось это с того, что муфтияты хотели объединиться. Гайнутдин вел переговоры с Таджуддином, с Кадыровым.

– Вы думаете, все муфтии действительно хотели объединиться?

– Не знаю, но, по крайней мере, определенные шаги в этом направлении делались. А потом, когда об этом узнал Гришин из Фонда исламской культуры, он поднял шум, так как власти неконтролируемое объединение не устраивало. В итоге мусульманская умма России еще более раздробилась. И меня хотели вовлечь в это, чтобы я участвовал.

– А вы в это время разводились…

– Фатима хорошо понимала, что внимание СМИ к этому разводу будет гарантировано – как к любой теме, связанной с исламом. Она стала давать интервью. Она сначала вводила в заблуждение мусульман. Стала говорить, что хочет отобрать у меня здание мечети и вернуть ее мусульманам. А мечеть была оформлена на мое имя. И многие ей поверили, стали давать показания в ее пользу на суде. Суд поддержал Фатиму, утверждавшую, что она покупала здание мечети на свои деньги. В итоге сейчас половина здания мечети у нее, и она сделала там гостиницу, где продается алкоголь. А вторая половина, которая осталась у меня, – это по-прежнему мечеть. Как только Фатима получила часть здания, она вышла из ислама. Но пока ей были нужны мусульмане как свидетели для суда, чтобы получить здание мечети, она из ислама не выходила. Тогда многие мусульмане, которые выступали против меня, поняли, что стали игрушкой в чужих руках. После этой истории мы достаточно быстро вернулись в нормальное русло. Раскола общины не произошло. Это самое главное. Я больше всего боялся именно этого.

– А после 2015 года вы переехали в Мурманск?

– Я был муфтием в Мурманске три года, мы изначально так договорились. Когда я поехал в этот город, там не было ни одной мечети, а сейчас целых шесть молельных зданий и других помещений. Там очень сплоченная, активная община. А потом я был избран председателем Союза исламских организаций и переехал в Москву.

Мухаммедгали хазрат Хузин: «…если в моей стране будет восемьдесят процентов верующих христиан, то моя страна не будет нуждаться в атомных бомбах, танках и самолетах, роботах и киборгах для защиты Отечества»[1075]

Краткая справка: Хузин Мухаммедгали (Рафаэль) (р. 17 декабря 1969 г.) – мусульманский религиозный деятель.

В 1990–1993 гг. работал в Татышлинской районной газете Башкортостана в качестве специального корреспондента отдела сельского хозяйства, а затем – специального корреспондента отдела писем. Тогда же обучался в медресе при ЦДУМ и Башкирском государственном университете по специальности «Татарский язык и литература».

В 1993–1997 гг. – имам-хатиб Соборной мечети с. Верхние Татышлы (Республика Башкортостан). С 1994 по 1997 г. – имам-мухтасиб Татышлинского мухтасибата.

В 1997–2006 гг. – председатель Регионального духовного управления мусульман Пермской области (в структуре Центрального духовного управления мусульман России). В 2006 г. выступил инициатором создания независимого от ЦДУМ Пермского муфтията.

В 2010–2012 гг. – председатель Исполкома Российской ассоциации исламского согласия (Всероссийского муфтията). В 2013 г. был избран председателем РАИС, но в том же году отстранен от занимаемой должности. В том же 2013 г. на Съезде мусульман Пермского края был снят с должности председателя Пермского муфтията.

– Мухаммедгали хазрат, к моменту распада Советского Союза Русская православная церковь пришла сильной и влиятельной структурой, которой доверяли многие граждане. Вместе с тем муфтияты к началу 1990‐х были ослаблены. От ДУМЕС стали отделяться региональные мухтасибаты. САДУМ и ДУМСК вообще в начале 1990‐х прекратили существование. В дальнейшем число муфтиятов только увеличилось. С чем, по-вашему, связаны эти процессы в исламской умме России?

– На мой взгляд, не только иерархи Русской православной церкви, но и паства за многие столетия научилась ценить и воспринимать церковь не только как объединение, как приход, но прежде всего как сакральный институт. Согласитесь, Русская церковь также проходила разные, сложные и противоречивые исторические процессы – ордынский период, реформы патриарха Никона, петровские реформы с синодальным периодом, гонения после большевистского переворота 1917 года и хрущевщину.

В исламе, как известно, нет института церкви и института духовенства, если попытаться провести сравнение с православной церковью. Хотя…

Мало кто даже из муфтиев вспомнит об устройстве российской уммы до периода создания ОМДС. Все привыкли повторять заклинания о великой Екатерине II и создании ОМДС. Как будто до этого ничего не было. Или же с созданием оного все стало хорошо и обустроено. Неоспоримо, что создание ОМДС, дальнейшие шаги по укреплению веротерпимости в государстве (после насильственных крещений и гонений) сыграли колоссальную роль в развитии исламской богословской мысли, внутреннем благоустроении самой уммы. Да и привилегии, права, предоставленные центральной властью, пали на благодатную почву и сформировали такую мусульманскую составляющую страны, которая никогда не стала ни пятой колонной, ни оппонентами по отношению к власти. Русско-турецкие кампании тому яркое свидетельство. Умма и богословы того времени смогли показать свою зрелость во всех смыслах!

Маленький штрих. Японская военщина в кампании 1905 года имела определенные виды на мусульман России, надеясь побудить последних к волнениям внутри государства. Но и это не удалось. Я думаю, что это произошло не от прозорливости охранки или контрразведки, а от зрелости мусульманских мужей. Татарское мусульманское духовенство тогда смогло достойно ответить становившимся все более изощренными вызовам времени.

И еще. Мало кто задается вопросом об отношении государства к мусульманам, об отношении церкви к мусульманам доекатерининского периода. Ведь не только бунты или широта души побудили Екатерину II к попыткам упорядочения таковых отношений. Но, думаю, это тема отдельного исследования и другого разговора…

Слом многовекового уклада жизни мусульман Российской империи произошел именно с созданием ОМДС в 1788 году, при всей позитивности этого исторического действа. Ибо до этого община решала свои вопросы при единодушном одобрении всех четырех ахундов Российской империи. А вот с созданием ОМДС и назначением по линии МВД муфтия ОМДС с государственным жалованьем немалых масштабов произошел перелом в сознании мусульман. Именно с этого момента и, заметьте, по сей день в сознании многих людей муфтии и имамы ассоциируются с государственной властью и с государственной политикой. Что вызывало и вызывает определенную настороженность к так называемому официальному духовенству.

Некоторые из муфтиев ОМДС имели не совсем однозначную репутацию. Что также не способствовало цементированию, централизации мусульманской уммы России и сакрализации ОМДС – ЦДУМ.

Распад СССР, по сути, огорошил мусульманское духовенство, застал врасплох. В силу монополии коммунистической идеологии они (мусульманское духовенство) не были инкорпорированы в государство и во власть. Тем более в политику. Единственным общим проектом советских ДУМов и светских властей была борьба за мир и всяческие «миротворческие» конференции. А в это же время ОВЦС Московского патриархата, например, руководимый легендарными личностями – митрополитами Никодимом (Ротовым) и Кириллом (ныне – Патриархом Московским и всея Руси), играл не менее важную роль в государственной внутренней и внешней политике. ОВЦС даже получал одно время из бюджета государства немалые средства на внешнеполитическую деятельность.

Не вовлеченные в общественные и государственные процессы и не посвященные в них муллы с распадом Советского Союза начали активно создавать свои «ханства» и «байства». А ОВЦС во главе с митрополитом Кириллом, став мощнейшим штабом возрождения Русской церкви (и не только), сделал серьезные заделы на будущие десятилетия. Вот и результаты!

Татарское духовенство прежде всего не смогло договориться между собой! Лидеры молодой Республики Татарстан сделали ставку на национальный фактор, проигнорировав роль ислама, и смоделировали республику на идее возрождения национального самосознания. Пример с Волжской Булгарией тому яркое доказательство. Еще долго руководство Татарстана по инерции абстрагировалось от проекта возрождения исторического ансамбля столицы Волжской Булгарии, высмеивая идеи Верховного муфтия Талгата хазрата Таджуддина по этому вопросу и чиня всяческие препятствия при организации ежегодных празднеств на булгарской земле. Хотя грандиозное празднование 1100-летия официального принятия ислама Волжской Булгарией, организованное на высоком международном уровне Талгатом хазратом [в 1989 году. – Р. Б.], должно было быть хорошим сигналом руководителям Татарстана о перспективах развития этой важной точки…

Помню, как вел колонну автобусов с пермскими мусульманами в Булгары. Как в осажденную цитадель. Сотрудники ГИБДД Татарстана в грубой форме разворачивали наши машины, чинили иные препоны на пути в Булгары, и нам приходилось прилагать немалые усилия, чтобы более-менее спокойно завершить миссию. В то время в Булгарах, извините, даже туалетов не было…

Второй фактор – влияние извне. С падением железного занавеса в страну хлынул поток миссионеров – как исламского, так и псевдоисламского толка. Помнится, как в советские годы саудиты проливали крокодильи слезы по мусульманам Советского Союза. «Билядуль муслимин аль-мансиин» [Страна забытых мусульман. – Р. Б.] – так назывался один из трудов по советским мусульманам. Нас считали забытыми мусульманами, или забывшими ислам и свои корни. Вот и пришли поучать. И не только арабы. Пакистанские течения, множество турецких школ, орденов и течений. Да с деньгами, с долларами. Все это внесло серьезную сумятицу в и так нестройные ряды мусульман молодой России. Как ЦДУМ, так и новые мусульманские центры подпали под влияние арабских и турецких центров. Хлынул поток мигрантов из обнищавших и обездоленных стран Средней Азии, Закавказья.

И в то же самое время у мусульман не оказалось единого координирующего органа, способного проанализировать ситуацию и выставить определенные фильтры. Да и государственные органы не слишком торопились упорядочить создавшийся хаос в мусульманской среде России.

Амбиции и честолюбие (а иногда и сребролюбие) отдельных муфтиев также не стоит сбрасывать со счетов. Помню один курьезный случай из рассказов Талгата хазрата Таджуддина. Во время зарубежной поездки муфтий-хазрат купил себе брюки. Импортные! Надел их по случаю в Москве и спустился в холл гостиницы. В это время туда же спустился один из его соратников (впоследствии ставший муфтием, самостийным). И у него оказались точно такие же брюки. Страшно переменившись в лице, развернулся и ушел в номер переодеваться. Как говорил муфтий-хазрат, впоследствии тот человек эти брюки никогда не надевал. Вот ведь какой характеризующий рассказ.

Вот и поделили муфтии страну на сферы влияния и застолбили своих зарубежных спонсоров.

– Вы помните свою первую встречу с Талгатом Таджуддином? Какое он на вас тогда произвел впечатление?

– Помню. Но я не сразу приблизился к нему. Наверное, через длительное общение. Вначале к нему попасть было сложно. В приемной сидели важные мальчики с кинжалами. Во всех документах, где требовалось визирование Талгата хазрата, они расписывались размашистым пером и шлепали зеленую печать шейх-уль-ислама.

Затем я начал общаться с муфтием-хазратом плотнее. Наверное, после событий 1994 года. После второй попытки его смещения с поста Верховного муфтия. Именно этим годом датируется первое его письменное поручение, данное мне, для переговоров с Равилем хазратом Гайнутдином. И я ездил в Москву, разговаривал с ним.

Талгат хазрат – очень внимательный, предупредительный человек. Всегда старался поддерживать, оказывать помощь и заботиться. Мы с ним много беседовали, и он совершенно не ленился мне объяснять многие сложные вещи. Часто приглашал в многочисленные поездки по стране.

За все, что он дал мне, я, безусловно, ему благодарен!

– В чем причина ваших разногласий с руководством ЦДУМ? Вы были одним из перспективных молодых имамов, работавших в структуре ЦДУМ, пользовались уважением Таджуддина.

– Я бы не сказал, что у нас были разногласия. Если следовать хадису Посланника Аллаха (да будут ему приветствия Аллаха и благость Его): «Разногласия в моей общине – милость Аллаха», – то разногласие – это путь постижения правды, справедливости, истины, в конце концов. У нас были разные взгляды на те или иные пути, методы, формы взаимодействия и деятельности ЦДУМ России.

Я действительно очень много работал. Как во благо ЦДУМ, так и лично муфтия-хазрата. Бывало, что я предлагал различные мероприятия и проекты, которые отвергались муфтием Талгатом хазратом. Мне совершенно за это не было обидно. Ибо он был моим учителем и руководителем, и я полагал, что ему виднее. Хотя очень жаль нереализованных проектов…

Я впервые раскрою сегодня определенные тайны. Вспомните 2003 год и катастрофу с объявлением джихада США. От организации поездки в предвоенный Ирак и до разгребания последствий объявления джихада США – все прошло через мои руки. Президент России и глава Башкортостана были в бешенстве. Я курсировал между Москвой и Уфой, проводил огромное количество разъяснительной работы: с государственными органами, патриархатом, башкирским Белым домом. Участвовал в московских мероприятиях разного уровня. Успевал еще и руководить процессами в Пермском крае как муфтий региона.

В это время в определенных кругах сложилось стойкое мнение, что Верховного муфтия Талгата Таджуддина пора отправлять на покой. Мне предложили стать Верховным муфтием. На мой вопрос о судьбе Талгата хазрата ответили, что это не моя печаль. После недельного раздумья в деревенской тиши я должен был дать ответ о своем согласии или несогласии.

И я поехал… к своему учителю Талгату хазрату Таджуддину на честный и откровенный разговор. Договорились, что я приложу максимум усилий, чтобы выправить ситуацию и вымолить ему дальнейшее руководство ЦДУМом России. Что и выполнил честно. Аллах этому свидетель! А муфтий-хазрат позвонил в Москву и все про меня рассказал… Жалею ли я, что так поступил? Ни тогда, ни сейчас ни на йоту не сомневаюсь, что я поступил по шариату и по совести. И сегодня сделал бы то же самое.

Естественно, у меня было много завистников. В первую очередь среди тех, кто носил маску дружбы: Салман, Саматов и Крганов. Хотя я им доверял и проявлял максимальное уважение. Первого даже финансировал из средств своего муфтията. Эти люди приложили много сил, чтобы расстроить наши отношения с Талгатом хазратом. Да и в государственные органы ими написано несколько сундуков кляуз и наветов. Все ему шептали на ухо, что я хочу его сместить. Мне показалось это смешным. Ибо у меня уже до этого была возможность сделать это законным путем, и я на это не пошел. Где же логика, говорил я сам себе!

Не смею утверждать, что я «белый и пушистый». Ошибки делает каждый из нас. Но и с другой стороны, посмотрите на результаты кадровой политики Верховного муфтия Талгата хазрата Таджуддина. Это же напоминает сцену избиения младенцев царем Иродом. Так же тоже не бывает, что один только человек прав и святее папы римского, а все остальные «предатели», «заговорщики» и т. п. Муфтии Аюп хазрат Дебердиев, Адельша хазрат Юнкин, Равиль хазрат Панчеев, Тагир хазрат Саматов, Альбир хазрат Крганов, Габдуннур хазрат Камалутдинов, Сибагатулла хазрат Сайдуллин… И список-то большой набирается! Принципы совета [совещательности. – Р. Б.], взаимоуважения, разномыслия – основополагающие принципы ислама и гордость исламской общины. А в ЦДУМ почему-то истина в последней инстанции – сам Таджуддин. Причем вынесение «указов» об отстранении без соблюдения элементарных принципов порядочности – тоже не совсем нормальное явление. Я уже не говорю о соблюдении собственного устава организации. А о законах страны вообще не упоминаю.

Муфтием-хазратом по необъяснимым причинам загублены десятки, если не сотни, проектов развития мусульманской уммы России. А инициаторы программ репрессированы и оболганы.

Я помню первый день общения в ЦДУМ. Мальчики в приемной муфтия-хазрата направили меня на экзаменовку к старейшему учителю (которого я безмерно полюбил и всегда вспоминаю с теплотой!). Его первым вопросом было наличие у меня светского образования. Положительный ответ его откровенно удручил. «Кто в институтах учился, из тех муллы не получаются», – сказал, вздохнув, он. Меня это тогда огорошило. А сейчас понимаю, что по их сложившимся старомодным представлениям образованные люди выделяются в «профсоюзе» малограмотных и алчных мулл! И вздохи уважаемого учителя – не вина его, а демонстрация той атмосферы, которая сложилась и сохраняется в старейшем духовном заведении страны…

Конечно же, изо всех сил я старался переломить ситуацию. Много работал. Много идей предлагал муфтию Талгату хазрату. Все это только настораживало его и предрешило развитие моей карьеры в духовенстве России.

– Мухаммедгали хазрат, как вы оцениваете деятельность Совета муфтиев России? Как складывались ваши отношения с этой организацией?

– Если бы Совета муфтиев России (СМР) не было, то его нужно было создавать именно в том виде, в котором он организовался. Предтечей СМР был Высший координационный центр духовных управлений мусульман России. Сидели они в закутке Соборной мечети в Выползовом переулке. Собрался он как клуб обиженных на Талгата Таджуддина и как шахматный клуб Нью-Васюков, ожидающих межгалактический турнир (в данном случае – заграничный куш богатых спонсоров).

И в СМР шли все несогласные с линией муфтия Таджуддина. Там собралось большое количество проходимцев и аферистов. В целом картина СМР была далеко не идеальная. Равиль хазрат делал все вопреки кому-то. Так, в Пермский край он назначил «заместителя полномочного представителя СМР в Пермской области по работе с имамами» – гражданина Таджикистана, впоследствии осужденного на 17,5 лет лишения свободы за участие в деятельности террористической организации, где он был руководителем областной ячейки. И таких фактов великое множество.

По серьезным поводам мы с ними пересекались только на различных мероприятиях. И мне не всегда была понятна их непоследовательность. Вот пример с Каддафи. Когда лидер Ливийской Джамахирии приезжал с визитом в Москву (и разбил шатер внутри Кремля), СМР организовал пышную встречу с полковником. А как только Запад во главе с США начал бомбить суверенную Ливию, муфтий Гайнутдин вмиг все позабыл и начал критиковать «кровожадного тирана». Все эти кривлянья, уверен, не прибавляют авторитета ни исламской общине России, ни мусульманам, ни СМР, и уж конечно же, самому Гайнутдину… В общем, СМР выполнил свою миссию по собиранию в один котел всех сомнительных и неблагонадежных персон. Увы…

А ведь татарская элита возлагала большие надежды на паренька из казанского пригорода! Миссия Равиля хазрата, по мнению татарской элиты и Казанского Кремля, должна была заключаться в полноценном представительстве татар в Москве! Его делегировали в первопрестольную как благонадежного, своего человека, способного отстаивать интересы татарской общины в столице родины. Я думаю, что Равиль хазрат не до конца осознал свою историческую миссию и все провалил…

– Вы были одним из основателей Российской ассоциации исламского согласия. Как родилась идея этого муфтията?

– С 2005 года все большее количество как муфтиятов, так и просто общин уходило «в автономное плавание». В силу ряда причин, основной из которых было желание нормально развиваться и приносить пользу обществу. При существующей модели, сконструированной одним кланом, это было делать невозможно. Несогласные с политикой Таджуддина могли уйти под крыло муфтия Гайнутдина. Но мало кто догадывался, что это только вторая сторона одной монеты. Клан уже давно поделил территории и мирно существовал. Устраивало ли это власти? Без сомнения! Удобная политика «разделяй и властвуй»!

Впервые я начну раскрывать истинные процессы, закулисье российского ислама как непосредственный свидетель и участник событий. По прошествии лет могу утверждать, что раскола в российском исламе не было! Есть и присутствует сговор внутри одного клана. Вот эпизод. В самые пиковые моменты противостояния «ЦДУМ против СМР», приезжая в Москву, муфтий-хазрат Талгат Таджуддин останавливался ночевать у… Абдул-Вахеда Ниязова (Вадима Валерьяновича Медведева), соратника Гайнутдина и руководителя Исламского культурного центра России. Я сам его провожал до квартиры Ниязова на Пушкинской площади…

В 2008 году эту мысль я высказал президенту Татарстана Минтимеру Шариповичу Шаймиеву. Он мне говорит: «Не верю». А я ему: «Так они же вас сколько лет за нос водили, изображая раскол, а сами смеялись в своем кругу». Он был огорошен. По прошествии определенного времени Минтимер Шарипович в Булгарах подошел ко мне сзади, приобнял за плечо и говорит: «А ты ведь был полностью прав!». Я улыбнулся.

Из этого власти Татарстана сделали должные и мудрые выводы!

И у нас родилась идея разорвать этот порочный круг. Не бегать по кругу, созданному кланом, не играть по заранее написанному для нас сценарию, а сделать рывок в сторону, чтобы разорвать круг. Несколько лет (!) мы вынашивали идею создания организации новой формации. Это в моих проектах, переданных на согласование в том числе в Администрацию Президента Российской Федерации, впервые было обозначено как «Российское мусульманское духовное собрание», по аналогии с Оренбургским магометанским духовным собранием. Мы хотели заложить в основу новой организации принципы следования традициям российских мусульман! И я улыбнулся, когда такая организация впоследствии появилась под водительством муфтия Чувашии Альбира хазрата Крганова…

Консультации с разными заинтересовавшимися личностями и организациями шли довольно долго. В конце концов остановились на уже известном названии организации.

Однако я допустил соглашательство по ключевому моменту в создании организации. Было понятно, что создание РАИС (Всероссийского муфтията) вызовет бурю эмоций со стороны муфтиев Таджуддина и Гайнутдина. И чтобы не усугубить критику и нападки на организацию нападками на мою персону, решили формальным руководителем РАИС с чисто представительскими функциями сделать новоиспеченного муфтия Ставропольского края Мухаммада Рахимова, вычленившего муфтият из состава ДУМ Карачаево-Черкесии. Логика была такова, что он новый человек, еще ничего не сделавший (ноль), и его не за что критиковать. Разве что за раскол ДУМ КЧР [Духовного управления мусульман Карачаево-Черкесской Республики. – Р. Б.] и ориентирование на РАИС вместо КЦМСК [Координационного центра мусульман Северного Кавказа. – Р. Б.].

Мое «соглашательство» и фундаментальная ошибка были в том, что я пошел на уступки, заведомо понимая, что двоевластие в исламском сообществе никогда до добра не доведет. И ставка на «серую лошадку» тоже была ошибкой! Но мне обещали, что Рахимов знает свое место, его только-только «за ручки вывели из барака» и он «не дернется»… Здесь же ошибка была в том, что не учли фактор человеческих амбиций и возможность влияния на него не совсем желательных элементов. Что и предопределило впоследствии судьбу молодой организации, так и не доведенной до проектной мощности…

– Существует точка зрения, что автором проекта РАИС был Роман Силантьев. Так ли это?

– Это неправда!

– Мухаммедгали хазрат, что нужно для того, чтобы стать муфтием в современной России? Я имею в виду не образование, а административную сторону вопроса. С кем приходится согласовывать этот вопрос: с представителями Администрации Президента, спецслужбами и т. д.?

– Раньше, во времена нашей молодости, мусульмане сами решали свои вопросы. С уходом Суркова вначале из Администрации Президента, затем из этой темы все поменялось кардинально. Новые люди изобрели линию «построить муфтиев». Чтобы меня склонить к раскрытию механизмов взаимодействия с чиновниками Старой площади [Администрации Президента. – Р. Б.], новые сотрудники Управления внутренней политики Администрации Президента особо не церемонились и переходили к прямым угрозам. За что один из сотрудников был немедленно уволен, когда я об этом рассказал в прямом эфире федерального радиоканала, употребив цитату про «перерезанное горло» и «сточную канаву». Но расправились по-другому. Спасибо, что не в канаве оказался с перерезанным горлом.

И здесь я был прав! Не пошел я на соглашательство по Всемирному совету мусульманских ученых, во главе с авантюристом и идеологом «Братьев мусульман» ал-Карадави, которого в нормальном арабском мире называют не иначе как «шейхом НАТО и муфтием Вашингтона». Тридцать-сорок безропотных муфтиев России, напуганных моим и другими примерами «построить муфтиев», загнали в этот ВСМУ. А теперь маски сброшены. Даже такие неоднозначные страны, как Саудовская Аравия и ее сателлиты, признают эту организацию чуть ли не террористической.

Теперь, когда я отошел от этих дел, мне сложно сказать, в каком кабинете назначают и снимают муфтиев России…

– Вы не жалеете о своем участии в создании РАИС?

– Я жалею об упущенных возможностях, о том, что не сделано очень многое из того, что начали делать. Развал РАИС пусть останется на совести Рахимова, которого я ни муфтием, ни хазратом назвать не могу, на совести муфтиев Шафиева и Хайбуллова (которых я очень уважал) и предателя Салмана…

– В 2016 году появился еще один муфтият – Духовное собрание мусульман России. В чем принципиальные различия между РАИС и Духовным собранием? Для чего нужен еще один муфтият, претендующий на общефедеральное значение? Ведь понятно, что при современном раскладе создать единое духовное управление не удастся.

– Я думаю, что это сделано только под одну персону – под Альбира хазрата Крганова. И это скорее мертворожденное дитя, чем жизнеспособное начинание. Цели скопированы с материалов, написанных мной. И название… Впрочем, время все расставляет по своим местам.

– Россия является светским государством по Конституции. Однако фактически РПЦ имеет больше прав и возможностей в современной России, чем другие религии, пользуется большей поддержкой со стороны государства. Совет муфтиев годами выстраивал стратегию отношений с государством, делая акцент на необходимости предоставления этому муфтияту равных прав с РПЦ. Какова ваша позиция по вопросу о роли РПЦ в современной России? Менялась ли она со временем?

– Я всегда и последовательно выступал и буду выступать за сильную и сплоченную братскую Русскую православную церковь! Восемьдесят процентов населения нашей страны позиционируют себя православными христианами. Только глубоко верующий человек может нести добро, любить и оберегать свою Отчизну, добросовестно трудиться и воспитывать в духе своей исторической традиции будущее поколение. И если в моей стране будет восемьдесят процентов верующих христиан, то моя страна не будет нуждаться в атомных бомбах, танках и самолетах, роботах и киборгах для защиты Отечества. Я не буду остерегаться соседа-христианина, бояться, что он сделает мне худое.

У нас в стране многие, и Совет муфтиев России не исключение, путают некоторые понятия. Есть понятия «равноправие» и «равенство». Корень один, а смыслы разные. По нашей Конституции всем гарантированы равноправие и равная ответственность перед законом. Но кто же может потребовать равенства? Это надо быть либо сильно закомплексованным карликом, бонапартом, либо вообще глупцом. Не могу же я потребовать равенства с Мухаммедом Али только потому, что у нас одинаковые имена…

Иерархи и духовные отцы Русской церкви очень часто ставят в пример мусульман. Мусульманские семьи, многодетность, уважение к старшим, безмерную любовь к детям и многое другое. Это говорит об их мудрости и широте души. Мусульманские же лидеры зачастую вопят об особой роли церкви, о большем внимании к архиереям, нежели к муфтиям. Я думаю, что это комплекс неполноценности. И ущербность души.

Работать надо больше. Добра приносить больше. Пользы обществу. А не привечать сюда проходимцев со всего мира, тем самым вызывая недоверие к исламу и мусульманам со стороны как простых людей, так и общества в целом!

– Институт духовных управлений мусульман возник в конце XVIII века и с тех пор не претерпел радикальных изменений. Как вы считаете, нужны ли мусульманам в России в XXI веке муфтияты? Или необходимо найти им замену в виде других структур? Иными словами, что вам не нравится в институте муфтията и есть ли, по-вашему, альтернатива ему?

– Я убежден, что муфтият как институт в России еще не исчерпал свои возможности. И не вижу пока смысла изобретать велосипед. Просто нужно упорядочить эту систему. Как это сделать? Думаю, это тема отдельного большого разговора. При желании сегодня довольно просто навести в этом процессе должный порядок и заставить муфтияты приносить реальную пользу нашему обществу.

– Мухаммедгали хазрат, вы говорите, что первым важным поручением, полученным вами от Таджуддина, было проведение переговоров в 1994 году с Равилем Гайнтудином, который только что объявил об автономии от ЦДУМ. Какое впечатление было у вас от этой встречи? Что вы обсуждали? Можно было тогда достигнуть компромисса и не допустить распада ЦДУМ?

– Для Равиля хазрата Гайнутдина я был новым человеком, и, скорее всего, это предопределило исход встречи. Мы спокойно разговаривали. Там присутствовали и другие религиозные деятели. Я предложил ему просто пообщаться с Талгатом хазратом по телефону и попытаться уладить все разногласия. Равиль хазрат ответил, что Таджуддин трубку не берет, когда он ему звонит. Понятно было, что это игра в кошки-мышки. У меня сложилось мнение, что все уже решено и нет смысла толочь воду в ступе. С этим и распрощались.

А вот достигнуть компромисса было можно на любом этапе. Злую шутку сыграла неуступчивость и упертость обеих сторон. Вообще это отличительная черта обоих муфтиев – нежелание искать компромиссы.

– Приходилось ли вам лично общаться с Владиславом Сурковым? Как вы можете его охарактеризовать? Какую позицию он занимал по отношению к исламу, мусульманам, муфтиятам и конкретным муфтиям?

– Да, приходилось. Мало того, при одной из встреч с Президентом России В. В. Путиным я попросил слово и высказал идею государственной поддержки подготовки отечественных кадров священнослужителей. «Иначе нам так и будут готовить кадры в других странах. И они будут большей частью пятой колонной в нашей стране», – резюмировал я. Президент очень внимательно меня выслушал и сказал, что очень важное предложение и будет им поддержано. Мне потом в Администрации Президента (АП) показывали стенограмму этой встречи, и заключение Президента было сформулировано в виде его распоряжения. На бумаге был определенный гриф, поэтому я не буду вдаваться в подробности.

После этого меня пригласили в определенные кабинеты Администрации Президента и попросили на бумаге сформулировать конкретные предложения. Я расписал все, вплоть до конкретной сметы расходов. Затем начались встречи и совещания у В. Ю. Суркова. Администрация Президента провела колоссальную работу по поиску жертвователей на поддержку системы исламского образования России. И пошли первые деньги в централизованные духовные управления России: ЦДУМ, СМР и КЦМСК.

Сурков мне показался очень компетентным, волевым и тактичным человеком. Были сложнейшие моменты в наших совещаниях (из‐за бесконечных визгов и воплей представителей СМР), были «домашние заготовки» самого Суркова, так называемые «прокладки». Как руководителю делегации ЦДУМ мне приходилось очень спокойно и хладнокровно выдерживать хорошие хуки справа и слева. В конце концов, когда нас хорошенько повозили фейсом об тейбл, он улыбнулся и предложил мне остаться после совещания. Другие насторожились, но нехотя ушли. В своей улыбчивой манере он мне сказал, что все сделает, чтобы выправить ситуацию по ЦДУМ. И сдержал свое слово.

И таких моментов было достаточно.

Его «правление», на мой взгляд, было золотым веком для российского ислама. Хотя и некоторые мусульманские деятели не одного барашка принесли в жертву для изгнания Суркова из Администрации Президента…

Мне он запомнился и тем, что лично выезжал в регионы для разрешения сложнейших ситуаций.

– Какова роль Алексея Гришина, «министра по делам ислама», как его назвали в 2010‐е годы в СМИ? Принято считать, что именно он формировал государственную конфессиональную политику по отношению к исламу.

– Гришин был очень компетентным, грамотным, тактичным и целеустремленным сотрудником АП. У меня сложилось мнение, что только с его приходом в АП началось реальное взаимодействие государства с мусульманским сообществом России. Гришин умел слушать и слышать собеседника. И очень терпеливо и тактично доносить до собеседника необходимую информацию. Он действительно много сделал не только для поддержки российского ислама, но и для ограждения мусульман от влияния извне.

– Вы говорите, что сейчас механизм принятия решений по мусульманским делам поменялся. А как это происходило прежде? Вот вы решили создать муфтият (неважно, региональный или общефедерального значения). Какие дальнейшие шаги? Как происходило согласование по инстанциям, в частности в Администрации Президента? Посылались документы или происходило личное общение?

– Всегда согласование происходит в Администрации Президента. И у каждого по-разному. Кто-то, как я, это делает напрямую, через диалог и согласование позиций. Многие – через нужные связи в различных ведомствах.

– В последнее время в федеральных СМИ усилилась критика Равиля Гайнутдина. Насколько, по-вашему, он сейчас самостоятелен в принятии решений в рамках Совета муфтиев России и Духовного управления мусульман Российской Федерации?

– Равиль хазрат, к сожалению, никогда не был самостоятельной фигурой! Из-за этого политика СМР напоминает Тришкин кафтан или лоскутное одеяло. Скорее даже письмо дяди Федора из Простоквашино, когда и дядя Федор написал, и кот Матроскин дополнил, и Шарик дописал про свой отвалившийся хвост. Бывали даже случаи, что он с фингалом под глазом ходил, получив удар за просчеты от своих соглядатаев и крышевателей. Увы, это правда.

– Мухаммедгали хазрат, с чем, по-вашему, связан начатый Равилем Гайнутдином в 2014 году и практически завершенный к началу нового десятилетия процесс демонтажа Совета муфтиев России? Ведь в результате этой реформы целый ряд региональных духовных управлений покинули ДУМ РФ, и таким образом структура Гайнутдина оказалась ослабленной, вместо того чтобы усилиться. Взять хотя бы случай с ДУМ Ивановской области.

– Мне представляется, что это была вынужденная мера с его стороны в борьбе за выживание и сохранение сильно шатающегося кресла. Ему уже не нужно было надувать щеки и на всех транспарантах писать об особой роли и статусе «главного духовного лидера мусульман России». Пара-тройка общин, какие-то карликовые муфтияты, потерянные в результате этой встряски, особой роли в принижении статуса СМР уже не играли. В итоге Гайнутдин все еще «лидер» и самое главное – несменяемый руководитель вертикально интегрированной структуры. Утерян только смысл организации, когда-то создававшейся как горизонтальная и руководимой сопредседателями, имевшими голос и вес. Он их попросту кинул.

– Каким вы видите будущее института муфтията в России? Талгат Таджуддин уже немолод, ДУМ РФ теряет общины. Только ДСМР набирает силу.

– Думаю, что особых и кардинальных сдвигов пластов не произойдет. Для высшей власти и спецслужб страны решены главные задачи: муфтияты между собой не дерутся и не устраняют физически конкурентов, скандальные разборки не выливаются в федеральную повестку. Фонд поддержки исламской культуры всем муфтиятам подкидывает коврижки, за которые они и толкаются локтями.

Ослабление Таджуддина со временем приведет к интересным метаморфозам. Передача обветшалого трона сыновьям, с большой долей вероятности, закончится крахом всего семейного бизнеса. После Таджуддина ЦДУМ станет совсем иным, более привлекательным учреждением. А вот СМР, скорее всего, в будущем просто станет историей.

Список сокращений

БДУ – Башкирское духовное управление.

ВКП (б) – Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков).

ВКЦДУМР – Высший координационный центр духовных управлений мусульман России.

ВЦИК – Всероссийский центральный исполнительный комитет.

ГПУ – Государственное политическое управление при НКВД РСФСР.

ДДДИИ – Департамент духовных дел иностранных исповеданий при МВД Российской империи.

ДСМР – Духовное собрание мусульман России.

ДУМ – духовное управление мусульман.

ДУМАЧР – Духовное управление мусульман Азиатской части России.

ДУМД – Духовное управление мусульман Дагестана.

ДУМЕР – Духовное управление мусульман европейской части России.

ДУМЕС – Духовное управление мусульман европейской части СССР и Сибири.

ДУМЗак – Духовное управление мусульман Закавказья.

ДУМК – Духовное управление мусульман Крыма.

ДУМКС – Духовное управление мусульман Крыма и Севастополя.

ДУМНО – Духовное управление мусульман Нижегородской области.

ДУМ РБ – Духовное управление мусульман Республики Башкортостан.

ДУМ РТ – Духовное управление мусульман Республики Татарстан.

ДУМ РФ – Духовное управление мусульман Российской Федерации.

ДУМСК – Духовное управление мусульман Северного Кавказа.

ДУМ Т – Духовное управление мусульман Татарстана.

ДУМЦЕР – Духовное управление мусульман Центрально-Европейского региона России.

КГБ – Комитет государственной безопасности при Совете министров СССР.

КПСС – Коммунистическая партия Советского Союза.

КЦМСК – Координационный центр мусульман Северного Кавказа.

МРОМ – местная религиозная организация мусульман.

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел СССР.

ОГПУ – Объединенное государственное политическое управление при СНК СССР.

РАИС – Российская ассоциация исламского согласия (Всероссийский Муфтият).

РПЦ – Русская православная церковь.

САДУМ – Среднеазиатское духовное управление мусульман.

СДР – Совет по делам религий при Совете министров СССР. Также: Совет по делам религий при Совете министров РСФСР.

СДРК – Совет по делам религиозных культов при Совете народных комиссаров СССР. Также: Совет по делам религиозных культов при Совете министров СССР.

СМР – Совет муфтиев России.

СНК – Совет народных комиссаров СССР (также: Совет народных комиссаров РСФСР).

ТМДП – Таврическое магометанское духовное правление.

ФСБ – Федеральная служба безопасности Российской Федерации.

ЦДУМ – Центральное духовное управление мусульман России. Также: Центральное духовное управление мусульман внутренней России и Сибири.

ЦК КПСС – Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза.

ЦРОМ – централизованная религиозная организация мусульман.

Глоссарий

Абыз (искаж. араб. хафиз – человек, знающий Коран наизусть) – титул, использовавшийся в XVI–XVIII вв. для обозначения любого образованного мусульманина. В научной литературе известен термин «движение абызов», служащий для обозначения образованных мусульман, выступавших хранителями веры в эпоху непризнания ислама в российском государстве (1552–1788). После создания в 1788 г. Духовного собрания в Уфе абызы выступали как сила, оппозиционная по отношению к муфтияту и указным муллам. К середине XIX в. движение абызов перестало существовать.

Ахун (от перс. ахунд или хаванд – наставник) – титул, принятый среди мусульманских религиозных деятелей в Московской Руси и Российской империи. До 1788 г. в России ахуном именовался мусульманский богослов, обладавший необходимыми знаниями и опытом для вынесения фетв и решения судебных тяжб по шариату. Ахун был главой над имамами и другими служителями культа в подотчетной ему административно-территориальной единице. После создания Духовного собрания в Уфе из независимого богослова ахун превращается в представителя среднего звена мусульманского духовенства с функциями надзора за приходами. Но не ахуны, а имамы обладали правом вынесения решений в соответствии с шариатом по некоторым вопросам. Ахун же выступал лишь как апелляционная инстанция, причем его решения не были, по сути, окончательными. К началу XX в. ахун окончательно превратился в почетный титул для служителей исламского культа.

Вагаз, ва‘з (араб. назидание, наставление) – часть мусульманской пятничной проповеди. В вагазе затрагивается актуальная общественная проблематика.

Диния назараты (тат. Диния нәзараты – министерство веры) – административное учреждение, созданное 22 июля (4 августа) 1917 г. на базе Оренбургского магометанского духовного собрания на II Всероссийском мусульманском съезде в Казани. Юридически Диния назараты являлось министерством религии в Милли идаре (национальном правительстве) Национально-культурной автономии мусульман тюрко-татар внутренней России и Сибири. После упразднения Милли идаре Диния назараты преобразовано в Центральное духовное управление мусульман внутренней России и Сибири. Однако имя Диния назараты продолжало и продолжает употребляться в татарском наименовании высшего звена Центрального духовного управления мусульман России (муфтий и кадии), а также некоторых других муфтиятов, например Духовного управления мусульман Республики Башкортостан.

Дога (от араб. ду‘а) – мольба, обращенная к Аллаху. В отличие от пятикратной молитвы (ас-салат), дога может быть произнесена в любое время и на любом языке.

Зийарат (араб. посещение) – паломничество к могилам почитаемых религиозных деятелей – пророков и святых (аулийа’), сопровождаемое определенным ритуалом. Под зийаратом понимается также само место захоронения.

Иджтихад (араб. усердствование) – деятельность богослова или правоведа по выведению правовых норм по вопросам, прямой ответ на которые отсутствует в Коране и Сунне, а также не сформулирован посредством иджма’ (единодушного мнения знатоков мусульманского права).

Ишан (перс. они) – титул, употребляемый по отношению к авторитетным религиозным деятелям (в основном, руководителям суфийских тарикатов и их потомкам). Широко употреблялся в Средней Азии с XV–XVI вв. В Волго-Уральском регионе лица, именуемые ишанами, были связаны со среднеазиатской духовной традицией.

Кадий, казый (от араб. кади – судья) – в Российской империи член центрального коллегиального органа по управлению религиозными делами мусульман – Оренбургского магометанского духовного собрания (ОМДС) в Уфе. До Февральской революции правление ОМДС состояло из трех кадиев (после 1917 г. их число увеличилось до шести). До 1891 г. кадии избирались из числа татарских служителей исламского культа в Казанской губернии. Впоследствии они стали назначаться министром внутренних дел по представлению муфтия. В структуре Духовного управления мусульман Республики Татарстан имеется должность Главного казыя Республики Татарстан, который избирается сроком на четыре года.

Курбан-байрам – тюркское название исламского религиозного праздника ’Ид аль-адха («праздник жертвоприношения»). Празднование начинается на десятый день месяца зу-л-хиджжа, в день завершения большого паломничества в Мекку (хаджж), и обычно длится от трех до четырех дней.

Мазхаб (араб. путь для следования) – богословско-правовая школа в исламе.

Махалля – мусульманская община (местная религиозная община мусульман по российскому законодательству). Центром религиозной и общественной жизни махалли выступает мечеть или молельня.

Меджлис (от араб. маджлис – собрание) – здесь: любое собрание или совещание. У татар подразумевает собрание мусульман для поминовения покойных, чтения Корана. Вместо слова меджлис часто употребляется слово аш (мусульманское застолье).

Медресе (от араб. мадраса – место обучения) – мусульманское учебное и религиозно-просветительское заведение. В исламской образовательной системе медресе занимает вторую ступень после начальной школы – мектеба (мактаба).

Мугаллим (от араб. му’аллим – учитель) – учитель исламской школы при мечети. С 1789 г. звание мугаллим присваивали муллам и муэдзинам после сдачи квалификационных экзаменов в Оренбургском магометанском духовном собрании.

Муджтахид – здесь: ученый-богослов, обладающий правом на иджтихад.

Мурза (также: мирза) – аристократический титул в тюркоязычных государствах Евразии.

Мутаваллиат (также: мутаваллият) – в Российской империи: низшая единица в составе Оренбургского магометанского духовного собрания, так называемое приходское духовенство. В его состав входили мулла, азанчей (муэдзин) и секретарь-казначей при мечети. В советское время мутаваллиат должен был избираться собранием верующих для решения административно-хозяйственных вопросов, связанных с функционированием мусульманских обществ (приходов). Однако в официальных документах мусульманских общин можно встретить употребление понятий «мутаваллиат» и «двадцатка» (приходской совет) в качестве синонимов. В современной России мутаваллиат – это исполнительный орган мусульманской общины (прихода), подотчетный приходскому собранию.

Муфтий – в России, а также в ряде стран Восточной Европы и Центральной Азии – руководитель духовного управления мусульман (муфтията).

Муфтият (синоним: духовное управление мусульман) – в России и ряде стран Восточной Европы и Центральной Азии – коллегиальный орган, действующий как официальный представитель мусульман в их отношениях с другими религиозными объединениями и государством. Муфтият выполняет административные функции (в частности, управляет находящимися в его юрисдикции мусульманскими общинами).

Мухтасибат – административный орган в структуре муфтиятов (духовных управлений мусульман) в СССР и Российской Федерации, объединяющий несколько мусульманских общин – как правило, в границах одной или нескольких административно-территориальных единиц. К компетенции мухтасибата в разные годы относились такие вопросы, как решение споров религиозно-служебного характера между служителями культа, проверка жалоб прихожан на действия имамов и муэдзинов, утверждение решений приходских собраний об избрании имама, открытии новых приходов и т. д. Мухтасибаты служат важным связующим звеном между приходами и собственно духовным управлением. Во главе мухтасибата стоит мухтасиб, утверждаемый в должности муфтием.

Соборная мечеть – официальное название джум‘а (пятничной) мечети, принятое в официальной документации и научной литературе в Российской империи, Советском Союзе, Российской Федерации и широко распространенное в среде самих мусульман.

‘Улама’ (мн. ч. от араб. ‘алим – знаток, ученый) – в широком значении: мусульманские богословы.

Ураза-байрам – тюркское название ‘ид ал-фитр («праздник окончания поста»). Празднование начинается в первый день месяца шаввал и длится от трех до четырех дней.

Фетва (фатва) – богословско-правовое заключение квалифицированного исламского юриста по практическим вопросам мусульманского права.

Фитна (араб. искушение, испытание) – в широком смысле: беда. Термин «фитна» часто употребляется для обозначения конфликта между различными группами мусульман, имеющего как религиозную, так и политическую основу.

Хазрат (араб. господин) – уважительное обращение к служителю мусульманского культа у татар и башкир в XX–XXI вв. Употребляется после имени.

Хатиб (араб. проповедник) – в Российской империи духовное звание, которое присваивалось мулле после успешной сдачи им квалификационных экзаменов в Оренбургском магометанском духовном собрании. В широком значении: имам, имеющий право читать проповедь (хутбу) во время пятничного или праздничного богослужения.

Хиджра (араб. миграция) – переселение пророка Мухаммада из Мекки в Медину. В широком значении под хиджрой понимается переселение с территорий, контролируемых немусульманами, в мусульманские страны.

Шейх-уль-ислам (шайх ал-ислам) – первоначально: почетный титул, используемый по отношению к некоторым исламским богословам и суфийским шейхам. Позже – глава исламского духовенства в ряде мусульманских стран. В Османской империи начиная с XVI в. шейх-уль-ислам был высшим религиозным авторитетом и вторым по значимости должностным лицом в государстве. В современной России титул шейх-уль-ислама присвоен Талгату Таджуддину, муфтию Центрального духовного управления мусульман России.

Список использованной литературы и источников

Источники

Нормативно-правовые акты

Закон Республики Татарстан от 14 июля 1999 г. № 2279 «О свободе совести и о религиозных объединениях».

Закон РСФСР «О свободе вероисповеданий» от 25 октября 1990 г.

Закон СССР «О свободе совести и религиозных организациях» от 1 октября 1990 г.

Записка Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС по союзным республикам «О недостатках научно-атеистической пропаганды» от 12 сент. 1958 г. // Российское объединение исследователей религии [https://rusoir.ru/03print/03print-02/03print-02-239/].

Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока (3 декабря (20 ноября) 1917 г.) [https://constitution.garant.ru/history/act1600-1918/5310/].

Конституция Российской Федерации 1993 г.

О задачах партийной пропаганды в современных условиях: Постановление ЦК КПСС. М.: Госполитиздат, 1960. 32 с.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое, 1770–1774. СПб., 1830. Т. 19.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое, 1784–1788. СПб., 1830. Т. 22.

Постановление Кабинета министров СССР от 26 апреля 1991 г. № 209 «Об утверждении Положения о Совете по делам религий при Кабинете министров СССР» [http://pravo.gov.ru/proxy/ips/?docbody=&link_id=7&nd=102011251].

Постановление Совета министров РСФСР № 203 «О внедрении в быт советских людей новых гражданских обрядов» от 18 февраля 1964 г. // КонсультантПлюс [http://www.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc&base=ESU&n=1856#05381057802124305].

Постановление ЦК КПСС от 10 ноября 1954 г. «Об ошибках в ведении научной атеистической пропаганды среди населения» // Спутник атеиста. М.: Госполитиздат, 1959. С. 474–478.

Свод законов Российской империи. Т. 11. Ч. 1. СПб., 1857.

Федеральный закон «О свободе совести и о религиозных объединениях» от 26.09.1997 № 125-ФЗ.

Федеральный закон от 5 апреля 2021 г. № 68-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон „О свободе совести и о религиозных объединениях“».

Федеральный закон от 6 июля 2016 г. № 374-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон „О противодействии терроризму“ и отдельные законодательные акты Российской Федерации в части установления дополнительных мер противодействия терроризму и обеспечения общественной безопасности».

Сборники документов

Арапов Д. Ю. Императорская Россия и мусульманский мир (конец XVIII – начало XX в.): Сб. статей. М.: Наталис, 2006. 479, [1] с.: табл.

Ахмадуллин В. А. Патриотическая деятельность духовных управлений мусульман в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). М.: Исламская книга, 2015. 332 с.: ил., портр., факс.

Законодательство о религиозных культах: Сб. материалов и документов. 2‐е изд., доп. М.: Юрид. лит., 1971. 221 с.

Ислам в Российской империи: Законодательные акты, описания, статистика / Сост., коммент. Д. Ю. Арапов. М.: Академкнига-Интерпериодика, 2001. 366, [1] с.: ил., табл.

Ислам и мусульмане Южного Урала в историко-правовом пространстве России: Сб. законодательных актов, постановлений и распоряжений центральных и региональных органов власти и управления в XX–XXI веках / Сост. А. Б. Юнусова. Уфа: ГУП РБ УПК, 2009. 382, [1] с.

Ислам и советское государство (1917–1936): Сб. документов. Вып. 2 / Сост., авт. предисл. и примеч. Д. Ю. Арапов. М.: ИД Марджани, 2010. 208 с.

Ислам и советское государство (1944–1990): Сб. документов. Вып. 3 / Сост., авт. предисл. и примеч. Д. Ю. Арапова. М.: ИД Марджани, 2010. 522 с.

Конфессиональная политика Временного правительства России: Сб. документов / Сост., авт. предисл. и коммент. М. А. Бабкин. М.: РОССПЭН, 2018. 558 с.: табл.

Материалы по истории образования и просвещения народов Волго-Уралья в рукописных фондах Н. И. Ильминского: Сб. документов и материалов / Сост. Р. Р. Исхаков, Х. З. Багаутдинова. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ; «Яз», 2015. 619 с.

Секретариат ЦК КПСС. Записи и стенограммы заседаний 1965–1967 гг. М.: ИстЛит, 2020. 944 с.

Сочинения политических и религиозных деятелей

Абдулаев А. Муфтий Дагестана: (проповеди, выступления, интервью). Махачкала: Б-ка «Рисалат», 2011. 192 с.: ил., портр.

Амирханов Х. Таварих-е Булгарийа (Булгарские хроники) / Пер. со старотатарск., вступ. статья и коммент. А. М. Ахунова. М.: ИД Марджани, 2010. 232 с.

Баруди Г. хазрат. Памятная книжка. Казань: Иман, 2000. 147 с.

Батырша. Письмо Батырши императрице Елизавете Петровне: [Текст на яз. тюрки, транскрипция, перевод] / Сост., транскрибирование текста, глоссарий, введ., коммент. Г. Б. Хусаинова. Уфа: УНЦ РАН, 1993. 250 с.

Валиди Тоган З. Воспоминания. Кн. 1. Уфа: Китап, 1994. 400 с.

Кураев А. Православие и право. Церковь в светском государстве. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 1997 [https://eparhia-saratov.ru/Content/Books/49/contents.html].

Федералист: Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. М.: ИГ «Прогресс-Литера», 1994. 590,[2] с., [8] л. ил.

Чаплин В. Церковь в России: обстоятельства места и времени. М.: Изд. совет РПЦ, Арефа, 2008. 312 с.

Якупов В. Общероссийский муфтият и его муфтии. Казань: Иман, 2005. 48 с.

Документы мусульманских религиозных организаций

Заявление президиума ЦДУМ России по вопросу об объединении исламской уммы // Интерфакс-Религия. 2010. 16 марта [http://www.interfax-religion.ru/?act=documents&div=1001].

Основные положения социальной программы российских мусульман. М.: ДУМЕР, 2001 [https://archipelag.ru/agenda/strateg/konfess/conception/islam/].

Резолюции Всероссийского мусульманского съезда, состоявшегося в Москве 1–11 мая 1917 г. Пг.: тип. «Трудолюбие» А. А. Миськевича, 1917. 32 с.

Татарстан Республикасы мөселманнарының беренче (берләштерү) корылтае материаллары / Материалы Первого (Объединительного) съезда мусульман Республики Татарстан. Казань: Иман, 1999. 70 с.

Устав Централизованной религиозной организации Духовное управление мусульман Республики Башкортостан. Уфа, 2019. ПМА.

Фетва «О неотъемлемых признаках отличия истинного Ислама от заблуждений» // Официальный сайт ЦДУМ. 2016. 27 авг. [http://cdum.ru/gallery/documents/fetva.php].

Якупов В. Уставная литература Духовных управлений мусульман Татарстана. Казань: Иман, 2006. 86 с.

Статьи в справочных изданиях

Арапов Д. Ю. Муфтият // Большая российская энциклопедия [https://bigenc.ru/religious_studies/text/2240031].

Арапов Д. Ю., Пономарев В. П. Департамент духовных дел иностранных исповеданий // Православная энциклопедия / Под ред. Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. М.: Православная энциклопедия, 2006. Т. XIV. С. 419–420.

Беккин Р. И. Баязитов Мухаммед-Сафа // Ислам на территории бывшей Российской империи: Энциклопедический словарь / Сост. и отв. ред. С. М. Прозоров. Т. II. М.: Наука; Вост. лит., 2018. С. 86–88.

Бобровников В. О. ДУМД // Ислам на территории бывшей Российской империи: Энциклопедический словарь / Сост. и отв. ред. С. М. Прозоров. Т. II. М.: Наука; Вост. лит., 2018. С. 154–158.

Валеева М. Г., Утябай-Карими Р. А., Азаматов Д. Д. ЦДУМ // Ислам на территории бывшей Российской империи. Энциклопедический словарь. Т. I. М.: Вост. лит., 2006. С. 435–436.

Жамков А., Пудов В. С. Совет по делам религий: страницы прошлого // Богослов. Ru. 2009. 16 нояб. [https://bogoslov.ru/article/498829].

Железнов Б. Л. Декларация о государственном суверенитете Татарской Советской Социалистической Республики // Онлайн-энциклопедия Tatarica [https://tatarica.org/ru/razdely/respublika-tatarstan/deklaraciya-o-gosudarstvennom-suverenitete-tatarskoj-sovetskoj-socialisticheskoj-respubliki].

Ислам в Татарстане: Энциклопедический словарь / Сост. и отв. ред. А. Ю. Хабутдинов. М.: ИД «Медина», 2017. 328 с., ил.

Наследухова Е. Э., Никитин Д. Н. Горбачев // Православная энциклопедия / Под ред. Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. М.: Православная энциклопедия, 2006. Т. XII. С. 95–100.

Никитин Д. Н. Совет по делам религий // Большая российская энциклопедия [https://bigenc.ru/religious_studies/text/3589089].

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка [http://ozhegov.info/slovar/?ex=Y&q=вероисповедание].

Полосин В. С. Закон о свободе совести и о религиозных объединениях (1997) // Религии народов современной России: Словарь. М.: Республика, 2002. С. 100–102.

Полосин В. С. Закон РСФСР «О свободе вероисповеданий» (1990) // Религии народов современной России: Словарь. М.: Республика, 2002. С. 102–105.

Хабутдинов А., Хабутдинова М. Абызы // Ислам на европейском Востоке: Энциклопедический словарь. Казань: Магариф, 2004. С. 6–7.

Цыпин В. Духовенство // Православная энциклопедия / Под ред. Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. М.: Православная энциклопедия, 2007. Т. XVI. С. 374–390.

Интервью

Интервью с Р. В. Айсиным, 30.05.2018. ПМА.

Интервью с Н. Х. Ашировым, 14.01.2018; 18.01.2020. ПМА.

Интервью с В. А. Бардвилом, 29.06.2018 (с дополнениями от 15.03.2022). ПМА.

Интервью с И. Р. Баязитовым, 05.06.2018. ПМА.

Интервью с М. А. Бибарсовым, 08.08.2018. ПМА.

Интервью с Г. С. Галиуллиным, 31.05.2018 (при участии А. М. Ахунова). ПМА.

Интервью с Н. К. Гариповым, 29.05.2018. ПМА.

Интервью с А. А. Гришиным, 31.03.2020. ПМА.

Интервью с Г. Р. Зинатуллиным, 07.06.2018 (при участии А. М. Ахунова). ПМА.

Интервью с Г. Г. Исхаковым, 09.06.2018. ПМА.

Интервью с А. Р. Кргановым, 07.03.2018. ПМА.

Интервью с А.‐В. Ниязовым, 31.03.2018. ПМА.

Интервью с В. С. Полосиным, 29.04.2021. ПМА.

Интервью с А. Ф. Садриевым, 04.08.2018. ПМА.

Интервью с М. А. Салахутдиновым, 26.04.2019. ПМА.

Интервью с Ф. А. Салманом, 01.06.2018. ПМА.

Интервью с К. И. Самигуллиным, 06.06.2018 (при участии А. М. Ахунова). ПМА.

Интервью с А. Е. Себенцовым, 14.12.2019 (с дополнениями от 08.05.2021). ПМА.

Интервью с Н. А. Тугушевым, 03.07.2017. ПМА.

Интервью с М. А. Хадзиевым, 08.01.2022. ПМА.

Интервью с К. М. Харчевым, 23.04.2019. ПМА.

Интервью с М. Р. Хузиным, 04.12.2017 (с дополнениями от 17.03.2021). ПМА.

Интервью с И. К. Шангареевым, 05.01.2020. ПМА.

Научные публикации

Монографии

Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание в конце XVIII–XIX в. Уфа: Гилем, 1999. 194 с.

Акманов И. Г. Башкирские восстания XVII – начала XVIII в. Уфа: Китап, 1998. 224 с.

Алексеева С. И. Святейший Синод в системе высших и центральных государственных учреждений пореформенной России, 1856–1904. СПб.: Наука, 2003. 276 с.

Аликберов А. К., Бобровников В. О., Бустанов А. К. Российский ислам: Очерки истории и культуры. 2‐е изд., испр. и доп. М.: ИВ РАН, 2018. 456 с.

Бабкин М. А. Священство и Царство (Россия, начало XX века – 1918 год). Исследования и материалы. М.: Индрик, 2011. 968 с.

Бахтин М. М. Собр. соч. Т. 6. М.: Русские словари; Языки славянской культуры, 2002. 799 с.

Беннигсен А. Мусульмане в СССР. Париж: YMCA-Press, 1983. 90 с.

Бойцова Е. В., Ганкевич В. Ю., Муратова Э. С., Хайрединова З. З. Ислам в Крыму: Очерки истории функционирования мусульманских институтов. Симферополь: Элиньо, 2009. 432 с.

Гаврилов Ю. А., Шевченко А. Г. Ислам и православно-мусульманские отношения в России в зеркале истории и социологии. М.: Культурная революция, 2010. 312 с.

Градовский А. Д. Начала русского государственного права. СПб.: Тип. M. M. Стасюлевича, 1875. Т. I: О государственном устройстве. XI, [1], 436 с.

Гусева Ю. Н. Российский мусульманин в ХХ веке (на материалах Среднего Поволжья). Самара: Офорт, 2013. 415 с.

Денисов Д. Н. Очерки по истории мусульманских общин Челябинского края (XVIII – начало XX в.). М.: ИД Марджани, 2011. 256 с.: ил., портр.

Джераси Р. Окно на Восток. Империя, ориентализм, нация и религия в России. М.: Новое литературное обозрение, 2013. 548 с.

Емельянов Н. Н. «Жатвы много, а делателей мало». Проблема взаимодействия священников и мирян в современной России. М.: Изд-во ПСТГУ, 2019. 346, [3] с.: табл., цв. ил., портр.

Загидуллин И. К. Татарское национальное движение в 1860–1905 гг. Казань: Татарское кн. изд-во, 2014. 421, [2] с.: табл.

Загидуллин И. К. Уфимский курултай 1905 года. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2018. 327 с.: табл.

Зарипов И. А., Сафаров М. А. Ахметзян Мустафин: из истории ислама в СССР. М.: ИД «Медина», 2017. 401 с.: ил.

Ибрагимов Р. Р. Власть и религия в Татарстане в 1940–1980‐е гг. Казань: Казан. гос. ун-т, 2005. 181 с.

Иванов С. А. Блаженные похабы: Культурная история юродства. М.: Языки славянских культур, 2005. 448 с.: ил.

Иванова Н. А., Желтова В. П. Сословное общество Российской империи (XVIII – начало XX века). М.: Новый хронограф; Ин-т рос. истории, 2009. 752 с.

Ислаев Ф. Г. Ислам и православие в Поволжье XVIII столетия: от конфронтации к терпимости. [Казань]: Изд-во Казан. ун-та, 2001. 214, [5] с.: табл.

Ислам в Среднем Поволжье: история и современность. Очерки. Казань: Мастер Лайн, 2001. 530 с.

«Ислам, имеющий мирную и добрую сущность»: дискурс о традиционном исламе в среде тюрок-мусульман европейской части России и Крыма / Под ред. Р. И. Беккина. М.: Новое литературное обозрение, 2021. 280 с.

Исхаков С. М. Первая русская революция и мусульмане Российской империи. М.: Социально-политическая мысль, 2007. 400 с.

Исхаков С. М. Российские мусульмане и революция (весна 1917 г. – лето 1918 г.). 2‐е изд., испр. и доп. М.: Социально-политическая мысль, 2004. 592 с.

Ишмухаметов З. А. Социальная роль и эволюция ислама в Татарии (Исторические очерки). Казань: Татарское кн. изд-во, 1979. 224 с.

Карташев А. В. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2: Очерки по истории Русской Церкви. М.: Терра, 1992. 569 с.

Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане: исламский дискурс под русским господством. Казань: Рос. исламский ун-т, 2008. 675 с.

Климович Л. Ислам в царской России. Казань: Иман, 2003. 225 с.

Коркунов Н. М. Лекции по общей теории права. М.: РОССПЭН, 2010. 519 с.

Круз Р. За Пророка и царя. Ислам и империя в России и Центральной Азии. М.: Новое литературное обозрение, 2020. 401 с.

Лихачев Д. С., Панченко А. М., Понырко Н. В. Смех в Древней Руси. Л.: Наука, 1984. 295 с.: ил.

Логинов А. В. Власть и вера: государство и религиозные институты в истории и современности. М.: Большая российская энциклопедия, 2005. 495 с.: ил.

Малашенко А. В. Исламское возрождение в современной России. М.: Моск. центр Карнеги, 1998. 222 с.

Маликов Р. И. Социальное положение мусульманского духовенства Казанской губернии в конце XIX – начале XX в. Казань: Рос. исламский ун-т, 2013. 218 с.

Манчестер Л. Поповичи в миру: духовенство, интеллигенция и становление современного самосознания в России / Пер. с англ. А. Ю. Полунова. М.: Новое литературное обозрение, 2015. 439 с.

Миннуллин И. Р. Мусульманское духовенство и власть в Татарстане (1920–1930‐е гг.). Казань: Изд-во Ин-та истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2006. 220 с.

Митрохин Л. Н. Баптизм: история и современность: (филос. – социол. очерки). СПб.: Изд-во РХГИ, 1997. 476, [1] с.

Мухаметшин Р. М. Татары и ислам в XX в. Казань: Фэн, 2003. 303 с.

Мухетдинов Д. B., Хабутдинов А. Ю. История духовных управлений мусульман в России в XVIII – ХХI веках: Учеб. пособие. Н. Новгород: б. и., 2012. 260 с.

Мухетдинов Д. В., Хабутдинов А. Ю. Мусульманские духовные лидеры России Нового времени. Н. Новгород: Изд-во ННГУ им. Н. И. Лобачевского, 2011. 218 с.

Никольский Н. М. История русской церкви. М.: АСТ, 2004. 604 с.

Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики / Пер. с англ. А. Н. Нестеренко; предисл. и науч. ред. Б. З. Мильнера. М.: Фонд экономической книги «Начала», 1997. 180 с.

Одинцов М. И. Вероисповедные реформы в Советском Союзе и в России. 1985–1997 гг. М.: Российское объединение исследователей религии, 2010. 444 с.

Одинцов М. И. Русская православная церковь в ХХ веке: история, взаимоотношения с государством и обществом. М.: ЦИНО, 2002. 310, [1] с.

Одинцов М. И. Русская православная церковь накануне и в эпоху сталинского социализма. 1917–1953 гг. М.: РОССПЭН, 2014. 421, [1] с.: ил.

Оренбургское магометанское духовное собрание и духовное развитие татарского народа в последней четверти XVIII – начале ХХ в.: Материалы одноименного научного семинара, посвященного 220-летию учреждения религиозного управления мусульман внутренней России и Сибири (Казань, 18 декабря 2009 г.). Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2011. 212 с.

Поленина С. В., Сильченко Н. В. Научные основы типологии нормативно-правовых актов в СССР. М., 1987. 152 с.

Поспеловский Д. В. Русская православная церковь в XX веке. М.: Республика, 1995. 511 с.

Православная церковь при новом патриархе / Под ред. А. Малашенко, С. Филатова. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2012. 415 с.

Пчелинцев А. В. Свобода вероисповедания и деятельность религиозных объединений в Российской Федерации. М.: Юриспруденция, 2012. 248 с.

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов / Пер. с англ.; предисл. В. С. Афанасьева. М.: Эксмо, 2007. 960 с.

Соловьев С. М. Сочинения: В 18 кн. Кн. XII. История России с древнейших времен. Т. 23–24. М.: Мысль, 1993. 688 с.

Старые церкви, новые верующие: Религия в массовом сознании постсоветской России / Под ред. К. Каариайнена и Д. Е. Фурмана. СПб.; М.: Летний сад, 2007. 247 с.

Султанбеков Б. Ф. Первая жертва генсека: Мирсаид Султан-Галиев: Судьба. Люди. Казань: Татар. кн. изд-во, 1991. 206, [2] с.: ил.

Ташкин С. Ф. Инородцы Поволжско-Приуральского края и Сибири по материалам Екатерининской законодательной комиссии / Записки Оренбургского отделения Московского археологического института / Под ред. А. И. Успенского. Вып. I. Оренбург: тип. М. Н. Махова, 1921. 272 с.

Усманова Д. Мусульманское «сектантство» в Российской империи: «Ваисовский Божий полк староверов-мусульман». 1862–1916 гг. Казань: Фән, 2009. 568 с.

Усманова Д. М. Мусульманские представители в российском парламенте, 1906–1916. Казань: Фән; Акад. наук РТ, 2005. 583 с.: ил., портр., табл.

Усманова Д. М., Михайлов А. Ю. Ислам и православие в позднеимперской России: институты и социально-правовой статус (на примере Волго-Уральского региона). Казань: Яз, 2014. 188 с.

Успенский Б. А. Царь и патриарх: харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление). М.: Языки русской культуры, 1998. 676 с.

Фирсов Н. А. Инородческое население прежнего Казанского царства в новой России до 1762 года и колонизация закамских земель. [Казань, 1870]. 448 с.

Фурман Д. Е., Каариайнен К. Религиозность в России в 90‐е годы XX – начале XXI века. М.: Институт Европы РАН; Огни ТД, 2006. 92 с.

Хабибуллина З. Р. Мусульманское духовенство в Республике Башкортостан на рубеже XX–XXI веков. Уфа: Мир печати, 2015. 220 с.

Хабутдинов А. Ю. История Оренбургского магометанского духовного собрания (1788–1917): институты, идеи, люди. Н. Новгород: ИД «Медина», 2010. 208 с.

Хабутдинов А. Ю., Мухетдинов Д. В. Общественное движение мусульман-татар: итоги и перспективы. Н. Новгород: НИМ «Махинур», 2005. 107 с.

Хабутдинов А. Ю., Мухетдинов Д. В. Российские мусульмане-татары: от общины к нации (конец XVIII – начало XX в.): Учеб. пособие. Н. Новгород: ИД «Медина», 2007. 132 с.

Цыремпилов Н. В. Буддизм и империя. Бурятская буддийская община в России (XVIII – нач. XX в.). Улан-Удэ: ИМБТ СО РАН, 2013. 335, [2] с.: ил.

Чумаченко Т. А. Государство, православная церковь, верующие. 1941–1961 гг. М.: Аиро XX, 1999. 246 с.

Шахов М. О. Мусульманские религиозные объединения в Российской Федерации и закон. 2‐е изд., доп. и перераб. М.: ИД «Медина», 2018. 724 с.

Шкаровский М. В. Обновленческое движение в Русской Православной Церкви XX века. СПб.: Нестор, 1999. 100 с.

Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве (Государственно-церковные отношения в СССР в 1939–1964 годах). М.: Крутицкое Патриаршее Подворье, Об-во любителей церковной истории, 1999. 400 с.

Энгельс Ф. Крестьянская война в Германии. М.: Госполитиздат, 1952. XII, 184 с.

Юнусова А. Б. Ислам в Башкортостане. Уфа: Уфимский полиграфкомбинат, 1999. 352 с.: ил.

Юнусова А. Б., Азаматов Д. Д. 225 лет Центральному духовному управлению мусульман России: Исторические очерки. Уфа: Уфимский полиграфкомбинат, 2013. 398 с.: ил., портр.

Якупов В. Ислам в Татарстане в 1990‐е гг. Казань: Иман, 2005. 144 с.

Bodin P.‐A. Language, Canonization and Holy Foolishness: Studies in Postsoviet Russian Culture and the Orthodox Tradition. Stockholm: Stockholm University, 2009. 326 p.

Ekelund R. B., Hébert R. F., Tollison R. D. The Marketplace of Christianity. Cambridge, MА: The MIT Press, 1996. 355 p.

Ekelund R. B., Hébert R. F., Tollison R. D., Anderson G. M., Davidson A. B. Sacred Trust: The Medieval Church as an Economic Firm. New York: Oxford University Press, 1996. 224 p.

Finke R., Stark R. The Churching of America, 1776–1990: Winners and Losers in our Religious Economy. New Brunswick; New Jersey: Rutgers University Press, 1992. 315 p.

Frank A. J. Bukhara and the Muslims of Russia. Sufism, Education, and the Paradox of Islamic Prestige. Leiden; Boston: Brill, 2012. 215 p.

Frank A. J. Muslim Religious Institutions in Imperial Russia: the Islamic World of Novouzensk District and the Kazakh Inner Horde, 1780–1910. Leiden; Boston; Köln: Brill, 2001. 341 p.

Gill A. The Political Origins of Religious Liberty. New York: Cambridge University Press, 2008. 263 p.

Islamic Leadership in the European Lands of the Former Ottoman and Russian Empires: Legacy, Challenges and Change / Ed. E. Racius, A. Zhelyazkova. Leiden; Boston: Brill, 2018. X, 336 p.

Kalkandjieva D. The Russian Orthodox Church, 1917–1948: From Decline to Resurrection. London; New York: Routledge, 2015. XIII, 377 p.

Ro’i Y. Islam in the Soviet Union: From the Second World War to Gorbachev. New York: Columbia University Press, 2000. XXVII, 764 p.

Schulze R. A Modern History of the Islamic World. London; New York: I. B. Tauris Publishers, 2002. XV, 384 p.

Stark R., Bainbridge W. S. The Future of Religion Secularization, Revival and Cult Formation. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1985. VI, 571 p.

Tasar E. Soviet and Muslim: The Institutionalization of Islam in Central Asia. New York: Oxford University Press, 2017. 409 p.

Turner B. S. Weber and Islam: A Critical Study. London; New York: Routledge, 1998.

Диссертации

Адыгамов Р. К. Роль Габдрахима Утыз-Имяни в изучении социокультурных и религиозных традиций татарского общества конца XVIII – первой трети XIX в.: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2006.

Гарипов Н. К. Политика Российского государства в этноконфессиональной сфере в конце XVIII – начале XX в.: Опыт духовного управления мусульман: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Казань: Казан. гос. ун-т, 2003.

Bekkin R. People of Reliable Loyalty…: Muftiates and the State in Modern Russia. Huddinge: Södertörn University, 2020. 406 p.

Garipova R. The Transformation of the Ulama and Shari‘a in the Volga-Ural Muslim Community under Russian Imperial Rule. Princeton: Princeton University Press, 2013. 350 p.

Статьи

Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание // Ислам на территории бывшей Российской империи: Энциклопедический словарь. М.: Вост. лит., 2006. Т. 1. С. 319–321.

Алмазова Л. И., Ахунов А. М. В поисках «традиционного ислама» в Татарстане: между национальным проектом и универсалистскими теориями // «Ислам, имеющий мирную и добрую сущность»: дискурс о традиционном исламе в среде тюрок-мусульман европейской части России и Крыма / Под ред. Р. И. Беккина. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 15–68.

Арапов Д. Ю. Волга-Урал: ислам и советская госбезопасность в 1926 г. // Волго-Уральский регион в имперском пространстве XVIII–XX вв. М.: Вост. лит., 2011. С. 230–240.

Арапов Д. Ю. Ислам в петровской России // Вестник Московского ун-та. Сер. 8: История. 2012. № 4. С. 3–11.

Арапов Д. Ю. Мусульмане в России при Петре I // Pax Islamica. 2012. № 1–2. С. 54–61.

Арапов Д. Ю. Мусульманское духовенство Узбекистана в 1927 г. (оценка полномочного представителя ОГПУ в Средней Азии) // Вестник Евразии. 2006. № 4. С. 160–173.

Арапов Д. Ю. Проекты создания региональных муфтиятов на Северном Кавказе // Pax Islamica. 2011. № 2. С. 88–107.

Ахмадуллин В. А. Деятельность советского государства по организации хаджа советских мусульман в 1944 г. // Власть. 2015. Т. 21, № 6. С. 154–158.

Ахмадуллин В. А. Отдел международных связей мусульманских организаций СССР в структуре Совета по делам религиозных культов: опыт создания и нормативные основы деятельности // Исламоведение. 2016. № 2. С. 32–38.

Ахунов А. М. Объединительный съезд мусульман Татарстана 1998 г.: предпосылки, решения, результаты // Филология и культура. Philology and Culture. 2013. № 4 (34). С. 250–254.

Бабаджанов Б. М. О фетвах САДУМ против «неисламских обычаев» // Ислам на постсоветском пространстве: взгляд изнутри / Под ред. А. Малашенко и М. Б. Олкотт. М.: Арт-Бизнес-Центр, 2001. С. 170–184.

Бабкин М. А. Устав Русской православной церкви: допустимо ли отождествление РПЦ и ПРЦ? // Общественные науки и современность. 2015. № 1. С. 108–114.

Багавиева С. «Религия ваша осталась только в вашей воле» // Эхо веков. 1999. № 1–2. С. 102–125.

Батунский М. Ислам и русская культура XVIII века (Опыт историко-эпистемологического исследования) // Cahiers du monde russe et soviétique. 1986. Vol. 27. №. 1. С. 45–69.

Беккин Р. И. История татаро-мусульманской общины советского Петрограда – Ленинграда (1917–1991 гг.) по материалам государственных и частных фотоархивов // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2016. № 4 (34). С. 118–147.

Беккин Р. И. К вопросу о взаимодействии мусульманского духовенства с лидерами черносотенного движения (на примере Атауллы и Мухаммед-Сафы Баязитовых) // Труды Государственного музея истории религии. Вып. 17. СПб.: СПГУД, 2017. С. 237–244.

Беккин Р. И. Обновленческое движение в современном российском исламе // «Ислам, имеющий мирную и добрую сущность»: дискурс о традиционном исламе в среде тюрок-мусульман европейской части России и Крыма / Под ред. Р. И. Беккина. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 112–151.

Беккин Р. И. Петиционная кампания мусульман Ленинграда по возвращению Соборной мечети в 1946–1955 гг. // Новейшая история России. 2021. Т. 11. № 3. С. 755–775.

Беккин Р. И. «Пришлось уступить вооруженной силе…» (как библиотекари не хотели возвращать мусульманам Коран ‘Усмана) // Национальная библиотека. 2017. № 1 (09). С. 50–55.

Беккин Р. Русские мусульмане: заблудшая секта или авангард русской уммы? // Дружба народов. 2012. № 10. С. 152–157.

Беккин Р. И. «Спасибо татарам, – они мой главный ресурс…» (Дело Габидуллы Курбангалиева и проблема сотрудничества между лидерами черносотенного движения и правыми деятелями в среде мусульман) // Минбар. 2020. № 13 (4). С. 763–793.

Беккин Р. И. «Укоротить хвост незаконных религиозных деятелей». Об идейной эволюции взглядов Файзрахмана Саттарова на роль «официального духовенства» в религиозной жизни мусульман России // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2018. № 4 (36). С. 277–323.

Беляков А. В. Абызы (хафизы) в Московском государстве XVI–XVII веков // Средневековые тюрко-татарские государства. 2015. № 7. С. 40–45.

Бобровников В. О. Создание мусульманского духовенства в России (кавказско-поволжские параллели) // Pax Islamica. 2011. № 2 (7). С. 108–125.

Бустанов А., Кемпер М. Ислам и русский язык: социолингвистические аспекты становления общероссийского исламского дискурса // Казанское исламоведение. 2015. № 1. С. 211–221.

Васильев А. Д. Османо-турецкие параллели российским муфтиятам // Pax Islamica. 2011. № 2 (7). С. 126–134.

Васильев Д. В., Арапов Д. Ю. Проекты устройства управления духовными делами мусульман в Туркестане. Документы Архива внешней политики Российской империи. 1900 г. // Исторический архив. 2005. № 1. С. 150–174.

Вебер М. Типы господства // Личность, культура и общество. 2008. Вып. 1 (40). С. 31–47.

Верняев И. И. Старообрядчество и власть в постсоветской России // Новейшая история России. 2017. № 2 (19). С. 192–208.

Верховский А. Национализм руководства Русской православной церкви в первом десятилетии XXI в. // Православная церковь при новом патриархе / Под ред. А. Малашенко и С. Филатова. М.: РОССПЭН, 2012. С. 141–170.

Верховский А. М. Публичные отношения православных и мусульманских организаций на федеральном уровне // Ислам в России: Взгляд из регионов / Науч. ред. А. В. Малашенко. М.: Аспект Пресс, 2007. С. 123–155.

Волков А. Г. Перепись населения 1937 года: вымыслы и правда // Перепись населения СССР 1937 года: История и материалы. М.: Госкомстат СССР, 1990. С. 6–63.

Воробьев В. А., Кристиневич С. А. Экономическая теория религии: контуры междисциплинарного взаимодействия // Белорусский экономический журнал. 2016. № 2. С. 68–81.

Ганич A. A. Муфтият, которого не было // Ab Imperio. 2011. № 4. С. 261–284.

Гераськин Ю. В. Возникновение и становление института уполномоченного Совета по делам Русской православной церкви при Совете Министров СССР // Известия Алтайского гос. ун-та. 2008. № 4–4 (60). С. 45–51.

Гульбина Н. И. Теория институциональных изменений Д. Норта // Вестник Томского гос. ун-та. 2004. № 283. С. 123–128.

Гусева Ю. Н. Государственно-исламские отношения в 30‐е годы XX века: социальная эволюция или преемственность? (на материалах Поволжья) // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. 2011. Т. 13. № 3 (2). С. 427–430.

Гусева Ю. Н. Мрачное эхо «Дела ЦДУМ»: «Цепь Корана» и репрессии против мусульманской элиты в СССР (1940 год) // Новый исторический вестник. 2017. № 2 (52). С. 85–102.

Гусева Ю. Объединительные тенденции в деятельности Центрального Духовного Управления Мусульман в 20‐е годы XX века // Эхо веков. 2013. № 1–2. С. 50–55.

Гусева Ю. Н., Бегасилова Ж. А. Дело о «панисламистской повстанческой организации» в Средней Азии 1940 г. // Российская история. 2018. № 2. С. 99–110.

Денисов Д. Н. Мусульманское духовенство как привилегированная группа в социальной структуре Российской империи XIX века // Вестник Челябинского гос. ун-та. 2011. № 12 (227). С. 117–119.

Ергин Ю. Габдрахман Фахретдинов (подлинные документы следственного дела В–4506 журналиста и историка Г. Фахретдинова, старшего сына муфтия ЦДУМ Ризаэтдина Фахретдинова) // Ватандаш. Соотечественник. 2016. № 2. С. 179–198.

Еремеев П. В. Методы оценки достоверности статистики старообрядчества Российской империи в XIX – начале ХХ в. (на примере Харьковской губернии) // Информационные технологии и математические методы в исторических исследованиях. 2015. № 1–2. С. 73–97.

Загидуллин И. К. «Записка» Исмаила Гаспринского 1910 г. // Гасырлар авазы – Эхо веков. 2019. № 1. С. 29–41.

Загидуллин И. К. Звания мусульманского приходского духовенства в округе Оренбургского магометанского собрания (конец XVIII – начало XX века) // Филология и культура. 2013. № 1 (31). С. 185–188.

Загидуллин И. К. О проектах реформирования управления духовными делами крымских татар // Ислам в современном мире. 2018. Т. 14. № 1. С. 25–44.

Загидуллин И. К. О религиозно-культурной автономии татар в округе Оренбургского магометанского духовного собрания // Ислам в современном мире. 2015. Т. 11. № 3. С. 61–70.

Загидуллин И. К. Проект «Устава управления духовными делами магометан» оренбургского муфтия С. Тевкелева 1867 г. как правовая основа для реформирования организации религиозно-обрядовой жизни мусульман // Оренбургское магометанское духовное собрание и духовное развитие татарского народа в последней четверти XVIII – начале ХХ в. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2011. С. 49–67.

Зуев Ю. П. Российские католики и протестанты на канонической территории Русской Православной Церкви: поиск modus vivendi // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2007. № 25 (3). С. 6–17.

Исхаков Р. Р. «Противомусульманская» миссия и религиозные движения среди крещеных татар Среднего Поволжья в последней трети XVIII в. // Оренбургское магометанское духовное собрание и духовное развитие татарского народа в последней четверти XVIII – начале ХХ в. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2011. C. 76–85.

Исхаков Р. Р., Багаутдинова Х. З. Переписка директора Казанской учительской семинарии Н. И. Ильминского с обер-прокурором Св. Синода К. П. Победоносцевым по «мусульманскому вопросу» // Гасырлар авазы – Эхо веков. 2014. № 1/2. С. 101–114.

Кемпер М. Муфтий Равиль Гайнутдин: перевод ислама на язык патриотизма и гуманизма // Бустанов А. К., Кемпер М. Ислам по-русски: анализ современной исламской литературы в России. СПб.: Президентская библиотека, 2016. С. 95–123.

Королева Л. А., Королев А. А. Русская православная церковь во второй половине 1980–1990‐х гг. (по материалам Пензенской области) // Известия ПГПУ им. В. Г. Белинского. 2011. № 23. С. 519–522.

Косалс Л. Клановый капитализм в России // Неприкосновенный запас. 2006. № 50 (6). С. 179–199.

Малахов В. С. «Национальный вопрос» и гражданское общество // Куда пришла Россия? Итоги социетальной трансформации. М.: Московская высшая школа социальных и экономических наук, 2003. С. 193–200.

Мацузато К. Сравнительный анализ типологии управления мусульманами в неарабских перифериях: Турция, Россия, Индия, Китай // Сравнительная политика. 2012. № 4 (10). С. 58–71.

Мищенко М. Церковная реформа 1721 года: обзор исторических оценок [http://acathist.ru/en/bogoslovie/russkaya-tserkov/item/tserkovnaya-reforma-1721-goda].

Муратова Э. С. Мусульмане Крыма в новых политических реалиях // Восток/Oriens. 2016. Вып. 5. С. 163–171.

Набиев Р. А. От «автономии» Оренбургского магометанского духовного собрания к духовным управлениям постсоветского периода // Оренбургское магометанское духовное собрание и духовное развитие татарского народа в последней четверти XVIII – начале ХХ в. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2011. С. 118–140.

Носова Е. В. Деятельность Совета по делам религиозных культов // Вестник Кыргызско-Российского Славянского ун-та. 2009. Т. 9. Вып. 5. С. 113–117.

Одинцов М. И. Все религиозные организации мусульман находятся накануне полнейшего разрушения // Отечественные архивы. 1994. № 1. С. 67–75.

Одинцов М. И. Об истории принятия Закона о свободе совести // Российское объединение исследователей религий [https://rusoir.ru/president/president-works/president-works-273/].

Одинцов М. И. От государства конфессионального к государству светскому: российский путь. 1917–2017 // Свобода совести в России: исторический и современный аспекты. Вып. 14. Владивосток: ИИАЭ ДВО РАН, 2018. С. 12–23.

Орлова Ю. Совет по делам религиозных культов и верующие-мусульмане (1955–1965) // Отечественные записки. 2003. № 5 [https://magazines.gorky.media/oz/2003/5/sovet-po-delam-religioznyh-kultov-i-veruyushhie-musulmane-1955-8211-1965.html].

Рагозина С. А. Защищая «традиционный» ислам от «радикального»: дискурс исламофобии в российских СМИ // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2018. № 2 (36). С. 272–299.

Руткевич Е. Д. «Новая парадигма» в социологии религии: Pro et Contra // Вестник Института социологии. 2013. № 6. C. 207–233.

Салагаев А. Л., Сергеев С. А. Региональная элита Республики Татарстан: структура и эволюция… // Полития. 2013. № 2 (69). С. 74–85.

Сафонов А. А. Указ 17 апреля 1905 г. «Об укреплении начал веротерпимости» в контексте формирования института свободы совести в законодательстве Российской империи // History and Modernity: Belarusian Statehood in the East European Civilization Context: A collection of Scientific Papers Dedicated to the 90th Birthday of Professor I. A. Yuho. Минск: Бизнесофсет, 2012. С. 337–344.

Сенюткина О. Н. Ваисов и ваисовцы // Рамазановские чтения. № 2 [http://www.idmedina.ru/books/history_culture/ramazan/2/vais.htm].

Сенюткина О., Гусева Ю. Дискурс о российских мусульманах в материалах Особых совещаний 1905–1914 гг. // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2018. № 4 (36). С. 231–254.

Сулаев И. Х. «Общественно полезная деятельность Духовного управления мусульман Северного Кавказа хорошо известна уполномоченному Совета…». Документы ГАРФ и ЦГА Республики Дагестан о взаимоотношениях институтов государства и ислама второй половины ХХ в. // Отечественные архивы. 2006. № 2 [http://portal.rusarchives.ru/publication/sulaev.shtml].

Тишков В. А. «Национальная политика» довоенного советского периода. (Доклад на междунар. науч. конф. «История сталинизма: Итоги и проблемы изучения», 5 декабря 2008 г., г. Москва) // Официальный сайт Валерия Тишкова [http://valerytishkov.ru/cntnt/publikacii3/vystupleni2/stalinizm.html?forprint=1].

Тульский М. Причины раскола мусульманских организаций в России // Центральная Азия и Кавказ. 2004. № 4 [34]. С. 15–26.

Тульский М. Раскол в руководстве российских мусульман: 1994–2004 годы // Россия и мусульманский мир. 2005. № 3 [153]. С. 119–130.

Усманова Д. Февраль 17‐го в телеграммах от мусульманского населения // Эхо веков. 1997. № 1–2 [http://www.archive.gov.tatarstan.ru/magazine/go/anonymous/main/?path=mg:/numbers/1997_1_2/06/2/].

Усманова Д. М. Трансформация исламских институтов в революционной России: Оренбургское магометанское духовное собрание и мусульманское духовенство Волго-Уральского региона в 1917 – начале 1918 гг. // Государство, религия и церковь в России и за рубежом. 2019. № 1–2 (37). С. 434–462.

Филатов С. Патриарх Кирилл – два года планов, мечтаний и неудобной реальности // Православная церковь при новом патриархе / Под ред. А. Малашенко и С. Филатова. М.: РОССПЭН, 2012. С. 9–68.

Филатов С. Традиционные религии, «русская цивилизация» и суверенная демократия // Религия и конфликт / Под ред. А. Малашенко и С. Филатова. М.: РОССПЭН, 2007. С. 15–46.

Хабутдинов А. Оренбургское магометанское духовное собрание и Центральное духовное управление мусульман [http://www.idmedina.ru/books/history_culture/ramazan/1/orenburg.htm?].

Хабутдинов А. Ю. Риза Фахретдин и идея мусульманского мира России. 2009. 15 апр. [http://www.idmedina.ru/books/materials/?1212].

Хамидуллин Б. Л., Измайлов И. Л., Измайлов Б. И. История Казанского ханства в трудах отечественных историков (1920–1950‐е гг.) // Научный Татарстан. 2012. № 3. С. 92–113.

Цыпин В. Патриотическое служение Русской Православной церкви в Великую Отечественную войну // Новая и новейшая история. 1995. № 2. С. 41–47.

Чумаченко Т. А. Государство и Русская Православная Церковь в 1958–1964 годах: новая политическая война с религией, церковью, верующими // Вестник Челябинского гос. ун-та. 2014. № 19 (348). Право. Вып. 39. С. 82–90.

Шагавиев Д. А. Понятие «люди Сунны и согласия общины» («ахл ас-сунна ва-л-джама‘а») и Грозненская фетва: «Ислам, имеющий мирную и добрую сущность»: Дискурс о традиционном исламе в среде тюрок-мусульман европейской части России и Крыма / Под ред. Р. И. Беккина. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 69–111.

Шайхиев Р. А. Роль мусульманского духовенства в жизни татарского общества // Духовенство и политическая жизнь на Ближнем и Среднем Востоке. М.: Мысль, 1985. С. 186–190.

Юнусова А. Б. К истории духовного управления мусульман Республики Башкортостан // Мир ислама. 1999. № 1/2. С. 149–162.

Anderson G. M. Mr. Smith and the Preachers: The Economics of Religion in the Wealth of Nations // Journal of Political Economy. 1988. Vol. 96. №. 5. P. 1066–1088.

Azzi C., Ehrenberg R. Household Allocation of Time and Church Attendance // Journal of Political Economy. 1975. Vol. 83. №. 1. P. 27–56.

Bobrovnikoff S. Moslems in Russia // The Moslem World. 1911. Vol. 1. P. 5–31.

Bustanov A. The Bulghar Region as a «Land of ignorance»: Anti-colonial Discourse in Khvārazmian Connectivity // Journal of Persianate Studies. 2016. Vol. 9. №. 2. P. 183–204.

Bustanov A. K., Kemper M. The Russian Orthodox and Islamic languages in the Russian Federation // Slavica Tergestina. 2013. Vol. 15. P. 258–277.

Chaves M., Gorsky P. Religious Pluralism and Religious Participation // Annual Review of Sociology. 2001. Vol. 27. P. 261–281.

Daniel W. C., Marsch C. Russia’s 1997 Law on Freedom of Conscience in Context and Retrospect // Journal of Church and State. 2007. Vol. 49. №. 1. P. 5–17.

Finke R., Guest A. M., Stark R. Mobilizing Local Religious Markets: Religious Pluralism in the Empire State // American Sociological Review. 1996. Vol. 61. P. 203–218.

Hylton K. N. Church and State: An Economic Analysis // American Law and Economic Review. 2011. Vol. 13. №. 2. P. 402–452.

Iannaccone L. R. Introduction to the Economics of Religion // Journal of Economic Literature. 1998. Vol. 36. №. 3. P. 1465–1495.

Iannaccone L. Religious Markets and the Economics of Religion // Social Compass. 1992. №. 39 (1). P. 123–131.

Iannaccone L. R. Religious Practice: A Human Capital Approach // Journal for the Scientific Study of Religion. 1990. Vol. 29. №. 3. P. 297–314.

Iannaccone L. R. Sacrifice and Stigma: Reducing Free-riding in Cults, Communes and Other Collectives // Journal of Political Economy. 1992. Vol. 100. №. 2. P. 271–291.

Iannaccone L. R., Haight C. E., Rubin J. Lessons from Delfi: Religious Markets and Spiritual Capitals // Journal of Economic Behavior & Organization. 2011. Vol. 77. №. 3. P. 326–338.

Murray J. E. Determinants of Membership Levels and Duration in a Shaker Commune // Journal for the Scientific Study of Religion. 1995. Vol. 34. P. 35–48.

Paterson T. Germany Prepares to Ban Scientology // Independent. 2007. 8 Dec. [http://www.spiegel.de/international/germany/hubbard-s-church-unconstitutional-germany-prepares-to-ban-scientology-a-522052.html].

Shepard W. Islam and Ideology: Towards a Typology // International Journal of Middle East Studies. 1987. Vol. 19. №. 3. P. 307–336.

Spannaus N. The Decline of the Akhund and the Transformation of Islamic Law under the Russian Empire // Islamic Law and Society. 2013. Vol. 20. №. 3. P. 202–241.

Stark R., Bainbridge W. S. Of Churches, Sects and Cults: Preliminary Concepts for a Theory of Religious Movements // Journal for the Scientific Study of religion. 1979. Vol. 18. №. 2. P. 117–131.

Stark R., Iannaccone L. R. A Supply-side Reinterpretation of the «Secularization» of Europe // Journal for the Scientific Study of Religion. 1994. Vol. 33. №. 3. P. 230–252.

Sullivan D. H. Simultaneous Determination of Church Contributions and Church Attendance // Economic Inquiry. 1985. Vol. 23. №. 2. P. 309–320.

Warhola J. Coexistence or Confrontation? The Politics of Interaction between Orthodoxy and Islam in Putin’s Russia: Culture, Institutions, and Leadership // Religion, State and Society. 2008. Vol. 36. №. 4. P. 343–359.

Warner R. S. Work in Progress Toward a New Paradigm for the Sociology of Religion in the United States // American Journal of Sociology. 1993. Vol. 98. №. 5. P. 1044–1093.

Weingast B. Adam Smith’s Industrial Organization of Religion: Explaining the Medieval Church’s Monopoly and its Breakdown in the Reformation. 2017. Jan. [https://web.stanford.edu/group/mcnollgast/cgi-bin/wordpress/wp-content/uploads/2016/01/asm-on-religion-and-theology.ver5_.08__17.0131.print_.view_.pdf].

Yang F. The Red, Black, and Gray Markets of Religion in China // The Sociological Quarterly. 2006. Vol. 47. №. 1. P. 93–122.

Научно-популярные и публицистические работы

Монографии

Беккин Р. И., Тагирджанова А. Н. Мусульманский Петербург: Исторический путеводитель. Жизнь мусульман в городе на Неве и в его окрестностях. М.; СПб.: Ин-т Африки РАН, 2016. 640 с.: ил.

Воронец Е. Н. Нужны ли для России муфтии? М.: Тип. А. И. Снегиревой, 1891. 8 с.

Гордиенко Н. С. «Крещение Руси»: факты против легенд и мифов: Полемические заметки. Л.: Лениздат, 1986. 288 с.

Ибрагимов Г. Татары в революции 1905 г. Казань: Гос. изд-во ТАССР, 1926. 259 с.

Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века: В 2 т. / Под ред. И. Я. Щипанова. Т. 2. М.: Госполитиздат, 1952. 607 с.: ил.

Ильминский Н. И. Письма Николая Ивановича Ильминского (к обер-прокурору Святейшего Синода К. П. Победоносцеву). Казань: Ред. Православ. собеседника, 1895 (обл. 1898). VI, 414, XII с.

Ксенофобия, свобода совести и антиэкстремизм в России в 2017 году: Сб. ежегодных докладов Информационно-аналитического центра «Сова» / Под ред. А. М. Верховского. М.: Центр «Сова», 2018. 177 с.: табл.

Ксенофобия, свобода совести и антиэкстремизм в России в 2020 году: Сб. ежегодных докладов Информационно-аналитического центра «Сова» / Под ред. А. М. Верховского. М.: Центр «Сова», 2021. 160 с.: табл., ил.

Малов Е. А. О татарских мечетях в России. Казань: Унив. тип., [1868]. 80 с.

Мертваго Д. Б. Записки (1760–1824). СПб.: Русская симфония, 2006. 368 с.; фронт., ил.

О религии и церкви: Сборник высказываний классиков марксизма-ленинизма, документов КПСС и советского государства. 2‐е изд. доп. М.: Политиздат, 1981. 176 с.

Русская доктрина. Государственная идеология эпохи Путина / Отв. ред. О. А. Платонов. М.: Ин-т русской цивилизации, 2016. 1056 с.

Рыбаков С. Г. Устройство и нужды управления духовными делами мусульман в России. Пг.: тип. С. Самойлова, 1917. 55 с.

Силантьев Р. А. Новейшая история ислама в России. М.: Алгоритм, 2007. 576 с.

Силантьев Р. А. Совет муфтиев России: история одной фитны. М.: РИСИ, 2015. 632 с.

Силантьев Р. А. 100 самых известных «русских мусульман». Екатеринбург: Екатеринбургская епархия, 2016. 216 с.

Усманходжаев А. Жизнь муфтиев Бабахановых: служение возрождению ислама в Советском Союзе. М.; Н. Новгород: ИД «Медина», 2008. 266 с.

Хабутдинов А. Ю. Российские муфтии: от екатерининских орлов до ядерной эпохи (1788–1950). Н. Новгород: ИД «Медина», 2006. 60 с.

Хабутдинов А. Ю., Мухетдинов Д. В. Всероссийские мусульманские съезды 1905–1906 гг. Н. Новгород: НИМ «Махинур», 2005. 60 с.

Статьи

Айсин Р. Что стоит за очередным предложением Талгата Таджутдина? // Кавполит. 2015. 25 дек. [http://kavpolit.com/articles/chto_stoit_za_ocherednym_predlozheniem_talgata_tad22327/].

Алексеева О. Муфтий Таджуддин совершил самоджихад // Коммерсант. 2003. 15 апр. [https://www.kommersant.ru/doc/376940].

Альбир Крганов: законы Яровой помогут в борьбе с псевдорелигиозными группами // Islam.ru. 2016. 7 июля [http://islam.ru/news/2016-07-07/47826].

Антиклерикализм. Круглый стол // Полит. Ру. 2012. 17 июня [https://polit.ru/article/2012/06/17/anticlericalism_seminar/].

Антонов К. Муфтий един // Коммерсантъ (Казань). 2017. № 30. 17 февр. [https://www.kommersant.ru/doc/3220803].

Аширов Н. К вопросу о взаимодействии мусульманских организаций России // IslamNews. 2020. 19 янв. [https://islamnews.ru/k-voprosu-o-vzaimodeystvii-musulmanskikh-organizatsiy-rossii].

Батыр Р. Есть ислам, понятый арабами, понятый татарами, понятый турками… // Бизнес Online. 2016. 24 дек. [https://www.business-gazeta.ru/article/332877].

Батыр Р. «Муфтий не может не быть чиновником» // Бизнес Online. 2017. 13 мая [https://www.business-gazeta.ru/blog/345697].

Батыр Р. Тренд, заданный Абу Юсуфом ханафизму, оказался в Средневековье доминирующим // Бизнес Online. 2017. 4 марта [https://www.business-gazeta.ru/article/338899].

Батыр Р. Учение Абу Ханифы попало в ДУМ РТ под негласный запрет? // Бизнес Online. 2017. 25 февр. [https://www.business-gazeta.ru/article/338218].

Беккин Р. И. Мусульмане России: между «расулианами» и «обновленцами» // Реальное время. 2017. 29 дек. [https://realnoevremya.ru/articles/85357-musulmanerossii-mezhdu-rasulianami-i-obnovlencami].

Биккинин И. И новый муфтий РДУМ РМ не устраивает мордовских чиновников // Голос Ислама. 2021. 7 авг. [https://golosislama.com/news.php?id=40013].

Биография Шейх-уль-Ислама, Верховного муфтия, Председателя Центрального духовного управления мусульман России Талгата Сафа Таджуддина [http://cdum.ru/mufti/].

Бычков С. Мечетям – нет, расколу мусульман – да // Московский комсомолец. 2010. 22 дек. [https://www.mk.ru/politics/2010/12/22/554275-mechetyam-net-raskolu-musulman-da.html].

Варсегов Н. Вселенская ложь. Или кто клевещет на мусульман? // Голос Ислама. 2012. 14 янв. [https://golosislama.com/news.php?id=4549].

Верховский А. Беспокойное соседство: Русская Православная Церковь и путинское государство // Информационно-аналитический центр «Сова». 2003. 11 марта [https://www.sova-center.ru/religion/publications/panorama-books/2003/01/d164/].

Верховский А. Власть и религия в современной России // Информационно-аналитический центр «Сова». 2004. 26 апр. [https://www.sova-center.ru/religion/publications/2005/04/d4420/#21].

Габдулла Галиуллин: «На муфтия оказали сильное давление» // Ансар. Ru. 2011. 17 янв. [http://www.ansar.ru/sobcor/gabdulla-galiullin-na-muftiya-okazali-silnoe-davlenie].

Глезин Э. Е. Встреча Михаила Горбачева с патриархом Пименом // «Живой журнал» ed-glezin. 29 апр. 2018 г. [https://ed-glezin.livejournal.com/999722.html].

Гордеев Я. На пороховой бочке // Новое время. № 29 (214). 2011. 12 сент. [https://newtimes.ru/articles/detail/43421/].

В борьбе с Т. Таджуддином мусульманские лидеры ссылаются на поддержку Кремля // Информационно-аналитический центр «Сова». 2003. 11 июня [http://www.sova-center.ru/religion/news/intraconfessional/muslim/2003/06/d514/].

В Духовном управлении мусульман Республики Татарстан состоялась пресс-конференция, посвященная принятию ДУМ РТ в состав Межрелигиозного совета России // Межрелигиозный совет России. 2017. 24 февр. [http://interreligious.ru/news/news-religious-communities/den-narodnogo-edinstva-1.html].

В Казани сменился главный чиновник по делам религий: что это значит // REGNUM. 2015. 12 окт. [https://regnum.ru/news/polit/1989711.html].

В Москве прошла конференция «Профилактика религиозного экстремизма в молодежной среде Москвы» // Межрелигиозный совет России. 2021. 27 апр. [http://interreligious.ru/news/государство/novosti_548.html].

В России появился новый федеральный муфтият // Официальный сайт Московского муфтията. 2016. 3 дек. [http://rosmuslim.ru/news/8109/?lang=ru].

Велитов Махмуд Абдулхакович // Правозащитный центр «Мемориал» [https://memohrc.org/ru/defendants/velitov-mahmud-abdulhakovich].

Верховный муфтий России поддержал военную операцию в Сирии // Вести. Ру. 2015. 30 сент. [https://www.vesti.ru/doc.html?id=2670201].

Власть – опиум для муфтията Дагестана // NewsTracker. 2018. 5 марта [https://newstracker.ru/article/general/05-03-2018/vlast-opium-dlya-muftiyata-dagestana].

Волкова А. Вызов муфтияту? Почему мечети в Дагестане переходят под подчинение Москвы // Кавказ. Реалии. 2021. 18 окт. [https://www.kavkazr.com/a/vyzov-muftiyatu-pochemu-mecheti-v-dagestane-perehodyat-pod-podchinenie-moskvy/31495893.html].

Вперед к прошлому. Перспективы Духовного собрания мусульман России // IslamRF.ru. 2016. 16 дек. [http://www.islamrf.ru/news/russia/rusmonitorings/41031/].

Всероссийский муфтият официально возглавил муфтий Пермского края // NEWSru.com. 2013. 26 авг. [http://www.newsru.com/religy/26Aug2013/khuzin.html].

Гайнутдин Р. Президенту Татарстана Р. Минниханову направлено обращение в связи со сложившейся духовной ситуацией в республике // ДУМ РФ. 2021. 8 апр. [https://www.dumrf.ru/upravlenie/documents/18758].

Глава Координационного центра мусульман Северного Кавказа предлагает взорвать «Ельцин-центр» // Эхо Москвы. 2016. 14 дек. [https://echo.msk.ru/news/1892084-echo.html].

Глава ЦДУМ призвал президента РФ к захвату Сирии и Израиля // Информационно-аналитический центр «Сова». 2015. 24 нояб. [https://www.sova-center.ru/religion/news/extremism/violence-incitement/2015/11/d33298/].

Дамир Мухетдинов: Муллы советского образца – пережиток прошлого // IslamNews. 2016. 6 сент. [https://islamnews.ru/news-damir-muxetdinov-mully-sovetskogo-obrazca-perezhitok-proshlogo/].

Дамир Мухетдинов: «Первым, кто сделал вброс информации, был Камиль Самигуллин» // Бизнес Online. 2020. 12 июля [https://www.business-gazeta.ru/article/474507].

Десницкий А. Сергианство как комплекс и как вызов // Гефтер. 2016. 3 июня [http://gefter.ru/archive/18820].

ДУМЕР переименовано в Духовное управление мусульман Российской Федерации // ДУМ РФ. 2014. 21 сент. [http://dumrf.ru/common/event/8563].

ДУМ РТ, возможно, потеряет десятки мечетей // Islamtat.Ru. 2011. 30 авг. [http://old.islamtat.ru/publ/kto_vozglavit_musulman_tatarstana_2011/dum_rt_vozmozhno_poterjaet_desjatki_mechetej/78-1-0-1051].

Ельцин: подписание закона о религии могло стать поводом для конфликтов на религиозной основе внутри России // Интерфакс-Религия. 1997. 23 июля [http://www.interfax-religion.ru/judaism/?act=archive&div=886].

Замглавы ОВЦС критически относится к идее создания при Совете муфтиев комиссии по исламо-христианскому диалогу // Официальный сайт Московского патриархата. 2006. 6 марта [http://www.patriarchia.ru/db/text/87023.html].

Ибрагимбеков М. Муфтий Ивановской области: Совет муфтиев России фактически распался // EurAsia Daily. 2020. 14 июля [https://eadaily.com/ru/news/2020/07/14/muftiy-ivanovskoy-oblasti-sovet-muftiev-rossii-fakticheski-raspalsya].

Интервью Святейшего Патриарха Кирилла для программы «Национальный интерес» (телеканал «Россия») // Московский патриархат. 2009. 26 нояб. [http://www.patriarchia.ru/db/text/950675.html].

И. о. муфтия: ДУМ Татарстана не является членом Совета муфтиев России // REGNUM. 2011. 5 апр. [https://regnum.ru/news/polit/1391233.html].

Иосиф Дискин: «Религиозный ренессанс – это не выдумка, а реальный социальный процесс» // Общественная палата Российской Федерации. 31.08.2017 [https://old.oprf.ru/press/news/2017/newsitem/41882].

ИЦДУМ «Святой Руси» объявил джихад США // Информационно-аналитический центр «Сова». 2003. 3 апр. [https://www.sova-center.ru/religion/news/extremism/violence-incitement/2003/04/d254/].

«Клерикализм – угроза национальной безопасности России». Заявление мусульманской общественности России по поводу споров о письме 10 академиков РАН // Портал Credo.ru. 2007. 15 авг. [http://www.portal-credo.ru/site/?act=news&id=56354].

К. М. Харчев: «Церковь повторяет ошибки КПСС» [http://vishegorod.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=802&Itemid=44].

Козлов В., Галимова Н. Патриарх Кирилл сыграл решающую роль в передаче Исаакиевского собора РПЦ // РБК. 2017. 27 апр. [http://www.rbc.ru/politics/27/04/2017/590095969a7947a8c3221ff4].

Колпаков А. Исповедь на тему // Московский комсомолец. 1997. 31 июля.

Конфликт внутри Центрального духовного управления мусульман России получил новое развитие // Интерфакс-религия. 1994. 15 дек. [http://www.interfax-religion.ru/buddhism/?act=archive&div=13382].

Коробов П. Мусульмане разошлись в вопросе объединения // Коммерсантъ. 2016. 4 янв. [https://www.kommersant.ru/doc/2888541].

Коробов П. На Ирину Яровую пожалуются Владимиру Путину // Коммерсантъ. 2016. 26 июня [https://www.kommersant.ru/doc/3023531].

Крганов А. Духовное собрание мусульман России // Духовное собрание мусульман России. 2017. 30 авг. [https://dsmr.ru/dukhovnoe-sobranie/dukhovnoe-sobranie-musulman-rossii.html].

Крылов К. «Государственная религия» будущего // Отечественные записки. 2001. № 1 (1) [http://www.strana-oz.ru/2001/1/gosudarstvennaya-religiya-budushchego].

Куда уходят татарские муфтии? // IslamNews. 2011. 25 февр. [https://islamnews.ru/Kuda-uhodjat-tatarskie-muftii].

Куницын И. Уничтожение религиозной идентичности народа: требуется защита // Радонеж. RU. 2013. 14 янв. [https://radonezh.ru/analytics/unichtozhenie-religioznoy-identichnosti-naroda-trebuetsya-zaschita-48008.html].

Куницын И. Федеральный закон и национальный интерес // НГ-Религии. 2004. 2 июня [http://www.ng.ru/ng_religii/2004-06-02/6_law.html].

Кураев А. Капитуляция Патриархии // «Живой журнал» диакона Андрея Кураева. 14 июля 2015 г. [https://diak-kuraev.livejournal.com/875743.html].

Латыпов Р. Камиль хазрат Самигуллин считает «закон Яровой» ущемлением прав мусульман // Татар-информ. 2016. 29 июля [https://www.tatar-inform.ru/news/2016/06/29/510333].

Лункин Р. Есть такая профессия – людей унижать. Портал «Интерфакс-Религия» вновь грубо нарушает нормы элементарной журналистской этики // Религия и право. 2008. 13 нояб. [http://www.sclj.ru/news/detail.php?SECTION_ID=212&ELEMENT_ID=2058].

Макаркин А. Камиль Самигуллин – новый муфтий Татарстана // Политком. Ru. 2013. 30 апр. [http://politcom.ru/15724.html].

Максимова М. Почему Илдус Файзов ушел с поста муфтия и что ждать от его преемника? Мнения экспертов // Аргументы и факты. Казань. 2013. 6 марта [https://kazan.aif.ru/society/details/86207].

Мальцев В. Ударит ли «закон Яровой» по верующим? // Life.ru. 2016. 4 июля [https://life.ru/p/427226].

Матанис В. Будет ли покой в российской умме? // Независимая газета. 2000. 12 июля [http://www.ng.ru/facts/2000-07-12/2_umma.html?id_user=Y].

Мельников А. Муфтия записали в «спецназ Путина» // НГ-Религии. 2016. 17 авг. [https://www.ng.ru/events/2016-08-17/3_muftii.html].

Мельников А. Перестройка наделила Церковь правами, а обязанностями не успела // НГ-Религии. 2015. 3 июня [http://www.ng.ru/ng_religii/2015-06-03/1_perestroika.html].

Минвалеев А., Билалов Р., Вильданова Э. Переворот в Казанском Кремле… отменяется // Бизнес Online. 2012. 6 апр. [https://www.business-gazeta.ru/article/57431].

Митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл: «Россия – православная, а не многоконфессиональная страна» // Православная газета. Екатеринбург. 2002. № 42 (219) [https://orthodox-newspaper.ru/numbers/at29097].

Михаил Смирнов: «Если у нас есть социология религии, то вялотекущая…» (Беседовал А. Кырлежев) // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2012. № 1 (30). С. 235–246.

Мультатули П. Император Николай II и мусульмане // Русская линия. 2008. 15 мая [https://rusk.ru/st.php?idar=27036].

Мусульмане хотят «православного царя» // Местное время. Пермь. 2000. 11 авг.

Муфтий Хузин отстранен от руководства Всероссийского Муфтията // РИА «Новости». 2011. 30 нояб. [https://ria.ru/society/20121130/912952877.html].

Муфтия Республики Татарстан взорвали вместе с машиной через час после убийства его бывшего заместителя // NewsRu.com. 2012. 19 июля [https://www.newsru.com/crime/19jul2012/kazan.html#2].

Муфтият призвал власти приостановить деятельность Совета муфтиев // Блог Мухаммедгали Хузина. 2010. 20 дек. [http://khuzin.ucoz.ru/publ/raskol_i_razborki/muftijat_prizval_vlasti_priostanovit_dejatelnost_soveta_muftiev/21-1-0-442].

Муфтият РД по факту является мусульманским центром федерального уровня // IslamDag.ru. 2017. 21 июня [https://islamdag.ru/analitika/46606].

Мухаметов Р. Нет ДУМа без огня // Ансар. 2011. 21 апр. [http://www.ansar.ru/person/net-duma-bez-ognya].

Мухаметрахимов А. Камиль Самигуллин: «Я же не доллар, чтобы всем нравиться!» // Бизнес Online. 2021. 12 апр. [https://www.business-gazeta.ru/article/505612].

Мухаметрахимов А. «Кто-то назвал нас „вежливым муфтиятом“, кто-то – „джентльменами из деревни“» // Бизнес Online. 2016. 24 дек. [https://www.business-gazeta.ru/article/332890].

Мухаметрахимов А. «От добра добра не ищут»: нашелся ли спойлер на выборах муфтия для Камиля Самигуллина? // Бизнес Online. 2017. 14 февр. [https://www.business-gazeta.ru/article/337222].

Мухаметрахимов А., Бадретдин Г. Она стояла во главе мусульманской элиты постсоветской России // Бизнес Online. 2016. 22 апр. [https://www.business-gazeta.ru/article/308662].

Мухаметшин Ф. Х. Борьба за власть перед лицом государства // Независимая газета. 1998. 18 февр.

Мухетдинов Д. Проблема хиджаба в контексте светской системы образования // IslamRF.ru. 2017. 31 янв. [https://www.islamrf.ru/news/analytics/politics/41353/].

Мухетдинов Д. Совету муфтиев 20 лет! // Совет муфтиев России. 2016. 3 июля [http://www.muslim.ru/articles/269/15782/].

Мухетдинов Д. Ханафитский мазхаб – история и проблемы развития // Рамазановские чтения. 2007. № 2 [http://www.idmedina.ru/books/history_culture/ramazan/2/mazhab.htm?].

Нодельман В. Три-четыре миллиона жителей Москвы исповедуют ислам // Известия. 2019. 20 сент. [https://iz.ru/923188/valeriia-nodelman/tri-chetyre-milliona-zhivushchikh-v-moskve-ispoveduiut-islam].

Нужно ли мусульманам России избрание единого муфтия? // Россия и мусульманский мир. 2006. № 1. С. 42–50.

О необходимости точных определений // Независимая газета. 2000. 29 нояб. [https://www.ng.ru/islam/2000-11-29/4_vahhab.html].

Обращение Святейшего Патриарха Кирилла к жителям Пскова // Московский патриархат. 2010. 18 авг. [http://www.patriarchia.ru/db/text/1253614.html].

Паломничество в Булгары является харамом – М. Бибарсов // Ансар. 2011. 25 июня [http://www.ansar.ru/person/palomnichestvo-v-bulgary-yavlyaetsya-haramom-m-bibarsov].

Переводы смыслов Куръана от ДУМ РТ получили татарские соотечественники в Иваново // ДУМ РТ. 2020. 23 окт. [http://dumrt.ru/ru/news/news_24929.html].

Подосокорский Н. РПЦ как орудие исламизации России // Иначе. 2015. 7 февр. [http://www.inache.net/signs/968].

Покидова В. РПЦ встала на защиту закона о свободе совести и вероисповедания // Политика сегодня. 2017. 31 авг. [https://polit.info/359364-rpc-vstala-na-zashchitu-zakona-o-svobode-sovesti-o-veroispovedaniya].

При Совете муфтиев РФ создана комиссия по исламо-христианскому диалогу // РИА «Новости». 2006. 2 марта [https://ria.ru/20060302/43872129.html].

Приймак А. Ваххабитский холдинг // Завтра. 2015. 1 апр. [https://zavtra.ru/blogs/vahhabitskij-holding].

Приймак А. Мусульмане Татарстана готовятся к часу икс // НГ-Религии. 2017. 1 февр. [http://www.ng.ru/ng_religii/2017-02-01/12_414_tatarstan.html].

Равиль Гайнутдин донес Минниханову на Камиля Самигуллина // Голос Ислама. 2021. 9 апр. [https://golosislama.com/news.php?id=39696].

Речь муфтия шейха Равиля Гайнутдина на Заседании-Шура СМР 26 сентября 2016 г. // ДУМ РФ. 2016. 26 сент. [https://www.dumrf.ru/m/upravlenie/speeches/11284].

Роль религии в укреплении единства общества и развитии межцивилизационного диалога в XXI в. // Ас-Салам. 2017. 1 янв. [https://as-salam.ru/news/1/].

Роман Силантьев считает, что Всероссийский Муфтият уже изменил ситуацию в российском исламе // Религия и СМИ. 2010. 28 дек. [http://www.religare.ru/2_82117.html].

РПЦ готова обсуждать поправки в закон о свободе совести // ТАСС. 2017. 31 авг. [http://tass.ru/obschestvo/4520923].

Сальвадорэ Д. Дорогой наш муфтий. Очень дорогой // Голос Ислама. 2014. 14 апр. [https://golosislama.com/news.php?id=23082].

Святейший Патриарх Кирилл: Русский мир – особая цивилизация, которую необходимо сберечь // Московский патриархат. 2014. 8 сент. [http://www.patriarchia.ru/db/text/3730705.html].

Сенюткина О. Н., Гусева Ю. Н. «Разделяй и властвуй»: неудачная попытка власти расколоть мусульманское духовенство в 1920‐х гг. // Власть. 2013. № 8. С. 138–140.

Сергеев В. Рамиль Беляев о жизни татарской общины в Финляндии // Союз журналистов Москвы [http://ujmos.ru/ramil-belyaev-o-zhizni-tatarskoy-obshhinyi-v-finlyandii/].

Сибирева О. Проблемы реализации свободы совести в России в 2018 г. // Информационно-аналитический центр «Сова». 2019. 14 марта [https://www.sova-center.ru/religion/publications/2019/03/d40762/].

Силантьев Р. А. Четвертая сила российского ислама // НГ-Религии. 2010. 7 апр. [www.ng.ru/events/2010-04-07/2_islam.html?id_user=Y].

Синенко C. Для чего создано новое Духовное Собрание мусульман России? // Посреди России. 2017. 15 янв. [http://posredi.ru/duxovnoe-sobranie-musulman-rossii.html].

Смирнов М. Реформатор в кресле чиновника // НГ-Религии. 2008. 17 сент. [http://www.ng.ru/ng_religii/2008-09-17/1_harchev.html].

Совет муфтиев России доработал грозненскую фетву об истинных мусульманах // РИА «Новости». 2016. 21 окт. [https://ria.ru/20161021/1479765081.html].

Совет муфтиев России признал деятельность Талгата Таджуддина «отступничеством от основ Ислама» // Информационно-аналитический центр «Сова». 2003. 14 апр. [https://www.sova-center.ru/religion/news/intraconfessional/muslim/2003/04/d284/].

Совет муфтиев России расформирован // НГ-Религии. 2020. 25 дек. [https://www.ng.ru/faith/2020-12-25/12_8049_rel5.html].

Создан Всероссийский муфтият. Учредительная конференция новой централизованной религиозной организации мусульман России прошла в среду в Москве // Религия и право. 2010. 8 дек. [http://www.sclj.ru/news/detail.php?SECTION_ID=227&ELEMENT_ID=3110&print=Y].

Создание Духовного собрания мусульман // Независимая газета. 2016. 29 дек. [http://www.ng.ru/faith/2016-12-29/11_6897_muslim.html].

Спор про «обитателей могил»: почему Гайнутдин послал Минниханову донос на Самигуллина? // Бизнес Online. 2021. 8 апр. [https://www.business-gazeta.ru/article/505238].

Строев В. Ваххабизм – это обман Бога // Русский журнал. 2001. 7 авг. [http://old.russ.ru/ist_sovr/20010807_far.html].

Сулейманов Р. Р. Антироссийская деятельность Совета муфтиев России // Мусульманский мир. 2014. № 1. С. 69–96.

Сулейманов Р. Исламская умма России: итоги 2021 года // EurAsia Daily. 2022. 5 янв. [https://eadaily.com/ru/news/2022/01/05/islamskaya-umma-rossii-itogi-2021-goda].

Сулейманов Р. Р. Исламский радикализм на территории Челябинской области // Мусульманский мир. 2016. № 3. С. 29–39.

Сулейманов Р. Р. Мигранты и их роль в распространении радикальных течений ислама в России: причины, проявления и последствия // Мусульманский мир. 2014. № 2. С. 53–74.

Сулейманов Р. «Проблема ваххабизма в Татарстане никуда не делась…» // Русская народная линия. 2014. 17 сент. [https://ruskline.ru/analitika/2014/09/18/problema_vahhabizma_v_tatarstane_nikuda_ne_delas].

Сулейманов Р. Р. Русские мусульмане: классификация групп, проблема радикализма, отношение к ним в России // Мусульманский мир. 2015. № 4. С. 8–39.

Сулейманов Р. Современное отечественное мусульманское богословие и духовная безопасность России // Агентство политических новостей. 2016. 13 дек. [https://www.apn.ru/index.php?newsid=35793].

Сулейманов Р. Центробежные тенденции в ДУМ России набирают обороты: мнение // EurAsia Daily. 2020. 28 июля [https://eadaily.com/ru/news/2020/07/28/centrobezhnye-tendencii-v-dum-rossii-nabirayut-oboroty-mnenie].

Таджуддин анонсировал халифат – «Святая Русь» // IslamNews. 2015. 10 нояб. [http://www.islamnews.ru/news-480216.html].

Таджуддин показал кукиш Гайнутдину // Известия. 2003. 15 апр. [https://iz.ru/news/275583].

Талгат Таджуддин – верховный муфтий Святой Руси? // Информационно-аналитический центр «Сова». 2004. 24 авг. [http://www.sova-center.ru/religion/news/intraconfessional/muslim/2004/08/d2600/].

Талгат Таджуддин, Верховный муфтий ЦДУМ: «У нас с Его Святейшеством уговор – каждый сеет в своем огороде» // Портал Credo.ru. 2002. 24 июня [https://www.portal-credo.ru/site/?act=authority&id=6].

Талгат Таджуддин о ношении хиджабов в школах: «Платок – это не хиджаб» // Бизнес Online. 2017. 31 янв. [https://www.business-gazeta.ru/news/335912].

Талгат Таджуддин: «Уже две недели Антихрист мира воюет, подняв голову, зараза» // Консерватор. 2003. 11 апр.

Тульский М. Взаимоотношения мусульманских организаций России с федеральными и региональными властями // Информационно-аналитический центр «Сова». 2005. 27 янв. [https://www.sovacenter.ru/religion/publications/secularism-limits/2005/01/d3406/].

Тульский М. Талгат Таджуддин получил поддержку пленума ЦДУМ и назначил муфтием Башкортостана своего сына // Русская линия. 2003. 8 мая [http://rusk.ru/st.php?idar=204010].

Фарид Салман: «В Татарстане нельзя исключать реванша ваххабитов» // REGNUM. 2011. 18 нояб. [https://regnum.ru/news/1468912.html].

Фярит Ляпин: Наше решение покинуть ДУМРФ обросло домыслами и слухами // IslamNews. 2020. 12 июля [https://islamnews.ru/fyarit-lyapin-nashe-reshenie-pokinut-dumrf-obroslo-domyslami-i-slukhami].

Хабутдинов А. Татары и Гражданская война. Колчак против Милли идарэ, муфтий в изгнании в Казахстане // Реальное время. 2018. 5 сент. [https://realnoevremya.ru/articles/111665-tatary-i-grazhdanskaya-voyna-milli-idare-v-petropavlovske].

Хабутдинов А. Ю. Фарид Салман против Валиуллы Якупова: так кто же ваххабит? // IslamRF.ru. 2012. 28 авг. [https://islamrf.ru/news/point-of-view/analytics/23670].

Хамидуллин С. Башкирский муфтият: размолвка с татарами, раскол в ОМДС и скандальное воссоздание // Реальное время. 2018. 10 апр. [https://realnoevremya.ru/articles/94389-bashkirskiy-muftiyatistoriya].

Хан И. Татарстанский [митрополит] Феофан: полукровки должны быть православными // Голос Ислама. 2016. 24 окт. [https://golosislama.com/news.php?id=30382].

Хатибов М. Спросишь с муфтия – окажешься пособником ваххабитов // Голос Ислама. 2013. 4 авг. [https://golosislama.com/news.php?id=18541].

Хизриева Г. Духовному собранию предстоит доказать свою жизнеспособность // Ислам. Ру. 2016. 7 дек. [http://islam.ru/content/analitics/48932].

Ходыкин И. В. О равенстве религиозных объединений перед законом [https://donseminary.ru/6416-2/#_ftn10].

ЦДУМ отказалось участвовать в переговорах об объединении исламских организаций страны // Интерфакс-Религия. 2009. 11 дек. [http://www.interfax-religion.ru/?act=news&div=33331].

Чаблин А. Муфтият Ставрополья: единогласное «за» // Кавполит. 2015. 29 июля [http://kavpolit.com/articles/muftijat_edinoglasnoe_za-18672/].

Черноморченко Х. Д. Хузин и Салман поддерживают политику Башара Асада в борьбе с «исламизмом» // Голос Ислама. 2012. 25 авг. [https://golosislama.com/news.php?id=10968].

Что ждет Татарстан и почему «ушли» муфтия Гусмана Исхакова? // Голос Ислама. 2011. 13 янв. [https://golosislama.com/news.php?id=36].

Шахов М. Обзор: Нарушение законодательства о свободе совести, свободе вероисповедания и о религиозных объединениях // ИГСУ РАНХиГС. 2019. 1 июля [http://igsu.ranepa.ru/news/p132341/].

Шустрова М. Закон «О свободе совести»: кто хочет взломать «ящик Пандоры» // РИА «Новости». 2017. 26 сент. [https://ria.ru/20170926/1505616837.html].

Яковлева Е. РПЦ поддерживает поправки в закон о свободе совести // Российская газета. 2020. 18 сент. [https://rg.ru/2020/09/18/rpc-podderzhivaet-popravki-v-zakon-o-svobode-sovesti.html].

Сноски

1

Фетва (фатва) – богословско-правовое заключение квалифицированного исламского юриста по практическим вопросам мусульманского права.

2

Skovgaard-Petersen J. Historical Retrospective on Muftiship: Muftis, State Muftis and Official Muftis // Islamic Leadership in the European Lands of the Former Ottoman and Russian Empires: Legacy, Challenges and Change / Ed. E. Racius, A. Zhelyazkova. Leiden; Boston: Brill, 2018. P. 16–18.

3

Муджтахид – здесь: ученый-богослов, обладающий правом на иджтихад – деятельность богослова или правоведа по выведению правовых норм по вопросам, прямой ответ на которые отсутствует в Коране и Сунне, а также не сформулирован посредством иджма’ (единодушного мнения знатоков мусульманского права).

4

См., например: Набиев Р. А. От «автономии» Оренбургского магометанского духовного собрания к духовным управлениям постсоветского периода // Оренбургское магометанское духовное собрание и духовное развитие татарского народа в последней четверти XVIII – начале ХХ вв. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2011. С. 120; Мацузато К. Сравнительный анализ типологии управления мусульманами в неарабских перифериях: Турция, Россия, Индия, Китай // Сравнительная политика. 2012. № 4 (10). С. 68; и др. Путаница создается тем, что фактический автор проекта Духовного собрания Д. В. Мертваго не указал ни в своих мемуарах, ни где-либо еще источники, с которыми работал (Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание в конце XVIII–XIX вв. Уфа: Гилем, 1999. С. 37–38).

5

Загидуллин И. К. Предисловие // Оренбургское магометанское духовное собрание и духовное развитие татарского народа в последней четверти XVIII – начале ХХ вв. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2011. С. 5.

6

Мацузато К. Сравнительный анализ… С. 63.

7

Ильминский Н. И. Письма Николая Ивановича Ильминского (к обер-прокурору Святейшего Синода К. П. Победоносцеву). Казань: Ред. Православ. собеседника, 1895. С. 65–66.

8

Арапов Д. Ю. Муфтият // Большая российская энциклопедия [https://bigenc.ru/religious_studies/text/2240031].

9

Муфтият не является в силу самой природы мусульманской религии каким-либо мистическим организмом или сакральным институтом – в отличие от церкви в большинстве ветвей христианства.

10

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов / Пер. с англ.; предисл. В. С. Афанасьева. М.: Эксмо, 2007. С. 732.

11

Там же.

12

Anderson G. M. Mr. Smith and the Preachers: The Economics of Religion in the Wealth of Nations // Journal of Political Economy. 1988. № 96 (5). P. 1071–1072. Впоследствии теория о том, что религиозные организации представляют собой клубы, объединяющие домохозяйства и индивидов, заинтересованных в производстве и потреблении духовных благ, получила развитие в трудах таких исследователей, как Л. Яннакконе, Дж. Мюррэй и др. (Iannaccone L. R. Introduction to the Economics of Religion // Journal of Economic Literature. 1998. Vol. 36 (3). P. 1465–1495; Murray J. E. Determinants of Membership Levels and Duration in a Shaker Commune // Journal for the Scientific Study of Religion. 1995. Vol. 34. P. 35–48). Подробнее об этом см. далее.

13

Anderson G. M. Mr. Smith and the Preachers… P. 1073.

14

Под «религиозными товарами и услугами» я понимаю, в первую очередь, духовные блага: спасение в будущей жизни в обмен на следование установленным правилам и соблюдение определенных ограничений в повседневной жизни. Кроме того, сюда могут быть включены товары и услуги, связанные с обеспечением условий для выполнения верующими предписанных религией действий (молитва, проведение обрядов брачно-семейного, погребально-поминального цикла и др.). Иного рода товары и услуги, оказываемые религиозными организациями государству, обществу и индивидам, я буду именовать нерелигиозными товарами и услугами. В совокупности религиозные и нерелигиозные товары и услуги составляют религиозный продукт. Подробнее о религиозном продукте см. далее.

15

Сам Смит не использовал понятие «религиозный продукт», оно получило распространение в работах исследователей экономики религии в конце XX в. Однако характер отношений церквей и сект с верующими и государством, как его описывает Смит, вполне позволяет говорить о том, что они строятся вокруг реализации и потребления религиозного продукта в указанном выше значении.

16

Anderson G. M. Mr. Smith and the Preachers… P. 1080.

17

Weingast B. Adam Smith’s Industrial Organization of Religion: Explaining the Medieval Church’s Monopoly and its Breakdown in the Reformation [https://web.stanford.edu/group/mcnollgast/cgi-bin/wordpress/wp-content/uploads/2016/01/asm-on-religion-and-theology.ver5_.08__17.0131.print_.view_.pdf]. P. 15. Подробнее о монопольном положении Католической церкви в средневековой Европе в контексте теории экономики религии см., например: Ekelund R. B., Tollison R. D. Economic Origins of Roman Christianity. Chicago: The University of Chicago Press, 2011.

18

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов… С. 591.

19

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов… С. 797.

20

Там же. С. 743–744.

21

Weingast B. Adam Smith’s Industrial Organization of Religion… P. 31.

22

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов… С. 748.

23

С полным текстом письма можно ознакомиться здесь: Madison J. Memorial and Remonstrance against Religious Assessments, [ca. 20 June] 1785 [https://founders.archives.gov/documents/Madison/01-08-02-0163].

24

Цит. по: Hylton K. N. Church and State: An Economic Analysis // American Law and Economic Review. 2011. Vol. 13. №. 2. P. 405.

25

Федералист: Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. М.: ИГ «Прогресс – Литера», 1994. С. 86.

26

«Традиционные [религии. – Р. Б.] на современном новоязе – это те, кто формируют „русскую цивилизацию“ с ее особыми традициями организации общества и государства» (Филатов С. Традиционные религии, «русская цивилизация» и суверенная демократия // Религия и конфликт / Под ред. А. Малашенко и С. Филатова. М.: РОССПЭН, 2007. С. 44). Подробнее о традиционных религиях см. Главу III настоящей монографии.

27

По действующему законодательству под «религиозным объединением» понимается «добровольное объединение граждан Российской Федерации, иных лиц, постоянно и на законных основаниях проживающих на территории Российской Федерации, образованное в целях совместного исповедания и распространения веры и обладающее соответствующими этой цели признаками» (ст. 6, п. 1 федерального закона «О свободе совести и о религиозных объединениях» 1997 г.). Религиозные объединения подразделяются на религиозные организации и группы. Первые имеют государственную регистрацию, в то время как вторые действуют без нее.

28

Finke R., Guest A. M., Stark R. Mobilizing Local Religious Markets: Religious Pluralism in the Empire State // American Sociological Review. 1996. Vol. 61. P. 203–218; Finke R., Stark R. The Churching of America: Winners and Losers in our Religious Economy. New Brunswick; New Jersey: Rutgers University Press, 1992; Ekelund R. B., Hébert R. F., Tollison R. D., Anderson G. M., Davidson A. B. Sacred Trust: The Medieval Church as an Economic Firm. New York: Oxford University Press, 1996; Iannaccone L. Religious Markets and the Economics of Religion // Social Compass. 1992. № 39 (1). P. 123–131; Iannaccone L. R. Introduction to the Economics of Religion // Journal of Economic Literature. 1998. № 36 (3). P. 1465–1495; Stark R., Bainbridge W. S. The Future of Religion Secularization, Revival and Cult Formation. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1985; Warner R. S. Work in Progress Toward a New Paradigm for the Sociology of Religion in the United States // American Journal of Sociology. 1993. Vol. 98. P. 1044–1093.

29

Подробнее об этом см., например: Stark R., Bainbridge W. S. Of Churches, Sects and Cults: Preliminary Concepts for a Theory of Religious Movements // Journal for the Scientific Study of Religion. 1979. Vol. 18. № 2. P. 117–131. Впоследствии понятие «компенсаторы» практически вышло из употребления в работах сторонников теории рационального выбора.

30

Stark R., Iannaccone L. R. A Supply-side Reinterpretation of the «Secularization» of Europe // Journal for the Scientific Study of Religion. 1994. Vol. 33. № 3. P. 232.

31

Iannaccone L. R., Haight C. E., Rubin J. Lessons from Delfi: Religious Markets and Spiritual Capitals // Journal of Economic Behavior & Organization. 2011. Vol. 77 (3). P. 326.

32

Stark R., Iannaccone L. R. A Supply-side Reinterpretation of the «Secularization» of Europe… P. 232.

33

Воробьев В. А., Кристиневич С. А. Экономическая теория религии: контуры междисциплинарного взаимодействия // Белорусский экономический журнал. 2016. № 2. С. 73.

34

Iannaccone L. R. Introduction to the Economics of Religion // Journal of Economic Literature. 1998. № 36 (3). P. 1465–1495.

35

Подробнее об этом см.: Azzi C., Ehrenberg R. Household Allocation of Time and Church Attendance // Journal of Political Economy. 1975. Vol. 83 (1). P. 27–56.

36

Подробнее об этом см.: Iannaccone L. R. Religious Practice: A Human Capital Approach // Journal for the Scientific Study of Religion. 1990. Vol. 29 (3). P. 297.

37

Sullivan D. H. Simultaneous Determination of Church Contributions and Church Attendance // Economic Inquiry. 1985. Vol. 23 (2). P. 309–320; Iannaccone L. R. Sacrifice and Stigma: Reducing Free-riding in Cults, Communes and Other Collectives // Journal of Political Economy. 1992. Vol. 100. № 2. P. 271–291.

38

Подробнее об этом см.: Stark R., Bainbridge W. S. The Future of Religion… P. 171–188; Gill A. The Political Origins of Religious Liberty. New York: Cambridge University Press, 2008. P. 231.

39

Gill A. The Political Origins of Religious Liberty… P. 231. Такая узкая интерпретация понятия «религиозный продукт» не вполне справедлива. Как уже было отмечено выше, религиозный продукт включает не только собственно духовные блага, но и иного рода товары и услуги, которые не всегда могут относиться к религиозной (духовной) сфере.

40

Емельянов Н. Н. «Жатвы много, а делателей мало». Проблема взаимодействия священников и мирян в современной России. М.: Изд‐во ПСТГУ, 2019. С. 104.

41

Stark R., Iannaccone L. R. A Supply-side Reinterpretation of the «Secularization» of Europe… P. 232–233.

42

Ibid. P. 233.

43

Сам термин «взаимодействие» определяется Р. Старком как «обмен» в широком значении, в результате которого формируются отношения между людьми. Подробнее об этом см., например: Емельянов Н. Н. «Жатвы много, а делателей мало»… С. 111.

44

Там же.

45

Ekelund R. B., Hébert R. F., Tollison R. D. The Marketplace of Christianity. Cambridge, Massachusetts: The MIT Press, 1996. P. 9–10.

46

Ibid. P. 36.

47

См., например: Chaves M., Gorsky P. Religious Pluralism and Religious Participation // Annual Review of Sociology. 2001. Vol. 27. P. 261–281. По мнению Чавеса и Горски, некорректно смешивать два типа религиозной конкуренции: американский и европейский, поскольку они основаны на разной природе отношений между верующими и религиозными организациями. В своей статье они заключают, что имеющиеся эмпирические данные не подтверждают тезис о том, что религиозный плюрализм в целом оказывает положительное влияние на религиозность. Краткий обзор основных недостатков теории см., например, в статье российского социолога Е. Д. Руткевич: Руткевич Е. Д. «Новая парадигма» в социологии религии: Pro et Contra // Вестник Института социологии. 2013. № 6. C. 207–233.

48

Руткевич Е. Д. «Новая парадигма» в социологии религии… C. 227–228.

49

Laissez-faire (фр. – позвольте делать) – в классической политэкономии: доктрина, согласно которой государственное вмешательство в экономическую деятельность должно быть сведено к минимуму.

50

В качестве яркого примера можно привести стремление некоторых российских муфтиятов, работающих на общефедеральном уровне, продать государству свои услуги в качестве партнера в вопросах реализации внешнеполитических задач за рубежом. Наиболее успешным продавцом оказался образованный в 1996 г. Совет муфтиев России (СМР), а с 2014 г. – Духовное управление мусульман Российской Федерации (ДУМ РФ). В последние годы на внешнеполитическом направлении также заметно Духовное собрание мусульман России (ДСМР).

51

Bekkin R. People of Reliable Loyalty…: Muftiates and the State in Modern Russia. Huddinge: Södertörn University, 2020. P. 233–235.

52

Впервые на официальном уровне такой термин был использован в названии созданного в сентябре 1992 г. Межрегионального духовного управления мусульман (Мухтасибата) Саратовской, Волгоградской и Пензенской областей, позднее переименованного в Духовное управление мусульман Среднего Поволжья.

53

Духовное управление мусульман Республики Татарстан. Общая информация [http://dumrt.ru/ru/about-us/obschaya-informatsiya/]. По словам муфтия Камиля Самигуллина, время от времени к нему поступают запросы от мусульманских общин за пределами Татарстана, желающих стать членами ДУМ РТ. Однако устав не позволяет распространять юрисдикцию муфтията на общины других регионов (Интервью с К. И. Самигуллиным, 06.06.2018. ПМА). Подробнее о ДУМ РТ см. Главу V настоящей монографии.

54

Биография Шейх-уль-Ислама, Верховного муфтия, Председателя Центрального духовного управления мусульман России Талгата Сафа Таджуддина [http://cdum.ru/mufti/].

55

Парадокс, как уже было отмечено выше, заключается в том, что некоторые региональные муфтияты, например Духовное управление мусульман Республики Татарстан (ДУМ РТ), включают в свою структуру почти втрое больше общин, чем Совет муфтиев России или организация-дублер последнего – ДУМ РФ.

56

В Российской империи принцип территориальной юрисдикции в случае с муфтиятами не всегда соблюдался строго. Например, в западных губерниях, входивших в округ Таврического магометанского духовного правления, мусульманские приходы, в которых большинство составляли татары – выходцы из Волго-Уральского региона, подчинялись ОМДС, а не ТМДП.

57

Так, например, в 1929 г. был принят секретный циркуляр «О мерах по усилению антирелигиозной работы». В нем борьба с различными формами проявления религии приравнивалась к классово-политической борьбе. В 1970–1980‐е гг. сотрудники Совета по делам религий при Совете министров СССР и другие чиновники, в чьей компетенции были отношения с религиозными объединениями, руководствовались в работе сборником материалов и документов, изданным в 1971 г. для служебного пользования (Законодательство о религиозных культах: Сб. материалов и документов. М.: Юрид. лит., 1971).

58

Как точно заметил муфтий Альбир Крганов, высказываясь о главах конкурирующих между собой духовных управлений мусульман: «Ведь все мы, в конце концов, отличаемся лишь вывесками, формой чалмы да рисунком чапанов» (Крганов А. Духовное собрание мусульман России // Духовное собрание мусульман России. 2017. 30 авг. [https://dsmr.ru/dukhovnoe-sobranie/dukhovnoe-sobranie-musulman-rossii.html]).

59

Подробнее об этом см. Главу III настоящей монографии.

60

Как замечает американский социолог Ян Фэнган, «Эмпирические данные показывают, что олигополия является преобладающей моделью церковно-государственных отношений в современном мире» (Yang F. The Red, Black, and Gray Markets of Religion in China // The Sociological Quarterly. 2006. Vol. 47. № 1. P. 195).

61

Теория Дугласа Норта во многом опирается на взгляды другого американского экономиста Р. Коуза, изучавшего вопросы влияния институтов на экономическое развитие.

62

Мильнер Б. З. Предисловие научного редактора // Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики / Пер. с англ. А. Н. Нестеренко. М.: Начала, 1997. С. 6.

63

Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики / Пер. с англ. А. Н. Нестеренко. М.: Начала, 1997. С. 19.

64

Как справедливо отмечает Норт: «Институциональные рамки оказывают решающее влияние и на то, какие именно организации возникают, и на то, как они развиваются. Но в свою очередь и организации оказывают влияние на процесс изменения институциональных рамок» (Норт Д. Институты, институциональные изменения… С. 20).

65

Здесь и далее я буду употреблять название «Диния назараты» в среднем роде как «министерство религии».

66

Кадии (кади) – здесь: выборные заседатели, наряду с муфтием составлявшие аппарат управления в Оренбургском магометанском духовном собрании до 1917 г., а затем в Диния назараты (1917–1918) и Центральном духовном управлении мусульман внутренней России и Сибири (1920–1930‐е гг.).

67

Здесь и далее я использую термин «служители исламского культа» для обозначения мусульманских религиозных деятелей, относившихся в Российской империи и СССР к высшему, среднему и низшему слоям мусульманского духовенства. Термин «служитель культа» был общеупотребимым в советское время и встречается не только в официальных документах, но и в научной и научно-популярной литературе.

68

Гульбина Н. И. Теория институциональных изменений Д. Норта // Вестник Томского гос. ун-та. 2004. № 283. С. 126.

69

Норт Д. Институты, институциональные изменения… С. 33.

70

В дальнейшем даты XVIII в. – начала XX в. (до введения григорианского календаря в Советской России в январе 1918 г.), за исключением оговоренных случаев, будут даны по старому стилю (по юлианскому календарю).

71

Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое, 1784–1788. СПб., 1830. Т. 22. С. 1107. С полным текстом указа можно ознакомиться по следующему изданию: Ислам в Российской империи: Законодательные акты, описания, статистика / Сост., коммент. Д. Ю. Арапов. М.: Академкнига-Интерпериодика, 2001. С. 50–51.

72

Изначально муфтият был известен под именем Уфимского духовного магометанского закона собрания. В 1796 г. его резиденция была перенесена в Оренбург, а само учреждение переименовано в Оренбургское магометанского закона духовное собрание (с 1846 г. – Оренбургское магометанское духовное собрание). Уже в 1802 г. Духовное собрание снова перевели в Уфу, но упоминание Оренбурга в названии сохранилось.

73

По данным на 1911 г., в юрисдикции ОМДС находилось 6144 прихода, что составляло около 23 % от общего количества мусульманских общин в империи (Фархшатов М. Мусульманское духовенство // Ислам на территории бывшей Российской империи. Энциклопедический словарь. Т. I. М.: Вост. лит., 2006. С. 292).

74

Формально Северный Кавказ подпадал под юрисдикцию ОМДС. Однако де-факто территория находилась вне сферы влияния как ОМДС, так и Закавказских магометанских духовных правлений суннитского и шиитского учений. Подробнее об этом см.: Ганич A. A. Муфтият, которого не было // Ab Imperio. 2011. № 4. С. 261–284.

75

Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане: исламский дискурс под русским господством. Казань: Рос. исламский ун-т, 2008. С. 127.

76

См., например, общую информацию об этом муфтияте на официальном сайте организации: http://www.cdum.ru/about/.

77

Первый заместитель председателя ДУМ РФ Дамир Мухетдинов дает в некоторых интервью негативную характеристику советским муфтиям: Дамир Мухетдинов: Муллы советского образца – пережиток прошлого // IslamNews. 2016. 06 сент. [https://islamnews.ru/news-damir-muxetdinov-mully-sovetskogo-obrazca-perezhitok-proshlogo/]. ЦДУМ и его лидер Талгат Таджуддин рассматриваются идеологами ДУМ РФ как преемники муфтиев советского образца, а Мухетдинов и его коллеги видят себя духовными наследниками дореволюционных муфтиев.

78

Юнусова А. Б., Азаматов Д. Д. 225 лет Центральному духовному управлению мусульман России: Исторические очерки. Уфа: Уфимский полиграфкомбинат, 2013. С. 359.

79

Там же. С. 359.

80

См., например: Хабибуллина З. Р. Мусульманское духовенство в Республике Башкортостан на рубеже XX–XXI веков. Уфа: Мир печати, 2015. Антрополог из Башкортостана З. Р. Хабибуллина использует словосочетание «мусульманское духовенство», но не дает определение этого понятия. В указанной работе встречаются (также без определения) и такие понятия, как «мусульманские священнослужители» (с. 174, 176), «служители ислама» (с. 174), «служители культа» и др., которые, судя по контексту, являются синонимичными по отношению к «мусульманскому духовенству». См. также: Мусаев М. А. Мусульманское духовенство 60–70‐х годов XIX века и восстание 1877 года в Дагестане: Дис. … канд. ист. наук. Махачкала, 2003; и др.

81

Маликов Р. И. Социальное положение мусульманского духовенства Казанской губернии в конце XIX – начале XX вв. Казань: Рос. исламский ун-т, 2013. С. 30–31.

82

Маликов Р. И. Социальное положение мусульманского духовенства Казанской губернии в конце XIX – начале XX вв. С. 29.

83

Подробнее об использовании православного социолекта мусульманами см., например: Бустанов А., Кемпер М. Ислам и русский язык: социолингвистические аспекты становления общероссийского исламского дискурса // Казанское исламоведение. 2015. № 1. С. 211–221.

84

Encyclopaedia of Islam. Leiden: Brill, 2000. Vol. X. P. 801.

85

Здесь будет уместно процитировать слова русского философа Ю. Ф. Самарина об отношении Петра I к православному духовенству: «Но, так как духовное сословие имело назначение трудиться для государства и более никакого, то, следовательно, его устройство, управление, деятельность должны были условливаться государством, как частный орган целым» (цит. по: Карташев А. В. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2: Очерки по истории Русской Церкви. М.: Терра, 1992. С. 375). Это замечание полностью справедливо и в отношении мусульманского духовенства в России.

86

Ислам в Российской империи… С. 276. При учреждении Закавказских магометанских духовных правлений суннитского и шиитского учений во главу угла ставилась контрольная функция: «обеспечить за правительством средство надзора и контроля над действиями лиц, которых их религиозные убеждения часто ставят во враждебные к нему отношения» (Там же. С. 273). Такой подход, по мнению чиновников, был обусловлен тем, что «мусульмане, составляя во многих местностях Закавказья сплошное почти население, находятся в постоянных сношениях с чужеземным духовенством, враждебным ко всему русскому» (Там же).

87

Фархшатов М. Мусульманское духовенство… С. 286.

88

Усманова Д. М., Михайлов А. Ю. Ислам и православие в позднеимперской России: институты и социально-правовой статус (на примере Волго-Уральского региона). Казань: Яз, 2014. С. 16.

89

Понятия «махалля» как «община мусульман» не было идентично понятию сельской общины. В мусульманских селах, помимо прихода, были известны такие общественные институты, как поземельная община и сельское общество.

90

К примеру, определенную часть сотрудников Оренбургского магометанского духовного собрания в Уфе (технических служащих) – в особенности на ранних этапах его существования – составляли немусульмане. В штат ОМДС помимо муфтия и заседателей изначально входило еще пять служителей. К середине XIX в. их количество увеличилось до 15 человек.

91

Российский историк С. И. Алексеева использует термин «духовная бюрократия» (Алексеева С. И. Святейший Синод в системе высших и центральных государственных учреждений пореформенной России, 1856–1904. СПб.: Наука, 2003). Однако более приемлемым термином, на мой взгляд, является «религиозная бюрократия». И в исследовании Алексеевой, и в настоящей работе речь идет о религиозных, а не о духовных институтах. Последние представляют собой не бюрократические институты, а структуры, связанные с обретением и поддержанием духовности (например, суфийские братства и др.). Сам термин «духовное управление» является анахронизмом, но продолжает употребляться в названиях большинства муфтиятов в современной России.

92

Так, если в Закавказье имперские власти целенаправленно создавали из служителей исламского культа привилегированное сословие, то на Северном Кавказе, где ислам не был институализирован и местные общины фактически не подчинялись какому-либо муфтияту, лишь небольшая часть ‘улама’ обладала правами и привилегиями духовенства. Одной из причин, по которой туркестанские генерал-губернаторы, начиная с К. П. фон Кауфмана, выступали против создания муфтията в этом регионе, было нежелание формировать привилегированную группу мусульманского духовенства, которая бы пользовалась авторитетом у верующих и служила целям укрепления ислама.

93

Вебер М. Типы господства // Личность, культура и общество. 2008. Вып. 1 (40). С. 41.

94

Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание // Ислам на территории бывшей Российской империи: Энциклопедический словарь. М.: Вост. лит., 2006. Т. 1. С. 319–320.

95

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1068. Л. 4 об. Цит. по: Загидуллин И. К. Татарское национальное движение в 1860–1905 гг. Казань: Татарское кн. изд-во, 2014. С. 191.

96

Кадий, казый (от араб. кади – судья) – здесь: в Российской империи член центрального коллегиального органа по управлению религиозными делами мусульман – Оренбургского магометанского духовного собрания (ОМДС) в Уфе.

97

Фактически до 1891 г. вопрос об избрании кадиев в округе ОМДС находился в ведении мусульманских религиозных деятелей Казанской губернии. Они избирали кадиев из своей среды и затем посылали их кандидатуры на утверждение министра внутренних дел.

98

Но были примеры, когда некоторые лица занимали должность кадия несколько сроков подряд. Например, срок пребывания Ризаэтдина Фахретдина в должности заседателя ОМДС продлевался четыре раза.

99

Spannaus N. The Decline of the Akhund and the Transformation of Islamic Law under the Russian Empire // Islamic Law and Society. 2013. Vol. 20. № 3. P. 209–210.

100

Spannaus N. The Decline of the Akhund and the Transformation of Islamic Law under the Russian Empire. P. 221–222.

101

Ibid. P. 232.

102

Frank A. J. Muslim Religious Institutions in Imperial Russia: The Islamic World of Novouzensk District and the Kazakh Inner Horde, 1780–1910. Leiden; Boston; Köln: Brill, 2001. P. 110. В Уставе ОМДС 1857 г. ахуны признавались высшими духовными лицами.

103

Фархшатов М. Мусульманское духовенство… С. 289. При этом число имамов, обладавших титулом ахуна, возросло в период с 1889 по 1916 год более чем в три раза (Там же. С. 289).

104

Цыпин В. Духовенство // Православная энциклопедия / Под ред. Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. М.: Православная энциклопедия, 2007. Т. XVI. С. 376.

105

Манчестер Л. Поповичи в миру: духовенство, интеллигенция и становление современного самосознания в России / Пер. с англ. А. Ю. Полунова. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 28–29.

106

Сборник циркуляров и иных руководящих распоряжений по округу Оренбургского магометанского духовного собрания 1841–1901 гг. Уфа, 1905. С. 42. Имам возглавлял приход при обычной (пятивременной или квартальной) мечети, а имам-хатиб – при джум‘а (соборной) мечети. Хатиб имел право произносить проповедь перед пятничной и праздничной молитвой. По действовавшему во второй половине XIX в. законодательству, при соборной мечети дозволялось иметь одного хатиба и одного имама.

107

Круз Р. За Пророка и царя. Ислам и империя в России и Центральной Азии. М.: Новое литературное обозрение, 2020. С. 121.

108

Там же. С. 127.

109

Фархшатов М. Мусульманское духовенство… С. 287.

110

Там же. В 1872–1886 гг. имамы должны были сдавать экзамены по русскому языку в полицейских управлениях.

111

Например, планируя отлучиться из своего прихода более чем на две недели, мулла обязан был получать разрешение в губернском правлении (Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание в конце XVIII–XIX вв… С. 113).

112

Хорошей иллюстрацией того, с какими сложностями мог столкнуться указной мулла, не сумевший найти понимания с общиной или губернским правлением, служит дело ишана Г. Курбангалиева. Подробнее об этом см.: Беккин Р. И. «Спасибо татарам, – они мой главный ресурс…» (Дело Габидуллы Курбангалиева и проблема сотрудничества между лидерами черносотенного движения и правыми деятелями в среде мусульман) // Минбар. 2020. № 13 (4). С. 763–793.

113

До 1856 г. муэдзины не появлялись в официальной статистике ОМДС. В дальнейшем вплоть до 1912 г. в половине зарегистрированных мечетей в округе ОМДС муэдзины отсутствовали (Загидуллин И. К. Звания мусульманского приходского духовенства в округе Оренбургского магометанского собрания (конец XVIII – начало XX века) // Филология и культура. 2013. № 1 (31). С. 187).

114

Фархшатов М. Мусульманское духовенство… С. 292. При отсутствии муэдзина при мечети азан возглашал имам или кто-то из прихожан. Дога (от араб. ду‘а) – мольба, обращенная к Аллаху. В отличие от пятикратной молитвы (ас-салат), дога может быть произнесена в любое время и на любом языке.

115

Однако на практике нередко должности приходского духовенства «временно» (иногда в течение несколько десятилетий) замещали представители других сословий. Только в 1912 г. такое неписаное правило было закреплено юридически и на должности служителей исламского культа получили право избираться представители других сословий (Загидуллин И. К. «Записка» Исмаила Гаспринского 1910 г. // Гасырлар авазы – Эхо веков. 2019. С. 30).

116

Загидуллин И. К. О религиозно-культурной автономии татар в округе Оренбургского магометанского духовного собрания // Ислам в современном мире. 2015. Т. 11. № 3. С. 65.

117

Мухетдинов Д. B., Хабутдинов А. Ю. История духовных управлений мусульман в России в XVIII–XXI веках: Учеб. пособие. Н. Новгород: Медина, 2012. С. 54–55. Примечательно, что сами чиновники в Государственном совете при обсуждении проекта положений об управлении религиозными делами закавказских мусульман считали, что они пригодны лишь для Закавказского края, «так как другие местности как по положению своему вдали от мусульманских держав, так и по этнографическим и другим условиям имеют весьма мало общего с Закавказским краем» (Ислам в Российской империи… С. 273–274).

118

См., например: Schröckh J. M., Tzschirner H. G. Christliche Kirchengeschichte seit der Reformation. Band 10. Leipzig: E. B. Schwickert, 1812. S. 76, Hundeshagen C. B. Der deutsche Protestantismus, seine Vergangenheit und seine heutigen Lebensfragen im Zusammenhang der gesammten Nationalentwicklung beleuchtet. Frankfurt a. M.: Brönner, 1847. S. 157 и др.

119

Цыремпилов Н. В. Буддизм и империя. Бурятская буддийская община в России (XVIII – нач. XX в.). Улан-Удэ: ИМБТ СО РАН, 2013. С. 73.

120

Название «Русская православная церковь» стало официальным только в 1943 г. В Российской империи господствовавшая церковь именовалась Православной российской церковью. В богословской и светской литературе также получили распространение следующие названия: Всероссийская православная церковь, Православная кафолическая греко-российская церковь, Православная греко-российская церковь и Русская православная церковь. По мнению некоторых авторов, отождествление современной РПЦ с Православной российской церковью, существовавшей в Российской империи, выглядит по меньшей мере спорным (Бабкин М. А. Устав Русской православной церкви: допустимо ли отождествление РПЦ и ПРЦ? // Общественные науки и современность. 2015. № 1. С. 108–114). Далее я буду использовать названия «Русская православная церковь» и «Московский патриархат», когда буду рассматривать события с 1943 г. по сегодняшний день. Государственную церковь в Российской империи до 1917 г. я называю Синодальной церковью.

121

Цыремпилов Н. В. Буддизм и империя. Бурятская буддийская община в России (XVIII – нач. XX в.). Улан-Удэ: ИМБТ СО РАН, 2013. С. 37. Отмена телесных наказаний и смертной казни для духовенства, представлявшего различные религиозные культы в империи, происходила не одномоментно. Православные священники были освобождены от телесных наказаний лишь в 1801 г. Что касается указных мулл, то они были освобождены от телесных наказаний законом от 20 февраля 1850 г. Муллы обязаны были нести воинскую повинность и выплачивать подати как представители сословий, к которым они принадлежали (в основном крестьянского, реже – мещанского). Важно также отметить, что права православного духовенства фактически были установлены в XVIII в. До этого «свобода от податей и повинностей давалась только некоторым лицам и учреждениям по жалованным грамотам» (Иванова Н. А., Желтова В. П. Сословное общество Российской империи (XVIII – начало XX века). М.: Новый хронограф, Ин-т рос. истории, 2010. С. 242).

122

Цыпин В. Духовенство // Православная энциклопедия [http://www.pravenc.ru/text/180638.html].

123

Там же.

124

Исключение здесь составляют военные и военно-морские имамы. Порядок их назначения и круг обязанностей определялись их принадлежностью к военнослужащим или фактом исполнения ими духовных треб для служащих гвардии, армии и флота.

125

Денисов Д. Н. Мусульманское духовенство как привилегированная группа в социальной структуре Российской империи XIX века // Вестник Челябинского гос. ун-та. 2011. № 12 (227). С. 117.

126

Следует также отметить, что в результате реформ Екатерины II сословные привилегии получили мусульманское дворянство и купечество.

127

Фархшатов М. Мусульманское духовенство… С. 287.

128

Например, муфтий мог совершать богослужение и выступать с проповедью в дни религиозных и государственных праздников в империи, но это не было основной сферой его деятельности.

129

Фархшатов М. Мусульманское духовенство… С. 290.

130

Фархшатов М. Мусульманское духовенство… С. 290.

131

Энгельс Ф. Крестьянская война в Германии. М.: Политиздат, 1952. С. 25–26. Эта позиция может быть оспорена, если мы обратимся к истории реформистских движений в мусульманском мире в XVIII–XX вв. Существует множество примеров того, что среди их лидеров были не только рядовые служители культа.

132

Шайхиев Р. А. Роль мусульманского духовенства в жизни татарского общества // Духовенство и политическая жизнь на Ближнем и Среднем Востоке. М.: Мысль, 1985. С. 187. По мнению Шайхиева, основы формирования мусульманского духовенства как сословия у татар Волго-Уральского региона были заложены в период со второй половины XVI в. (после падения Казанского и Астраханского ханств) до начала XVIII в.

133

Подлинным панегириком муфтияту как национальному институту татар является брошюра мусульманского религиозного деятеля из Татарстана Валиуллы Якупова: Якупов В. Общероссийский муфтият и его муфтии. Казань: Иман, 2005.

134

Загидуллин И. К. О религиозно-культурной автономии татар… С. 61.

135

Батыр Р. Есть ислам, понятый арабами, понятый татарами, понятый турками… // Бизнес Online. 2016. 24 декабря [https://www.business-gazeta.ru/article/332877].

136

Мусульманское духовенство в округе ОМДС не имело сословных прав – за исключением освобождения от телесного наказания и от рекрутской повинности в 1850–1873 гг.

137

Феофан Прокопович (1681–1736) – российский политический и религиозный деятель, писатель и философ, сподвижник Петра I. Архиепископ Новгородский и Великолукский (1725–1736), идеолог многих реформ, предпринятых Петром I, в том числе в религиозной сфере. – Примеч. автора.

138

Никольский Н. М. История русской церкви. М.: АСТ, 2004. С. 219.

139

Одним из наиболее известных представителей этой теории был немецкий философ Христиан фон Вольф. Петр I приглашал ученого возглавить Петербургскую академию наук.

140

Карташев А. В. Собрание сочинений… С. 344–345. Эта модель была лаконично сформулирована в известном принципе: cujus regio, ejus religio («чья земля, того и вера»). Петр I и его преемники были руководителями Синодальной церкви де-факто, но только при Павле I было юридически закреплено положение, что император является главой церкви.

141

Процитирую слова русского философа Ю. Ф. Самарина: «К несчастью, Петр Великий понял религию только с ее нравственной стороны, насколько она нужна для государства. И в этом выразилась его протестантская односторонность. С своей точки зрения он не понимал, что такое церковь. Ибо сфера ее выше сферы практической, и потому он поступал, как будто бы ее не было, отрицал ее не злоумышленно, а скорее по неведению…» (цит. по: Карташев А. В. Собрание сочинений… С. 374).

142

Батунский М. Ислам и русская культура XVIII века (Опыт историко-эпистемологического исследования) // Cahiers du monde russe et soviétique. 1986. Vol. 27. № 1. P. 60.

143

В дальнейшем я буду использовать сокращенное название этого учреждения – Синод.

144

В 1723 г. патриархи Константинополя и Антиохии отправили в Петербург грамоты, в которых признали Святейший Синод равным по чину патриарху.

145

На протяжении более ста двадцати лет патриархата в России патриархи часто оказывали влияние на важные государственные решения, принимаемые царем. Подробнее об этом см.: Успенский Б. А. Царь и патриарх: харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление). М.: Языки русской культуры, 1998.

146

Мищенко М. Церковная реформа 1721 года: обзор исторических оценок [http://acathist.ru/en/bogoslovie/russkaya-tserkov/item/tserkovnaya-reforma-1721-goda].

147

Например, историк русской церкви А. В. Карташев называл синодальный период Русской Церкви «периодом ее восхождения на значительно большую высоту почти по всем сторонам ее жизни в сравнении с ее древним теократическим периодом» (Карташев А. В. Собрание сочинений… С. 316).

148

Согласно изначальному намерению Петра I, император собирался подчинить Синоду все три основных направления христианства: православие, католичество и протестантизм, но этот замысел не был реализован.

149

О политике Петра I по отношению к исламу см.: Арапов Д. Ю. Мусульмане в России при Петре I // Pax Islamica. 2012. № 1–2. С. 54–61; Арапов Д. Ю. Ислам в петровской России // Вестник Московского ун‐та. Сер. 8: История. 2012. № 4. С. 3–11. В этих статьях приводятся лишь отдельные примеры, указывающие на отношение императора к исламу и мусульманам.

150

Арапов Д. Ю. Ислам в петровской России… С. 4.

151

Инородцы – в широком смысле: все неславянское население Российской империи. Термин «инородцы» в узком смысле не относился к татарам и другим народам Поволжья.

152

Исхаков Р. Р. «Противомусульманская» миссия и религиозные движения среди крещеных татар Среднего Поволжья в последней трети XVIII в. // Оренбургское магометанское духовное собрание и духовное развитие татарского народа в последней четверти XVIII – начале ХХ вв. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2011. C. 77–78.

153

Там же. С. 81–82.

154

В октябрьском манифесте 1773 г. Пугачев обратился в том числе к калмыкам и татарам. В конце сентября – начале ноября он издал так называемые указы «Петра III» (Пугачев выдавал себя за уцелевшего императора Петра III), обращенные к разным народам империи, в том числе к башкирам. В указе, адресованном башкирскому населению, говорилось: «И пожаловал вас землею, водою, солью, верою и молитвою, пажитью и денежным жалованьем, за что должны вы служить мне до последней погибели» (Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века: В 2 т. / Под ред. И. Я. Щипанова. Т. 2. М.: Госполитиздат, 1952. С. 93).

155

Батырша (также известный как Бахадур-шах, Габдулла Галиев; 1709 или 1717–1762) – мусульманский религиозный и политический деятель. С 1746 по 1755 г. он служил имамом на Урале. В марте 1755 г. выступил организатором и вдохновителем вооруженного восстания народов Волго-Уральского региона против экономического угнетения и насильственной христианизации. В 1756 г. был арестован и доставлен под стражу в Москву, затем – в Петербург. В ноябре 1756 г., находясь в заключении, написал знаменитое письмо-воззвание («Тəхризнамə») к императрице Елизавете, в котором объяснил причины организованного им восстания.

156

Такого мнения придерживается автор биографии Батырши, историк из Татарстана Ф. Г. Ислаев (Ислаев Ф. Г. Ислам и православие в Поволжье XVIII столетия: от конфронтации к терпимости. [Казань]: Изд-во Казан. ун-та, 2001. С. 153–155). С. М. Соловьев также считал, что подоплека восстания Батырши носила религиозный характер: «…ревнители магометанства не могли переносить подчинения христианскому правительству. Виновником восстания было магометанское духовное лицо Батырша, почти все другие духовные лица действовали с ним заодно» (Соловьев С. М. Сочинения: В 18 кн. Кн. XII. История России с древнейших времен. Т. 23–24. М.: Мысль, 1993. С. 227). Насильственная политика христианизации послужила причиной башкирского восстания 1681–1684 гг.

157

Ислаев Ф. Г. Ислам и православие в Поволжье XVIII столетия… С. 152.

158

Там же. С. 154.

159

Так, например, Н. А. Фирсов пишет, что в «восстании Батырши было меньше всего борьбы ислама с христианством, а больше мести русским за прежние экономические хищения» (Фирсов Н. А. Инородческое население прежнего Казанского царства в новой России до 1762 года и колонизация закамских земель. Казань, 1870. С. 45–46).

160

Подробнее см., например: Акманов И. Г. Башкирские восстания XVII – начала XVIII вв. Уфа: Китап, 1998.

161

Батырша. Письмо Батырши императрице Елизавете Петровне: [Текст на яз. тюрки, транскрипция, перевод] / Сост., транскрибирование текста, глоссарий, введ., коммент. Г. Б. Хусаинова. Уфа: УНЦ РАН, 1993. С. 94. По мнению Ф. Г. Ислаева, идеи Батырши, содержащиеся в «Воззвании» и письме-прошении императрице Елизавете Петровне («Тәхризнамә»), созвучны идеям французского Просвещения XVIII века (Ислаев Ф. Г. Ислам и православие в Поволжье XVIII столетия… С. 154).

162

Едва ли следует считать случайностью, что на следующий год после подавления восстания Батырши в деревнях, где проживало не меньше 200 мужчин-мусульман, стало дозволяться строительство мечетей. Это касалось и тех населенных пунктов, где мечети были разрушены совсем недавно (Ташкин С. Ф. Инородцы Поволжско-Приуральского края и Сибири по материалам Екатерининской законодательной комиссии // Записки Оренбургского отделения Московского археологического института / Под ред. А. И. Успенского. Вып. I. Оренбург: тип. М. Н. Махова, 1921. С. 18).

163

Первые уступки в государственной религиозной политике по отношению к исламу были сделаны вскоре после восстания Батырши. Епископ Лука (Конашевич) и митрополит Сильвестр (Гловатский), главные проводники политики насильственной христианизации в Волго-Уральском регионе и Сибири, уже осенью 1755 г. были переведены в другие епархии, где не было мусульманского населения (Ислаев Ф. Г. Ислам и православие в Поволжье XVIII столетия… С. 164).

164

Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое, 1770–1774. СПб., 1830. Т. 19. С. 775–776. С полным текстом указа можно также ознакомиться по изданию: Ислам в Российской империи… С. 45–46.

165

С полным текстом указа можно также ознакомиться по изданию: Ислам в Российской империи… С. 46–47. Подробнее об ахунах см. далее.

166

Со времен Волжской Булгарии мусульмане Поволжья имели тесные культурные, экономические и политические связи со своими единоверцами в Средней Азии. Многие мусульманские религиозные лидеры прошли подготовку в Бухаре и продолжали поддерживать контакты со своими учителями и учениками из Средней Азии. Подробнее см., например: Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане: исламский дискурс под русским господством. Казань: Рос. исламский ун-т, 2008; Frank A. J. Bukhara and the Muslims of Russia. Sufism, Education, and the Paradox of Islamic Prestige. Leiden; Boston: Brill, 2012.

167

Русский правовед Н. М. Коркунов так объяснял разницу между именным указом и высочайшим манифестом: «Повеление Государя об обнародовании и введении в действие выражается в именном указе правительствующему сенату. В случае же издания особо важных законов Государь, кроме того, непосредственно обращается к подданным с манифестом, объявляя в нем об издании нового закона и объясняя мотивы, вызвавшие его издание» (Коркунов Н. М. Лекции по общей теории права. М.: РОССПЭН, 2010. С. 400).

168

Полный текст манифеста можно найти здесь: [http://www.runivers.ru/bookreader/book9829/#page/891/mode/1up].

169

Ислам в Российской империи… С. 47.

170

Ислам в Российской империи… С. 48–49. Мурза, или мирза – аристократический титул в тюркоязычных государствах Евразии.

171

Исхаков Р. Р. «Противомусульманская» миссия и религиозные движения… С. 76.

172

Ст. 190 «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» 1845 г.: «За отвлечение, чрез подговоры, обольщения или иными средствами, кого-либо от Христианской веры Православного или другого исповедания в веру Магометанскую, Еврейскую или иную не Христианскую, виновный приговаривается: к лишению всех прав состояния и к ссылке в каторжную работу в крепостях на время от восьми до десяти лет, а если он по закону не изъят от наказаний телесных, и к наказанию плетьми чрез палачей в мере, определенной статьею 21 сего Уложения для пятой степени наказаний сего рода, с наложением клейм. Когдаж при том будет доказано, что им употреблено насилие для принуждения к отступлению от Христианства, то он присуждается: к лишению всех прав состояния и к ссылке в каторжную работу в рудниках на время от двенадцати до пятнадцати лет, а если он по закону не изъят от наказаний телесных, и к наказанию плетьми чрез палачей в мере, определенной статьею 21 для третией степени наказаний сего рода, с наложением клейм».

173

Цыремпилов Н. В. Буддизм и империя… С. 38.

174

Загидуллин И. К. Предисловие… С. 5.

175

Там же. С. 4; Мертваго Д. Б. Записки (1760–1824). СПб.: Русская симфония, 2006. С. 44.

176

По словам М. Кемпера, «структура и задачи Собрания… так же определены в тексте указа, но они были позднее переработаны и дополнены бароном Игельстромом в положении о компетенции Оренбургского духовного собрания» (Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане… С. 71). Кемпер считает, что будущий муфтий М. Хусаинов также участвовал в разработке документа об открытии Духовного собрания (Там же. С. 92).

177

Например, И. К. Загидуллин пишет, что именно Мертваго «предложил проект о создании специального правительственного органа по контролю над духовенством, чтобы лояльные к устоям империи муллы „противодействовали проникновению антиправительственной проповеди“ в среду российских подданных» (Загидуллин И. К. Предисловие… С. 4). В 1803–1807 гг. Мертваго был таврическим гражданским губернатором. На этой должности он помог упорядочить деятельность служителей исламского культа на Крымском полуострове.

178

Подробнее о турецком влиянии при создании института муфтията в России см.: Васильев А. Д. Османо-турецкие параллели российским муфтиятам // Pax Islamica. 2011. № 2 (7). С. 126–134.

179

Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане… С. 74.

180

Юнусова А. Б., Азаматов Д. Д. 225 лет Центральному духовному управлению мусульман… С. 15.

181

Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание в конце XVIII–XIX вв… С. 56.

182

Например, применение мусульманского права в юрисдикции ОМДС было ограничено фактически брачно-семейными отношениями и вопросами раздела наследства и имущества.

183

Из этого правила были исключения. В конце XVIII–XIX в. имперские власти не противодействовали искоренению языческих культов миссионерами, представлявшими ислам, буддизм или протестантизм (Цыремпилов Н. В. Буддизм и империя… С. 33). Это фактически означало, что регулятор руками фирм-олигополистов зачищает религиозный рынок от мелких игроков, чью деятельность сложно контролировать. Но осознав, что тем самым они способствуют укреплению самих олигополистов, представлявших «терпимые признанные» религии, власти прекратили подобную практику.

184

Подробнее об этом см., например: Еремеев П. В. Методы оценки достоверности статистики старообрядчества Российской империи в XIX – начале ХХ вв. (на примере Харьковской губернии) // Информационные технологии и математические методы в исторических исследованиях. 2015. № 1–2. С. 73–97.

185

См., например: Градовский А. Д. Начала русского государственного права. СПб.: Тип. M. M. Стасюлевича, 1875. Т. I. С. 373–376.

186

Одним из ярких проявлений неравноправного положения религий в Российской империи была невозможность перехода из более покровительствуемых вероисповеданий в менее покровительствуемые. Например, последователь любого из направлений в христианстве не имел права перейти в ислам, в то же время мусульманин мог стать не только православным, но и католиком, лютеранином и др.

187

Денисов Д. Н. Очерки по истории мусульманских общин Челябинского края (XVIII – начало XX в.). М.: ИД Марджани, 2011. С. 43.

188

Рассматривая период с середины XVI до конца XVIII века, необходимо принимать в расчет скудость источников, относящихся к первому столетию русского господства в Волго-Уральском регионе.

189

Денисов Д. Н. Очерки по истории мусульманских общин Челябинского края… С. 46.

190

Там же. С. 43.

191

Беляков А. В. Абызы (хафизы) в Московском государстве XVI–XVII веков // Средневековые тюрко-татарские государства. 2015. № 7. С. 40.

192

Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание в конце XVIII–XIX вв… С. 10. В ряде случаев местная администрация в нарушение законодательства фактически назначала ахунов.

193

Цыремпилов Н. В. Буддизм и империя… С. 57, 70–71.

194

Менее известный, но еще более яркий пример – дело ‘Абдаллаха б. Муслима б. ‘Али (ум. в 1794 или 1795 г.). Он выполнял функции ахуна и преподавал в медресе между Троицком и Верхнеуральском на Урале. ‘Абдаллах получил от государства определенные привилегии и награды. Однако во время Крестьянской войны 1773–1775 гг. под предводительством Пугачева ахун призвал мусульман присоединиться к восставшим. С аналогичными призывами обратился учитель ‘Абдаллаха шейх Мухаммад бин ‘Али ал-Дагистани (ум. в 1795 или 1796 г.). Как справедливо отмечает М. Кемпер, «этот опыт показывал русскому правительству, что поддержка исламского влияния через посредничество татарских ученых без усиленного контроля их деятельности и без привязки их к Российскому государству не исключала риска несоблюдения ими определенной субординации» (Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане… С. 69–70).

195

Историк из Татарстана Н. К. Гарипов не вполне обоснованно характеризует муфтия как ученого, «чье решение определяло религиозную практику в дальнейшем для всех жителей страны» (Гарипов Н. К. Политика Российского государства в этноконфессиональной сфере в конце XVIII – начале XX вв.: Опыт духовного управления мусульман: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Казань, 2003. С. 11.

196

Хабутдинов А. Ю. Риза Фахретдин и идея мусульманского мира России. 2009. 15 апреля [http://www.idmedina.ru/books/materials/?1212].

197

Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане… С. 72.

198

Подробнее о «движении абызов» см., например: Хабутдинов А., Хабутдинова М. Абызы // Ислам на европейском Востоке: Энцикл. словарь. Казань: Магариф, 2004. С. 6–7.

199

Хабутдинов А. Ю. История Оренбургского магометанского духовного собрания (1788–1917): институты, идеи, люди. Н. Новгород: Медина, 2010. С. 13. Ишан (перс. они) – титул, употребляемый по отношению к авторитетным религиозным деятелям (в основном к руководителям суфийских тарикатов, а также к их потомкам). Широко употреблялся в Средней Азии с XV–XVI вв. В Волго-Уральском регионе люди, именуемые ишанами, были связаны со среднеазиатской духовной традицией.

200

Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане… С. 367.

201

Там же. Жуз (казах. жүз – «сотня») – родовое объединение казахов. Существовали Старший, Средний и Младший жузы.

202

Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане… С. 90. Неслучайно императрица благосклонно относилась к религиозной деятельности татарских мулл в казахской степи. Такая позиция была оправдана: оренбургский муфтий стал пользоваться «духовным авторитетом» у казахской элиты. Авторитет муфтия имел как религиозное, так и политическое измерение. В 1797 г. при содействии муфтия Мухамеджана Хусаинова был учрежден совет для управления Младшим жузом. Муфтий де-факто возглавлял эту структуру (Хабутдинов А. Ю. Российские муфтии: от екатерининских орлов до ядерной эпохи (1788–1950). Н. Новгород: Медина, 2006 [http://www.idmedina.ru/books/encyclopedia/?1404].

203

В ряде работ советского времени муфтии характеризуются языком пропаганды того времени как помощники царизма в деле уничтожения мусульман. Например, историк Б. Ишемгулов писал, что «муфтий Габдрахимов пополнил ряды палачей с топорами палачами с чалмой и Кораном. Эти палачи… под кораническими аятами рубили головы восставших татар, башкир, киргизов» (цит. по: Ишмухаметов З. А. Социальная роль и эволюция ислама в Татарии (Исторические очерки). Казань: Татарское кн. изд-во, 1979. С. 34).

204

Загидуллин И. К. Татарское национальное движение в 1860–1905 гг… С. 42. Подробнее о ДДДИИ см. далее.

205

Д. Д. Азаматов относит мухтасибов к высшему звену мусульманского духовенства. При этом исследователь отмечает, что «четкой регламентации обязанностей мухтасиба и объединения приходов в округа (мухтасибаты) не было», а «функции ахунов и мухтасибов были идентичными» (Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание… С. 96). Звание мухтасиба и старшего мухтасиба могло присваиваться муллам, ахунам, а также лицам, в прошлом занимавшим религиозные должности. Основная задача мухтасиба в середине XIX в. состояла в надзоре за правильным ведением метрических книг. Подробнее об ахунах см. далее.

206

По состоянию на 1800 г. в Оренбургской губернии насчитывалось 1147 мечетей и 1793 служителя исламского культа (Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание в общественной и духовной жизни… С. 15).

207

Свод законов Российской империи. Т. 11. Ч. 1. СПб., 1857. С. 223.

208

Загидуллин И. К. Татарское национальное движение в 1860–1905 гг… С. 44.

209

В этом же году был принят устав ТМДП. Ранее его статус регулировался Положением о Таврическом магометанском духовном правлении и подлежащих его ведению делах 1831 г.

210

Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание в общественной и духовной жизни… С. 12.

211

Там же. С. 13–14.

212

Примечательно, что сходным образом эволюционировала система управления религиозными делами мусульман в середине 1940‐х годов. Религиозные объединения, представлявшие иноверческие и инославные религии, первоначально (1943–1944) находились в ведении Совета по делам Русской православной церкви при Совете народных комиссаров СССР, а с 1944 г. – Совета по делам религиозных культов, также созданного при правительстве Советского Союза.

213

Арапов Д. Ю., Пономарев В. П. Департамент духовных дел иностранных исповеданий // Православная энциклопедия / Под ред. Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. М.: Православная энциклопедия, 2006. Т. XIV. С. 419.

214

Свод законов Российской империи. Т. 11. Ч. 1. СПб., 1857. С. 213–214.

215

Там же. С. 70.

216

Там же.

217

Бойцова Е. В., Ганкевич В. Ю., Муратова Э. С., Хайрединова З. З. Ислам в Крыму: Очерки истории функционирования мусульманских институтов. Симферополь: Элиньо, 2009. С. 145.

218

По мнению российских исследователей Ю. А. Гаврилова и А. Г. Шевченко, ОМДС была «оптимальной формой организации. Она позволила мусульманскому сообществу институироваться в качестве значимого субъекта российского цивилизационного творчества» (Гаврилов Ю. А., Шевченко А. Г. Ислам и православно-мусульманские отношения в России в зеркале истории и социологии. М.: Культурная революция, 2010. С. 37).

219

Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане… С. 27.

220

Планы ликвидации ТМДП также обсуждались чиновниками. Так, один из проектов предусматривал упразднение этого муфтията и присоединение его к Таврическому губернскому правлению. Муфтий становился бы заведующим отделением, а кади-эскер и уездный кадий – сотрудниками этого отделения (Загидуллин И. К. О проектах реформирования управления духовными делами крымских татар // Ислам в современном мире. 2018. Т. 14. № 1. С. 36).

221

Воронец Е. Н. Нужны ли для России муфтии? М.: Тип. А. И. Снегиревой, 1891. С. 4.

222

Ильминский Николай Иванович (1822–1892) – русский миссионер, просветитель, востоковед. Разработчик миссионерско-образовательной системы, известной как «система Ильминского». Основными принципами этой системы были 1) обучение инородцев религиозным предметам на их родном языке; 2) использование кириллицы вместо арабской графики для передачи религиозных текстов на татарском языке; 3) привлечение представителей кряшен, чувашей, удмуртов и др. в ряды миссионеров.

223

Имеется в виду Департамент духовных дел иностранных вероисповеданий при министерстве внутренних дел.

224

Ильминский Н. И. Письма Николая Ивановича Ильминского (к обер-прокурору Святейшего Синода К. П. Победоносцеву). Казань: Ред. Православ. собеседника, 1895. С. 65–66.

225

Материалы по истории образования и просвещения… С. 205.

226

Там же.

227

Подробнее об этом см.: Джераси Р. Окно на Восток. Империя, ориентализм, нация и религия в России. М.: Новое литературное обозрение, 2013. C. 275–321.

228

Арапов Д. Ю. Императорская Россия и мусульманский мир (конец XVIII – начало XX в.): Сб. статей. М.: Наталис, 2006. С. 81.

229

Там же. С. 83. Ср. также со словами другого чиновника – генерала от кавалерии Губайдуллы Чингисхана: «Если только туземцы почувствуют малейшую реформу, клонящуюся к стеснению их религиозной и бытовых сторон, – дело проиграно» (Там же. С. 93).

230

По собственной инициативе (лат.).

231

Исхаков Р. Р., Багаутдинова Х. З. Переписка директора Казанской учительской семинарии Н. И. Ильминского с обер-прокурором Св. Синода К. П. Победоносцевым по «мусульманскому вопросу» // Гасырлар авазы – Эхо веков. 2014. № 1/2. С. 107.

232

Средний путь – самый безопасный (лат.).

233

Предположительно, Ильминский имеет в виду старшего заседателя ОМДС Тажутдина Максютова.

234

Ильминский Н. И. Письма Николая Ивановича Ильминского… С. 174–175. Впоследствии Ильминский отмечал, что выбор в отношении нового муфтия был правильным: «Муфтий Султанов был здесь, но к государю не был представляем. Отзывы об нем из Д[епартамен]та таковы, что он не являет себя фанатиком и хлопочет будто бы о сокращении мечетей, находя, что их слишком много» (Материалы по истории образования и просвещения народов Волго-Уралья в рукописных фондах Н. И. Ильминского: Сб. документов и материалов. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ; Изд-во «ЯЗ», 2015. С. 248).

235

Джераси Р. Окно на Восток… С. 165.

236

Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание в конце XVIII–XIX вв… С. 35.

237

Бобровников Николай Алексеевич (1854–1921) – русский педагог и миссионер, ученик Н. И. Ильминского. Так же, как и его учитель, выступал сторонником преподавания в инородческих школах на национальных языках и привлечения коренного населения в ряды православного духовенства.

238

Джераси Р. Окно на Восток… С. 194. В реальности опасения Ильминского и его последователей вызвало то, что образованный нерусский мог выступать в качестве выразителя и защитника интересов своего народа и тем самым представлял бы опасность для задач русификации.

239

Усманова Д. М., Михайлов А. Ю. Ислам и православие в позднеимперской России… С. 104. К тому времени имелся прецедент: в 1868 году духовные дела казахов были выведены из ведения ОМДС. Эти вопросы были переданы в компетенцию местных мулл, которые в свою очередь подчинялись гражданской администрации и министерству внутренних дел (Арапов Д. Ю. Императорская Россия и мусульманский мир… С. 92–99).

240

Усманова Д. М., Михайлов А. Ю. Ислам и православие в позднеимперской России… С. 105.

241

Малов Е. А. О татарских мечетях в России. Казань: Унив. тип., 1868. С. 56.

242

Bobrovnikoff S. Moslems in Russia // The Moslem World. 1911. Vol. 1. P. 13, 14.

243

Малов Е. А. О татарских мечетях в России… С. 71.

244

Цит. по: Garipova R. The Transformation of the Ulama and Shari‘a in the Volga-Ural Muslim Community under Russian Imperial Rule. Princeton: Princeton University Press, 2013. P. 73.

245

Джераси Р. Окно на Восток… С. 366.

246

Цыремпилов Н. В. Буддизм и империя… С. 72.

247

Хиджра (араб. миграция) – переселение пророка Мухаммада из Мекки в Медину. В широком смысле под хиджрой понимается переселение с территорий, контролируемых немусульманами, в мусульманские страны.

248

Bustanov A. The Bulghar Region as a «Land of Ignorance»: Anti-colonial Discourse in Khvārazmian Connectivity // Journal of Persianate Studies. 2016. Vol. 9. № 2. P. 186.

249

Подробнее о нем см., например: Адыгамов Р. К. Роль Габдрахима Утыз-Имяни в изучении социокультурных и религиозных традиций татарского общества конца XVIII – первой трети XIX вв.: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2006.

250

Хабутдинов А. Ю., Мухетдинов Д. В. Российские мусульмане-татары: от общины к нации (конец XVIII – начало XX вв.): Учеб. пособие. Н. Новгород: Медина, 2011 [http://www.idmedina.ru/books/school-book/?607].

251

Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане… С. 78.

252

Там же.

253

Garipova R. The Transformation of the Ulama… P. 41.

254

Ibid.

255

Например, муфтия Салимгарея Тевкелева (1805–1885) Ш. Марджани характеризовал как человека невежественного, нерешительного и беспринципного (Загидуллин И. К. Татарское национальное движение в 1860–1905 гг… С. 156). По мнению В. Якупова, критика муфтия Тевкелева Марджани объясняется тем, что последний также претендовал на должность муфтия (Якупов В. Общероссийский муфтият… С. 11). Это утверждение звучит не вполне убедительно. Таким образом практически любую критику чиновников можно объяснить тем, что критикующие лишь претендуют на место критикуемых.

256

Цит. по: Загидуллин И. К. Проект «Устава управления духовными делами магометан» оренбургского муфтия С. Тевкелева 1867 г. как правовая основа для реформирования организации религиозно-обрядовой жизни мусульман // Оренбургское магометанское духовное собрание и духовное развитие татарского народа в последней четверти XVIII – начале ХХ вв. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2011. C. 52.

257

Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане… С. 358–359.

258

Цит. по: Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание в конце XVIII–XIX вв… С. 44.

259

Исключение составляет лишь случай с богатой молодой вдовой Айшей Алеевой. Муфтий Хусаинов обманом женился на ней с целью завладеть ее имуществом. После нескольких лет разбирательств по решению суда часть имущества Хусаинова была изъята в пользу истицы Алеевой (Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане… С. 357–358).

260

Ислам на европейском Востоке: Энциклопедический словарь. Казань: Магариф, 2004. С. 108.

261

Исхаков С. М. Первая русская революция и мусульмане Российской империи. М.: Социально-политическая мысль, 2007. С. 17.

262

Загидуллин И. К. Татарское национальное движение… С. 393.

263

Подробнее о проектах реформирования института муфтията см. далее.

264

Багаутдин (Баха’ ад-дин) Хамзин Ваисов ал-Булгари (1810–1893) – основатель и руководитель религиозной общины, известной в литературе как «ваисовцы», Ваисовский Божий полк мусульман-староверов и др. В 1862 г. создал в Казани религиозную общину. При общине работал молитвенный дом. Выступал против сотрудничества с русскими гражданскими властями (делая исключение для императора) и с мусульманским официальным духовенством. В 1884 г. полиция взяла штурмом молитвенный дом ваисовцев в Казани. Сам Ваисов был арестован, признан душевнобольным и заключен в Казанскую окружную психиатрическую больницу, где находился до самой своей смерти.

265

Сенюткина О. Н. Ваисов и ваисовцы // Рамазановские чтения. № 2 [http://www.idmedina.ru/books/history_culture/ramazan/2/vais.htm].

266

Подробнее о ваисовском движении см., например: Усманова Д. Мусульманское «сектантство» в Российской империи: «Ваисовский Божий полк староверов-мусульман». 1862–1916 гг. Казань: Фэн, 2009.

267

Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане… С. 543–544.

268

Ответа на письмо Ваисова не последовало.

269

Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане… С. 527. Примечательно, что муфтий и другие представители мусульманского духовенства критиковали Ваисова, но никак не могли повлиять на его деятельность. При этом Ваисов изначально не претендовал на такую функцию указных мулл, как ведение метрических книг. Только отказ одного из имамов записывать имена детей Багаутдина Ваисова в метрические книги послужил поводом для ваисовцев самим начать фиксировать рождения, браки и смерти членов общины (Усманова Д. Мусульманское «сектантство» в Российской империи… С. 65).

270

Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане… С. 101.

271

Круз Р. За Пророка и царя… С. 379–384.

272

Здесь уместно будет вспомнить сказку о похищенной Кащеем царевне, которая, освоившись на новом месте, начинает диктовать постылому похитителю свои условия, обещая взамен если не любовь, то покорность.

273

Юрисдикция Закавказских духовных правлений не распространялась на мусульманские общины в Батумской, Карсской и Дагестанской областях, Закатальском и Сухумском округах и Черноморской губернии. Вопрос о подчинении этих регионов какому-либо муфтияту обсуждался, но так и не был решен положительно.

274

Подробнее об этом см.: Арапов Д. Ю. Проекты создания региональных муфтиятов на Северном Кавказе // Pax Islamica. 2011. № 2. С. 88–107; Васильев Д. В., Арапов Д. Ю. Проекты устройства управления духовными делами мусульман в Туркестане. Документы Архива внешней политики Российской империи. 1900 г. // Исторический архив. 2005. № 1. С. 150–174 и др.

275

Вместе с тем ОМДС в конце XIX – начале XX в. активно поддерживал вопрос о переходе в его юрисдикцию общин в Степном крае и Туркестане.

276

Однако было бы несправедливо утверждать, что ОМДС был полностью устранен от участия в деятельности мусульманских общин в регионе. Особое положение, например, занимал городской мулла Ставрополя. Он утверждался в должности ставропольским губернатором, вел на татарском языке метрические книги, экземпляр которых отправлялся в ОМДС (Ислам в Российской империи… С. 279).

277

В связи с этим заслуживает внимания аргумент, который приводился чиновником ДДДИИ С. Г. Рыбаковым против установления особого порядка управления религиозными делами мусульман на Северном Кавказе: «Такое отступление было бы истолковано мусульманами в смысле признания правительством особого значения за магометанством в Терской и Кубанской областях» (Ислам в Российской империи… С. 286).

278

В XVIII–XIX вв. казахское население Средней Азии упоминалось в официальных имперских документах как кыргызы. Текст Положения можно найти здесь: Арапов Д. Ю. Императорская Россия и мусульманский мир… С. 94–97.

279

Там же. С. 94–95.

280

Например, в проекте «Положения об управлении мусульманского духовенства суннитского учения в Кубанской и Терской областях» предлагалось, что муфтий будет избираться «по соглашению» начальников Кубанской и Терской областей и утверждаться в должности командующим войсками Кавказского военного округа (Арапов Д. Ю. Императорская Россия и мусульманский мир… С. 125). Таким образом, если бы «Положение» было принято, управление мусульманскими религиозными делами сосредоточилось бы исключительно в руках военной администрации.

281

Там же. С. 93–94. По мнению Н. В. Цыремпилова, «империя намеренно распределяла дела конфессий по разным ведомствам для уменьшения возможности лоббирования со стороны представителей религиозных меньшинств» (Цыремпилов Н. В. Буддизм и империя… С. 35). Религиозная жизнь буддистов в Российской империи также находилась под контролем двух министерств: государственных имуществ и внутренних дел.

282

Там же. С. 49.

283

Загидуллин И. К. О религиозно-культурной автономии татар… С. 64.

284

Статус мечети в Российской империи во многом определялся правовым положением приписанных к ней служителей исламского культа. Наличие в приходе человека, имевшего указ о назначении хатибом, позволяло мусульманской общине поставить вопрос о преобразовании квартальной (пятивременной) мечети в соборную.

285

Загидуллин И. К. Татарское национальное движение в 1860–1905 гг… С. 45.

286

Подробнее о проектах реформ ОМДС см., например: Загидуллин И. К. Татарское национальное движение в 1860–1905 гг… С. 135–199, 366–391.

287

Загидуллин И. К. Татарское национальное движение в 1860–1905 гг… С. 153.

288

Там же. Вопрос о выборах кадиев вновь был поднят в проекте Тевкелева 1880 г. Там содержалось предложение учредить сложную систему выборов заседателей в разных губерниях европейской части России. После долгих обсуждений на разных этажах власти проект «Об изменении порядка выборов членов Оренбургского магометанского духовного собрания», в основе которого лежали предложения Тевкелева, так и не был принят.

289

Загидуллин И. К. Татарское национальное движение в 1860–1905 гг… С. 154–155.

290

Там же. С. 152.

291

Загидуллин И. К. Проект «Устава управления духовными делами магометан»… С. 64.

292

Джадидизм – общественно-политическое движение мусульман в Российской империи и в Советской России в 1880–1920‐е гг. Первоначально повестка этого движения ограничивалась реформой исламского религиозного образования (внедрение нового надежного метода обучения грамоте в начальных школах (мактабах), естественнонаучных дисциплин в медресе и преподавания дисциплин на родном языке). В начале XX в. сторонники джадидизма также начали выступать с политическими лозунгами.

293

Третий пункт был распространен и на лиц, желавших вернуться в ислам или другую нехристианскую религию из инославных вероисповеданий.

294

Сафонов А. А. Указ 17 апреля 1905 г. «Об укреплении начал веротерпимости» в контексте формирования института свободы совести в законодательстве Российской империи // History and modernity: Belarusian Statehood in the East European Civilization Context: A Collection of Scientific Papers Dedicated to the 90th Birthday of Professor I. A. Yuho. Минск: Бизнесофсет, 2012. С. 342.

295

Там же.

296

Конституция Российской Федерации. Ст. 28.

297

Усманова Д. М. Мусульманские представители в российском парламенте, 1906–1916. Казань: Академия наук РТ, 2005. С. 308–309.

298

Там же. С. 384.

299

Там же.

300

Исхаков С. М. Первая русская революция и мусульмане… С. 124.

301

Хабутдинов А. Ю., Мухетдинов Д. В. Общественное движение мусульман-татар: итоги и перспективы. Н. Новгород: Махинур, 2005. С. 31.

302

Муфтий Султанов в работе совещания участия не принимал (Загидуллин И. К. Татарское национальное движение в 1860–1905 гг… С. 371).

303

Подробнее о совещании см.: Загидуллин И. К. Уфимский курултай 1905 года. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2018.

304

Хабутдинов А. Ю. История Оренбургского магометанского духовного собрания… С. 156.

305

Загидуллин И. К. Татарское национальное движение в 1860–1905 гг… С. 372.

306

Подробнее о проектах реформирования Духовного собрания на совещании см.: Загидуллин И. К. Уфимский курултай 1905 года. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2018.

307

Это название было выбрано для реформированного института муфтията не случайно, так как отражало его основную функцию (по задумке его авторов): решение богословских и юридических вопросов в качестве шариатского суда.

308

Ислам в Российской империи… С. 311.

309

Хабутдинов А. Ю., Мухетдинов Д. В. Всероссийские мусульманские съезды 1905–1906 гг. Н. Новгород: Махинур, 2005 [http://www.idmedina.ru/books/regions/?3861].

310

Подробнее о мусульманской фракции в Государственной думе см.: Усманова Д. М. Мусульманские представители в российском парламенте, 1906–1916. Казань: Академия наук РТ, 2005.

311

После Февральской революции 1917 г. лидеры татарского национального движения, напротив, стремились ограничить сферу компетенции муфтията. Подробнее об этом см. Главу II настоящей монографии.

312

Усманова Д. М. Мусульманские представители в российском парламенте… С. 133–145.

313

Арапов Д. Ю. Императорская Россия и мусульманский мир… С. 451.

314

Там же. С. 451. Муллы и муэдзины избирались приходскими собраниями в большей части общин, за исключением нетатарских приходов Степного края и башкирских приходов во внутренних губерниях. В первом случае приходское духовенство избиралось волостными сходами, во втором – сельскими сходами.

315

Там же. С. 451–452. Фактически это предложение предвосхищало создание в советское время «двадцаток» – приходских советов, в чьи функции входили все хозяйственные, административные и финансовые вопросы прихода.

316

Там же. С. 453.

317

Рыбаков С. Г. Устройство и нужды управления духовными делами мусульман в России. Пг., 1917. С. 19.

318

Подробнее об особых совещаниях и мусульманском вопросе см., например: Сенюткина О., Гусева Ю. Дискурс о российских мусульманах в материалах Особых совещаний 1905–1914 гг. // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2018. № 4. С. 231–254.

319

Ислам в Российской империи… С. 298–299.

320

Там же. С. 299.

321

Ислам в Российской империи… С. 301.

322

Подробнее о М.‐С. Баязитове см., например: Беккин Р. И. Баязитов Мухаммед-Сафа // Ислам на территории бывшей Российской империи: Энциклопедический словарь / Сост. и отв. ред. С. М. Прозоров. Т. II. М.: Наука: Вост. лит., 2018. С. 86–88.

323

Подробнее об этом см.: Беккин Р. И. К вопросу о взаимодействии мусульманского духовенства с лидерами черносотенного движения (на примере Атауллы и Мухаммед-Сафы Баязитовых) // Труды Государственного музея истории религии. Вып. 17. СПб.: СПГУД, 2017. С. 237–244.

324

Там же. С. 503–504.

325

Там же. С. 505–506.

326

Следует отметить, что появившиеся еще на рубеже XIX и XX вв. в разных городах империи мусульманские благотворительные общества стали играть роль выразителей и защитников интересов мусульман. Так, например, крупнейшее из них – Мусульманское благотворительное общество в Санкт-Петербурге содержало не только школу, но и неофициальный (незарегистрированный) мусульманский приход (подробнее см.: Беккин Р. И., Тагирджанова А. Н. Мусульманский Петербург: Исторический путеводитель. Жизнь мусульман в городе на Неве и в его окрестностях. М.; СПб.: Ин-т Африки РАН, 2016. С. 290–292).

327

По определению немецкого исламоведа Рейнхарда Шульце, в понятие исламского дискурса включаются «все СМИ, институты, лингвистические утверждения и символы, которые намеренно используют вокабуляр и систему знаков, служащих для передачи исламской традиции» (Schulze R. A Modern History of the Islamic World. London; New York: I. B. Tauris Publishers, 2002. P. 9).

328

Амирханов Х. Таварих-е Булгарийа (Булгарские хроники) / Пер. со старотатарск., вступ. статья и коммент. А. М. Ахунова. М.: ИД Марджани, 2010. С. 87.

329

Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК) – высший законодательный, распорядительный и контролирующий орган государственной власти в Российской Советской Федеративной Социалистической Республике в 1917–1937 гг.

330

Ислам и советское государство (1917–1936): Сб. документов. Вып. 2 / Сост., авт. предисл. и примеч. Д. Ю. Арапов. М.: ИД Марджани, 2010. С. 40.

331

Ислам и советское государство (1917–1936)… С. 44.

332

Сравн. с цитировавшейся выше работой Р. И. Маликова, в которой он пишет, что мусульманское духовенство в качестве отдельного социального слоя, вероятно, сформировалось еще в Волжской Булгарии (Маликов Р. И. Социальное положение мусульманского духовенства… С. 29).

333

Подробнее о восприятии истории Казанского ханства в советской исторической науке см., например: Хамидуллин Б. Л., Измайлов И. Л., Измайлов Б. И. История Казанского ханства в трудах отечественных историков (1920–1950‐е гг.) // Научный Татарстан. 2012. № 3. С. 92–113.

334

Ислам и советское государство (1917–1936)… С. 42.

335

Например, муфтии М. Хусаинов, С.‐Г. Тевкелев и М. Султанов были богатыми землевладельцами.

336

Ислам и советское государство (1917–1936)… С. 42.

337

Ислам и советское государство (1917–1936)… С. 42.

338

Там же. С. 43.

339

См., например: Фәхретдин Р. Исламлар хакында хөкүмәт тәдбирләре [Меры правительства, касающиеся ислама]. Оренбург, 1907. С. 9–10.

340

Далее – Проповедь.

341

Цит. по: Беккин Р. И. «Укоротить хвост незаконных религиозных деятелей». Об идейной эволюции взглядов Файзрахмана Саттарова на роль «официального духовенства» в религиозной жизни мусульман России // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2018. № 4 (36). С. 302.

342

Так в оригинале.

343

Имеются в виду Закавказские магометанские духовные правления суннитского и шиитского учений, учрежденные в 1872 году.

344

Цит. по: Беккин Р. И. «Укоротить хвост незаконных религиозных деятелей». Об идейной эволюции взглядов Файзрахмана Саттарова на роль «официального духовенства» в религиозной жизни мусульман России // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2018. № 4 (36). С. 302. Здесь Саттаров осознанно или неосознанно вводит адресатов проповеди в заблуждение: вопросы брачно-семейных отношений как раз находились в ведении ОМДС.

345

Тезис о том, что учреждение ОМДС стало ответом на требование мусульман, отстаивал и мусульманский религиозный деятель из Татарстана Валиулла Якупов. По его мнению, Духовное собрание было создано под давлением Турции: «Надо учитывать: ОМДС появился не только по царской милости, его появление – это достижение в первую очередь нашего народа, для этой цели было пролито много крови, проведено немало восстаний, была подана не одна сотня петиций и обращений. По мнению Ш. Марджани, открытие ОМДС, издание печатного Корана являлись одним из условий Кючюк-Кайнарджийского мирного договора, т. е. Ш. Марджани считает, что предоставление некоторой степени свободы российским мусульманам – это вклад турецких султанов» (Якупов В. Общероссийский муфтият… С. 9). В тексте Кючук-Кайнарджийского мирного договора такие вопросы, как открытие Духовного собрания и печать Корана, не затрагиваются.

346

Климович Л. Ислам в царской России. Казань: Иман, 2003. С. 10.

347

Там же.

348

Там же. С. 14.

349

В среде татарских историков в советский период также встречалась критика муфтията и духовенства. Так, в частности, татарский писатель и историк Галимджан Ибрагимов писал о мусульманском духовенстве: «Своими „указами“, метриками, молитвами, возносимыми в мечетях за царя, в особенности же, своим духовным собранием, муфтиями, оно было крепко спаяно с самодержавием» (Ибрагимов Г. Татары в революции 1905 г. Казань: Гос. изд-во ТАССР, 1926. С. 8).

350

Климович Л. Ислам в царской России… С. 10.

351

Создание института муфтията не означает, что государство полностью отказалось от политики игнорирования ислама. Она продолжала проводиться, например, в Туркестане после завоевания этого региона во второй половине XIX в.

352

Цит. по: Юнусова А. Б., Азаматов Д. Д. 225 лет Центральному духовному управлению мусульман… С. 26.

353

Turner B. S. Weber and Islam: A Critical Study. London; New York: Routledge, 1998. P. 23.

354

Spannaus N. The Decline of the Akhund and the Transformation… P. 220.

355

Хотя служители исламского культа на Северном Кавказе не пользовались такими же привилегиями и льготами, как их коллеги в других регионах (в том числе в соседнем Закавказье), они, по сути, были менее зависимы от властей, поскольку их финансирование осуществлялось за счет вакфов, пожертвований верующих, платы за выполнение ритуалов и т. д. (Бобровников В. О. Создание мусульманского духовенства в России (кавказско-поволжские параллели) // Pax Islamica. 2011. № 2 (7). С. 119).

356

Ислам в Российской империи… С. 295.

357

Бобровников В. О. Создание мусульманского духовенства в России… С. 120.

358

Рыбаков С. Г. Устройство и нужды управления духовными делами мусульман… С. 296.

359

Ислам в Российской империи… С. 269. Это один из многочисленных примеров того, как неписаным правилам в институте муфтията отдается предпочтение, в то время как зафиксированные в нормативно-правовых актах положения не применяются.

360

В 1992 г. на VI Внеочередном съезде мусульман европейской части СНГ и Сибири ДУМЕС был переименован в Центральное духовное управление мусульман России и европейских стран СНГ (в некоторых документах встречается также следующее наименование: Центральное духовное управление мусульман России и европейской части СНГ). Название стало официальным после регистрации устава муфтията министерством юстиции Российской Федерации 6 марта 1994 г. Поэтому в литературе можно встретить две даты преобразования ДУМЕС в ЦДУМ: 1992 и 1994 гг. После перерегистрации в 2002 г. – Центральное духовное управление мусульман России (ЦДУМ). В 2003 г. Таджуддин выступил с инициативой переименования ЦДУМ в Исламское центральное духовное управление мусульман Святой Руси. Однако это предложение не поддержало большинство региональных муфтиятов, входивших в ЦДУМ. Во время очередной перерегистрации в октябре 2000 г. муфтият был преобразован в Центральное духовное управление мусульман России, которое остается неизменным по сей день.

361

См., например, неоднократно цитировавшиеся выше работы Д. Д. Азаматова, А. Б. Юнусовой, А. Ю. Хабутдинова и др.

362

Одинцов М. И. Вероисповедные реформы в Советском Союзе и в России. 1985–1997 гг. М.: Российское объединение исследователей религии, 2010. С. 11.

363

При этом, как и в Российской империи, в Советском Союзе сохранялась нетерпимость к мистическим и изуверским религиозным движениям и группам, а также к культам, не имевшим четко оформленной организационной структуры.

364

По мнению Д. Ю. Арапова, в силу определенных внутренних и внешних факторов в 1917–1929 гг. большевистский режим воспринимал ислам как более или менее терпимую религию. Исламские религиозные учреждения, школы, духовенство и учителя избежали преследований, которые в то время обрушились на бывшую Синодальную церковь (Ислам и советское государство (1944–1990): Сб. документов. Вып. 3 / Сост., авт. предисл. и примеч. Д. Ю. Арапова. М.: ИД Марджани, 2010. С. 19).

365

В первой половине 1920‐х гг. к служителям исламского культа относились только те лица, которые «входили в состав причтов» и лично совершали обряды. Однако с 1926 г. в эту категорию попали и муэдзины, в том числе те, которые к тому времени не служили при мечетях (Миннуллин И. Р. Мусульманское духовенство и власть в Татарстане (1920–1930‐е гг.). Казань: Изд-во Ин-та истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2006. С. 80).

366

По словам французского советолога Александра Беннигсена, одним из первых шагов советского правительства по борьбе с исламом была отмена судов шариата и адата в 1924–1925 гг. на Северном Кавказе (Беннигсен А. Мусульмане в СССР. Париж: YMCA-Press, 1983. С. 44).

367

«Спящая» компания (dormant company) – зарегистрированная компания, не проводящая активных операций.

368

Валиди Тоган А. Воспоминания. Кн. 1. Уфа: Китап, 1994. С. 169.

369

Следует отметить, что Февральская революция в России стала неожиданностью и для Ленина, который в это время находился за границей.

370

Подробнее об этом см.: Усманова Д. Февраль 17‐го в телеграммах от мусульманского населения // Эхо веков. 1997. № 1–2 [http://www.archive.gov.tatarstan.ru/magazine/go/anonymous/main/?path=mg:/numbers/1997_1_2/06/2/]. Примечательно, что РПЦ, веками служившая опорой монархическому режиму, также приветствовала Февральскую революцию. См., например: Бабкин М. А. Священство и Царство (Россия, начало XX века – 1918 год). Исследования и материалы. М.: Индрик, 2011. С. 234–246.

371

В постановлении Временного правительства «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений» от 20 марта (2 апреля) 1917 г. провозглашалось равенство всех религий перед законом.

372

Конфессиональная политика Временного правительства России: Сб. документов / Сост., авт. предисл. и коммент. М. А. Бабкин. М.: РОССПЭН, 2018. С. 28, 38.

373

Там же. С. 35.

374

Одинцов М. И. От государства конфессионального к государству светскому: российский путь. 1917–2017 // Свобода совести в России: исторический и современный аспекты. Вып. 14. Владивосток: ИИАЭ ДВО РАН, 2018. С. 17. Под «аконфессиональным» М. И. Одинцов понимает государство, в котором последовательно реализуется принцип «отделения» церкви (религиозных объединений) от государственных институтов. Так, например, в законе РСФСР «О свободе вероисповеданий» 1990 г. этот принцип выражен следующим образом: «Государство в вопросах свободы вероисповеданий и убеждений нейтрально, то есть не становится на сторону какой-либо религии или мировоззрения» (ст. 10). Одинцов считает, что аконфессиональное государство в России стало создаваться в марте 1917 г., его строительство было продолжено после Октябрьской революции и прервано во второй половине 1920‐х гг. в результате активизации атеистической кампании, направленной на борьбу с любыми проявлениями религии (Одинцов М. И. Вероисповедные реформы в Советском Союзе и в России… С. 10, 24, 302).

375

Конституционно-демократическая партия, или конституционные демократы (официальное название: Партия народной свободы, известная также как кадетская фракция в Государственной думе) – одна из основных политических партий в Российской империи в 1905–1917 гг. Либеральная позиция кадетов по вопросам свободы вероисповедания была одной из главных причин, по которой мусульманские депутаты решили заключить с ней союз в Государственной думе.

376

Под «культурным сотрудничеством» государства и церкви М. И. Одинцов понимает «безусловное соблюдение обеими сторонами действующего гражданского законодательства, принятие со стороны религиозных объединений современных норм и принципов свободы совести, приоритета прав человека, демократии и верховенства законов светского государства, а также взаимоуважительное сотрудничество и взаимодействие государства и церквей в сфере гражданского общества, направленные на защиту общенациональных интересов и интересов и прав конкретного человека» (Одинцов М. И. Вероисповедные реформы в Советском Союзе и в России… С. 11–12).

377

Одинцов М. И. От государства конфессионального к государству светскому… С. 19.

378

Беккин Р. И. Баязитов Мухаммед-Сафа // Ислам на территории бывшей Российской империи: Энциклопедический словарь / Сост. и отв. ред. С. М. Прозоров. Т. II. М.: Наука; Вост. лит., 2018. С. 88. Кроме муфтия был отстранен кадий Г. Капкаев.

379

Хабутдинов А. Ю. История Оренбургского магометанского духовного собрания (1788–1917): институты, идеи, люди. Н. Новгород: Медина, 2010. С. 192.

380

Хабутдинов А. Ю. Российские муфтии: от екатерининских орлов до ядерной эпохи (1788–1950). Н. Новгород: Медина, 2006 [http://www.idmedina.ru/books/encyclopedia/?1409].

381

Подробнее о съезде см.: Всероссийский мусульманский съезд. Резолюции Всероссийского мусульманского съезда, состоявшегося в Москве 1–11 мая 1917 г. Пг.: тип. «Трудолюбие» А. А. Миськевича, 1917.

382

Присутствовавший на заседаниях Всероссийского мусульманского съезда комиссар Временного правительства по делам иностранных и иноверных вероисповеданий С. А. Котляревский заявил о «полной готовности Временного правительства удовлетворить нужды мусульман, сообразуясь с желаниями мусульманского населения» (Конфессиональная политика Временного правительства… С. 417).

383

Подробнее о Втором Всероссийском мусульманском съезде см.: Исхаков С. М. Российские мусульмане и революция (весна 1917 г. – лето 1918 г.). М.: Социально-политическая мысль, 2004. С. 235–248.

384

Усманова Д. М. Трансформация исламских институтов в революционной России: Оренбургское магометанское духовное собрание и мусульманское духовенство Волго-Уральского региона в 1917 – начале 1918 гг. // Государство, религия и церковь в России и за рубежом. 2019. № 1–2 (№ 37). С. 446.

385

Мухетдинов Д. В., Хабутдинов А. Ю. История духовных управлений мусульман России в XVIII–XXI веках: Учеб. пособие. Н. Новгород: Медина, 2012. С. 67–68.

386

Двумя другими министерствами были: Магариф назараты (министерство просвещения) и Малия назараты (министерство финансов).

387

Мухетдинов Д. В., Хабутдинов А. Ю. История духовных управлений мусульман России… С. 70.

388

Милли меджлис (Национальное собрание) – высший законодательный орган Национально-культурной автономии мусульман тюрко-татар внутренней России и Сибири.

389

Баруди Г. хазрат. Памятная книжка. Казань: Иман, 2000. С. 34.

390

Некоторые исследователи указывают на то, что в Крыму в 1917 г. сформировалась иная модель участия духовенства в нациестроительстве – когда муфтий Номан Челебиджихан одновременно являлся светским лидером (Мухетдинов Д. В., Хабутдинов А. Ю. Мусульманские духовные лидеры России Нового времени. Н. Новгород: Изд-во ННГУ им. Н. И. Лобачевского, 2011. С. 291). На мой взгляд, в этом случае не вполне корректно говорить о какой-то модели. Здесь имел значение персональный фактор, когда одно и то же лицо оказалось востребованным в качестве светского и религиозного руководителя одновременно.

391

Якупов В. Общероссийский муфтият… С. 36.

392

Хабутдинов А. Ю. Российские муфтии: от екатерининских орлов до ядерной эпохи (1788–1950). Н. Новгород: Изд-во НИМ «Махинур», 2006 [http://www.idmedina.ru/books/encyclopedia/?1410].

393

Хабутдинов А. Татары и Гражданская война. Колчак против Милли идарэ, муфтий в изгнании в Казахстане // Реальное время. 2018. 5 сентября [https://realnoevremya.ru/articles/111665-tatary-i-grazhdanskaya-voyna-milli-idare-v-petropavlovske].

394

Хабутдинов А. Оренбургское магометанское духовное собрание и Центральное духовное управление мусульман [http://www.idmedina.ru/books/history_culture/ramazan/1/orenburg.htm?].

395

В научной литературе этот муфтият более известен как Башкирское духовное управление (БДУ).

396

Подробнее см.: Хамидуллин С. Башкирский муфтият: размолвка с татарами, раскол в ОМДС и скандальное воссоздание // Реальное время. 2018. 10 апр. [https://realnoevremya.ru/articles/94389-bashkirskiy-muftiyatistoriya].

397

Подробнее об отношениях Меджлиса и муфтията см., например: Муратова Э. С. Мусульмане Крыма в новых политических реалиях // Восток /Oriens. 2016. Вып. 5. С. 163–171.

398

См., например: Гусева Ю. Н. Российский мусульманин в ХХ веке (на материалах Среднего Поволжья). Самара: Офорт, 2013. С. 40; Хабибуллина З. Р. Мусульманское духовенство в Республике Башкортостан на рубеже XX–XXI веков. Уфа: Мир печати, 2015. С. 160.

399

Одинцов М. И. От государства конфессионального к государству светскому… С. 31.

400

Там же. С. 31.

401

Там же. С. 19.

402

Ислам и советское государство (1917–1936): Сб. документов. Вып. 2 / Сост., автор предисл. и примеч. Д. Ю. Арапов. М.: ИД Марджани, 2010. С. 14.

403

Там же. С. 81–82; Гусева Ю. Н. Российский мусульманин в ХХ веке… С. 112–114.

404

В июне 1919 г. Баруди был арестован органами ВЧК, но вскоре освобожден.

405

Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока [https://constitution.garant.ru/history/act1600-1918/5310/].

406

Подробнее об этом см.: Беккин Р. И. «Пришлось уступить вооруженной силе…» (как библиотекари не хотели возвращать мусульманам Коран ‘Усмана) // Национальная библиотека. 2017. № 1 (09). С. 50–55. В январе 1918 г. Коран Усмана был доставлен в Уфу и передан представителям Диния назараты.

407

Например, инструкцией Наркомпроса и НКВД РСФСР «О преподавании мусульманского вероучения среди восточных народностей» от 21 августа 1925 г. и др.

408

Юнусова А. Б., Азаматов Д. Д. 225 лет Центральному духовному управлению мусульман России… С. 226.

409

Тишков В. А. «Национальная политика» довоенного советского периода. (Доклад на междунар. науч. конф. «История сталинизма: Итоги и проблемы изучения», 5 декабря 2008 г., г. Москва) // Официальный сайт Валерия Тишкова [http://valerytishkov.ru/cntnt/publikacii3/vystupleni2/stalinizm.html?forprint=1].

410

Подробнее о Султан-Галиеве см.: Султанбеков Б. Ф. Первая жертва генсека: Мирсаид Султан-Галиев: Судьба. Люди. Казань: Татар. кн. изд-во, 1991.

411

Эта классификация имеет условный характер. В документах ОГПУ и литературе 1920‐х гг. существует также деление служителей исламского культа на «старометодников» и «левых мулл», «старомечетников» и «новомечетников» и др. К 1928 г. такая классификация уже практически не встречается.

412

Гусева Ю. Н. Российский мусульманин в ХХ веке… С. 112. Обновленческое движение внутри Синодальной церкви зародилось в годы первой русской революции 1905–1907 гг. Официальный статус оно получило после Февральской революции, когда был зарегистрирован Всероссийский союз демократического православного духовенства и мирян. В первые годы советской власти руководство страны не проявляло интереса к сторонникам реформы в русском православии. Однако в 1922 г. было решено использовать их в борьбе с бывшей Синодальной церковью. Целью большевиков было создание православной церкви, полностью лояльной советской власти. В результате после 1922 г. обновленческое движение, представленное несколькими церквями, в лице своего руководящего органа – Высшего церковного управления (позднее – Высшего церковного совета) оставалось единственной легальной православной церковной организацией в Советской России до 1926 г. Подробнее об этом см., например: Шкаровский М. В. Обновленческое движение в Русской Православной Церкви XX века. СПб.: Нестор, 1999.

413

Гусева Ю. Н. Российский мусульманин в ХХ веке… С. 111.

414

Как было сказано в одном из документов ОГПУ: «Думая создать раскол в исламе, нельзя поддерживать ни старую, ни обновленную религию» (Гусева Ю. Н. Российский мусульманин в ХХ веке… С. 112–114). Начальник второго отделения Восточного отдела ОГПУ Х. С. Петросьянц, наблюдавший за работой съезда мусульманского духовенства в Уфе в 1926 г., в донесениях в Москву рекомендовал отказаться от политики «раскола» среди мусульман и в равной степени бороться как с «консерваторами», так и с «прогрессистами» в среде мусульманского духовенства (Арапов Д. Ю. Волга-Урал: ислам и советская госбезопасность в 1926 г. // Волго-Уральский регион в имперском пространстве XVIII–XX вв. М.: Вост. лит., 2011. С. 239).

415

Гусева Ю. Объединительные тенденции в деятельности Центрального Духовного Управления Мусульман в 20‐е годы XX века // Эхо веков. 2013. № 1–2. С. 50–55; Сенюткина О. Н., Гусева Ю. Н. «Разделяй и властвуй»: неудачная попытка власти расколоть мусульманское духовенство в 1920‐х гг. // Власть. 2013. № 8. С. 138–140.

416

ЦГАОО РБ. Ф. 122. Оп. 5. Д. 186. Л. 124. Цит. по: Юнусова А. Б. К истории духовного управления мусульман Республики Башкортостан // Мир ислама. 1999. № 1/2. С. 159.

417

Как показывают архивные документы, ряд общин за пределами Башкирии планировал присоединиться к БДУ, поскольку там имела влияние консервативная (традиционалистская) часть мусульманского духовенства. Так, несколько приходов (мусульманских обществ) Арского кантона Татарской АССР, недовольные реформистской (джадидской) политикой ЦДУМ, выразили намерение войти в состав БДУ. Всего около 100 мусульманских обществ в юрисдикции ЦДУМ планировали присоединиться к БДУ (Миннуллин И. Р. Мусульманское духовенство и власть в Татарстане… С. 11, 180).

418

Арапов Д. Ю. Мусульманское духовенство Узбекистана в 1927 г. (оценка полномочного представителя ОГПУ в Средней Азии) // Вестник Евразии. 2006. № 4. С. 164.

419

В вопросе централизации мусульманских общин под эгидой ЦДУМ муфтий Р. Фахретдин не мог рассчитывать на государственную поддержку и полагался исключительно на свой богословский авторитет. Однако противодействие со стороны контролирующих и надзорных органов помешало ему осуществить задуманное. В частности, его идея объединения ЦДУМ и БДУ так и не была реализована.

420

Другое название: Съезд мусульманского духовенства и верующих внутренней России и Сибири. Подробнее о съезде см., например: Багавиева С. «Религия ваша осталась только в вашей воле» // Эхо веков. 1999. № 1–2. С. 102–125.

421

В 1926 г. Фахретдин начал пессимистично смотреть на будущее института муфтията в России. Он считал, что «Туркестан теперь должен явиться тем местом, где надо сконцентрировать всю энергию мусульман Сов. Союза, и тут надо сосредоточить „мусульманские“ силы путем создания прочных Духовных Управлений» (Арапов Д. Ю. Мусульманское духовенство Узбекистана… С. 164).

422

Название Казахской ССР в 1920–1925 гг.

423

Подробнее о региональных съездах мусульманского духовенства см., например: Миннуллин И. Р. Мусульманское духовенство и власть в Татарстане… С. 188–195.

424

В 1920‐е гг. слово «приход» стало заменяться словом «общество» («религиозное общество»).

425

Поскольку одни и те же люди входили в состав «двадцатки» и мутаваллиата, в ряде случаев оба эти органа смешивались в сознании верующих. Поэтому иногда в документах можно встретить употребление терминов «мутаваллиат» и «исполнительный орган» как синонимов «двадцатки».

426

Основная дискуссия о введении латинского алфавита развернулась на Первом Всесоюзном тюркологическом съезде, состоявшемся в 1926 г. в Баку. Подробнее см.: Первый Всесоюзный Тюркологический Съезд. Баку: Нагыл Еви, 2011.

427

Полный текст постановления см. здесь: [http://www.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc&base=ESU&n=1787#08084827986050986].

428

Миннуллин И. Р. Мусульманское духовенство и власть в Татарстане… С. 82, 95–97.

429

Волков А. Г. Перепись населения 1937 года: вымыслы и правда // Перепись населения СССР 1937 года: История и материалы. М.: Госкомстат СССР, 1990. [http://www.demoscope.ru/weekly/knigi/polka/gold_fund08.html].

430

В декабре 1936 г. Ленинградский Совет рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов (Ленсовет) был переименован в Ленинградский городской Совет депутатов трудящихся (Ленгорсовет).

431

Юнусова А. Б., Азаматов Д. Д. 225 лет Центральному духовному управлению мусульман России… С. 246. По данным, приводимым М. И. Одинцовым, в 1918–1933 гг. было закрыто 3559 мечетей и мусульманских молелен (Одинцов М. И. Русская православная церковь накануне и в эпоху сталинского социализма. 1917–1953 гг. М.: РОССПЭН, 2014. С. 200).

432

Одинцов М. И. Все религиозные организации мусульман находятся накануне полнейшего разрушения // Отечественные архивы. 1994. № 1. С. 73.

433

В Декларации церковь, от имени которой говорит Сергий, упоминается под разными названиями: Святая всероссийская православная церковь, Православная русская церковь и др.

434

Гусева Ю. Н. Государственно-исламские отношения в 30‐е годы XX века: социальная эволюция или преемственность? (на материалах Поволжья) // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. 2011. Т. 13. № 3 (2). С. 427.

435

Юнусова А. Б. Ислам в Башкортостане. Уфа: Уфимский полиграфкомбинат, 1999. С. 186.

436

Гусева Ю. Н. Российский мусульманин в ХХ веке… С. 290–291.

437

Согласно уставу ЦДУМ 1923 г., съезд представителей мусульманского духовенства и приходов был главным органом муфтията, принимавшим ключевые решения.

438

Цит. по: Ергин Ю. Габдрахман Фахретдинов (подлинные документы следственного дела В–4506 журналиста и историка Г. Фахретдинова, старшего сына муфтия ЦДУМ Ризаэтдина Фахретдинова) // Ватандаш. Соотечественник. 2016. № 2. С. 54.

439

К 1936 г. ЦДУМ фактически осталось единственным муфтиятом в СССР.

440

Гусева Ю. Н. Государственно-исламские отношения в 30‐е годы XX века… С. 427.

441

Телеграммы в поддержку обоих кандидатов на должность муфтия (Тарджеманов или Расулев), отправленные от имени различных мусульманских общин Советского Союза в ЦДУМ, хранятся в Государственном архиве Российской Федерации: ГАРФ. Ф. Р-5263. Оп. 1. Д. 42.

442

Юнусова А. Б., Азаматов Д. Д. 225 лет Центральному духовному управлению мусульман России… С. 252. Среди вещей, конфискованных во время обыска у Тарджеманова, были обнаружены копия его докладной записки на имя муфтия о закрытии ЦДУМ (от 22 августа 1935 г.) и цитировавшаяся мною выше докладная записка самого Фахретдина (от 17 декабря 1935 г.), адресованная кадиям и членам Совета улемов, с предложением закрыть Духовное управление в Уфе.

443

Гусева Ю. Н. Мрачное эхо «Дела ЦДУМ»: «Цепь Корана» и репрессии против мусульманской элиты в СССР (1940 год) // Новый исторический вестник. 2017. № 2 (52). С. 93.

444

Как справедливо полагал Тарджеманов, муфтият нужен властям в качестве ширмы, необходимой для создания у зарубежных мусульман ложного представления о положении ислама в СССР (Юнусова А. Б. Ислам в Башкортостане… С. 175–176).

445

Беккин Р. И. Мусульмане России: между «расулианами» и «обновленцами» // Реальное время. 2017. 29 декабря [https://realnoevremya.ru/articles/85357-musulmanerossii-mezhdu-rasulianami-i-obnovlencami].

446

Десницкий А. Сергианство как комплекс и как вызов // Гефтер. 2016. 3 июня [http://gefter.ru/archive/18820].

447

В ряде регионов использовался термин «санитарные муллы». Его происхождение связано с тем, что такие неофициальные служители культа в основном совершали похоронный обряд. Одной из форм самоорганизации «бродячих» мулл были так называемые пятерки, состоявшие из пяти бедных крестьян. Из них выбирался человек, выполнявший функции имама. В случае ареста одного из участников этой группы другой участник заменял его.

448

Точное количество жертв неизвестно. По приблизительным оценкам, обнародованным муфтием Равилем Гайнутдином, во время репрессий 1920–1930‐х гг. было казнено около 30 000 служителей исламского культа (Малашенко А. В. Исламское возрождение в современной России. М.: Моск. центр Карнеги, 1998. С. 52–53). Возможно, в это число следует включить «бродячих» мулл, а также членов «двадцаток», которые не относились к категории служителей исламского культа.

449

Гусева Ю. Н., Бегасилова Ж. А. Дело о «панисламистской повстанческой организации» в Средней Азии 1940 г. // Российская история. 2018. № 2. С. 105.

450

Беккин Р. И. Мусульмане России: между «расулианами» и «обновленцами»…

451

Речь шла о сокращении масштабов репрессий, но не о прекращении репрессий как таковых. Так, например, по официальным данным, приводимым на сайте ФСБ России, среди арестованных в 1945 г. как панисламисты проходили 3202 чел., по категории «мусульманское духовенство и муссекты» подверглись аресту 74 человека. Кроме того, в качестве служителей культа был арестован 921 человек. Мусульмане (в том числе религиозные деятели) встречаются и в других категориях арестованных (Мозохин О. Б. Статистика репрессивной деятельности органов безопасности СССР с 1944 по 1946 г. // Федеральная служба безопасности Российской Федерации: официальный сайт. [http://www.fsb.ru/fsb/history/author/single.htm!id=10318101@fsbPublication.html]). Следует оговориться, что немало людей из этого перечня находились на освобожденных территориях.

452

Подробнее об этом см.: Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве (Государственно-церковные отношения в СССР в 1939–1964 годах). М.: Крутицкое Патриаршее Подворье, Об-во любителей церковной истории, 1999. С. 195–216; Чумаченко Т. А. Государство, православная церковь, верующие. 1941–1961 гг. М.: Аиро XX, 1999. С. 46–107; Ибрагимов Р. Р. Власть и религия в Татарстане в 1940–1980‐е гг. Казань: Казан. гос. ун-т, 2005. С. 66–84; и др.

453

Tasar E. Soviet and Muslim: The Institutionalization of Islam in Central Asia. New York, 2017. P. 46; Ахмадуллин В. А. Патриотическая деятельность духовных управлений мусульман в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). М.: Исламская книга, 2015. С. 21–22; и др.

454

Чумаченко Т. А. Государство, православная церковь, верующие. 1941–1961 гг. С. 63–64; Kalkandjieva D. The Russian Orthodox Church, 1917–1948: From Decline to Resurrection. New York: Routledge, 2015. P. 180; и др.

455

Цыпин В. Патриотическое служение Русской Православной церкви в Великую Отечественную войну // Новая и новейшая история. 1995. № 2. С. 41–47; Ахмадуллин В. А. Патриотическая деятельность духовных управлений мусульман… С. 33; и др.

456

Цит. по: Гераськин Ю. В. Возникновение и становление института уполномоченного Совета по делам Русской православной церкви при Совете Министров СССР // Известия Алтайского гос. ун-та. 2008. № 4–4 (60). С. 45.

457

Например, Постановление СНК СССР от 28 января 1946 года «О молитвенных зданиях религиозных культов».

458

Автор монографии о муфтиях Бабахановых А. Усманходжаев приводит легенду о якобы имевшей место летом 1943 г. в Москве встрече Сталина и Эшона Бабахана (Усманходжаев А. Жизнь муфтиев Бабахановых: служение возрождению ислама в Советском Союзе. М.; Н. Новгород, 2008. С. 42). Однако, как справедливо отмечают российские исламоведы И. А. Зарипов и М. А. Сафаров, никаких источников, подтверждающих эту легенду, нет (Зарипов И. А., Сафаров М. А. Ахметзян Мустафин: из истории ислама в СССР. М.: ИД «Медина», 2017. С. 63–64).

459

Ахмадуллин В. А. Патриотическая деятельность духовных управлений мусульман… С. 33.

460

Там же. С. 47, 57.

461

Там же. С. 57.

462

Подробнее об указанных муфтиятах см.: Ислам на территории бывшей Российской империи: Энциклопедический словарь / Сост. и отв. ред. С. М. Прозоров. М., 2018. Т. II. С. 158–162, 325–329.

463

С 1943 по 1944 год деятельность служителей исламского культа контролировалась Советом по делам Русской православной церкви. Подробнее о Совете по делам религиозных культов при Совнаркоме СССР см., например: Носова Е. В. Деятельность Совета по делам религиозных культов // Вестник Кыргызско-Российского Славянского ун-та. 2009. Т. 9. Вып. 5. С. 113–117.

464

Ахмадуллин В. А. Патриотическая деятельность духовных управлений мусульман… С. 56.

465

В 1946 г. Совет народных комиссаров СССР был переименован в Совет министров СССР.

466

Председатель СДРК Полянский Молотову об основных соображениях, которыми руководствуется Совет в вопросе об открытии молитвенных зданий (1947) // ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 3. Д. 47. Л. 198.

467

Там же. Л. 199.

468

Там же. Л. 199–200.

469

Там же. Л. 201.

470

Ахмадуллин В. А. Патриотическая деятельность духовных управлений мусульман… С. 56.

471

Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве… С. 336.

472

При решении вопроса о регистрации могла возникнуть следующая ситуация. Общине верующих отказывали в постановке на учет на том основании, что она не имеет культового здания, которое, в свою очередь, не предоставлялось ей на том основании, что это объединение не зарегистрировано. Именно такая картина сложилась в послевоенном Ленинграде. Подробнее об этом см.: Беккин Р. И. Петиционная кампания мусульман Ленинграда по возвращению Соборной мечети в 1946–1955 гг. // Новейшая история России. 2021. Т. 11. № 3. С. 755–775.

473

Подробно эти противоречия рассмотрены российским религиоведом Т. А. Чумаченко: Чумаченко Т. А. Государство, православная церковь, верующие. 1941–1961 гг. С. 108–125.

474

Ибрагимов Р. Р. Власть и религия в Татарстане… С. 76.

475

Там же. С. 79.

476

Там же. С. 93.

477

В 1920‐х и 1930‐х гг. некоторые татары, в том числе служители исламского культа, бежали в Среднюю Азию, спасаясь от репрессий.

478

Ислам и советское государство (1944–1990)… С. 46.

479

Ислам и советское государство (1944–1990)… С. 46.

480

Духовное управление мусульман Северного Кавказа (ДУМ СК) – региональный религиозный центр мусульман Северокавказского региона. Учрежден 16 мая 1944 г. К юрисдикции ДУМ СК относились мусульманские общины в следующих регионах: Адыгейская АО, Дагестанская АССР, Кабардино-Балкарская АССР (до 1957 г. – Кабардинская АССР), Карачаево-Черкесская АО (до 1957 г. – Черкесская АО), Северо-Осетинская АССР, Чечено-Ингушская АССР (с 1957 г.), Краснодарский и Ставропольский края. Прекратил свое существование в 1989 г.

481

Духовное управление мусульман Закавказья (ДУМЗак или ДУМЗ) – региональный религиозный центр мусульман Закавказья. Учреждено 25–28 мая 1944 г. на съезде мусульман Закавказья. Особенностью ДУМЗак было то, что в его округе среди зарегистрированных мусульманских религиозных объединений большую часть составляли шиитские общины. Во главе ДУМЗак находился шейх-уль-ислам (шайх ал-ислам). Он выбирался из числа шиитов, последователей имамитского (джафаритского) мазхаба. Заместитель шейх-уль-ислама – муфтий – был религиозным руководителем для суннитов.

482

Ислам и советское государство (1944–1990)… С. 46.

483

Там же.

484

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 3. Д. 47. Л. 199, 217, 306, 326. Цит. по: Ахмадуллин В. А. Деятельность органов государственного управления СССР… С. 156.

485

Ахмадуллин В. А. Деятельность органов государственного управления СССР… С. 157.

486

К такой практике прибегал, например, уполномоченный СДРК по Ленинграду и Ленинградской области Н. М. Васильев, а затем сменивший его Г. С. Жаринов.

487

Ro’i Y. Islam in the Soviet Union: From the Second World War to Gorbachev. New York: Columbia University Press, 2000. P. 127.

488

Ibid. P. 135–136.

489

Ахмадуллин В. А. Деятельность советского государства по организации хаджа советских мусульман в 1944 г. // Власть. 2015. Т. 21. № 6. С. 163.

490

Ахмадуллин В. А. Деятельность советского государства по организации хаджа советских мусульман в 1944 г. С. 163.

491

Поспеловский Д. В. Русская православная церковь в XX веке. М.: Республика, 1995. С. 264–265; Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве… С. 9; Чумаченко Т. А. Государство, православная церковь, верующие. 1941–1961 гг… С. 65; и др.

492

Ибрагимов Р. Р. Власть и религия в Татарстане… С. 33.

493

О религии и церкви: Сборник высказываний классиков марксизма-ленинизма, документов КПСС и советского государства. Изд. 2‐е, доп. М.: Политиздат, 1981. С. 69–75.

494

Постановление ЦК КПСС от 10 ноября 1954 г. «Об ошибках в ведении научной атеистической пропаганды среди населения» // Спутник атеиста. М.: Госполитиздат, 1959. С. 474–478.

495

Одинцов М. И. Русская православная церковь в ХХ веке: история, взаимоотношения с государством и обществом. М.: РОИР, 2002. С. 312; Чумаченко Т. А. Государство и Русская Православная Церковь в 1958–1964 годах: новая политическая война с религией, церковью, верующими // Вестник Челябинского гос. ун-та. 2014. № 19 (348). Право. Вып. 39. С. 83; и др.

496

Ибрагимов Р. Р. Власть и религия в Татарстане… С. 32 и др.

497

Там же. С. 32–33.

498

Например, 28 ноября 1958 г. ЦК КПСС принял постановление «О мерах по прекращению паломничества к так называемым „святым местам“».

499

Записка Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС по союзным республикам «О недостатках научно-атеистической пропаганды» от 12 сент. 1958 г. // Российское объединение исследователей религии [https://rusoir.ru/03print/03print-02/03print-02-239/]. В СССР наиболее важные решения, касающиеся вопросов внутренней и внешней политики, а также экономической сферы, принимались не Президиумом Верховного Совета СССР или Советом министров, а Центральным комитетом КПСС, то есть партийным руководством. Эта практика оставалась неизменной до конца 1980‐х гг.

500

Например, в записке утверждалось, что духовное управление мусульман [из документа неясно, о каком муфтияте идет речь. – Р. Б.] присвоило большую часть денег, собранных для помощи народу Египта (Записка Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС по союзным республикам «О недостатках научно-атеистической пропаганды» от 12 сент. 1958 г. // Российское объединение исследователей религии [https://rusoir.ru/03print/03print-02/03print-02-239/]).

501

О задачах партийной пропаганды в современных условиях: Постановление ЦК КПСС. М.: Госполитиздат, 1960.

502

Постановление Совета министров РСФСР «О внедрении в быт советских людей новых гражданских обрядов» от 18 февраля 1964 // КонсультантПлюс [http://www.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc&base=ESU&n=1856#05381057802124305].

503

Митрохин Л. Н. Баптизм: история и современность: (филос. – социол. очерки). СПб.: Изд-во РХГИ, 1997. С. 42–62.

504

Беннигсен А. Мусульмане в СССР… С. 45.

505

Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве… С. 399.

506

Запись приема ст. инспектором Совета по делам религиозных культов при Совете министров СССР Смирновым Н. И. представителей верующих мусульман г. Казани Татарской АССР граждан Тимирханова С. Д., Вафина Ф. и муллы Шангариева К. (23 января 1963 г.) // ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 4. Д. 137. Л. 7. Цит. по: Орлова Ю. Совет по делам религиозных культов и верующие-мусульмане (1955–1965) // Отечественные записки. 2003. № 5 [https://magazines.gorky.media/oz/2003/5/sovet-po-delam-religioznyh-kultov-i-veruyushhie-musulmane-1955-8211-1965.html].

507

Подробнее об этом см.: Беккин Р. И. Петиционная кампания мусульман Ленинграда по возвращению Соборной мечети в 1946–1955 гг. // Новейшая история России. 2021. Т. 11. № 3. С. 755–775.

508

В среде татар Волго-Уральского региона чаще использовались термины «аш» или «Коръән ашы».

509

ЦГА РД. Ф. Р-1234. Оп. 4. Д. 15. Л. 109–109об. Цит. по: Сулаев И. Х. «Общественно полезная деятельность Духовного управления мусульман Северного Кавказа хорошо известна уполномоченному Совета…». Документы ГАРФ и ЦГА Республики Дагестан о взаимоотношениях институтов государства и ислама второй половины ХХ в. // Отечественные архивы. 2006. № 2. [http://portal.rusarchives.ru/publication/sulaev.shtml]

510

Такбир – прославление Аллаха при посредстве молитвенной формулы «Аллаху акбар» («Аллах велик»).

511

О громком прославлении Аллаха в праздник жертвоприношения. Фетва Духовного управления мусульман европейской части СССР и Сибири. Цит. по: Ислам и мусульмане Южного Урала в историко-правовом пространстве России: Сб. законодательных актов, постановлений и распоряжений центральных и региональных органов власти и управления в XX–XXI веках / Сост. А. Б. Юнусова. Уфа: ГУП РБ УПК, 2009. С. 309.

512

Там же.

513

Ислам и мусульмане Южного Урала в историко-правовом пространстве России. С. 309.

514

Цит. по: Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане… С. 406.

515

Зарипов И. А., Сафаров М. А. Ахметзян Мустафин: из истории ислама в СССР… С. 123–125.

516

Подробнее об этом см.: Бабаджанов Б. М. О фетвах САДУМ против «неисламских обычаев» // Ислам на постсоветском пространстве: взгляд изнутри / Под ред. А. Малашенко и М. Б. Олкотт. М.: Арт-Бизнес-Центр, 2001. С. 170–184.

517

Верховный Совет СССР – высший законодательный орган государственной власти в СССР в 1938–1989 гг. Между сессиями Верховного Совета его функции выполнял Президиум.

518

Никитин Д. Н. Совет по делам религий // Большая российская энциклопедия. 2004 [https://bigenc.ru/religious_studies/text/3589089].

519

Ранее решающее слово по этим вопросам принадлежало местным властям. Но и после 1966 г. мнение исполкомов районных и городских советов депутатов трудящихся учитывалось при принятии решения о регистрации или снятии с учета религиозных объединений. При исполкомах функционировали на общественных началах группы (позднее – комиссии) содействия контролю за законодательством о религиозных культах.

520

Ислам и советское государство (1944–1990)… С. 281.

521

Интервью с М. А. Салахутдиновым, 26.04.2019. ПМА.

522

Там же.

523

Беккин Р. И. История татаро-мусульманской общины советского Петрограда – Ленинграда (1917–1991 гг.) по материалам государственных и частных фотоархивов // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2016. № 4. С. 142.

524

НА РТ. Ф. Р-873. Оп. 1. Д. 24. Л. 12. Цит. по: Ибрагимов Р. Р. Власть и религия в Татарстане… С. 37.

525

Например, в 1981 г. в городе Зеленодольске Татарской АССР была открыта мечеть. Разрешению на ее строительство предшествовали многочисленные обращения в советские и партийные органы от верующих, среди которых было немало ветеранов Великой Отечественной войны.

526

Ислам и советское государство (1944–1990)… С. 24.

527

Цит. по: Ахмадуллин В. А. Отдел международных связей мусульманских организаций СССР в структуре Совета по делам религиозных культов: опыт создания и нормативные основы деятельности // Исламоведение. 2016. № 2. С. 35.

528

Ахмадуллин В. А. Отдел международных связей мусульманских организаций СССР в структуре Совета по делам религиозных культов. С. 33–34.

529

Там же. С. 35.

530

Там же. С. 37.

531

Например, в 1972 г. на «патриотические цели» мусульманскими религиозными объединениями было перечислено 892,4 тыс. руб. (Ислам и советское государство (1944–1990)… С. 283). Отказ от дальнейших выплат в указанные фонды прозвучал на V съезде ДУМЕС в 1990 г.

532

Предшественники муфтиев ДУМЕС и ДУМЗак вынуждены были оставить должность под давлением контролирующих органов, чтобы освободить место более перспективным, по мнению СДР и КГБ, религиозным деятелям.

533

Подробнее об этом см. Главу III настоящей монографии.

534

Интервью с К. М. Харчевым, 23.04.2019. ПМА.

535

Наследухова Е. Э., Никитин Д. Н. Горбачев // Православная энциклопедия/ Под ред. Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. М.: Православная энциклопедия, 2006. Т. XII [http://www.pravenc.ru/text/166175.html].

536

Реальное количество «бродячих» мулл было существенно выше приводимых в официальных документах цифр (Ислам и советское государство (1944–1990)… С. 446).

537

Там же.

538

Ислам и советское государство (1944–1990)… С. 433–435. В докладе на собрании сотрудников СДР Харчев также использовал не вполне корректный термин «катакомбный ислам», являющийся калькой с выражения «катакомбная церковь» (Там же. С. 435).

539

Там же. С. 433–434.

540

Интервью с К. М. Харчевым, 23.04.2019. ПМА.

541

ГАРФ. Ф. А-661. Оп. 1. Д. 13. Л. 3.

542

В 1989 г. председатель российского СДР Л. Ф. Колесников направил в Совет министров СССР записку, в которой помимо прочего содержалось предложение: «Преобразовать республиканский Совет по делам религий в государственный орган по делам религий, повысить его статус за счет усечения прав союзного Совета» (ГАРФ. Ф. А-661. Оп. 1. Д. 13. Л. 136–138).

543

«Так, уполномоченный по Пензенской области А. С. Васягин… на своих информационных отчетах в качестве адресата писал просто: „Совет по делам религий при Совете Министров СССР. Совет по делам религий при Совете Министров РСФСР“ и отправлял его в вышестоящие инстанции» (Королева Л. А., Королев А. А. Русская православная церковь во второй половине 1980–1990‐х гг. (по материалам Пензенской области) // Известия ПГПУ им. В. Г. Белинского. 2011. № 23. С. 519–520).

544

Ислам и советское государство (1944–1990)… С. 476–477.

545

Там же. С. 477.

546

Одинцов М. И. Вероисповедные реформы в Советском Союзе и в России. 1985–1997 гг. М.: Российское объединение исследователей религии, 2010. С. 46.

547

Наследухова Е. Э., Никитин Д. Н. Горбачев… Ранее, в 1983 г., празднование 1000-летия крещения Руси было разрешено советскими властями, но только как внутрицерковное мероприятие.

548

См., например: «Авторы богословских трудов и церковные проповедники стремятся представить советским людям этот юбилей как событие, основополагающее не только для современного русского православия, но и для всего социалистического общества. Обращение в христианство жителей древнего Киева характеризуется ими как „крещение Руси“ и объявляется началом всех начал. Богословско-церковные круги Московской патриархии выводят из него не только утверждение христианства в качестве государственной религии Древней Руси со всеми вытекающими отсюда последствиями, но и саму русскую государственность, русскую, украинскую и белорусскую культуру, национальный характер славянских народов нашей страны, а также все те социальные и нравственные ценности, которые составляют гордость социалистического общества» (Гордиенко Н. С. «Крещение Руси»: факты против легенд и мифов: Полемические заметки. Л.: Лениздат, 1986. С. 7).

549

В 922 г. в Волжской Булгарии ислам был провозглашен государственной религией.

550

Само официальное название праздника – 1100-летие принятия ислама в Поволжье и Приуралье – указывало на его региональный характер. Любопытно, что на следующий год после торжеств на V съезде ДУМЕС Таджуддин дал резкую отповедь делегатам, заявившим, что «советское государство якобы отдает предпочтение христианам перед мусульманами в ущерб последним» (Ислам и советское государство (1944–1990)… С. 508).

551

Интервью с Г. С. Галиуллиным, 31.05.2018; интервью с И. К. Шангареевым, 05.01.2020. ПМА.

552

По словам К. М. Харчева: «Встретило определенное сопротивление и наше решение открывать храмы. На этот раз уже у священноначалия. Верующих остается столько же, денег поступает столько же – а храмов становится больше. Начали размываться фонды. Доходы епископов стали падать. Я не помню ни одной просьбы от иерархов и священников открывать церкви» (Мельников А. Перестройка наделила Церковь правами, а обязанностями не успела // НГ-Религии. 2015. 3 июня [https://www.ng.ru/ng_religii/2015-06-03/1_perestroika.html]).

553

На конференции, в работе которой принимали участие представители мусульманских общин Северного Кавказа, в адрес Геккиева звучали следующие обвинения: злоупотребление положением муфтия, включая участие в различных махинациях; разбазаривание материальных ценностей и ценностей Духовного управления и отклонение от правовых норм ислама; слабая защита интересов и прав верующих, гарантированных Конституцией СССР (Ислам и советское государство (1944–1990)… С. 482).

554

Бобровников В. О. ДУМД // Ислам на территории бывшей Российской империи: Энциклопедический словарь / Сост. и отв. ред. С. М. Прозоров. Т. II. М.: Наука; Вост. лит., 2018. С. 154.

555

Письмо генеральному секретарю ЦК КПСС М. С. Горбачеву от группы мусульман г. Ташкента с жалобой на действия муфтия Ш. Бабаханова (1988) // ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 6. Д. 3790. Л. 106–107об.

556

«На состоявшемся 6 февраля [1989 г. – Р. Б.] заседании президиума как члены президиума, так и приглашенные имамы, представители верующих резко критиковали Бабаханова за богословскую некомпетентность, бездеятельность в решении назревших вопросов конфессии. К нему предъявлялись обвинения во взяточничестве, моральной нечистоплотности» (Ислам и советское государство (1944–1990)… С. 459).

557

Позднее было переименовано в Духовное управление мусульман Казахстана.

558

Следует отметить, что сепаратистские тенденции в САДУМ отмечались уполномоченными СДРК в Казахской, Таджикской и Киргизской ССР уже в начале 1950‐х годов (Ro’i Y. Islam in the Soviet Union… P. 132).

559

Предыдущий, IV съезд состоялся в 1948 г.

560

Подробнее о конгрессе см.: Ислам и советское государство (1944–1990)… С. 506–510.

561

Подробнее о распаде ДУМЕС см. Главу III настоящей монографии.

562

Так, согласно данным опроса, проведенного в 1991 г., о доверии к Русской православной церкви заявили 68 % опрошенных. Таким образом, РПЦ в этом отношении опередила все государственные и общественные институты (Фурман Д. Е.., Каариайнен К. Религиозность в России в 90‐е годы XX – начале XXI века. М.: Институт Европы РАН; Огни ТД, 2006. С. 19–20).

563

Ислам и советское государство (1944–1990)… С. 495.

564

Еще в 1988 г. РПЦ удалось включить в свой новый устав положение, согласно которому управление церковным приходом возвращалось в руки священнослужителей.

565

Интервью с А. Е. Себенцовым, 14.12.2019. ПМА.

566

Миннуллин И. Р. Мусульманское духовенство и власть в Татарстане… С. 82, 95–97.

567

Митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл: «Россия – православная, а не многоконфессиональная страна» // Православная газета. Екатеринбург, 2002. № 42 (219). [https://orthodox-newspaper.ru/numbers/at29097].

568

Федеральный закон – принятый в соответствии с Конституцией законодательный акт, регулирующий отношения, которые относятся к предметам ведения Российской Федерации или совместного ведения Российской Федерации и ее субъектов.

569

См., например: Законодательство о религиозных культах: Сб. материалов и документов. М.: Юрид. лит., 1971. С. 60–61.

570

Одинцов М. И. Вероисповедные реформы в Советском Союзе и в России… С. 24.

571

Там же. С. 24.

572

В законе «О свободе совести и о религиозных объединениях» 1997 г. понятие «традиционная религия» отсутствует. Однако выделение в преамбуле к закону христианства, ислама, буддизма, иудаизма и других религий как составляющих неотъемлемую часть исторического наследия народов России послужило основанием для деления действующих в стране конфессий и, соответственно, представляющих их религиозных организаций на «традиционные» и «нетрадиционные».

573

Религиозные объединения, представлявшие так называемые традиционные религии, в целом положительно восприняли это положение закона. Так, например, руководитель правового управления Московского патриархата игуменья Ксения (Чернега) заявила, что «по существу, это положение предотвращает любые попытки раскола традиционных конфессий, и мы его поддерживаем» (Яковлева Е. РПЦ поддерживает поправки в закон о свободе совести // Российская газета. 2020. 18 сент. [https://rg.ru/2020/09/18/rpc-podderzhivaet-popravki-v-zakon-o-svobode-sovesti.html]).

574

Реальная демократизация общественной и политической жизни стала проявляться только после 1987 г. В 1985–1986 гг. политический режим в стране по-прежнему жестко относился к инакомыслию, люди продолжали преследоваться в судебном порядке за свои убеждения, в том числе и религиозные. Так, например, выступая перед партийными работниками Узбекистана в ноябре 1986 г., М. С. Горбачев призывал к «решительной и бескомпромиссной борьбе с религиозными проявлениями» (Одинцов М. И. Вероисповедные реформы в Советском Союзе и в России… С. 37–38). В результате «на незарегистрированные мусульманские общества и служителей культа обрушились репрессии, снос и изъятие молитвенных зданий…, привлечение к судебной ответственности лиц, проводивших обучение религии среди детей и молодежи» и т. п. (Там же. С. 38).

575

Смирнов М. Реформатор в кресле чиновника // НГ-Религии. 2008. 17 сент. [http://www.ng.ru/ng_religii/2008-09-17/1_harchev.html].

576

Мельников А. Перестройка наделила Церковь правами, а обязанностями не успела // НГ-Религии. 2015. 3 июня [http://www.ng.ru/ng_religii/2015-06-03/1_perestroika.html].

577

Как утверждает сам Харчев, политика по сближению государства с церковью стала проводиться еще до перестройки: «Когда я получил назначение в Совет, меня принял секретарь ЦК Зимянин. Он мне сказал: „Мы тебе простим все, кроме одного – если поссоришь нас с Церковью“. Такими словами не бросаются. Позже я сделал вывод, что в верхушке партии уже сложилось мнение, что Церковь в социалистическом государстве должна быть» (Цит. по: Мельников А. Перестройка наделила Церковь правами…). Это утверждение свидетельствует в пользу тезиса о том, что перестройка в ряде сфер была начата до 1985 и тем более до 1987 г. Однако даже если в ЦК КПСС в начале 1980‐х гг. и возникло мнение о необходимости перевести на иной уровень отношения с церковью, едва ли кто-то планировал наделить церковь статусом равноправного партнера государства.

578

По утверждению М. И. Одинцова, Харчев выступил инициатором данной встречи (Одинцов М. И. Вероисповедные реформы в Советском Союзе и в России… С. 46). В беседе со мной сам Харчев не подтвердил и не опроверг этого утверждения своего бывшего подчиненного в Совете по делам религий.

579

Представители РПЦ, как и других религиозных объединений, были избраны делегатами на съезды народных депутатов СССР и РСФСР, проходившие в конце 1980‐х – начале 1990‐х гг. Кроме того, служители культа выступали публично (в том числе в СМИ) по актуальным политическим и общественным проблемам.

580

Мельников А. Перестройка наделила Церковь правами…

581

Юнусова А. Б., Азаматов Д. Д. 225 лет Центральному духовному управлению мусульман… С. 329.

582

Глезин Э. Е. Встреча Михаила Горбачева с патриархом Пименом // «Живой журнал» ed-glezin. 29 апр. 2018 г. [https://ed-glezin.livejournal.com/999722.html]. Если говорить не о теории, а о практике, то конфессиональная политика в годы перестройки была ближе к эпохе сотрудничества церкви и государства при Сталине в середине 1940‐х гг., чем к практике времен военного коммунизма и нэпа.

583

Как известно из истории советского государства, цитаты из Ленина были одним из главных аргументов в дискуссиях по политическим вопросам в СССР, при этом зачастую оппоненты могли приводить в защиту своих доводов взаимоисключающие цитаты из ленинских работ.

584

Сам Харчев не отрицает, что является православным человеком. Как он сам указывал в интервью, он стал верующим в годы работы председателем Совета по делам религий (Интервью с К. М. Харчевым, 23.04.2019. ПМА).

585

Мельников А. Перестройка наделила Церковь правами… Сам Харчев связывает это с вмешательством КГБ.

586

«Члены Синода РПЦ, четко уловив негативные настроения ЦК, написали кляузу и поехали жаловаться на Харчева… в Политбюро!» (К. М. Харчев: «Церковь повторяет ошибки КПСС» [http://vishegorod.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=802& Itemid=44]). В интервью автору этих строк К. М. Харчев отметил, что митрополиты, подписавшие письмо, лишь выполняли указание неких чиновников. Имен этих чиновников Харчев не назвал (Интервью с К. М. Харчевым, 23.04.2019. ПМА).

587

Интервью с К. М. Харчевым, 23.04.2019. ПМА.

588

По мнению К. М. Харчева, высказанному в интервью автору этих строк, наибольшее недовольство вызывал контроль над финансами религиозных объединений, который осуществлял Совет (Интервью с К. М. Харчевым, 23.04.2019. ПМА).

589

Мельников А. Перестройка наделила Церковь правами…

590

В ст. 8 закона «О свободе вероисповеданий» 1990 г. говорилось, что «На территории РСФСР не могут учреждаться исполнительные и распорядительные органы государственной власти и государственные должности, специально предназначенные для решения вопросов, связанных с реализацией права граждан на свободу вероисповедания». Таким образом, для существования Совета по делам религий в России не было больше правовых оснований.

591

Кабинет министров СССР – официальное наименование высшего исполнительного органа государственной власти СССР в 1990–1991 гг.

592

Постановление Кабинета министров СССР от 26 апреля 1991 г. № 209 «Об утверждении Положения о Совете по делам религий при Кабинете министров СССР» [http://pravo.gov.ru/proxy/ips/?docbody=&link_id=7&nd=102011251].

593

Это замечание справедливо и в отношении российского Совета, которому также приходилось сталкиваться с указанными проблемами и решать их. Подробнее об этом см. Фонд Совета по делам религий при Совете министров РСФСР (Ф. Р-6991) в Государственном архиве Российской Федерации.

594

В качестве примера можно привести обращения руководства Духовного управления мусульман Северного Кавказа весной 1989 г. в республиканский СДР в связи с попытками групп верующих взять контроль над муфтиятом.

595

В ряде регионов бывшие уполномоченные Совета по делам религий стали руководителями органов, ответственных за взаимодействие с религиозными объединениями.

596

С полным текстом постановления можно ознакомиться здесь: http://www.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc&base=ESU&n=1787#014186309113011308

597

Жамков А., Пудов В. С. Совет по делам религий: страницы прошлого // Богослов. Ru. 2009. 16 ноября [https://bogoslov.ru/article/498829]. Так, например, в 1929 г. был принят секретный циркуляр «О мерах по усилению антирелигиозной работы». В нем борьба с различными формами проявления религии приравнивалась к классово-политической борьбе. В годы перестройки сотрудники СДР, а также другие государственные чиновники, чья деятельность затрагивала отношения с религиозными объединениями, руководствовались в своей работе сборником материалов и документов «Законодательство о религиозных культах», изданным в 1971 г. для служебного пользования (Одинцов М. И. Вероисповедные реформы в Советском Союзе и в России… С. 51). Еще в 1989 г., то есть уже после начала процесса демократизации и проведения политики гласности, в брошюре общества «Знание», посвященной правовым аспектам свободы совести в СССР, автор отмечал, что «для широкого круга юристов акты Совета по делам религий пока практически недоступны. Соответствующая информация о них была бы уместна в общей печати и в журналах, издаваемых религиозными центрами для религиозных обществ и священнослужителей» (Калинин В. Н. Советское законодательство о свободе совести и религиозных организациях. М.: Знание, 1989. С. 8). Калинин был одним из авторов альтернативного проекта закона СССР «О свободе совести и религиозных организациях».

598

Демичев Петр Нилович (1917/1918–2010) – советский государственный и партийный деятель. Секретарь ЦК КПСС (1961–1974), кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС (1964–1988), министр культуры СССР (1974–1986), первый заместитель председателя Президиума Верховного Совета СССР (1986–1988).

599

Кулаков Федор Давыдович (1918–1978) – советский государственный и партийный деятель. Член Политбюро ЦК КПСС (1971–1978), секретарь ЦК КПСС (1965–1978).

600

Суслов Михаил Андреевич (1902–1982) – советский государственный и партийный деятель. Член Политбюро (Президиума) ЦК КПСС (1952–53 и с 1955), секретарь ЦК КПСС (с 1947). Ведущий партийный идеолог в 1960–1970‐е гг.

601

Речь идет о праве СДР контролировать соблюдение исполкомами и горкомами законодательства о культах.

602

Секретариат ЦК КПСС. Записи и стенограммы заседаний 1965–1967 гг. М.: ИстЛит, 2020. С. 31.

603

В данном случае под неписаными имеются в виду не только не зафиксированные на бумаге правила, но и содержащиеся в документах, которые известны лишь узкому кругу лиц.

604

Секретариат ЦК КПСС. Записи и стенограммы заседаний 1965–1967 гг. М.: ИстЛит, 2020. С. 277.

605

«Основы законодательства» в правовой системе позднего СССР представляли собой кодифицированный закон, содержавший базовые положения конкретной отрасли или подотрасли законодательства (Поленина С. В., Сильченко Н. В. Научные основы типологии нормативно-правовых актов в СССР. М., 1987. С. 149).

606

Одинцов М. И. Вероисповедные реформы в Советском Союзе и в России… С. 70.

607

Там же. Как неоднократно отмечалось в предыдущей главе, ленинские принципы конфессиональной политики, хотя и служили неизменно идеологической основой в отношениях государства с религиозными организациями и отдельными верующими, но истолковывались в зависимости от конкретной политической конъюнктуры по-разному. Наиболее показательным является сравнение вероисповедной политики в эпоху двух оттепелей: хрущевской и горбачевской. В первом случае ленинские принципы оправдывали усиление атеистической пропаганды и борьбы с любыми проявлениями религиозности. В годы перестройки, напротив, ленинские принципы использовались для обоснования либерализации вероисповедной политики советского государства.

608

Одинцов М. И. Вероисповедные реформы в Советском Союзе и в России… С. 69.

609

Там же. С. 77.

610

Там же. С. 81.

611

Одинцов М. И. Вероисповедные реформы в Советском Союзе и в России… С. 82.

612

ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп 6. Д. 4065. Л. 69. В принятом законе это статья 5. Она называется «Отделение церкви (религиозных организаций) от государства».

613

Там же.

614

Там же.

615

Интервью с А. Е. Себенцовым, 14.12.2019. ПМА. До принятия закона подоходный налог, взимаемый со служителей культа, мог достигать 69 %. До 1981 г. ставка этого налога составляла 81 % (Шахов М. О. Мусульманские религиозные объединения в Российской Федерации и закон. М.: Медина, 2018. С. 40–41).

616

Одинцов М. И. Вероисповедные реформы в Советском Союзе и в России… С. 90.

617

В 1999 г. В. С. Полосин объявил, что принимает ислам, и взял мусульманское имя Али.

618

Полный текст документа «Замечания Комитета Верховного Совета РСФСР по свободе совести, вероисповеданиям, милосердию и благотворительности к проекту Закона СССР „О свободе совести и религиозных организациях“» см. здесь: Одинцов М. И. Вероисповедные реформы в Советском Союзе и в России… С. 153–156.

619

Полосин В. С. Закон РСФСР «О свободе вероисповеданий» (1990) // Религии народов современной России: Словарь. М.: Республика, 2002. С. 103.

620

Интервью с В. С. Полосиным, 24.08.2019. ПМА.

621

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка [http://ozhegov.info/slovar/?ex=Y&q=вероисповедание].

622

Подробнее о недостатках закона см.: Одинцов М. И. Об истории принятия Закона о свободе совести // РОИР [https://rusoir.ru/president/president-works/president-works-273/].

623

В данном случае я говорю о правовом регулировании, а не о правоприменительной практике.

624

Подробнее об этом см.: Кураев А. Православие и право. М.: Изд‐во Сретенского монастыря, 1997 [https://eparhia-saratov.ru/Content/Books/49/2.html].

625

В научной литературе выделяются три основных типа светского государства: 1) сегрегационный (декларация об отделении религиозных объединений от государственных институтов при фактическом вмешательстве со стороны последних в дела первых), 2) сепарационный (взаимное невмешательство религиозных объединений и государства в деятельность друг друга) и 3) кооперационный (сотрудничество органов государственной власти и религиозных структур в решении социальных проблем). Подробнее см., например: Шахов М. О. Мусульманские религиозные объединения… С. 23–25.

626

Там же. С. 56–57. В ряде регионов к тому времени правоприменительная практика уже свидетельствовала о дискриминации некоторых религиозных объединений (Daniel W. C., Marsch C. Russia’s 1997 Law on Freedom of Conscience in Context and Retrospect // Journal of Church and State. 2007. Vol. 49. № 1. P. 11).

627

Особенностью политической системы России является то, что крупнейшая коммунистическая партия – Коммунистическая партия Российской Федерации (КПРФ) по многим вопросам выступает с близкими к умеренным националистам лозунгами. В первой половине 1990‐х гг. в политическом дискурсе часто употреблялся термин «красно-коричневые» для обозначения союза членов КПРФ и других компартий и националистов. В Государственной думе фракция КПРФ была одним из инструментов лоббирования интересов РПЦ при обсуждении нового закона «О свободе совести и о религиозных объединениях» 1997 г.

628

Полосин В. С. Закон о свободе совести и о религиозных объединениях (1997) // Религии народов современной России: Словарь. М.: Республика, 2002. С. 100.

629

Против проголосовали трое депутатов, воздержались – два. Голосовавшие против депутаты настаивали, в частности, на включении в закон следующего положения: «Установление каких-либо преимуществ или ограничений для одной или нескольких религиозных организаций не допускается».

630

Полосин В. С. Закон о свободе совести и о религиозных объединениях… С. 101.

631

Логинов А. В. Власть и вера: государство и религиозные институты в истории и современности. М.: Большая российская энциклопедия, 2005. С. 444.

632

Там же. Слово «конфессия» по отношению к нехристианским религиям употреблено некорректно.

633

Там же.

634

Полосин В. С. Закон о свободе совести и о религиозных объединениях… С. 101.

635

Принято считать, что против закона выступали только католики и протестанты. С критикой закона выступили и православные, принадлежащие к другим церквям (прежде всего старообрядческим). Хотя в законе и говорилось об особой роли православия в истории России, но фактически монопольное право представлять его присвоила РПЦ.

636

Официальное название Центрального духовного управления мусульман России в 1992–2002 гг.

637

Мусульмане хотят «православного царя» // Местное время. Пермь. 2000. 11 авг.

638

Ельцин: подписание закона о религии могло стать поводом для конфликтов на религиозной основе внутри России // Интерфакс-Религия. 1997. 23 июля [http://www.interfax-religion.ru/judaism/?act=archive&div=886].

639

Кураев А. Капитуляция Патриархии // «Живой журнал» диакона Андрея Кураева. 14 июля 2015 г. [https://diak-kuraev.livejournal.com/875743.html].

640

Имеется в виду одна из поправок, предлагавшая внести в закон положение о государствообразующей роли православия в России.

641

Кураев А. Православие и право…

642

Одинцов М. И. Об истории принятия Закона о свободе совести…

643

Ельцин: подписание закона о религии могло стать поводом…

644

Полосин В. С. Закон о свободе совести и о религиозных объединениях… С. 101–102.

645

Федеральный закон «О свободе совести и о религиозных объединениях» // Консультант Плюс [http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_16218/].

646

Такую стратегию выбрали, например, некоторые баптисты (так называемые инициативники), которые формально имели возможность пройти регистрацию по новому закону, но отказались делать это по принципиальным соображениям.

647

Согласно закону, те религиозные объединения, которые были зарегистрированы менее чем за 15 лет до вступления в силу закона или не входили в структуру централизованной религиозной организации, не могли пользоваться полным объемом прав, предусмотренных законодательством о свободе совести. В итоге такие ограниченные в своих правах религиозные объединения должны были проходить перерегистрацию каждый год в течение 15 лет. После решения Европейского суда по правам человека в 2015 г. в закон были внесены изменения. Упоминание о 15-летнем сроке было исключено. Однако принятая норма о десятилетнем сроке фактически воспроизводила многие ограничения для религиозных объединений, существовавшие в прежней редакции закона.

648

Одинцов М. И. Об истории принятия Закона о свободе совести…

649

Кураев А. Православие и право…

650

Там же.

651

Там же.

652

Кураев А. Православие и право… Это именно официальная позиция РПЦ, поскольку там, где Кураев говорит о своем частном мнении, он оговаривает это.

653

Хотя преамбула федерального закона 1997 г. «О свободе совести и о религиозных объединениях» и подразумевает значение для российского государства и общества православия в целом, на практике РПЦ стала единственным бенефициаром, получившим материальный и символический капитал от государства. Другие православные церкви оказались в положении организаций, представляющих религиозные меньшинства.

654

Подробнее об этом см. далее.

655

Общественная палата Российской Федерации – консультативный орган в России, созданный в 2005 г. В разные годы туда входили представители некоторых крупных межрегиональных муфтиятов.

656

РПЦ готова обсуждать поправки в закон о свободе совести // ТАСС. 2017. 31 авг. [http://tass.ru/obschestvo/4520923]. Это предложение прозвучало во время доклада Дискина на круглом столе «Светское государство и духовно-нравственное развитие». С тезисами доклада можно ознакомиться здесь: Иосиф Дискин: «Религиозный ренессанс – это не выдумка, а реальный социальный процесс» // Общественная палата Российской Федерации. 31.08.2017 [https://old.oprf.ru/press/news/2017/newsitem/41882]. Из этих тезисов не вполне понятно, что понимает Дискин под «новой светскостью». Очевидно, он выступал за легализацию некоторых видов общественной деятельности религиозных организаций, де-факто и без того имеющих место.

657

Шустрова М. Закон «О свободе совести»: кто хочет взломать «ящик Пандоры» // РИА «Новости». 2017. 26 сент. [https://ria.ru/20170926/1505616837.html].

658

Русская православная старообрядческая церковь – крупнейшее религиозное объединение старообрядцев-поповцев в России. Рассматривает себя в качестве наследника русской церкви, существовавшей до 1653 г., то есть до начала реформ Никона.

659

Термин «каноническая территория» широко используется в официальном и неофициальном дискурсе РПЦ. Он относится к регионам, исторически заселенным русскими, украинцами и белорусами, а также обращенными в православие народами бывшей Российской империи (Зуев Ю. П. Российские католики и протестанты на канонической территории Русской Православной Церкви: поиск modus vivendi // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2007. № 25 (3). С. 10).

660

Подробнее об отношении старообрядцев к ФЗ «О свободе совести и о религиозных объединениях» см., например: Верняев И. И. Старообрядчество и власть в постсоветской России // Новейшая история России. 2017. № 2 (19). С. 192–208.

661

Одним из наиболее громких и резонансных был вопрос о передаче Исаакиевского собора РПЦ в 2016–2017 гг. Против этого решения проводились митинги жителей города, в которых принимали участие от 2000 до 3000 человек, на платформе Change.org было собрано свыше 200 000 подписей против передачи собора РПЦ. Но, несмотря на протесты горожан, губернатор Санкт-Петербурга удовлетворил требование Московского патриархата. Как стало известно СМИ, вопрос о передаче Исаакия был лично согласован Патриархом Кириллом с Путиным (Козлов В., Галимова Н. Патриарх Кирилл сыграл решающую роль в передаче Исаакиевского собора РПЦ // РБК. 2017. 27 апреля [http://www.rbc.ru/politics/27/04/2017/590095969a7947a8c3221ff4]).

662

Так, например, первый заместитель председателя Синодального отдела Московского патриархата по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ А. В. Щипков, комментируя выступление Дискина, сказал, что менять закон не нужно и «стоит продолжать спокойную жизнь и не будоражить общество резкими мерами» (Покидова В. РПЦ встала на защиту закона о свободе совести и вероисповедания // Политика сегодня. 2017. 31 авг. [https://polit.info/359364-rpc-vstala-na-zashchitu-zakona-o-svobode-sovesti-o-veroispovedaniya]).

663

Православная церковь при новом патриархе / Под ред. А. Малашенко, С. Филатова. М.: РОССПЭН, 2012. С. 149.

664

См., например: Старые церкви, новые верующие: Религия в массовом сознании постсоветской России / Под ред. К. Каариайнена и Д. Е. Фурмана. СПб.; М.: Летний сад, 2007. С. 20–25.

665

Там же. С. 47.

666

Русская доктрина. Государственная идеология эпохи Путина. М.: Ин-т русской цивилизации, 2016. С. 176.

667

Куницын И. Федеральный закон и национальный интерес // НГ-Религии. 2004. 2 июня. [http://www.ng.ru/ng_religii/2004-06-02/6_law.html].

668

Куницын И. Уничтожение религиозной идентичности народа: требуется защита // Радонеж. RU. 2013. 14 янв. [https://radonezh.ru/analytics/unichtozhenie-religioznoy-identichnosti-naroda-trebuetsya-zaschita-48008.html].

669

При этом могут возникать ситуации, когда в среде верующих, традиционно исповедующих определенную религию, могут получить распространение нетрадиционные интерпретации этой религии.

670

Чаплин В. Церковь в России: обстоятельства места и времени. М.: Изд. совет РПЦ, 2008. С. 151, 185.

671

Хотя религиозные группы не обладают правами юридического лица, они в качестве субъектов государственно-вероисповедных отношений взаимодействуют с органами власти (Шахов М. О. Мусульманские религиозные объединения… С. 16.).

672

Подробнее об этом см. далее. Это положение может создать проблемы в ситуации, когда исследователь (например, этнограф или антрополог), не являющийся участником изучаемой религиозной организации, присутствует при проведении обрядов вместе с верующими, в частности, за пределами территории, на которой разрешена миссионерская деятельность. Это может быть, например, посещение места жительства религиозного лидера или участие в домашней встрече с участниками группы.

673

«Каждому гарантируется свобода совести, свобода вероисповедания, включая право исповедовать индивидуально или совместно с другими любую религию или не исповедовать никакой, свободно выбирать, иметь и распространять религиозные и иные убеждения и действовать в соответствии с ними» (Конституция РФ, ст. 28). В законе 1997 года этот принцип был сформулирован следующим образом: «В Российской Федерации гарантируются свобода совести и свобода вероисповедания, в том числе право исповедовать индивидуально или совместно с другими любую религию или не исповедовать никакой, совершать богослужения, другие религиозные обряды и церемонии, осуществлять обучение религии и религиозное воспитание, свободно выбирать и менять, иметь и распространять религиозные и иные убеждения и действовать в соответствии с ними, в том числе создавая религиозные объединения. Иностранные граждане и лица без гражданства, законно находящиеся на территории Российской Федерации, пользуются правом на свободу совести и свободу вероисповедания наравне с гражданами Российской Федерации и несут установленную федеральными законами ответственность за нарушение законодательства о свободе совести, свободе вероисповедания и о религиозных объединениях» (ФЗ «О свободе совести и религиозных объединениях» 1997 г., ст. 3, п. 1).

674

Шахов М. Обзор: Нарушение законодательства о свободе совести, свободе вероисповедания и о религиозных объединениях // ИГСУ РАНХиГС. 01.07.2019 [http://igsu.ranepa.ru/news/p132341/].

675

Развернутое мнение муфтия Абдулаева представлено здесь: Мальцев В. Ударит ли «закон Яровой» по верующим? // Life.ru. 2016. 4 июля [https://life.ru/p/427226].

676

Латыпов Р. Камиль хазрат Самигуллин считает «закон Яровой» ущемлением прав мусульман // Татар-информ. 2016. 29 июля [https://www.tatar-inform.ru/news/2016/06/29/510333].

677

Там же.

678

Коробов П. На Ирину Яровую пожалуются Владимиру Путину // Коммерсантъ. 2016. 26 июня [https://www.kommersant.ru/doc/3023531].

679

Там же.

680

Альбир Крганов: законы Яровой помогут в борьбе с псевдорелигиозными группами // Islam.ru. 2016. 7 июля [http://islam.ru/news/2016-07-07/47826].

681

Коробов П. На Ирину Яровую пожалуются Владимиру Путину…

682

Типичным примером является деятельность муфтия Равиля Гайнутдина, который в 1990–2000‐е гг. использовал административный ресурс для того, чтобы блокировать все проекты строительства мечетей в Москве, если с подобной инициативой выступали неподконтрольные ему общины или их представители. Всего таким образом было остановлено строительство девяти мечетей (Интервью с М. А. Салахутдиновым, 15.04.2019. ПМА).

683

Часть закона, содержащая эти поправки, вступила в силу в 2016 г.

684

Ксенофобия, свобода совести и антиэкстремизм в России в 2017 году: Сб. ежегодных докладов Информационно-аналитического центра «Сова» / Под ред. А. М. Верховского. М.: Центр «Сова», 2018. С. 142; Ксенофобия, свобода совести и антиэкстремизм в России в 2020 году: Сб. ежегодных докладов Информационно-аналитического центра «Сова» / Под ред. А. М. Верховского. М.: Центр «Сова», 2021. С. 121.

685

Сибирева О. Проблемы реализации свободы совести в России в 2018 г. [https://www.sova-center.ru/religion/publications/2019/03/d40762/].

686

Использование молитвенных домов и квартир для пятничных и праздничных богослужений довольно распространено, прежде всего из‐за трудностей, с которыми мусульманские общины сталкиваются при приобретении или аренде земельных участков для строительства мечетей, а также из‐за нехватки места в существующих мечетях.

687

Можно сказать, что функции коллективного религиозного центра выполняли четыре муфтията (региональные религиозные центры).

688

Верховский А. Беспокойное соседство: Русская Православная Церковь и путинское государство // Информационно-аналитический центр СОВА. 2003. 11 марта [https://www.sova-center.ru/religion/publications/panorama-books/2003/01/d164/].

689

Комиссия по вопросам религиозных объединений [http://government.ru/department/140/about/]. С июня 2016 г. информация на странице Комиссии не обновлялась.

690

Одинцов М. И. Вероисповедные реформы в Советском Союзе и в России… С. 58.

691

Верховский А. Власть и религия в современной России // Информационно-аналитический центр «Сова». 2004. 26 апр. [https://www.sova-center.ru/religion/publications/2005/04/d4420/#21].

692

До 2000 г. назывался Отделом внешних церковных сношений.

693

Отдел внешних церковных связей Московского патриархата // Церковь и время. 2011. № 3 (56). С. 8.

694

В Духовном управлении мусульман Республики Татарстан состоялась пресс-конференция, посвященная принятию ДУМ РТ в состав Межрелигиозного совета России // Межрелигиозный совет России. 2017. 24 февраля [http://interreligious.ru/news/news-religious-communities/den-narodnogo-edinstva-1.html].

695

См, например: В Москве прошла конференция «Профилактика религиозного экстремизма в молодежной среде Москвы» // Межрелигиозный совет России. 2021. 27 апр. [http://interreligious.ru/news/государство/novosti_548.html]. Возможно, отсутствие муфтия А. Крганова в составе президиума МСР можно объяснить нежеланием РПЦ провоцировать конфликт внутри Совета. Создание Духовного собрания мусульман России в 2016 г. было негативно встречено двумя членами президиума: муфтиями Р. Гайнутдином и Т. Таджуддином.

696

При Совете муфтиев РФ создана комиссия по исламо-христианскому диалогу // РИА «Новости». 2006. 2 марта [https://ria.ru/20060302/43872129.html].

697

Замглавы ОВЦС критически относится к идее создания при Совете муфтиев комиссии по исламо-христианскому диалогу // Официальный сайт Московского патриархата. 2006. 6 марта [http://www.patriarchia.ru/db/text/87023.html].

698

Российский публицист и историк П. В. Мультатули цитирует настоятеля храма Покрова Пресвятой Богородицы в селе Акулово и старшего духовника Московской епархии протоиерея отца Валериана Кречетова: «Отношение к Православию у правоверных, настоящих мусульман совсем не враждебное, как принято считать». Кречетов отметил, что когда два года назад вел курс в Суриковском институте в Москве, мусульманин, который посещал эти лекции, подошел к нему и пересказал слова своего деда: «„Встретишься с христианином, поклонись ему: это твой старший брат“. „Вот какое было традиционное отношение настоящих мусульман“, – отметил священник» (Мультатули П. Император Николай II и мусульмане // Русская линия. 2008. 15 мая [https://rusk.ru/st.php?idar=27036]).

699

Митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл: «Россия – православная, а не многоконфессиональная страна» // Православная газета. Екатеринбург, 2002. № 42 (219). [https://orthodox-newspaper.ru/numbers/at29097].

700

Пчелинцев А. В. Свобода вероисповедания и деятельность религиозных объединений в Российской Федерации. М.: Юриспруденция, 2012. С. 64.

701

В качестве яркого примера можно привести признание саентологии «антиконституционной сектой» в Германии (Paterson T. Germany Prepares to Ban Scientology // Independent. 2007. 8 Dec. [http://www.spiegel.de/international/germany/hubbard-s-church-unconstitutional-germany-prepares-to-ban-scientology-a-522052.html]), а также непризнание за ней статуса религии в ряде стран (например, в Греции).

702

Ходыкин И. В. О равенстве религиозных объединений перед законом [https://donseminary.ru/6416-2/#_ftn10].

703

Там же.

704

Михаил Смирнов: «Если у нас есть социология религии, то вялотекущая…» (Беседовал А. Кырлежев) // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2012. № 1 (30). С. 242.

705

По мнению российского философа и политолога В. С. Малахова, этноцентричное видение социальной реальности имеет следующие черты: «Это, во-первых… вера в то, что этническая принадлежность естественна. Во-вторых, это отождествление этнической принадлежности с культурной принадлежностью. Предполагается, что, принадлежа определенной этнической группе, индивиды тем самым принадлежат определенной этнической культуре. И хотя то, какой культуре индивиды действительно принадлежат, определяется способом их социализации, этноцентричная логика a priori рассматривает их как агентов определенной культуры. Наконец, в-третьих, это истолкование культуры в фольклорно-романтическом ключе» (Малахов В. С. «Национальный вопрос» и гражданское общество // Куда пришла Россия? Итоги социетальной трансформации. М.: Московская высшая школа социальных и экономических наук, 2003. С. 195).

706

Загидуллин И. К. Татарское национальное движение в 1860–1905 гг… С. 81.

707

Подробнее о «традиционном» исламе см.: «Ислам, имеющий мирную и добрую сущность»: дискурс о традиционном исламе в среде тюрок-мусульман европейской части России и Крыма / Под ред. Р. И. Беккина. М.: Новое литературное обозрение, 2021.

708

Георгий Иванов – Ирина Одоевцева – Роман Гуль: тройственный союз: переписка, 1953–1958 гг. СПб.: Петрополис, 2010. С. 34–35. «Великим муфтием» называли И. А. Бунина некоторые друзья и знакомые из среды русских эмигрантов. Автор прозвища – А. М. Ремизов.

709

При этом некоторые духовные управления, входящие или входившие в КЦМСК, могут иметь общины за пределами своих республик – например, Муфтият Дагестана.

710

Подробнее об этом см. Главу II настоящей монографии.

711

Якупов В. Ислам в Татарстане в 1990‐е гг. Казань: Иман, 2005. С. 124.

712

Этническая пестрота могла дополняться конфессиональной. Так, к юрисдикции Духовного управления мусульман Закавказья относились не только шиитские, но и суннитские общины, зарегистрированные на территории Азербайджана, Грузии и Армении.

713

То есть большинство прихожан и имамов были татарами.

714

Юбилей отмечался по мусульманскому (лунному) календарю. В 2022 г. снова отмечается 1100-летие принятия ислама в Поволжье и Приуралье, на этот раз по григорианскому календарю.

715

Якупов В. Ислам в Татарстане в 1990‐е гг… С. 76.

716

Там же. С. 42.

717

Там же. Следует отметить, что как только ТОЦ утратил популярность в Татарстане в начале 1990‐х гг., Таджуддин перестал оказывать поддержку этой организации.

718

Валеева М. Г., Утябай-Карими Р. А., Азаматов Д. Д. ЦДУМ // Ислам на территории бывшей Российской империи. Энцикл. словарь. Т. I. М.: Вост. лит., 2006. С. 436.

719

Одинцов М. И. Вероисповедальные реформы в Советском Союзе… С. 56–57.

720

Интервью с Г. С. Галиуллиным, 31.05.2018; интервью с Н. Х. Ашировым, 14.01.2018. ПМА.

721

Решение об образовании мухтасибатов было принято в январе 1991 года на пленуме ДУМЕС. Всего было организовано 25 мухтасибатов, в том числе 5 – в Татарской АССР и 4 – в Башкирской АССР.

722

Якупов В. Ислам в Татарстане в 1990‐е гг… С. 76.

723

Интервью с Н. Х. Ашировым, 18.01.2020; интервью с М. А. Салахутдиновым, 15.04.2019. ПМА. В одном из интервью журналисту М. Тульскому Нафигулла Аширов рассказал о том, что произошло после торжественного открытия мечети «Тауба» в Набережных Челнах 20 июля 1992 г.: «Когда возвращались, часа в 2–3 ночи доехали до озера Кандара-куль, возле города Октябрьского он заставил всех догола раздеться и купаться, и сам догола разделся. У кого трусы были, он подходил и кинжалом резал веревку трусов. Все багажники были забиты коньяком „Анис“, он постоянно его пил вместе со своими подчиненными» (Тульский М. Причины раскола мусульманских организаций в России // Центральная Азия и Кавказ. 2004. № 4 [34]. С. 18).

724

Так в оригинале (цит. по: Тульский М. Причины раскола мусульманских организаций в России… С. 20). Нафигулла Аширов подтвердил мне, что резолюция действительно содержала такие утверждения.

725

«Чтобы получить необходимую печать муфтия Т. Таджуддина на уставе новой создаваемой организации, ходокам из отдаленных регионов порой приходилось ожидать в Уфе неделями… После моего возвращения из Алжира, где проходил обучение в исламском университете, я застал царившую в стенах ЦДУМ не совсем адекватную атмосферу, если не сказать полный развал управленческого аппарата» (Интервью с Н. Х. Ашировым, 14.01.2018. ПМА).

726

Юнусова А. Б., Азаматов Д. Д. 225 лет Центральному духовному управлению мусульман… С. 342.

727

Подробнее об этом см. Главу V настоящей монографии.

728

«Попытка сохранения жесткой единоличной власти и бесконтрольное расходование поступавших в то время крупных денежных пожертвований из‐за рубежа оттолкнули от него и часть мусульманских деятелей, несмотря ни на что сохранявших ему лояльность» (Интервью с Н. Х. Ашировым, 14.01.2018. ПМА).

729

Якупов В. Ислам в Татарстане в 1990‐е гг… С. 59–60.

730

Там же. С. 124. В академической и научно-популярной литературе, посвященной событиям 1990–2000‐х гг., процесс создания новых муфтиятов, независимых от ДУМЕС – ЦДУМ, называется расколом. См., например: Юнусова А. Б., Азаматов Д. Д. 225 лет Центральному духовному управлению мусульман… С. 341; Силантьев Р. А. Новейшая история ислама в России. М.: Алгоритм, 2007. С. 5, 6 и далее по всему тексту. В контексте истории России термин «раскол» имеет определенное значение, связанное с реформами в православии в середине XVII в. Раскол носил религиозный характер. Поэтому некорректно переносить этот термин на ситуацию в мусульманской общине России, где децентрализация духовного управления в Уфе произошла по совершенно другим причинам.

731

Тульский М. Причины раскола мусульманских организаций в России… С. 19. Подробнее см.: [https://www.youtube.com/watch?v=WCJRneDxmHM&t=167s]. Примечательно, что до этого эпизода Галяутдинов поддерживал Таджуддина и выступал против инициатив по созданию независимого муфтията в Татарстане (Якупов В. Ислам в Татарстане в 1990‐е гг… С. 58).

732

Аширов был избран заместителем муфтия. ДУМ РБ нельзя считать полностью башкирским муфтиятом. Значительную долю имамов здесь составляли и продолжают составлять татары. Точных данных о количестве татар среди сотрудников муфтията и имамов нет. На мой вопрос, есть ли сведения на этот счет, заданный в частном порядке муфтию ДУМ РБ Айнуру Биргалину, тот ответил коротко: «Нет и никогда не будет».

733

Интервью с Н. Х. Ашировым, 14.01.2018. ПМА.

734

Там же. Предложения по децентрализации ДУМЕС были разного рода, некоторые из них довольно радикальные – например, предлагалось свести роль муфтията в Уфе к функции координационного центра региональных духовных управлений (Юнусова А. Б., Азаматов Д. Д. 225 лет Центральному духовному управлению мусульман… С. 341).

735

Единственный известный мне случай произошел в середине 1950‐х годов, когда мусульмане Ленинграда пытались зарегистрировать общину, независимую от ДУМЕС. Эту идею частично поддержал уполномоченный Совета по делам религий по Ленинграду и Ленинградской области, но в Москве инициатива не нашла поддержки. Подробнее об этом см.: Беккин Р. И. Петиционная кампания мусульман Ленинграда по возвращению Соборной мечети в 1946–1955 гг. // Новейшая история России. 2021. Т. 11. № 3. С. 755–775.

736

Это касается не только национальных республик, но и других субъектов федерации со значительным мусульманским населением. Так, по словам бывшего муфтия Духовного управления мусульман Оренбургской области (Бугурусланского муфтията) Исмагила Шангареева, бывший уполномоченный Совета по делам религий в этом регионе, занимавший административную должность при местном губернаторе, предложил ему создать региональный муфтият, не подконтрольный ЦДУМ. Администрация области хотела сама контролировать мусульманские религиозные дела, не прибегая к посредничеству ДУМЕС (Интервью с И. К. Шангареевым, 05.01.2020. ПМА).

737

Интервью с Г. С. Галиуллиным, 31.05.2018. ПМА.

738

Там же.

739

22 февраля 1994 г. устав ВКЦДУМР был официально зарегистрирован в министерстве юстиции. Весной 1994 г. Галиуллин был провозглашен верховным муфтием России. Однако, по мнению ряда экспертов, из‐за недостатка необходимых для руководителя российских мусульман лидерских качеств Галиуллин не смог построить муфтият общефедерального значения, альтернативный ЦДУМ (Интервью с А.‐В. Ниязовым, 31.03.2018. ПМА).

740

Интервью с Н. Х. Ашировым, 14.01.2018. ПМА.

741

Интервью с Г. С. Галиуллиным, 31.05.2018. ПМА.

742

Как видно из истории Духовного управления в Уфе в советский период, должность ответственного секретаря ДУМЕС нередко служила трамплином для карьеры религиозного деятеля.

743

Конфликт внутри Центрального духовного управления мусульман России получил новое развитие // Интерфакс-религия. 1994. 15 дек. [http://www.interfax-religion.ru/buddhism/?act=archive&div=13382].

744

Силантьев Р. А. Новейшая история ислама в России… С. 65.

745

Это произошло, например, в 2005 г., когда Мухаммедгали Хузин, Фарид Салман и Альбир Крганов пытались сместить Таджуддина с поста муфтия и превратить его в номинальную фигуру без реальной власти (Интервью с Ф. А. Салманом, 01.06.2018. ПМА). Крганову удалось тогда сохранить свою должность, а Хузин и Салман были уволены.

746

Косалс Л. Клановый капитализм в России // Неприкосновенный запас. 2006. № 6 [http://magazines.russ.ru/nz/2006/50/ko17.html].

747

Салагаев А. Л., Сергеев С. А. Региональная элита Республики Татарстан: структура и эволюция… // Полития. 2013. № 2 (69). С. 76.

748

Там же. С. 77–79.

749

По мнению авторов, «деревенское происхождение и сельскохозяйственное образование остаются conditio sine qua non вхождения в данный круг» (Там же. С. 79).

750

Там же. С. 78–79.

751

Тот факт, что Гайнутдин принадлежит к клану Таджуддина, позволяет некоторым экспертам утверждать, что противостояние этих двух религиозных деятелей является умелой инсценировкой (Интервью с М. Р. Хузиным, 04.12.2017. ПМА).

752

Тульский М. Талгат Таджуддин получил поддержку пленума ЦДУМ и назначил муфтием Башкортостана своего сына // Русская линия. 8.05.2003 [http://rusk.ru/st.php?idar=204010].

753

Подробнее об этом см. Главу V настоящей монографии.

754

По свидетельству Ф. Салмана, когда он спросил Таджуддина, почему тот не оказывает ему поддержку против тех, кто пытался ликвидировать ДУМ Т, муфтий ЦДУМ ответил: «Что я могу поделать, это же мои ученики» (Интервью с Ф. А. Салманом, 01.06.2018. ПМА).

755

«ЦДУМ и его подразделения (РДУМы) являются оплотом традиционного ислама – неполитизированного, умеренного, толерантного и спокойного, выражающую полную лояльность государству и его законам» (Юнусова А. Б., Азаматов Д. Д. 225 лет Центральному духовному управлению мусульман… С. 359).

756

Айсин Р. Что стоит за очередным предложением Талгата Таджутдина? // Кавполит. 2015. 25 дек. [http://kavpolit.com/articles/chto_stoit_za_ocherednym_predlozheniem_talgata_tad22327/].

757

Впоследствии президент Ельцин оказывал большую поддержку председателю СМР Гайнутдину. В 1990‐е гг. руководство страны не вмешивалось активно в деятельность муфтиятов, и это позволяло Таджуддину, маневрируя между различными центрами влияния, сохранить свои позиции.

758

В начале и в середине 1990‐х президент Башкортостана М. Г. Рахимов поддерживал преимущественно Духовное управление мусульман Республики Башкортостан, которое было связано с башкирским национальным движением. Но к 1997 г. Таджуддину удалось заручиться поддержкой президента этой республики. После этого татарское национальное движение в Башкортостане стало оппозиционным муфтию.

759

Warhola J. Coexistence or confrontation? The politics of interaction between Orthodoxy and Islam in Putin’s Russia: Culture, Institutions, and Leadership // Religion, State and Society. 2008. Vol. 36. № 4. P. 345.

760

Талгат Таджуддин, Верховный муфтий ЦДУМ: «У нас с Его Святейшеством уговор – каждый сеет в своем огороде» // Портал Credo.ru. 2002. 24 июня [https://www.portal-credo.ru/site/?act=authority&id=6].

761

Крылов К. «Государственная религия» будущего // Отечественные записки. 2001. № 1 (1) [http://www.strana-oz.ru/2001/1/gosudarstvennaya-religiya-budushchego]. Покойный митрополит Казанский и Татарстанский Феофан (Ашурков), например, считал православными всех, кто родился в смешанных браках, где один из родителей по национальности русский (Хан И. Татарстанский [митрополит] Феофан: полукровки должны быть православными // Голос Ислама. 2016. 24 окт. [https://golosislama.com/news.php?id=30382]).

762

Под «русскими мусульманами» понимаются не только этнические русские, но и представители других славянских и финно-угорских народов, проживающие в России. Подробнее об этом см.: Беккин Р. Русские мусульмане: заблудшая секта или авангард русской уммы? // Дружба народов. 2012. № 10. С. 152–157.

763

Силантьев Р. А. 100 самых известных «русских мусульман». Екатеринбург: Екатеринбургская епархия, 2016.

764

«Русский мир – это не мир Российской Федерации, это не мир Российской империи. Русский мир – от киевской купели крещения. Русский мир – это и есть особая цивилизация, к которой принадлежат люди, которые сегодня себя называют разными именами – и русские, и украинцы, и белорусы. К этому миру могут принадлежать люди, которые вообще не относятся к славянскому миру, но которые восприняли культурную и духовную составляющую этого мира как свою собственную» (Святейший Патриарх Кирилл: Русский мир – особая цивилизация, которую необходимо сберечь // Московский патриархат. 2014. 8 сент. [http://www.patriarchia.ru/db/text/3730705.html]).

765

Крылов К. «Государственная религия» будущего…

766

О том, что принцип «своего огорода» категорически неприемлем для конкурента ЦДУМ – ДУМ РФ даже во внутриисламских делах, свидетельствует развернувшаяся активность этого муфтията на Северном Кавказе. В сентябре 2021 г. разразился скандал в связи с изданием указа Р. Гайнутдина о включении МРОМ «Центральная Джума мечеть города Кизляр Республики Дагестан» в структуру ДУМ РФ (Волкова А. Вызов муфтияту? Почему мечети в Дагестане переходят под подчинение Москвы // Кавказ. Реалии. 2021. 18 окт. [https://www.kavkazr.com/a/vyzov-muftiyatu-pochemu-mecheti-v-dagestane-perehodyat-pod-podchinenie-moskvy/31495893.html]). Известно, что Муфтият Дагестана, являясь монополистом в исламском сегменте религиозного рынка республики, не контролирует часть религиозных общин, но ни одна из них не входила прежде в юрисдикцию других духовных управлений.

767

Талгат Таджуддин – верховный муфтий Святой Руси? // Информационно-аналитический центр СОВА. 2004. 24 авг. [http://www.sova-center.ru/religion/news/intraconfessional/muslim/2004/08/d2600/].

768

Там же.

769

Там же.

770

Нельзя, конечно, полностью сбрасывать со счетов психическое состояние Таджуддина. Например, по утверждению журналиста М. Тульского, незадолго до открытия мечети «Тауба» в Набережных Челнах в июле 1992 г. муфтий провел более двух недель в психиатрической клинике (Тульский М. Причины раскола мусульманских организаций в России… С. 18).

771

Крайности сомкнулись. Талгат Таджуддин надолго лишил себя шансов стать штатным муфтием московского Кремля // Портал Credo.ru [https://www.portal-credo.ru/site/?act=comment&id=199].

772

Выступая на митинге партии «Единая Россия» в Уфе 3 апреля 2003 г., Талгат Таджуддин призвал российских мусульман начать священную войну против США и начать собирать пожертвования на покупку оружия для иракского народа (ИЦДУМ «Святой Руси» объявил джихад США // Информационно-аналитический центр «Сова», 2003. 3 апр. [https://www.sova-center.ru/religion/news/extremism/violence-incitement/2003/04/d254/]).

773

Уместно напомнить, что для значительной части православных пророк Мухаммад является слугой Антихриста. Большой популярностью у современных православных миссионеров пользуется работа Максима Грека «Два слова против Магомета» [https://azbyka.ru/otechnik/Maksim_Grek/magomet/]. По теме смешения христианской апокалиптической терминологии и исламской джихадистской риторики см. также: Талгат Таджуддин: «Уже две недели Антихрист мира воюет, подняв голову, зараза» // Консерватор. 2003. 11 апр.

774

Таджуддин анонсировал халифат – «Святая Русь» // IslamNews. 2015. 10 нояб. [http://www.islamnews.ru/news-480216.html].

775

Интервью Святейшего Патриарха Кирилла для программы «Национальный интерес» (телеканал «Россия») // Московский патриархат. 2009. 26 нояб. [http://www.patriarchia.ru/db/text/950675.html].

776

Обращение Святейшего Патриарха Кирилла к жителям Пскова // Московский патриархат. 2010. 18 авг. [http://www.patriarchia.ru/db/text/1253614.html].

777

Верховский А. Национализм руководства Русской православной церкви в первом десятилетии XXI в. // Православная церковь при новом патриархе / Под ред. А. Малашенко и С. Филатова. М.: РОССПЭН, 2012. С. 148. Верховский ошибочно заменяет слово «сопричастность» словом «причастность».

778

См., например, полушуточное предсказание российского культуролога и блогера Николая Подосокорского: «Россиянам будет предложена объединяющая антизападная идеология, согласно которой ислам и особое „русское православие“ – это два столпа, на которых держится Россия. Дальше с экранов телевизоров нас убедят, что в столице каждого региона обязательно должны быть кафедральный православный храм и мечеть. На следующем этапе из этого сделают вывод, что для единства нации надо объединить эти религии в одну, государствообразующую религию и закрепить ее статус в основном законе страны, тем более Путин давно говорил о схожести православия и ислама. Если Кадыров действительно заменит Путина на посту президента, то патриарх Кирилл сможет стать при нем „православным аятоллой“ – разумеется, лишь до тех пор, пока его не заменит муфтий более радикальных взглядов» (Подосокорский Н. РПЦ как орудие исламизации России // Иначе. 2015. 7 февр. [http://www.inache.net/signs/968]).

779

Таджуддин во время выступления не произносил само слово «джихад», но дальнейшие высказывания и комментарии муфтия не оставляли сомнений, что он говорил о священной войне.

780

К подобного рода провокациям можно отнести и следующее высказывание Таджуддина: «В День народного единства, после того как представители традиционных религий возложили цветы и поздравили Владимира Владимировича, я к нему обратился: „Владимир Владимирович, может и с Сирией, и с Израилем, как с Крымом, поступим?“ Он посмеялся и ответил: „Муфтий-хазрат, подумаем“. Думать здесь не надо, надо забирать. Пусть до Мекки будет Россия. Это воля Аллаха, чтобы люди жили вместе, в дружбе, любви и согласии» (Глава ЦДУМ призвал президента РФ к захвату Сирии и Израиля // Сова. Информационно-аналитический центр. 2015. 24 нояб. [https://www.sova-center.ru/religion/news/extremism/violence-incitement/2015/11/d33298/]).

781

Иванов С. А. Блаженные похабы: Культурная история юродства. М.: Языки славянских культур, 2005. С. 19.

782

Подробнее о феномене юродства см.: Лихачев Д. С., Панченко А. М., Понырко Н. В. Смех в Древней Руси. Л.: Наука, 1984; Bodin P.‐A. Language, Canonization and Holy Foolishness: Studies in Postsoviet Russian Culture and the Orthodox Tradition. Stockholm: Stockholm University, 2009. О юродстве в мусульманском мире см.: Иванов С. А. Блаженные похабы: Культурная история юродства. М.: Языки славянских культур, 2005. С. 311–344. Юродство было известно мусульманам в Центральной Азии и в Поволжье (Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане: исламский дискурс под русским господством. Казань: Рос. исламский ун-т, 2008. С. 530–531, 569–570).

783

Похоже, такую модель поведения (впрочем, не вполне удачно) пытается перенять другой муфтий – председатель КЦСМК Исмаил Бердиев. Так, в августе 2016 г. он шокировал российскую общественность выступлениями в защиту женского обрезания, которое якобы распространено на Северном Кавказе. В декабре 2016 г. Бердиев предложил взорвать «Ельцин-центр» в Екатеринбурге «к чертовой матери» (Глава Координационного центра мусульман Северного Кавказа предлагает взорвать «Ельцин-центр» // Эхо Москвы. 2016. 14 дек. [https://echo.msk.ru/news/1892084-echo.html]).

784

Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского // Бахтин М. М. Собр. соч. Т. 6. М.: Русские словари; Языки славянской культуры, 2002. С. 259–260.

785

То, что Таджуддин является одним из самых образованных религиозных деятелей современной России, признают почти все опрошенные мной мусульманские религиозные и общественные деятели (Интервью с Г. С. Галиуллиным, 31.05.2018; интервью с Н. Х. Ашировым, 18.01.2020; интервью с И. К. Шангареевым, 05.01.2020. ПМА).

786

На практике же речь идет в первую очередь о наделении СМР – ДУМ РФ равными правами и привилегиями с РПЦ.

787

«…модель „советского Ислама“ вскоре доказала свою несостоятельность в новой России. То, что умерло, нельзя было воскресить. Авторитета в массах и влияния на процессы самоопределения мусульманской уммы нашей страны она уже не имела. Даже в ритуально-бытовой сфере муллы советского образца и мировоззрения к „нулевым“ были постепенно вытеснены более образованными и современными молодыми кадрами…» (Мухетдинов Д. Совету муфтиев 20 лет! // Совет муфтиев России. 2016. 03 июля [http://www.muslim.ru/articles/269/15782/]).

788

Точных данных о количестве мусульман в Москве нет, поскольку ни одна перепись населения России не учитывала религиозную принадлежность. Муфтий Равиль Гайнутдин несколько лет назад заявил, что в Москве проживают от трех до четырех миллионов мусульман, что противоречит цифрам, названным муфтием ранее (Нодельман В. Три-четыре миллиона жителей Москвы исповедуют ислам // Известия. 2019. 20 сент. [https://iz.ru/923188/valeriia-nodelman/tri-chetyre-milliona-zhivushchikh-v-moskve-ispoveduiut-islam]).

789

Совет муфтиев России признал деятельность Талгата Таджуддина «отступничеством от основ Ислама» // Информационно-аналитический центр СОВА. 2003. 14 апр. [https://www.sova-center.ru/religion/news/intraconfessional/muslim/2003/04/d284/]. Это далеко не первая попытка СМР обвинить Таджуддина в отступлении от ислама. Еще в 2000 г. в интервью «Независимой газете» Равиль Гайнутдин сообщил, что «Совет муфтиев России рассматривает деяния и взгляды Талгата Таджуддина как преднамеренное введение в заблуждение и отход от норм ислама» (О необходимости точных определений // Независимая газета. 2000. 29 нояб. [https://www.ng.ru/islam/2000-11-29/4_vahhab.html]).

790

Таджуддин показал кукиш Гайнутдину // Известия. 2003. 15 апр. [https://iz.ru/news/275583].

791

В борьбе с Т. Таджуддином мусульманские лидеры ссылаются на поддержку Кремля // Информационно-аналитический центр СОВА. 2003. 11 июня [http://www.sova-center.ru/religion/news/intraconfessional/muslim/2003/06/d514/].

792

«Отдел, несмотря на название, соответствовал департаментам в министерствах и насчитывал 5 человек: начальника, советников по работе с православными церквями, по работе с исламскими и буддистскими организациями… по работе с иудейскими организациями и неосновными церквями, а также консультанта по общим юридическим вопросам, сектам и деструктивным организациям. Обязанности сотрудников не были привязаны к должности и могли перераспределяться внутри отдела без изменения наименования должности. После административной реформы 2004 г. несколько отделов были слиты в один Департамент (с 2004 г. отделы АП РФ привели в единую систему с министерствами и стали называть департаментами) – Департамент гуманитарной политики и общественных связей. Это изменило административное устройство, но не изменило функционал. Религиозными вопросами, соответственно, стали заниматься: референт Управления Президента РФ по внутренней политике (Главное управление было упразднено), главный советник и три советника. Департамент организационно входил в Управление» (Интервью с А. А. Гришиным, 31.03.2020. ПМА).

793

Там же.

794

Стоит отметить, что в официальных документах руководства страны Таджуддин именуется «великим муфтием», а Гайнутдин – всего лишь «муфтием». См., например, поздравительные телеграммы по случаю Ураза-байрама 15 июня 2018 г., отправленные от имени премьер-министра Д. А. Медведева Т. Таджуддину [http://cdum.ru/news/44/9808/] и Р. Гайнутдину [http://www.dumrf.ru/common/regnews/14025].

795

Таджуддин, в частности, заявил, что хиджаб не является частью обязательного дресс-кода для мусульманских женщин, а представляет собой лишь часть национального костюма (Талгат Таджуддин о ношении хиджабов в школах: «Платок – это не хиджаб» // Бизнес Online. 2017. 31 янв. [https://www.business-gazeta.ru/news/335912]).

796

Верховный муфтий России поддержал военную операцию в Сирии // Вести. Ру. 2015. 30 сент. [https://www.vesti.ru/doc.html?id=2670201].

797

Верховский А. М. Публичные отношения православных и мусульманских организаций на федеральном уровне // Ислам в России: Взгляд из регионов / Науч. ред. А. В. Малашенко. М.: Аспект Пресс, 2007. С. 141.

798

ДУМЦЕР было зарегистрировано в Минюсте РФ 23 февраля 1994 г. В 1998–2014 гг. называлось Духовным управлением мусульман европейской части России (ДУМЕР). С 2014 г. по настоящее время – Духовное управление мусульман Российской Федерации (ДУМ РФ).

799

Использование православной терминологии, как мы можем видеть, характерно не только для ЦДУМ. Мусульманские религиозные деятели используют в своем лексиконе термины, не имеющие аналогов в исламе. Так, главный имам мечети нередко именуется «настоятелем», сами имамы – «священнослужителями», мечети – «храмами» и т. п. Подробнее об использовании православной терминологии см., например: Bustanov A. K., Kemper M. The Russian Orthodox and Islamic Languages in the Russian Federation // Slavica Tergestina. 2013. Vol. 15. P. 258–277. Упоминание о «каноническом подчинении» или «каноническом единении» нередко встречается в уставах и других документах российских муфтиятов. Сам этот термин, заимствованный из лексикона Русской православной церкви, представляется крайне неудачным и безусловно нуждается в замене.

800

29 января 1994 г. пресс-службой ДУМЦЕР было сделано заявление, в котором, в частности, говорилось: «Учитывая высокий моральный и политический авторитет Исламского центра Москвы и Московской области… признавая, что благодаря усилиям руководства Исламского центра столица России стала важным духовным центром мусульман РФ, создано Духовное управление мусульман Центрально-Европейского региона России (ДУМЦЕР)… Духовное управление остается неразрывной частью исламской уммы России и мыслит свою деятельность не иначе, как в строгом каноническом согласии и единении с Духовным управлением мусульман европейской части СНГ и стран Балтии, другими духовными управлениями России и зарубежными религиозными организациями» (цит. по: Тульский М. Раскол в руководстве российских мусульман: 1994–2004 годы // Россия и мусульманский мир. 2005. № 3 [153]. С. 24).

801

Московский муфтият – одно из неофициальных названий ДУМЦЕР.

802

Имеется в виду попытка оппозиционно настроенных по отношению к Таджуддину представителей Духовного управления мусульман Республики Башкортостан захватить резиденцию ЦДУМ. Тогда Таджуддин обратился ко всем членам президиума ЦДУМ с призывом незамедлительно прибыть в Уфу для защиты муфтията. Письмо с просьбой о помощи было также отправлено патриарху Алексию II (Тульский М. Раскол в руководстве российских мусульман… С. 25).

803

Большое значение для ДУМЦЕР и его лидера имела поддержка со стороны президента Б. Н. Ельцина и мэра Москвы Ю. М. Лужкова.

804

Примечательно, что ДУМЦЕР не поддерживало деятельность этого нового исламского центра федерального уровня и не участвовало в его работе.

805

Духовное управление мусульман Республики Башкортостан было крупнейшим по количеству общин муфтиятом в составе СМР. Фактически выход ДУМ РБ из структуры СМР в 2020–2021 гг. ознаменовал конец истории Совета муфтиев России как межрегионального духовного управления общефедерального значения.

806

Духовное управление мусульман «Ассоциация мечетей» претендовало в середине 1990‐х гг. на роль общероссийского исламского центра. Уже на следующий год этот муфтият покинул СМР.

807

ДУМЕР переименовано в Духовное управление мусульман Российской Федерации // ДУМ РФ. 2014. 21 сент. [http://dumrf.ru/common/event/8563].

808

Предложение отказаться от титула муфтия, адресованное руководителям всех региональных духовных управлений, входящим в СМР, высказывал еще в середине 2000‐х гг. председатель ДУМНО Умар Идрисов. Но тогда эта идея не встретила поддержки (Нужно ли мусульманам России избрание единого муфтия? // Россия и мусульманский мир. 2006. № 1. С. 44).

809

Примечательно, что тогда же было заявлено, что в рамках ДУМ РФ будет создана структура со схожим названием – Совет муфтиев ДУМ РФ. По словам Гайнутдина, это должен быть орган, «который соберет наиболее авторитетных, опытных, мудрых муфтиев нашего отечества» (Совет муфтиев России расформирован // НГ-Религии. 2020. 25 дек. [https://www.ng.ru/faith/2020-12-25/12_8049_rel5.html]). При этом Совет муфтиев России не был упразднен и продолжил существовать все больше как декоративная структура, представляющая интересы Гайнутдина и ДУМ РФ на определенных площадках и направлениях.

810

Интервью с А. Ф. Садриевым, 04.08.2018; интервью с Н. А. Тугушевым, 03.07.2017. ПМА.

811

Сулейманов Р. Центробежные тенденции в ДУМ России набирают обороты: мнение // EurAsia Daily. 2020. 28 июля. [https://eadaily.com/ru/news/2020/07/28/centrobezhnye-tendencii-v-dum-rossii-nabirayut-oboroty-mnenie].

812

Стратегию муфтиятов, нацеленную на то, чтобы выступать в качестве представителей мусульман перед государством, М. Кемпер обозначает не вполне удачным термином «муфтизм»: «„Муфтизм“ – это комбинация административной власти советского стиля (которая сейчас более децентрализована и конкурентоспособна) и наращивания публичного исламского авторитета муфтиев и других официальных исламских деятелей, попытка убедить верующих в необходимости „элиты в чалмах“, которая должна направлять мусульманское общество и представлять его интересы перед государством для защиты мусульман от ксенофобских настроений в обществе и налаживания сотрудничества с представителями других религий в России и за рубежом» (Кемпер М. Муфтий Равиль Гайнутдин: перевод ислама на язык патриотизма и гуманизма // Бустанов А. К., Кемпер М. Ислам по-русски: анализ современной исламской литературы в России. СПб.: Президентская библиотека, 2016. С. 95–96).

813

Колпаков А. Исповедь на тему // Московский комсомолец. 1997. 31 июля.

814

По словам Д. Мухетдинова, ДУМ РФ выполняет функции «мусульманского МИДа»: «На мусульманском направлении ДУМ РФ идет на несколько шагов впереди, подкрепляя и готовя значимые решения. По сути, муфтият стал своего рода мусульманским МИДом, а муфтий Гайнутдин – лично его руководителем. Он мастерски ведет духовное, морально-нравственное сопровождение внешней политики РФ в ключевом регионе планеты. Это больше, чем народная дипломатия и поддержание гуманитарных связей. ДУМ РФ – это „духовный, мусульманский спецназ“ России и Владимира Путина» (Мельников А. Муфтия записали в «спецназ Путина» // НГ-Религии. 2016. 17 авг. [https://www.ng.ru/events/2016-08-17/3_muftii.html]).

815

Сергеев В. Рамиль Беляев о жизни татарской общины в Финляндии // Союз журналистов Москвы. [http://ujmos.ru/ramil-belyaev-o-zhizni-tatarskoy-obshhinyi-v-finlyandii/].

816

Подробнее об исламофобском дискурсе в работах Силантьева см.: Рагозина С. А. Защищая «традиционный» ислам от «радикального»: дискурс исламофобии в российских СМИ // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2018. № 2 (36). С. 272–299. В 2004–2006 гг. Силантьев был сотрудником Отдела внешних церковных связей Московского патриархата. В настоящее время он является директором правозащитного центра Всемирного русского народного собора и профессором Московского государственного лингвистического университета.

817

Силантьев Р. А. Совет муфтиев России: история одной фитны. М.: РИСИ, 2015. С. 447.

818

«Клерикализм – угроза национальной безопасности России». Заявление мусульманской общественности России по поводу споров о письме 10 академиков РАН // Портал Credo.ru. 2007. 15 авг. [http://www.portal-credo.ru/site/?act=news&id=56354].

819

Там же.

820

Антиклерикализм. Круглый стол // Полит. Ру. 2012. 17 июня [https://polit.ru/article/2012/06/17/anticlericalism_seminar/].

821

Обычно за основу берется такой показатель, как посещаемость пасхальных и рождественских богослужений. Аналогичный подход используется для определения примерного количества приверженцев ислама: учитывается количество людей, пришедших на богослужение в дни праздников Курбан– и Ураза-байрам. В России эту аналитику регулярно предоставляет Московский информационно-аналитический центр «Сова». См., например, данные за 2021 год: [https://www.sova-center.ru/religion/discussions/how-many/2021/].

822

Для полноты картины следует отметить, что предвзятость Силантьева проявляется, и когда он пишет и говорит не только о мусульманах и исламских религиозных организациях, но и о христианских церквях, за исключением РПЦ: «Как православный „правозащитник“ Силантьев борется с верующими – в том числе, даже с православными, если они из других юрисдикций» (Лункин Р. Есть такая профессия – людей унижать. Портал «Интерфакс-Религия» вновь грубо нарушает нормы элементарной журналистской этики // Религия и право. 2008. 13 нояб. [http://www.sclj.ru/news/detail.php?SECTION_ID=212&ELEMENT_ID=2058]).

823

Силантьев Р. А. Совет муфтиев России: история одной фитны. М.: РИСИ, 2015. Поскольку данная работа была опубликована в 2015 году, то есть до усиления ДУМ РФ и ослабления значения СМР, основной акцент в книге сделан на последнем муфтияте.

824

Среди ученых, вовлеченных в различные проекты, организатором (или одним из организаторов) которых является СМР или ДУМ РФ, можно назвать исламоведов М. Б. Пиотровского, Е. А. Резвана, Л. Р. Сюкияйнена, А. Д. Кныша, М. А. Сафарова, И. Л. Алексеева и др.

825

Последний номер журнала вышел в 2018 г.

826

См., например: Сулейманов Р. Р. Исламский радикализм на территории Челябинской области // Мусульманский мир. 2016. № 3. С. 29–39; Он же. Русские мусульмане: классификация групп, проблема радикализма, отношение к ним в России // Мусульманский мир. 2015. № 4. С. 8–39; Он же. Мигранты и их роль в распространении радикальных течений ислама в России: причины, проявления и последствия // Мусульманский мир. 2014. № 2. С. 53–74; Он же. Антироссийская деятельность Совета муфтиев России // Мусульманский мир. 2014. № 1. С. 69–96 и др.

827

Архив выпусков журнала в открытом доступе находится на странице журнала в русскоязычной социальной сети «ВКонтакте»: https://vk.com/journal_muslim_world.

828

Сулейманов Р. Р. Антироссийская деятельность Совета муфтиев России // Мусульманский мир. 2014. № 1. С. 95.

829

Там же.

830

Там же.

831

Исключение составляет деятельность Культурного центра «Дар» при Духовном управлении мусульман Москвы, входящего в структуру ДУМ РФ.

832

Как показывает пример Махмуда Велитова – имам-хатиба мечети «Ярдям» в Москве, повод для ареста неугодного религиозного деятеля может быть самым незначительным. (Подробнее о деле Велитова см.: Велитов Махмуд Абдулхакович // Правозащитный центр «Мемориал» [https://memohrc.org/ru/defendants/velitov-mahmud-abdulhakovich].)

833

«В случае уничтожения конституционных основ, прекращения действия институтов законной государственной власти и установления какого-либо политического режима, не соблюдающего основные права человека, народ вправе рассмотреть вопрос о легитимности такого режима… при любом государственном строе и любом политическом режиме должны быть гарантированы основные права и свободы человека. Только в этом случае государственная власть может быть не только легальной, но и легитимной, т. е. признанной своими гражданами» (Основные положения социальной программы российских мусульман. М.: ДУМЕР, 2001 [https://archipelag.ru/agenda/strateg/konfess/conception/islam/]).

834

Филатов С. Патриарх Кирилл – два года планов, мечтаний и неудобной реальности // Православная церковь при новом патриархе / Под ред. А. Малашенко и С. Филатова. М.: РОССПЭН, 2012. С. 57.

835

Мухетдинов Д. Совету муфтиев 20 лет!..

836

Там же.

837

Там же.

838

Филатов С. Патриарх Кирилл – два года планов, мечтаний и неудобной реальности… С. 58.

839

Исключение составляет, пожалуй, только муфтий Татарстана Камиль Самигуллин (р. 1985).

840

Подробно мусульманское обновленчество в России было рассмотрено мною в нескольких публикациях, поэтому не буду здесь подробно останавливаться на нем. См., например: Беккин Р. И. Обновленческое движение в современном российском исламе // «Ислам, имеющий мирную и добрую сущность»: дискурс о традиционном исламе в среде тюрок-мусульман европейской части России и Крыма / Под ред. Р. И. Беккина. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 112–151.

841

См., например: Мухетдинов Д. Проблема хиджаба в контексте светской системы образования // IslamRF.ru. 2017. 31 янв. [https://www.islamrf.ru/news/analytics/politics/41353/].

842

Интервью с А. Ф. Садриевым, 04.08.2018. ПМА.

843

Талгат Таджуддин о ношении хиджабов в школах: «Платок – это не хиджаб» // Бизнес Online. 2017. 31 янв. [https://www.business-gazeta.ru/news/335912].

844

Мухетдинов Д. Ханафитский мазхаб – история и проблемы развития // Рамазановские чтения. 2007. № 2 [http://www.idmedina.ru/ books/history_culture/ramazan/2/mazhab.htm?].

845

Батыр Р. Абу-Ханифа: Жизнь и наследие. Ч. 1. Н. Новгород; Ярославль: ИД «Медина», 2007; Он же. Тренд, заданный Абу Юсуфом ханафизму, оказался в Средневековье доминирующим [https://www.business-gazeta.ru/article/338899]; Он же. Учение Абу Ханифы попало в ДУМ РТ под негласный запрет? [https://www.business-gazeta.ru/article/338218] и др.

846

Кәлам Шәриф. Мәгънәви тәрҗемә. Казан: Хузур, 2019.

847

Сама эта фраза является переводом из турецкоязычного тафсира «Куръан Маджид», автором которого является Махмуд Устаосманоглу ал-Уфи.

848

Спор про «обитателей могил»: почему Гайнутдин послал Минниханову донос на Самигуллина? // Бизнес Online. 2021. 8 апреля [https://www.business-gazeta.ru/article/505238]; Равиль Гайнутдин донес Минниханову на Камиля Самигуллина // Голос Ислама. 2021. 9 апреля [https://golosislama.com/news.php?id=39696] и др.

849

Гайнутдин Р. Президенту Татарстана Р. Минниханову направлено обращение в связи со сложившейся духовной ситуацией в республике // ДУМ РФ. 2021. 8 апреля [https://www.dumrf.ru/upravlenie/documents/18758].

850

Характерен пример Дамира Мухетдинова, который называет себя учеником муфтия Гайнутдина. Он не учился у Гайнутдина религиозным наукам, но вырос под его руководством как умелый администратор.

851

Практика навязывания общинам типовых уставов, исключающих возможность со стороны верующих самостоятельно назначать и снимать имамов, практикуется и в ЦДУМ.

852

Характерна история МРОМ «Зикр» в Санкт-Петербурге, зарегистрированной в 2007 г. Когда у ингушского землячества в городе возникла идея создать религиозную общину, они хотели войти в структуру ДУМ Санкт-Петербурга и Северо-Западного региона России, но получили резкий отказ без объяснения причин. После этого они обратились в Духовное управление мусульман европейской части России и были зарегистрированы при этом муфтияте. После создания мухтасибата ДУМ РФ в Петербурге в 2016 г. община «Зикр» переоформила свой устав и вошла в эту структуру. Гарантом автономии и безопасного существования общины в свое время выступил глава Ингушетии Ю.‐Б. Евкуров. При этом ингушский муфтият (Духовный центр мусульман Республики Ингушетия) не претендовал на то, чтобы включить «Зикр» в свою юрисдикцию (Интервью с М. А. Хадзиевым, 08.01.2022. ПМА).

853

Примечательно, что ДУМ РФ проводит агрессивную политику создания и присоединения новых общин, в том числе и в регионах и местностях, где уже действуют махалли дружественных межрегиональных муфтиятов, в той или иной форме входивших или все еще входящих в структуру СМР, – например, Духовного управления мусульман Азиатской части России и Сибири (Аширов Н. К вопросу о взаимодействии мусульманских организаций России // IslamNews. 2020. 19 янв. [https://islamnews.ru/k-voprosu-o-vzaimodeystvii-musulmanskikh-organizatsiy-rossii]).

854

Позднее, когда в 2007 г. был создан Фонд поддержки исламской культуры, науки и образования и через него стала аккумулироваться финансовая помощь мусульманским религиозным организациям, региональные муфтияты получили возможность, минуя посредников, обращаться за поддержкой в эту структуру.

855

Иванов С. А. Блаженные похабы: Культурная история юродства… С. 19.

856

Абдулаев А. Муфтий Дагестана: (проповеди, выступления, интервью). Махачкала: Б-ка «Рисалат», 2011. С. 97.

857

Исключение составляет Башкирское духовное управление (БДУ), о котором говорилось в Главе II настоящей монографии.

858

Здесь и далее, когда я пишу «независимые муфтияты», я имею в виду духовные управления, независимые от всесоюзных или всероссийских мусульманских центров. Однако зачастую такие муфтияты находятся в той или иной степени зависимости от региональных властей (республики, области или края).

859

На территории Казанского Кремля находится резиденция президента Республики Татарстан.

860

Из религиозных деятелей положительно оценивают результаты съезда Г. Зинатуллин и Ф. Салман – бывшие муфтии конкурировавшего с ДУМ РТ Духовного управления мусульман Татарстана (ДУМ Т) (Интервью с Г. Р. Зинатуллиным, 07.06.2018; интервью с Ф. А. Салманом, 01.06.2018. ПМА). Негативно отзывается о действиях властей при организации и проведении съезда первый муфтий ДУМ РТ Г. С. Галиуллин (Интервью с Г. С. Галиуллиным, 31.05.2018. ПМА). Как необходимую меру рассматривают вмешательство властей в деятельность муфтиятов историки А. М. Ахунов и Р. М. Мухаметшин (Ахунов А. М. Объединительный съезд мусульман Татарстана 1998 г.: предпосылки, решения, результаты // Филология и культура. Philology and Culture. 2013. № 4 (34). С. 250–254; Мухаметшин Р. М. Татары и ислам в XX в. Казань: Фэн, 2003. С. 91–93).

861

И. о. муфтия: ДУМ Татарстана не является членом Совета муфтиев России // Regnum. 2011. 5 апр. [https://regnum.ru/news/polit/1391233.html].

862

Ибрагимбеков М. Муфтий Ивановской области: Совет муфтиев России фактически распался // EurAsia Daily. 2020. 14 июля [https://eadaily.com/ru/news/2020/07/14/muftiy-ivanovskoy-oblasti-sovet-muftiev-rossii-fakticheski-raspalsya].

863

После исключения Централизованного духовного управления мусульман Пензенской области (ЦДУМ ПО) из ДУМ РФ в мае 2018 г. оно было перерегистрировано и фактически стало независимым региональным муфтиятом. Но к его юрисдикции относится лишь небольшая часть общин области. Сама история создания ЦДУМ ПО, в которой активно участвовали местные власти, а также ряд других признаков, позволяют охарактеризовать этот муфтият как «параллельный» (на региональном уровне). Подробнее о «параллельных муфтиятах» см. Главу VI настоящей монографии.

864

См., например: Фярит Ляпин: Наше решение покинуть ДУМРФ обросло домыслами и слухами // IslamNews. 2020. 12 июля [https://islamnews.ru/fyarit-lyapin-nashe-reshenie-pokinut-dumrf-obroslo-domyslami-i-slukhami].

865

Дамир Мухетдинов: «Первым, кто сделал вброс информации, был Камиль Самигуллин» // Бизнес Online. 2020. 12 июля [https://www.business-gazeta.ru/article/474507]. В высказываниях функционеров и идеологов ДУМ РФ с начала 2010‐х годов нередко содержались обвинения в «раскольнической» деятельности в адрес ДУМ РТ. Так, например, в интервью автору этих строк бывший имам-мухтасиб ДУМ Московской области Арслан Садриев сказал следующее: «Более того, в мусульманском пространстве России на каждом этапе именно Татарстан либо вносит раскол, либо блокирует объединение. Кто первым, одним из первых, создал региональное духовное управление? Татарстан, на день позже Башкортостана. Кто первым вышел из состава СМР? ДУМ РТ» (Интервью с А. Ф. Садриевым, 04.08.2018. ПМА).

866

Биккинин И. И новый муфтий РДУМ РМ не устраивает мордовских чиновников // Голос Ислама. 2021. 7 авг. [https://golosislama.com/news.php?id=40013].

867

Федеральный закон от 5 апреля 2021 г. № 68-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон „О свободе совести и о религиозных объединениях“» // Российская газета. 2021. 9 апр. [https://rg.ru/2021/04/09/svoboda-dok.html].

868

Исключение составляет ДУМ РБ, контролирующая лишь часть общин в Башкортостане.

869

По мнению ряда экспертов, ДУМ РБ окончательно вышло из СМР в 2021 г. (Сулейманов Р. Исламская умма России: итоги 2021 года // EurAsia Daily. 2022. 5 янв. [https://eadaily.com/ru/news/2022/01/05/islamskaya-umma-rossii-itogi-2021-goda]). Одной из основных причин послужило нежелание башкирского муфтия Айнура Биргалина подписывать типовой устав, который оставлял уже даже не за Советом муфтиев, а за ДУМ РФ право влиять на кадровые вопросы в ДУМ РБ. Так, например, муфтий ДУМ РБ, избираемый на съезде мусульман сроком на 5 лет, мог вступить в должность только на основании указа председателя ДУМ РФ (Устав Централизованной религиозной организации Духовное управление мусульман Республики Башкортостан. Уфа, 2019. Ст. 5.9.1. ПМА). Глава ДУМ РФ также, согласно уставу, имел полномочия принимать решение о досрочном освобождении от должности председателя ДУМ РБ (Там же).

870

Интервью с Г. С. Галиуллиным, 31.05.2018. ПМА.

871

Интервью с Н. Х. Ашировым, 18.01.2020; интервью с И. К. Шангареевым, 05.01.2020. ПМА. См. также: Тульский М. Причины раскола мусульманских организаций в России // Центральная Азия и Кавказ. 2004. № 4 (34). С. 18–19.

872

Якупов В. М. Ислам в Татарстане в 1990‐е гг. Казань: Иман, 2005. С. 83.

873

Интервью с Р. В. Айсиным, 30.05.2018. ПМА. Подробнее об отношении татарских националистов к исламу см., например, здесь: Ислам в Среднем Поволжье: история и современность. Казань: Мастер Лайн, 2001. С. 391–398.

874

По словам историка и одного из идеологов татарского национального движения Д. М. Исхакова, «Духовное управление мусульман, хотя и было самостоятельной организацией, развивалось как одна из фракций национального движения» (цит. по: Мухаметшин Р. М. Татары и ислам в XX в… С. 116).

875

Якупов В. М. Ислам в Татарстане в 1990‐е гг… С. 42. Так, например, один из сопредседателей ВТОЦ Рашат Сафин писал: «…Нации существовали и меняя свою религию. Но без народа, без нации религии не бывает. Вот поэтому нация первична, религия вторична» (Сафин Р. Милли хәрәкәт hәм дин // Татарская нация: прошлое, настоящее, будущее. Казань, 1997. С. 94).

876

Данный тезис содержался в резолюции, принятой на Втором съезде Татарского общественного центра, проходившем 15–16 февраля 1991 г. (Информационный вестник ТОЦ. 1991. № 1. С. 4–7. Цит. по: Якупов В. М. Ислам в Татарстане в 1990‐е гг… С. 42–43). Сама же инициатива принадлежала одной из лидеров татарского националистического движения Фаузии Байрамовой. Она считала, что необходимо перевести ДУМЕС в Казань, если же это не удастся сделать, то необходимо учредить в столице республики самостоятельное духовное управление (Якупов В. М. Ислам в Татарстане в 1990‐е гг… С. 58).

877

Примечательно, что татары, жившие в Башкортостане, были против разделения ДУМЕС и создания независимого муфтията в Казани. ДУМЕС в их глазах был татарским национальным религиозным учреждением. Татары Башкортостана оказывали поддержку Таджуддину до тех пор, пока он не стал активно сотрудничать с руководством республики (Якупов В. М. Ислам в Татарстане в 1990‐е гг… С. 58).

878

Ислам в Среднем Поволжье… С. 381.

879

Вопрос о переносе штаб-квартиры ЦДУМ в Казань был поднят позднее и властями Татарстана (в середине 1990‐х гг.), когда обострился конфликт между Галиуллиным и Казанским Кремлем. Но и тогда Таджуддин не поддержал эту идею.

880

Интервью с Г. С. Галиуллиным, 31.05.2018. ПМА.

881

Интервью с Н. Х. Ашировым, 18.01.2020; интервью с И. К. Шангареевым, 05.01.2020. ПМА.

882

Цит. по: Мухаметшин Р. М. Татары и ислам в XX в… С. 121.

883

Там же. С. 121.

884

Уже в наши дни бывшие оппоненты Г. Галиуллина и ДУМ РТ не столь категоричны. По мнению двух бывших муфтиев ДУМ Т Г. Зинатуллина и Ф. Салмана, создание независимого муфтията в Татарстане было обусловлено исторической необходимостью (Интервью с Г. Р. Зинатуллиным, 07.06.2018; интервью с Ф. А. Салманом, 01.06.2018. ПМА).

885

По данным В. Якупова, на учредительном съезде в Набережных Челнах было не более двух десятков представителей общин республики (Якупов В. М. Ислам в Татарстане в 1990‐е гг… С. 21). По словам Г. Зинатуллина, работавшего в 1992 г. председателем Главного мухтасибатского управления Татарстана, подчинявшегося ЦДУМ, многие имамы в Казани узнали о съезде уже после его проведения. При этом Зинатуллин отмечает, что сам он присутствовал на съезде по поручению Таджуддина (Интервью с Г. Р. Зинатуллиным, 07.06.2018. ПМА).

886

Мухаметшин Р. М. Татары и ислам в XX в… С. 85. Российский журналист Михаил Тульский, специализирующийся на религиозной проблематике, сообщает, не указывая источник, что в работе съезда приняли участие представители 404 из 482 зарегистрированных общин Татарстана (Тульский М. Взаимоотношения мусульманских организаций России с федеральными и региональными властями // Информационно-аналитический центр СОВА. 2005. 27 янв. [https://www.sovacenter.ru/religion/publications/secularism-limits/2005/01/d3406/]).

887

По словам Галиуллина, он сообщил о своем избрании Верховным муфтием ВКЦДУМР президенту Шаймиеву, но не встретил с его стороны понимания (Интервью с Г. C. Галиуллиным, 31.05.2018. ПМА).

888

Одной из причин провала проекта стали разногласия между двумя руководителями этой структуры – Г. Галиуллиным и Н. Ашировым. Так, по словам Галиуллина, «координационный центр распался, можно сказать, из‐за амбиций членов его руководства, у кого-то региональные амбиции, у кого-то федеральные» (Интервью с Г. С. Галиуллиным, 31.05.2018. ПМА).

889

Мухаметшин Р. М. Татары и ислам в XX в… С. 76.

890

Ислам в Среднем Поволжье… С. 381.

891

Председателем мухтасибата был назначен Габдулхак Саматов. «Назначение этих структур [мухтасибатов. – Р. Б.] было формальным актом, так как они не обладали никакими полномочиями, даже самые мельчайшие вопросы решались в Уфе на уровне муфтия Т. Таджутдина» (Якупов В. М. Ислам в Татарстане в 1990‐е гг… С. 19).

892

Интервью с Г. C. Галиуллиным, 31.05.2018. ПМА.

893

Мухаметшин Р. М. Татары и ислам в XX в… С. 185.

894

Интервью с Г. C. Галиуллиным, 31.05.2018. ПМА.

895

Галиуллин поддержал оппозиционное Общероссийское политическое общественное движение «Нур» в Татарстане на выборах 1995 г. и тем самым вызвал недовольство властей республики.

896

По словам Д. М. Исхакова, который в 1995 г. был советником Галиуллина, именно захват «Мухаммадии» положил конец сотрудничеству ДУМ РТ и властей республики (Мухаметшин Р. М. Татары и ислам в XX в… С. 184).

897

Там же.

898

Интервью с Г. С. Галиуллиным, 31.05.2018. ПМА. Примечательно, что во время событий вокруг «Мухаммадии» поддержку Галиуллину и его единомышленникам оказал митрополит Казанский и Татарстанский Анастасий (Меткин). Он прибыл к зданию медресе и недвусмысленно высказался в пользу передачи «Мухаммадии» ДУМ РТ.

899

Мухаметшин Р. М. Татары и ислам в XX в… С. 187.

900

Там же.

901

Причины для недовольства Галиуллиным у имамов были разные, в том числе и материальные. В условиях конфронтации ДУМ РТ с руководством республики общины не могли рассчитывать на финансовую и иную помощь от государства, а сам муфтият был не в состоянии эту поддержку обеспечить.

902

В официальных документах современного ДУМ РТ и научной литературе принято обозначать это мероприятие как Первый (Объединительный) съезд мусульман Республики Татарстан (или Первый (Объединительный) съезд ДУМ РТ). Учитывая то обстоятельство, что одноименное религиозное объединение проводило свой первый (учредительный) съезд в августе 1992 г. в Набережных Челнах, здесь и далее я буду употреблять название Объединительный съезд мусульман Республики Татарстан.

903

По мнению Р. М. Мухаметшина, регистрация ДУМ Т явилась результатом непонимания тогдашними властями Татарстана ситуации с мусульманскими религиозными организациями в республике (Ислам в Среднем Поволжье… С. 382).

904

Якупов В. М. Ислам в Татарстане в 1990‐е гг… С. 36.

905

Там же.

906

Неслучайно в качестве одной из сторон переговоров был выбран Т. Таджуддин, а не его представитель в Татарстане Ф. Салман. Шаймиев предпочел вести диалог с человеком, который мог принять решение о прекращении конфронтации. В свою очередь Таджуддин, привлеченный возможностью содействовать объединению мусульман в республике и одновременно продвинуть на пост муфтия своего человека, дал распоряжение Фариду Салману принять участие в Объединительном съезде (Силантьев Р. А. Новейшая история ислама в России… С. 92).

907

Мухаметшин Р. М. Татары и ислам в ХХ веке… С. 194–196.

908

С принятием Декларации о государственном суверенитете Верховным Советом ТАССР 30 августа 1990 г. Татарская Автономная Советская Социалистическая Республика была преобразована в Татарскую Советскую Социалистическую Республику (Железнов Б. Л. Декларация о государственном суверенитете Татарской Советской Социалистической Республики // Онлайн-энциклопедия Tatarica. [https://tatarica.org/ru/razdely/respublika-tatarstan/deklaraciya-o-gosudarstvennom-suverenitete-tatarskoj-sovetskoj-socialisticheskoj-respubliki]).

909

Материалы Первого (Объединительного) съезда мусульман Республик Татарстан. Казань, 1999. С. 60.

910

Мухаметшин Ф. Х. Борьба за власть перед лицом государства // Независимая газета. 1998. 18 февр.

911

Ахунов А. М. Объединительный съезд мусульман Татарстана 1998 г.: предпосылки, решения, результаты // Филология и культура. Philology and Culture, 2013. № 4 (34). С. 251.

912

Там же. С. 252.

913

Галиуллин в январе 1998 г. отправил Шаймиеву письмо, в котором предложил перенести съезд на год. Но это предложение было отвергнуто (Ахунов А. М. Объединительный съезд мусульман Татарстана 1998 г. С. 251). Галиуллин утверждает, что для него стало полной неожиданностью то обстоятельство, что при выборах муфтия в такой степени был задействован административный ресурс (Интервью с Г. С. Галиуллиным, 31.05.2018. ПМА).

914

Так, Ф. Салман заявил: «Мы ни от кого не отделялись, поэтому с кем должны сейчас объединяться?!» (цит. по: Якупов В. М. Ислам в Татарстане в 1990‐е гг. Казань, 2005. С. 73). Он имел в виду, что ДУМ РТ отделилось от ДУМЕС и потому оно должно присоединяться к ДУМ Т. Позднее Ф. Салман несколько изменил свою точку зрения на события 1998 г. Он признает саму идею объединительного съезда разумной. Проблема, по Салману, заключалась в фигуре избранного муфтия Г. Исхакова, которого Салман считает ваххабитом (Интервью с Ф. А. Салманом, 01.06.2018. ПМА).

915

Р. М. Мухаметшин обращает внимание на то, что и Галиуллин, и Салман выступили с докладами не как муфтии, а как претенденты на пост главы ДУМ РТ (Мухаметшин Р. М. Татары и ислам в ХХ веке… С. 196).

916

Пленум ДУМ РТ – коллегиальный руководящий орган, в который, согласно уставу 1998 г., вошли имамы-мухтасибы, региональные казыи, члены Совета улемов и ректоры высших мусульманских учебных заведений. Пленум выполнял функции руководящего органа ДУМ РТ в период между съездами.

917

Ахунов А. М. Объединительный съезд мусульман Татарстана 1998 г. С. 252.

918

Там же. Главный конкурент Исхакова Г. Галиуллин получил 111 голосов.

919

Якупов В. Уставная литература Духовных управлений мусульман Татарстана. Казань: Иман, 2006. С. 6.

920

По свидетельству Галиуллина, при подготовке съезда проходил жесткий отсев тех делегатов, которые были его сторонниками или еще не определились, за кого они будут голосовать. По словам Галиуллина, власти республики больше всего опасались, что он выведет людей из зала, где проходило голосование (Интервью с Г. С. Галиуллиным, 31.05.2018. ПМА).

921

В рассматриваемый период существовало еще одно независимое от ДУМ РТ религиозное объединение в республике, учредителем которого был Ф. Салман, – городское религиозное объединение «Управление фетв города Казани (Муфтият)». Как пояснил мне сам Ф. Салман, эта структура была чем-то вроде «интеллектуального собрания для имамов, которые хотели повысить свой профессиональный уровень».

922

Якупов В. М. Ислам в Татарстане в 1990‐е гг… С. 81.

923

Интервью с Ф. А. Салманом, 01.06.2018. ПМА. По свидетельству Ф. Салмана, он спрашивал Т. Таджуддина, почему тот не оказывал ему, Салману, руководителю муфтията в составе ЦДУМ, никакой поддержки. На это Т. Таджуддин, по словам Салмана, сказал ему: «Что я могу поделать, ведь это [Галиуллин и Исхаков. – Р. Б.] мои ученики» (Там же).

924

См. также Устав ДУМ РТ, принятый в 1998 году: «ДУМ РТ является высшей централизованной религиозной организацией мусульман Республики Татарстан, единственно законным выразителем и представителем мусульманского сообщества РТ перед государственными органами…» (ст. 1.1).

925

Цит. по: Ислам в Среднем Поволжье… С. 385.

926

Осенью 2001 г. поддерживавший Ф. Салмана депутат Госсовета Татарстана Ф. Шаймарданов сам объявил себя муфтием – председателем Центрального духовного управления мусульман-ханафитов Республики Татарстан (Ислам в Среднем Поволжье… С. 385.).

927

Полное наименование: Централизованная религиозная организация Ассоциация мусульманских религиозных организаций «Казанский муфтият».

928

Интервью с Ф. А. Салманом, 01.06.2018. ПМА.

929

Интервью с Г. Г. Исхаковым, 09.06.2018. ПМА.

930

Ни один из опрошенных мной мусульманских религиозных деятелей и экспертов в Татарстане не смог даже в общих чертах объяснить, что это за муфтият и для чего он был создан. Основная информация о Казанском муфтияте стала мне известна благодаря документам, хранящимся в Государственном архиве Республики Татарстан. Однако, поскольку эти материалы еще не каталогизированы, я не могу цитировать их здесь.

931

Матанис В. Будет ли покой в российской умме? // Независимая газета. 2000. 12 июля. [http://www.ng.ru/facts/2000-07-12/2_umma.html?id_user=Y].

932

Там же.

933

Силантьев Р. А. Новейшая история ислама в России… С. 365.

934

Там же. С. 346.

935

По сведениям того же издания, кандидаты на должность первого заместителя муфтия также ездят в Аппарат Президента РТ для согласования своей кандидатуры (Мухаметрахимов А. «От добра добра не ищут»: нашелся ли спойлер на выборах муфтия для Камиля Самигуллина? // Бизнес Online. 2017. 14 февр. [https://www.business-gazeta.ru/article/337222]). В интервью автору Галиуллин подтвердил эту информацию (Интервью с Г. С. Галиуллиным, 31.05.2018. ПМА).

936

Антонов К. Муфтий един // Коммерсантъ (Казань). 2017. № 30. 17 февр. [https://www.kommersant.ru/doc/3220803].

937

Приймак А. Мусульмане Татарстана готовятся к часу икс // НГ-Религии. 2017. 1 февр. [http://www.ng.ru/ng_religii/2017-02-01/12_414_tatarstan.html].

938

Мухаметрахимов А., Бадретдин Г. Она стояла во главе мусульманской элиты постсоветской России // Бизнес Online. 2016. 22 апр. [https://www.business-gazeta.ru/article/308662].

939

Там же.

940

Приймак А. Мусульмане Татарстана готовятся к часу икс…

941

Влияние православия на мусульман в России проявляется в заимствовании некоторых институтов, в частности – духовников. Например, некоторые имамы фактически выполняют функции духовника для имеющих мусульманское происхождение политиков и бизнесменов, а также членов их семей.

942

Интервью с Р. В. Айсиным, 30.05.2018. ПМА.

943

Бывшее духовное управление Татарстана ДУМ РТ, созданное в 1992 г., было ликвидировано в 2017 г. по решению суда. См.: Духовное Управление Мусульман Республики Татарстан. Выписка из ЕГРЮЛ [https://www.rusprofile.ru/egrul?ogrn=1171690101879].

944

Ислам в Татарстане: Энциклопедический словарь / Сост. и отв. ред. А. Ю. Хабутдинов. М.: ИД «Медина», 2017. С. 78.

945

См., например: Габдулла Галиуллин: «На муфтия оказали сильное давление» // Ансар. Ru. 2011. 17 янв. [http://www.ansar.ru/sobcor/gabdulla-galiullin-na-muftiya-okazali-silnoe-davlenie].

946

См., например: Гордеев Я. На пороховой бочке // Новое время. № 29 (214). 2011. 12 сент. [https://newtimes.ru/articles/detail/43421/].

947

Мухаметов Р. Нет ДУМа без огня // Ансар. 2011. 21 апр. [http://www.ansar.ru/person/net-duma-bez-ognya].

948

Ислам в Татарстане: Энциклопедический словарь… С. 78.

949

Подробнее об этом см. далее.

950

Ислам в Татарстане: Энциклопедический словарь… С. 79–80.

951

Куда уходят татарские муфтии? // IslamNews. 2011. 25 февр. [https://islamnews.ru/Kuda-uhodjat-tatarskie-muftii].

952

Интервью с Р. В. Айсиным, 30.05.2018. ПМА.

953

Там же. В противостоянии с властями республики к федеральному центру апеллировал в 1999 г. муфтий ДУМ Т Фарид Салман. Он пытался объяснить давление на него и на возглавляемый им муфтият тем, что он является «федералом», сторонником «единой крепкой Российской Федерации» (Мухаметшин Р. М. Татары и ислам в XX в… С. 202).

954

Одним из популярных приемов муфтия было обвинение своих оппонентов в ваххабизме. Антиваххабитская риторика стала частью официальной идеологии ДУМ РТ при Файзове.

955

Минвалеев А., Билалов Р., Вильданова Э. Переворот в Казанском Кремле …отменяется // Бизнес Online. 2012. 6 апр. [https://www.business-gazeta.ru/article/57431]. После покушения на муфтия Файзова и убийства его заместителя В. М. Якупова в июле 2012 г. Юнусов оставил должность имама в мечети и уехал за границу. С конца 2018 г. он служит имамом в казанской мечети «Иске-Таш».

956

ДУМ РТ, возможно, потеряет десятки мечетей // Islamtat.Ru. 2011. 30 авг. [http://old.islamtat.ru/publ/kto_vozglavit_musulman_tatarstana_2011/dum_rt_vozmozhno_poterjaet_desjatki_mechetej/78-1-0-1051].

957

Габдулла Галиуллин: «На муфтия оказали сильное давление»…

958

Попытка создать независимый от ДУМ РТ муфтият была предпринята в апреле 2012 г. близким к бывшему муфтию Г. Исхакову предпринимателем М. И. Галеевым – на базе возглавляемой им МРОМ «Вакф» и еще двух общин. Но вскоре Галеев то ли по личным соображениям, то ли под давлением отозвал поданные в министерство юстиции Татарстана документы на регистрацию нового духового управления мусульман (Ислам в Татарстане: Энциклопедический словарь… С. 50).

959

Габдулла Галиуллин: «На муфтия оказали сильное давление»…

960

Ряд экспертов (Гейдар Джемаль и др.) утверждали, что к этому делу причастны силовики (Муфтия Республики Татарстан взорвали вместе с машиной через час после убийства его бывшего заместителя // NewsRu.com. 2012. 19 июля [https://www.newsru.com/crime/19jul2012/kazan.html#2]).

961

Интервью с Р. В. Айсиным, 30.05.2018. ПМА.

962

Интервью с А. А. Гришиным, 31.03.2020. ПМА. Ср. со словами Р. Гайнутдина, произнесенными в 2016 г.: «Потеря Духовного управления мусульман Татарстана из рядов Совета муфтиев России по вине авантюристов от религии и продавшихся черносотенцам и крестоносцам, нужно признать, была болезненна для нас. Но СМР от выхода ДУМ РТ не ослаб! В составе СМР работают мощный Казанский Мухтасибат и Казанский исламский институт» (Речь муфтия шейха Равиля Гайнутдина на Заседании-Шура СМР 26 сентября 2016 г. // ДУМ РФ. 2016. 26 сент. [https://www.dumrf.ru/m/upravlenie/speeches/11284]). Гайнутдин путает Казанский муфтият со структурным подразделением ДУМ РТ – Казанским мухтасибатом.

963

Подробнее об этом см. Главу VI настоящей монографии.

964

Еще до избрания Самигуллина муфтием на первый срок президент Татарстана недвусмысленно высказал ему свою поддержку: «Кто в Татарстане будет духовным лидером, конечно, будут решать сами имамы, но о Камиле-хазрате отзываются очень хорошо. Я с ним общался и думаю, у него есть хорошая возможность возглавить Духовное управление мусульман» (Максимова М. Почему Илдус Файзов ушел с поста муфтия и что ждать от его преемника? Мнения экспертов // Аргументы и факты. Казань 2013. 6 марта [https://kazan.aif.ru/society/details/86207]).

965

Интервью с Р. В. Айсиным, 30.05.2018. ПМА. См. также: В Казани сменился главный чиновник по делам религий: что это значит // Regnum. 2015. 12 окт. [https://regnum.ru/news/polit/1989711.html].

966

Батыр Р. «Муфтий не может не быть чиновником» // Бизнес Online. 2017. 13 мая [https://www.business-gazeta.ru/blog/345697].

967

Интервью с К. И. Самигуллиным, 06.06.2018. ПМА.

968

Там же.

969

См., например: Строев В. Ваххабизм – это обман Бога // Русский журнал. 2001. 7 авг. [http://old.russ.ru/ist_sovr/20010807_far.html]; Сулейманов Р. «Проблема ваххабизма в Татарстане никуда не делась…» // Русская народная линия. 2014. 17 сент. [https://ruskline.ru/analitika/2014/09/18/problema_vahhabizma_v_tatarstane_nikuda_ne_delas] и др.

970

Приймак А. Ваххабитский холдинг // Завтра. 2015. 1 апр. [https://zavtra.ru/blogs/vahhabitskij-holding].

971

Что ждет Татарстан и почему «ушли» муфтия Гусмана Исхакова? // Голос Ислама. 2011. 13 янв. [https://golosislama.com/news.php?id=36].

972

Эту практику впервые ввел Таджуддин, который неоднократно обвинял Гайнутдина и других лидеров отделившихся от ЦДУМ муфтиятов в ваххабизме.

973

Приймак А. Ваххабитский холдинг…

974

Подобную точку зрения выражали и другие муфтии, например председатель Духовного управления мусульман Саратовской области Мукаддас Бибарсов: «Верить, что поездка в Булгар обладает баракатом (благодатью), или считать ее малым хаджем, или паломничеством, является харамом, поскольку ни Кораном, ни хадисами такая поездка не предусмотрена» (Паломничество в Булгары является харамом, – М. Бибарсов // Ансар. 2011. 25 июня [http://www.ansar.ru/person/palomnichestvo-v-bulgary-yavlyaetsya-haramom-m-bibarsov]).

975

Сулейманов Р. Современное отечественное мусульманское богословие и духовная безопасность России // Агентство политических новостей. 2016. 13 дек. [https://www.apn.ru/index.php?newsid=35793]; Фарид Салман: «В Татарстане нельзя исключать реванша ваххабитов» // Regnum. 2011. 18 ноября [https://regnum.ru/news/1468912.html] и др.

976

Аликберов А. К., Бобровников В. О., Бустанов А. К. Российский ислам: Очерки истории и культуры. 2‐е изд., испр. и доп. М.: ИВ РАН, 2018. С. 331.

977

Такую же политику проводит действующий муфтий Камиль Самигуллин: при нем вернулись на должности имамов Гусман Исхаков и Рамиль Юнусов, которые в начале 2010‐х гг. вынуждены были выехать за пределы России.

978

В качестве примера можно привести события в мечети «Булгар» 7 июля 2000 г. Прошло два года после Объединительного съезда, но эта мечеть по-прежнему не входила в юрисдикцию ДУМ РТ, а ее имам-хатиб Фарид Салман позиционировал себя как представителя ЦДУМ. 7 июля на пятничное богослужение в мечеть пришла представительная делегация, куда входил муфтий Исхаков, его заместитель В. Якупов, балтасинский мухтасиб Дж. Фазлыев, – для переговоров о передаче мечети в юрисдикцию ДУМ РТ. Но переговоры окончились скандалом, формальным поводом для которого послужил спор о том, кто будет читать пятничную проповедь. В результате в тот же день было принято решение Президиума ДУМ РТ о лишении Салмана должности имама «в связи с нарушением устава ДУМ РТ». Отдельного внимания заслуживает то, что в конфликте по разные стороны баррикад участвовали два сторонника «традиционного ислама», известные своей антиваххабитской риторикой: Салман и Якупов (Хабутдинов А. Ю. Фарид Салман против Валиуллы Якупова: так кто же ваххабит? // IslamRF.ru. 2012. 28 авг. [https://islamrf.ru/news/point-of-view/analytics/23670]).

979

Новости (№ 11 2013 г.) // Звезда Поволжья. 2013. 24 марта [https://zvezdapovolzhya.ru/obshestvo/novosti-11-2013-g-24-03-2013.html]; Макаркин А. Камиль Самигуллин – новый муфтий Татарстана // Политком. Ru. 2013. 30 апр. [http://politcom.ru/15724.html].

980

По мнению американского исламоведа У. Шепарда, «Неотрадиционалисты в большей степени почитают глубину и сложность исторической исламской традиции, которая представлена трудами мусульманских ученых и мудростью суфийских учителей, чем работы современных мусульманских богословов» (Shepard W. Islam and Ideology: Towards a Typology // International Journal of Middle East Studies. 1987. Vol. 19. № 3. P. 320. Цит. по: Алмазова Л. И., Ахунов А. М. В поисках «традиционного ислама» в Татарстане: между национальным проектом и универсалистскими теориями // «Ислам, имеющий мирную и добрую сущность»: дискурс о традиционном исламе в среде тюрок-мусульман европейской части России и Крыма / Под ред. Р. И. Беккина. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 25).

981

Вагаз, ва‘з (араб. назидание, наставление) – часть мусульманской пятничной проповеди. В вагазе затрагивается актуальная общественная проблематика.

982

По словам К. Самигуллина, «В 100 мечетях проходят курсы татарского языка, все мероприятия проводятся на татарском, пятничные проповеди, детские и молодежные лагеря, консультации для общественности. Сейчас мечети играют ключевую роль в вопросах изучения родного языка» (Мухаметрахимов А. Камиль Самигуллин: «Я же не доллар, чтобы всем нравиться!» // Бизнес Online. 2021. 12 апр. [https://www.business-gazeta.ru/article/505612]).

983

Исключение составляет Муфтият Дагестана. Это духовное управление пытается само влиять на вероисповедную политику в республике, в частности, путем кооптации мюридов муфтия и других пользующихся влиянием религиозных деятелей в органы власти. Например, председателем Комитета по свободе совести, взаимодействию с религиозными организациями Республики Дагестан с 2015 г. является Магомед Абдурахманов – мюрид муфтия Ахмада Абдулаева (Власть – опиум для муфтията Дагестана // NewsTracker. 2018. 5 марта [https://newstracker.ru/article/general/05-03-2018/vlast-opium-dlya-muftiyata-dagestana]).

984

Кәлам Шәриф. Мәгънәви тәрҗемә. Казан: Хузур, 2019.

985

Переводы смыслов Куръана от ДУМ РТ получили татарские соотечественники в Иваново // ДУМ РТ. 2020. 23 окт. [http://dumrt.ru/ru/news/news_24929.html].

986

Подробнее о скандале вокруг тафсира см. Главу IV в настоящей монографии.

987

Ершов П. П. Конек-Горбунок: Избр. произведения и письма / Сост., подгот. текстов, вступ. ст. и примеч. В. П. Зверева. М.: Парад; БИБКОМ, 2005. С. 421.

988

Так, Совет муфтиев России и Координационный центр мусульман Северного Кавказа возникли в результате добровольного объединения региональных духовных управлений. Что касается ЦДУМ, то оно также было образовано по инициативе мусульманских религиозных деятелей в 1920 г., после того как история созданного Екатериной II ОМДС прервалась в 1917 г.

989

Я намеренно использую термин «третья сила», а не «четвертая сила», употребляемый некоторыми авторами (см., например: Силантьев Р. А. Четвертая сила российского ислама // НГ-Религии. 2010. 7 апр. [www.ng.ru/events/2010-04-07/2_islam.html]). Когда был создан первый «параллельный» муфтият (РАИС), реально конкурировавших между собой межрегиональных духовных управлений мусульман общефедерального уровня было только два: ЦДУМ и СМР, тогда как КЦМСК занимал нейтральную позицию и не претендовал на всероссийский уровень. К началу активной работы второго «параллельного» муфтията (ДСМР) КЦМСК было ослаблено, так как из него вышли духовные управления Чечни и Дагестана.

990

Интервью с А. А. Гришиным, 31.03.2020. ПМА.

991

В 1996–1997 гг. муфтияты Северного Кавказа входили в состав Совета муфтиев России.

992

Подробнее об этом см. Главу IV настоящей монографии.

993

Интервью с А. А. Гришиным, 31.03.2020. ПМА.

994

Интервью с А.‐В. Ниязовым, 29.03.2018. ПМА.

995

Силантьев Р. А. Четвертая сила российского ислама // НГ-Религии. 2010. 7 апреля [www.ng.ru/events/2010-04-07/2_islam.html].

996

По словам Ниязова, Гайнутдин скептически отнесся к идее объединения муфтиятов. Однако ему, Ниязову, удалось убедить муфтия принять участие в переговорах (Интервью с А.‐В. Ниязовым, 29.03.2018. ПМА).

997

Там же.

998

Там же. Эти слова подтвердил и сам Равиль Гайнутдин в интервью радио «Азатлык»: «В 2009 году во время Курбан-байрама муфтий Талгат Таджуддин выступил с предложением объединения трех централизованных мусульманских объединений. После того как изучили это предложение, мы и с руководителем кавказских мусульман Бердиевым, и с самим Талгатом Таджуддином провели встречи. Создали рабочую группу, начали деятельность по объединению. Однако это решение не понравилось государству. До нас тоже довели мнение, что предложение Талгата Таджуддина не соответствует политике государства» (цит. по: Бычков С. Мечетям – нет, расколу мусульман – да // Московский комсомолец. 2010. 22 дек. [https://www.mk.ru/politics/2010/12/22/554275-mechetyam-net-raskolu-musulman-da.html]).

999

Идею создания такого консультативного органа без образования юридического лица – Высшего координационного совета мусульман России – высказали в ЦДУМ (ЦДУМ отказалось участвовать в переговорах об объединении исламских организаций страны // Интерфакс-Религия. 2009. 11 дек. [http://www.interfax-religion.ru/?act=news&div=33331]).

1000

Заявление президиума ЦДУМ России по вопросу об объединении исламской уммы // Интерфакс-Религия. 2010. 16 марта [http://www.interfax-religion.ru/?act=documents&div=1001].

1001

Интервью с А. А. Гришиным, 31.03.2020. ПМА.

1002

Там же.

1003

Силантьев Р. А. Четвертая сила российского ислама // НГ-Религии. 2010. 7 апреля [www.ng.ru/events/2010-04-07/2_islam.html].

1004

Там же.

1005

Это название было выбрано не случайно. Аббревиатура «РАИС» переводится с арабского как «председатель, руководитель».

1006

Вперед к прошлому. Перспективы Духовного собрания мусульман России // IslamRF.ru. 2016. 16 дек. [http://www.islamrf.ru/news/russia/rusmonitorings/41031/].

1007

Интервью с А.‐В. Ниязовым, 29.03.2018. ПМА. То, что РАИС создавалась не с нуля, а сверху, утверждает Альбир Крганов (Интервью с А. Р. Кргановым, 07.03.2018. ПМА). Примечательно, что такого же мнения придерживается и председатель Исполкома РАИС Хузин о возглавляемом Кргановым Духовном собрании мусульман России: «Я думаю, что это сделано только под одну персону – под Альбира хазрата Крганова. И это скорее мертворожденное дитя, чем жизнеспособное начинание» (Интервью с М. Р. Хузиным, 04.12.2017. ПМА).

1008

Интервью с М. А. Бибарсовым, 08.08.2018. ПМА.

1009

Интервью с Г. С. Галиуллиным, 31.05.2018. ПМА.

1010

Интервью с Р. В. Айсиным, 30.05.2018. ПМА.

1011

Хизриева Г. Духовному собранию предстоит доказать свою жизнеспособность // Ислам. Ру. 2016. 07 дек. [http://islam.ru/content/analitics/48932].

1012

Интервью с А. А. Гришиным, 31.03.2020. ПМА.

1013

Там же.

1014

В 2005 г. Хузин был снят с должности заместителя председателя ЦДУМ на пленарном заседании этого муфтията. Это произошло после того, как он и его соратники Ф. Салман и А. Крганов попытались ограничить полномочия Т. Таджуддина представительскими функциями и модернизировать структуру ЦДУМ (Интервью с Ф. А. Салманом, 01.06.2018. ПМА).

1015

Интервью с М. Р. Хузиным, 04.12.2017. ПМА.

1016

Там же. Точку зрения Хузина на искусственность конфликта Таджуддина и Гайнутдина в целом разделяет бывший председатель Совета улемов РАИС Фарид Салман (Интервью с Ф. А. Салманом, 01.06.2018. ПМА).

1017

Интервью с М. Р. Хузиным, 04.12.2017. ПМА.

1018

Там же.

1019

См., например, реакцию Совета муфтиев России на объявление Таджуддином священной войны США. Муфтий ЦДУМ был объявлен лжепророком, с которым «никто из мусульман не вправе совершать намаз и следовать указаниям с его стороны» (Алексеева О. Муфтий Таджуддин совершил самоджихад // Коммерсант. 2003. 15 апреля [https://www.kommersant.ru/doc/376940]).

1020

По свидетельству Ф. Салмана, основная идеологическая работа в РАИС лежала на нем как председателе Совета улемов (Интервью с Ф. А. Салманом, 01.06.2018. ПМА).

1021

Так, к «ваххабитам» Хузин отнес имам-хатиба мечети в Чистополе Нуруллу Мофлюхунова и его последователей, принадлежащих к ханафитскому мазхабу, в то время как ваххабиты в узком значении принадлежат к ханбалитской богословско-правовой школе или (в широком значении) отрицают значение мазхабов. (Подробнее об этом см.: Варсегов Н. Вселенская ложь. Или, кто клевещет на мусульман? // Голос Ислама. 2012. 14 янв. [https://golosislama.com/news.php?id=4549].)

1022

Варсегов Н. Вселенская ложь…

1023

Там же. Обращает на себя внимание употребление Хузиным профессионального жаргона из арсенала силовиков: «откатали пальчики», то есть сняли отпечатки пальцев у подозреваемых.

1024

Хатибов М. Спросишь с муфтия – окажешься пособником ваххабитов // Голос Ислама. 2013. 04 августа [https://golosislama.com/news.php?id=18541].

1025

Сальвадорэ Д. Дорогой наш муфтий. Очень дорогой // Голос Ислама. 2014. 14 апреля [https://golosislama.com/news.php?id=23082].

1026

К слову, Хузин был первым муфтием, который посетил Сирию после начала там гражданской войны и выразил поддержку Б. Асаду от имени российских мусульман (Черноморченко Х. Д. Хузин и Салман поддерживают политику Башара Асада в борьбе с «исламизмом» // Голос Ислама. 2012. 25 авг. [https://golosislama.com/news.php?id=10968]). Визиты отечественных муфтиев в Сирию участились после 2014 г., когда в конфликте на стороне правительства страны стали принимать участие вооруженные силы России.

1027

Интервью с М. Р. Хузиным, 04.12.2017. ПМА.

1028

Подробнее об этом см. далее.

1029

Всероссийский муфтият официально возглавил муфтий Пермского края // NEWSru.com. 2013. 26 авг. [http://www.newsru.com/religy/26Aug2013/khuzin.html].

1030

Создан Всероссийский муфтият. Учредительная конференция новой централизованной религиозной организации мусульман России прошла в среду в Москве // Религия и право. 2010. 08 дек. [http://www.sclj.ru/news/detail.php?SECTION_ID=227&ELEMENT_ID=3110].

1031

Интервью с М. Р. Хузиным, 04.12.2017. ПМА.

1032

Там же. К слову, настоящее имя Хузина – Рафаэль.

1033

Интервью с М. Р. Хузиным, 04.12.2017. ПМА.

1034

В начале 2011 г., как уже говорилось ранее, мусульманские религиозные организации Татарстана окончательно перестали участвовать в работе Совета муфтиев России.

1035

Создан Всероссийский муфтият. Учредительная конференция новой централизованной религиозной организации мусульман России прошла в среду в Москве // Религия и право. 2010. 08 дек. [http://www.sclj.ru/news/detail.php?SECTION_ID=227&ELEMENT_ID=3110].

1036

Муфтият призвал власти приостановить деятельность Совета муфтиев // Блог Мухаммедгали Хузина. 2010. 20 дек. [http://khuzin.ucoz.ru/publ/raskol_i_razborki/muftijat_prizval_vlasti_priostanovit_dejatelnost_soveta_muftiev/21-1-0-442].

1037

Роман Силантьев считает, что Всероссийский Муфтият уже изменил ситуацию в российском исламе // Религия и СМИ. 2010. 28 дек. [http://www.religare.ru/2_82117.html].

1038

Муфтий Хузин отстранен от руководства Всероссийского Муфтията // РИА «Новости». 2011. 30 ноября [https://ria.ru/society/20121130/912952877.html].

1039

Там же.

1040

Чаблин А. Муфтият Ставрополья: единогласное ‘за’ // Кавполит. 2015. 29 июля [http://kavpolit.com/articles/muftijat_edinoglasnoe_za-18672/].

1041

Интервью с Ф. А. Салманом, 06.01.2018. ПМА.

1042

Хузин считает виновными в крахе РАИС ближайших коллег по муфтияту: «Развал РАИС пусть останется на совести Рахимова, которого я ни муфтием, ни хазратом назвать не могу, на совести муфтиев Шафиева и Хайбуллова (которых я очень уважал) и предателя Салмана…» (Интервью с М. Р. Хузиным, 04.12.2017. ПМА).

1043

Интервью с М. Р. Хузиным, 04.12.2017. ПМА.

1044

Там же. Сравн. с высказыванием Р. Силантьева: «Со своей задачей он [РАИС. – Р. Б.] прекрасно справился, однако в его случае первична была структура, под которую потом искались лидеры. Малый аппаратный опыт руководителей Всероссийского муфтията и их многочисленность, собственно, и предопределили судьбу этой организации». (Хизриева Г. Духовному собранию предстоит доказать свою жизнеспособность…).

1045

Роль религии в укреплении единства общества и развитии межцивилизационного диалога в XXI в. // Ас-Салам. 2017. 1 янв. [https://as-salam.ru/news/1/].

1046

Синенко C. Для чего создано новое Духовное Собрание мусульман России? // Посреди России. 2017. 15 янв. [http://posredi.ru/duxovnoe-sobranie-musulman-rossii.html].

1047

В официальном заявлении Равиля Гайнутдина о предложениях об объединении муфтиятов говорилось следующее: «Мы не можем принять Талгата Таджутдина и его организацию в СМР, потому что он нарушил устав своей организации, не согласовав решение об объединении ни с одним из лидеров региональных духовных управлений, входящих в состав ЦДУМ. Еще одной причиной нашего отказа в объединении является то, что наша молодежь и интеллигенция не воспринимает Талгата Таджутдина духовным лидером» (Коробов П. Мусульмане разошлись в вопросе объединения // Коммерсантъ. 2016. 4 янв. [https://www.kommersant.ru/doc/2888541]). Согласно уставу ЦДУМ, решение о слиянии муфтията с другими религиозными организациями может быть принято только на съезде.

1048

Интервью с К. И. Самигуллиным, 06.06.2018. ПМА.

1049

Крганов А. Духовное собрание мусульман России // Духовное собрание мусульман России. 2017. 30 авг. [https://dsmr.ru/dukhovnoe-sobranie/dukhovnoe-sobranie-musulman-rossii.html].

1050

С текстом фетвы можно ознакомиться здесь: http://www.sufirb.ru/books_data/fatwa_grozniy/fatwa_grozniy.pdf. Подробный анализ Грозненской фетвы см.: Шагавиев Д. А. Понятие «люди Сунны и согласия общины» («ахл ас-сунна ва-л-джама‘а») и Грозненская фетва // «Ислам, имеющий мирную и добрую сущность»: Дискурс о традиционном исламе в среде тюрок-мусульман европейской части России и Крыма / Под ред. Р. И. Беккина. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 69–111.

1051

Совет муфтиев России доработал грозненскую фетву об истинных мусульманах // РИА «Новости». 2016. 21 октября [https://ria.ru/20161021/1479765081.html].

1052

Фетва «О неотъемлемых признаках отличия истинного Ислама от заблуждений» // Официальный сайт ЦДУМ. 2016. 27 авг. [http://cdum.ru/gallery/documents/fetva.php].

1053

Интервью с А. Р. Кргановым, 07.03.2018. ПМА.

1054

Интервью с Р. В. Айсиным, 30.05.2018. ПМА.

1055

В 2005 г. Крганов был назначен первым заместителем муфтия Таджуддина после скандальной отставки Хузина. Сам Крганов тогда чудом избежал увольнения, хотя был участником заговора против Таджуддина вместе с М. Хузиным и Ф. Салманом (Интервью с Ф. А. Салманом, 06.01.2018. ПМА). Таким образом, если бы Крганов, подобно своим товарищам, оказался в 2005 г. не у дел, с большой долей вероятности можно утверждать, что он выступил бы одним из учредителей РАИС. В дальнейшем, впрочем, и самому Крганову не удалось избежать участи М. Хузина и Ф. Салмана. В 2012 г. на IX съезде ЦДУМ Крганов был смещен с должности «в связи с утратой доверия» (Создание Духовного собрания мусульман // Независимая газета. 2016. 29 дек. [http://www.ng.ru/faith/2016-12-29/11_6897_muslim.html]).

1056

В России появился новый федеральный муфтият // Официальный сайт Московского муфтията. 2016. 3 дек. [http://rosmuslim.ru/news/8109/?lang=ru]. По словам Хузина, при создании РАИС он якобы предлагал назвать этот муфтият Российским мусульманским духовным собранием (Интервью с М. Р. Хузиным, 04.12.2017. ПМА).

1057

Крганов А. Духовное собрание мусульман России // Духовное собрание мусульман России. 2017. 30 авг. [https://dsmr.ru/dukhovnoe-sobranie/dukhovnoe-sobranie-musulman-rossii.html].

1058

В России появился самый скромный муфтият // IslamRF.ru. 2016. 23 нояб. [https://islamrf.ru/news/rusnews/russia/40830].

1059

Мухаметрахимов А. «Кто-то назвал нас „вежливым муфтиятом“, кто-то – „джентльменами из деревни“» // Бизнес Online. 2016. 24 дек. [https://www.business-gazeta.ru/article/332890].

1060

Несмотря на конфликт с Таджуддином, Крганов, подобно Хузину, сохранил уважение к бывшему начальнику. «Я с уважением отношусь к Талгату хазрату Таджуддину. Мы все прошли его школу. Хазрат – неординарная и интересная, гениальная личность, стратег. Мы немного не сошлись в понимании структурных изменений, начатых в отношении региональных муфтиятов. „Молодые специалисты“ в его окружении убедили в ужесточении системы и нивелировании статуса муфтиев. Не буду перебирать „грязное белье“, это неэтично. Что случилось, то случилось» (Интервью с А. Р. Кргановым, 07.03.2018. ПМА).

1061

Принципиальное отличие РАИС от структуры Таджуддина – это существование триумвирата в лице Рахимова, Хузина и Салмана, в то время как в ЦДУМ господствует единоначалие.

1062

Интервью с А. Р. Кргановым, 07.03.2018. ПМА.

1063

По свидетельству муфтия Висама Али Бардвила, ему предлагали вывести возглавляемое им на тот момент Духовное управление мусульман Республики Карелия из-под юрисдикции Совета муфтиев России и присоединиться к другому муфтияту. За это Бардвилу обещали прекратить кампанию в прессе, направленную против него в связи с его разводом и судебной тяжбой с бывшей женой (Интервью с В. А. Бардвилом, 29.06.2018. ПМА). Мой собеседник не указал, о каком муфтияте идет речь. Но поскольку пик скандала, касающегося Бардвила и его жены, пришелся на время создания РАИС, скорее всего речь шла об этом «параллельном» муфтияте.

1064

«У Духовного собрания структура иная – эта организация была создана под конкретного мусульманского лидера, который уже давно претендовал на вхождение в „высшую лигу“ муфтиев. Так, Альбир Крганов еще в конце 1999 г. сопровождал В. В. Путина во время его поездки в Чечню. С этого времени он приобрел вес и опыт, которые позволили ему перейти на новый уровень» (Хизриева Г. Духовному собранию предстоит доказать свою жизнеспособность…).

1065

Муфтият РД по факту является мусульманским центром федерального уровня // IslamDag.ru. 2017. 21 июня [https://islamdag.ru/analitika/46606].

1066

Интервью с Р. В. Айсиным, 30.05.2018; интервью с Г. С. Галиуллиным, 31.05.2018. ПМА.

1067

Если бы, например, М. Хузин был авторитетным богословом, обладавшим богословскими трудами и учениками, то он не нуждался бы в статусе председателя одного из духовных управлений мусульман. Независимо от того, какую должность он занимал, его бы пытались привлечь на свою сторону разные мусульманские организации.

1068

Интервью с А. А. Гришиным, 31.03. 2020. ПМА.

1069

Интервью от 14 декабря 2019 г. (с дополнениями от 8 мая 2021 г.).

1070

Интервью от 29 апреля 2021 г.

1071

Интервью от 9 июня 2018 г.

1072

Кораниты последовательно отрицают значение Сунны. Наиболее известный сторонник коранизма – Ахмад Мансур (род. 1949), который считает, что только Коран является священным источником, и отрицает при этом авторитет и достоверность хадисов. В России «коранитами» часто называют мусульманских обновленцев, которые не отрицают полностью Сунну, но лишь призывают к ее ревизии (подробнее об этом см.: Беккин Р. И. Обновленческое движение в современном российском исламе // «Ислам, имеющий мирную и добрую сущность»: Дискурс о традиционном исламе в среде тюрок-мусульман европейской части России и Крыма / Под ред. Р. И. Беккина. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 112–151).

1073

Абыстай – у татар и башкир: пожилая авторитетная женщина, хорошо знающая религиозные обряды и традиции. Занимается обучением детей и девушек основам исламской религии. Как правило, роль абыстай выполняет жена муллы или другого служителя исламского культа.

1074

Интервью от 29 июня 2018 г. (с дополнениями от 15 марта 2022 г.).

1075

Интервью от 4 декабря 2017 г. (с дополнениями от 17 марта 2021 г.)

Content

Ренат Беккин
«Люди в верности надежные…». Татарские муфтияты и государство в России (XVIII–XXI века)

Предисловие к русскому изданию

Введение

Муфтият как институт

Адам Смит и экономика религии

Теория экономики религии в трудах современных авторов

Экономические концепции и теоретические подходы, применяемые экономикой религии для изучения спроса на религиозный продукт

Преимущества и недостатки теории экономики религии

Муфтияты на религиозном рынке

Теория институтов и институциональных изменений Дугласа Норта

Глава I Институт муфтията в Российской империи (1788–1917)

Мусульманское духовенство: термин и его интерпретации

Религиозные реформы Петра I

Религиозные реформы Екатерины II

Учреждение Духовного собрания в Уфе

Критика института муфтията со стороны чиновников Синода, православного духовенства и миссионеров

Критика ОМДС со стороны мусульман и проекты его реформирования

Проекты реформ ОМДС во второй половине XIX в

Проекты реформ ОМДС после 1905 года

Нарративы о происхождении муфтията в среде волго-уральских татар

Глава II Институт муфтията в Советской России (1917–1991)

Всероссийский мусульманский съезд в Москве и первые выборы муфтия

Диния назараты: министерство религии

«Терпимый ислам» (1917–1929)

Строительство атеистического государства (1929–1943)

Религиозная «оттепель» середины 1940‐х гг

Антирелигиозная кампания Хрущева (1958–1964)

Эпоха реального (развитого) социализма (1964–1986)

Перестройка (1987–1991)

Глава III Государственная вероисповедная политика в Российской Федерации и правовой статус муфтиятов

Совет по делам религий при Совете министров СССР и смена вектора государственной вероисповедной политики в годы перестройки

Закон СССР «О свободе совести и религиозных организациях» 1990 г

Закон РСФСР «О свободе вероисповеданий» 1990 г

Федеральный закон «О свободе совести и о религиозных объединениях» 1997 г

Концепция «традиционных религий»

«Пакет Яровой» 2016 г. и правовое положение мусульманских религиозных организаций

Муфтияты в свете религиозного законодательства России

Межрелигиозный совет России

Глава IV Межрегиональные муфтияты

Кризис Духовного управления мусульман европейской части СССР и Сибири в начале 1990‐х гг

Клановая система в современном татарском обществе и мусульманские религиозные деятели

Центральное духовное управление мусульман России

Совет муфтиев России – Духовное управление мусульман Российской Федерации

Мусульманское обновленчество как маркетинговая стратегия ДУМ РФ

Глава V Независимые региональные муфтияты (Духовное управление мусульман Республики Татарстан)

Образование новых независимых региональных муфтиятов в конце 2010‐х – начале 2020‐х гг

Предпосылки создания Духовного управления мусульман Республики Татарстан

ДУМ РТ (1992–1998)

Объединительный съезд мусульман Республики Татарстан (1998)

Клановая система в Татарстане и ее влияние на религиозную жизнь

ДУМ РТ как чистая монополия (1998–2021)

Идеология ДУМ РТ

Глава VI «Параллельные» муфтияты Российская ассоциация исламского согласия (Всероссийский Муфтият) и Духовное собрание мусульман России

Предпосылки для возникновения «параллельных» муфтиятов (на примере Российской ассоциации исламского согласия)

Российская ассоциация исламского согласия (Всероссийский Муфтият)

Духовное собрание мусульман России (ДСМР)

Приложение. Избранные интервью

Андрей Себенцов: «Эпоха демонстрирует избирательность в отношениях с религиозными объединениями и восстановление элементов советской политики с закручиванием гаек»

Вячеслав Полосин: «…моей главной целью было поменять действующее советское законодательство, которое ограничивало свободу религии»

Гусман хазрат Исхаков: «Свое отношение к религии в нашей стране люди традиционно определяют преимущественно по этническому признаку: русский – значит православный, татарин – значит мусульманин»

Висам Али Бардвил: «Нередко во главе духовных управлений оказываются случайные, странные личности: они не знают канонов религии и этим незнанием создают опасную ситуацию и для мусульман, и для страны…»

Мухаммедгали хазрат Хузин: «…если в моей стране будет восемьдесят процентов верующих христиан, то моя страна не будет нуждаться в атомных бомбах, танках и самолетах, роботах и киборгах для защиты Отечества»

Список сокращений

Глоссарий

Список использованной литературы и источников

Источники

Научные публикации

Научно-популярные и публицистические работы

Сноски