Мэри Робинетт Коваль

Вычисляя звезды

Моей племяннице Эмили Харрисон, принадлежащей к поколению людей Марса

Mary Robinette Kowal

THE CALCULATING STARS

Copyright © 2018 by Mary Robinette Kowal

Fanzon Publishers An imprint of Eksmo Publishing House

© А. Жаворонков, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Нет, мы уйдем. Король погиб, должно быть.

Засохли все лавровые деревья,

Грозя созвездьям, блещут метеоры,

А бледный месяц стал багрян, как кровь;

Зловещие блуждают ясновидцы

И страшные пророчат перемены;

Богатые мрачны, а чернь ликует:

Одни за выгоды свои боятся,

Другие от войны себе ждут выгод.

А знаменья такие предвещают

Паденье или гибель королей.

Не удержать мне земляков своих,

Известно им: нет короля в живых.

УИЛЬЯМ ШЕКСПИР. РИЧАРД II[1]

Часть первая

1

ПРЕЗИДЕНТ ДЬЮИ ПОЗДРАВЛЯЕТ СОТРУДНИКОВ НАКА[2] С УСПЕШНЫМ ЗАПУСКОМ ОЧЕРЕДНОГО ИСКУСТВЕННОГО СПУТНИКА ЗЕМЛИ

Агентство Ассошиэйтед Пресс[3] 3 марта 1952 г.

Национальный консультативный комитет по воздухоплаванию запустил на орбиту Земли свой третий искусственный спутник; спутник регулярно посылает радиосигналы на Землю и измеряет с помощью высококачественной аппаратуры интенсивность радиации в космическом пространстве вблизи Земли. Президент наотрез отвергает досужие предположения о том, что спутник, помимо озвученных Комитетом, выполняет еще и задачи Министерства обороны США, и уверяет, что данный проект нацелен на решение лишь научных задач, изначально на него и возложенных.

Помните ли вы, где были, когда ударил метеорит?

Никогда не понимала, почему люди задают друг другу этот дурацкий вопрос, поскольку очевидно же, что помнит каждый.

Я тогда была в горах с Натаниэлем, где он унаследовал от отца хижину, и мы частенько отправлялись туда понаблюдать за звездами. Говоря «понаблюдать за звездами», я, конечно же, имею в виду «заняться сексом».

Надеюсь, что своей откровенностью я вас не особо смутила, а рьяным сторонникам нравственности поясню, что мы с Натаниэлем были тогда здоровой, только-только поженившейся молодой парой.

Так вот, звезды я в те блаженные времена видела в основном на внутренней стороне своих век, но знай я, что вскоре и надолго звезды станут совершенно невидимы с Земли, то к окуляру телескопа там, в горах, припадала бы значительно чаще.

Последнее время мы оба вкалывали как проклятые, готовя очередной запуск, и не выполняй я вычисления для того же проекта НАКА, ведущим сотрудником которого был и Натаниэль, то вряд ли в течение последних двух месяцев хотя бы раз увиделась с ним.

Теперь-то нам обоим был дарован отпуск.

И мы наконец-то лежали в одной кровати, и в ногах у нас валялось изрядно скомканное одеяло, а через окошко хижины едва-едва пробивался приглушенный порхающими снаружи немногочисленными снежинками утренний свет. Мы бодрствовали уже не первый час кряду, но по понятным причинам с кровати подниматься пока даже и не намеревались. Натаниэль, прижавшись ко мне, закинул на меня ногу и принялся водить пальцем по моей ключице в такт популярной в тот год ритм-энд-блюзовой композиции «Шестидесятиминутный Мужчина» в исполнении группы «Billy Ward and his Dominoes», звучащей из нашего крошечного транзисторного радиоприемника на батарейках.

Я, потянувшись всем телом, похлопала Натаниэля по плечу и поинтересовалась:

– Так, мой собственный Шестидесятиминутный Мужчина уже совершил свой очередной полный оборот? Готов ли он к новому кругу?

Он фыркнул, а затем спросил:

– Начнем как обычно – с пятнадцати минут поцелуев?

– Разумеется. Но только прежде ты разожжешь в камине огонь.

– Я вроде бы его уже разжигал.

Он всем телом крутанулся в постели и встал.

Я натянула на себя одеяло и повернулась на бок. Так мне было удобнее в очередной раз любоваться им.

Он был худощав и жилист и только благодаря службе в армии во время Второй мировой не стал тощим. Сейчас он вытаскивал поленья из кучи, что громоздилась под огромным окном в нашей каморке, и совал их одно за другим в камин, и мне, признаюсь, нравилось, как под кожей у него играют мускулы.

И тут весь мир снаружи озарился неистовым светом.

Если вы находились в девять пятьдесят три утра 3 марта 1952 года на расстоянии менее пятисот миль от города Вашингтон, округ Колумбия, то свет тот вряд ли уже позабудете.

В первое мгновение свет был красным, а затем стал столь яростно белым и всюду проникающим, что даже размыл тени по углам.

Натаниэль, все еще держа полено в руках, вскричал:

– Элма! Закрой глаза! Закрой немедленно!

Я так и сделала.

То был неистовый свет. Похоже, его породила атомная бомба. Бомба, несомненно, сброшенная русскими. Теми самыми русскими, что не без основания были недовольны внешней политикой нашего нынешнего президента Дьюи.

Сомнений не вызывало, что эпицентр взрыва находился в округе Колумбия.

Господи!

Как скоро взрывная волна достигнет нас?

Мы оба участвовали в испытаниях атомных бомб в проекте «Тринити», но сейчас все полученные нами знания вдруг вылетели из наших голов. Тем не менее сомнений не вызывало, что округ Колумбия весьма далек от нашего теперешнего местопребывания, и тепловая волна нас вряд ли серьезно затронет. Сомнений также не вызывало и то, что началась война, которой все мы, американцы, отчаянно боялись.

Ничего далее не произошло. И даже музыка из радиоприемника звучала, как и прежде.

Я почти минуту лежала зажмурившись. Затем слегка приоткрыла веки. Оказалось, что ослепительный свет снаружи померк. Я вовсю распахнула глаза и, прислушиваясь к ни на секунду не прервавшейся радиотрансляции, поделилась с Натаниэлем:

– Значительных электромагнитных импульсов, очевидно, не было.

– Не было, – подтвердил тот. – Следовательно, грохнула вовсе не атомная бомба. – Он, все еще с поленом в руках, подошел к окну и добавил: – И звуковая волна от взрыва до нас еще не добралась. Как думаешь, когда она придет?

Из транзисторного приемника по-прежнему несся «Шестидесятиминутный Мужчина».

– Как давно полыхнуло?

– Время не засекал. Полагаю, прошло чуть более минуты.

Я, поежившись, прикинула:

– Скорость звука здесь около ноль целых двух десятых мили в секунду. Получается, что эпицентр взрыва как минимум в двадцати милях.

Натаниэль принялся натягивать на себя свитер грубой вязки, продолжая мысленный отчет.

Тридцать миль.

Сорок.

Пятьдесят.

– Взрыв… Полыхнуло основательно, а ударной волны все нет. Следовательно, эпицентр взрыва находится намного дальше, а мощность его – десятки мегатонн.

Я, глубоко вздохнув, потрясла головой и констатировала:

– Значит, очевидно, все же не ядерная бомба грохнула. Иначе бы замолчало радио.

– Предложи что-нибудь иное.

Он наконец облачился в свитер.

Из радиоприемника меж тем зазвучала какая-то новая песня.

Я выскочила из постели и схватила лифчик и трусики – не свежие, а те, что были на мне вчера.

За окном вовсю разыгрались снежные вихри.

– Видимо, поблизости рванул завод или склад с боеприпасами, – предположила я.

– Или в атмосфере вспыхнул значительных размеров метеор.

– Метеор?

Вспышка огромного метеора в атмосфере отлично объясняла, почему не прервалось радиовещание.

Я облегченно вздохнула.

Получается, всего лишь локальное событие!

– Так вот отчего не было взрывной волны! Просто в атмосфере молниеносно сгорел крупный метеор! Только и всего!

Пальцы Натаниэля коснулись моих. Затем он принял у меня бретельки лифчика и надел их мне на плечи. Зафиксировал застежку у меня за спиной и обхватил своими ладонями мои предплечья.

Его руки были горячими. Заметно горячее моей кожи.

Я слегка расслабилась, но думать о вспышке не прекратила.

Она была такой неистовой, такой яркой!

Он слегка сжал мои предплечья, а затем опустил руки.

– Именно.

– Всего лишь метеор?

– А что же еще? Давай потихоньку собираться назад, в город.

Верить его словам мне хотелось отчаянно, но вспышка… Вспышка была такой интенсивной, что и зажмуренные веки помехой ей не стали!

И то был всего лишь метеор?!

Пока мы одевались, из радиоприемника неслись одна жизнерадостная композиция за другой, и каждый раз, когда очередная заканчивалась, я смотрела на транзистор, уверенная, что на этот-то раз кто-нибудь расскажет нам, что произошло.

Все же мое подсознание, похоже, предостерегало, что худшее еще впереди, и, повинуясь ему, я вместо мокасин надела походные ботинки.

И тут пол содрогнулся, а фарфоровая малиновка, заплясав вдруг, свалилась с прикроватного столика.

Сначала я было подумала, что мимо проезжает тяжелый грузовик. Но какое там, ведь мы находились в горах – вдалеке от любых асфальтовых дорог.

Землетрясение?

Но с чего бы, ведь мы находились в абсолютно геологически стабильных горах Поконо.

Не размышлявший о геологической стабильности данных мест Натаниэль схватил меня за руку и потащил к двери.

Тут пол под нами вздыбился и заходил ходуном.

Мы, вцепившись друг в друга, тоже задвигались, словно исполняющая фокстрот парочка навеселе.

Стены изогнулись, а потом… потом рухнула разом вся хижина.

Я почти уверена, что орала тогда во все горло.

Когда земля вновь обрела стабильность, оказалось, что радиоприемник все еще играет, а мы с Натаниэлем лежим, прижавшись друг к другу, в остатках дверной рамы.

Вокруг нас кружилась, неторопливо опускаясь, наполнившая морозный воздух пыль.

Я смахнула пыль с его лица.

Руки у меня дрожали.

– Как ты? – спросила я.

– Хуже не бывает, – ответил он.

Его голубые глаза были широко раскрыты, но оба зрачка имели одинаковый размер, так что… Вроде бы он особо не пострадал.

– Ну а как ты?

Прежде чем ответить «лучше не бывает», я, вздохнув, все же мысленно провела инвентаризацию своего тела.

Меня по-прежнему переполнял адреналин, но несомненно я не обмочилась, хотя, признаюсь, и была близка к тому.

– Завтра мне будет больно, но не думаю, что получила какие-то серьезные повреждения. В отличие от нашего жилища.

Он кивнул и вытянул шею, оглядывая полость в развалинах хижины, в которой мы оказались похоронены.

Сквозь щель, где потолочная панель из фанеры упала на остатки дверной фрамуги, пробивался солнечный свет.

С трудом, но мы все же раздвинули либо приподняли часть обломков и выкарабкались наружу.

Если бы я была одна, то я бы… Ну, если бы я была одна, то и в дверь вовремя войти не успела.

Задрожав, несмотря на свитер, я обхватила себя руками.

Натаниэль, покосившись на обломки, предположил:

– Может, одеяло оттуда достанем.

– Давай лучше просто пойдем к машине.

Я повернулась, молясь, чтобы оказалось, что на машину ничего не упало.

Слава богу, она стояла на небольшой парковке неповрежденной.

– Мою сумочку с ключами от машины мы среди развалин вряд ли теперь отыщем. Но не беда, я просто замкну провода под рулевой колонкой, и мы двинемся в путь.

– Так, полагаешь, минуты четыре? – задумчиво спросил Натаниэль и тут же оскользнулся на снегу. – Именно столько прошло между вспышкой и землетрясением.

– Что-то вроде того, – немедленно согласилась я.

Пульс мой по-прежнему неистовствовал, пальцы дрожали, а ноги подгибались, и я, с удовольствием ухватившись мыслями за незыблемые столпы математики, принялась прокручивать в голове цифры и вычислять расстояния. Уверена, Натаниэль делал тогда то же самое.

– Таким образом, центр взрыва находится в радиусе миль трехсот, – заключила я.

– А воздушный фронт взрыва прибудет сюда… Где-то через полчаса после подземного толчка. Плюс-минус.

Голос Натаниэля звучал совершенно спокойно, но когда он открывал для меня пассажирскую дверь, я обратила внимание, что руки его дрожат.

– Что означает, что у нас есть еще… От силы минут пятнадцать до того, как по нам вдарит.

Мои легкие холодом обжег воздух.

Всего лишь пятнадцать минут!

Расчетами для ракетных испытаний я занималась несколько лет, могла с легкостью вычислить наиболее вероятный радиус взрыва «Фау-2» или потенциал ракетного топлива. Расчеты давно уже внесли ясность в мое мышление, но результаты тех расчетов были… Всегда были всего лишь цифрами на бумаге, сейчас же ситуация была совершенно иной, и, кроме того, мне не хватало достоверных данных для достаточно точного, пусть даже и краткосрочного прогноза. Тем не менее я все же знала наверняка, что раз играет радио, то взрыв вызван вовсе не атомной бомбой, но вместе с тем было совершенно очевидно, что сила произошедшего взрыва чудовищна.

– Прежде чем ударит воздушный фронт, следует спуститься как можно ниже к подножию горы.

Свет исходил с юго-востока.

Слава богу, мы находились на западной стороне горы, но к юго-востоку от нас были округ Колумбия, Филадельфия, Балтимор, и там жили сотни тысяч, а то и миллионы людей.

Включая всю мою семью.

Я скользнула на холодное пассажирское сиденье рядом с водительским и, согнувшись на нем в три погибели, извлекла из-под рулевой колонки жгут проводов. Изумилась про себя, что сосредоточиться на проводке автомобиля оказалось много легче, чем на том, что происходит снаружи.

А снаружи воздух явственно шипел и потрескивал.

Натаниэль, заняв место водителя, высунулся из окна и в сердцах воскликнул:

– Черт!

– Что такое? – Я вытащила голову из-под приборной панели и посмотрела через окно мимо заснеженных деревьев вверх.

Небо рассекали многочисленные огненные, дымовые и инверсионные следы. Это на Землю возвращались куски породы, отброшенные ударом метеорита за пределы атмосферы.

– Ну что ж… – Мой голос дрогнул, но я все равно постаралась придать ему веселый тон: – Выходит, ты ошибся насчет того, что метеор взорвался в воздухе.

Я наконец-то завела двигатель, и Натаниэль немедленно дал по газам и повел машину по серпантину вниз.

Добраться до нашего самолета прежде, чем ударит вызванный падением метеорита воздушный фронт, мы никак не могли, и нам оставалось только надеяться, что в сарае он будет достаточно защищен.

Что касается нас, то… То было совершенно очевидно, что чем больше горной породы окажется между нами и ударной волной, тем лучше.

Взрыв, сопровождаемый таким световым эффектом на расстоянии в триста миль, нежным не будет.

Я включила радио, ожидая, что услышу лишь тишину, но из динамика зазвучала музыка.

Я принялась крутить диск, разыскивая хоть что-нибудь, что рассказало бы нам, что происходит, но на всех волнах была только безжалостная музыка.

Салон машины вскоре прогрелся, но дрожь у меня не унялась, и я прижалась к Натаниэлю.

– Кажется, у меня шок.

– Самолет пилотировать сможешь?

– Смочь-то я смогу, но сможем ли мы взлететь, всецело зависит от того, сколько камней набросает на взлетную полосу к тому времени, как мы доберемся до аэродрома.

Я хоть и не принимала участия в боевых действиях во время войны, но бывало по-разному, и пилотировать самолет в любых условиях я давно уже не боялась.

– Хотелось бы только, чтобы меня перестало знобить.

Он обнял меня, остановил машину на обочине встречной полосы движения, где мы оказались прикрыты скальным навесом от ударной волны, которая скоро неминуемо доберется до этих мест.

– Полагаю, лучшего укрытия нам уже не найти, – произнес Натаниэль.

– Похоже на то, – согласилась я.

Паника никому из нас не поможет, да и мы вполне можем ошибаться в суждениях о том, что происходит. Но трудно не напрягаться, ожидая взрывной волны.

Я положила голову на колючую шерсть куртки Натаниэля.

Песня резко оборвалась. Я не помню, что звучало в тот момент. Помню только внезапную тишину и наконец голос диктора. Почему им потребовалось почти полчаса, чтобы сообщить о том, что происходит? Я еще никогда не слышала, чтобы голос Эдварда Р. Марроу так дрожал.

– Леди и джентльмены… Леди и джентльмены, мы прерываем нашу программу выпуском экстренных новостей.

Сегодня около десяти утра в атмосферу Земли вошло нечто, похожее на метеорит. Оно упало в океан недалеко от побережья Мэриленда. На месте падения возник огромный огненный шар, затем последовало землетрясение, следствием которого стали чудовищные разрушения.

Жителям прибрежных районов вдоль всего Восточного побережья рекомендуется немедленно эвакуироваться в глубь страны, поскольку ожидаются гигантские приливные волны, подобные цунами.

Всех остальных граждан настоятельно просим оставаться на своих местах, дабы ваши действия не затрудняли работу сотрудников экстренных служб.

Диктор сделал паузу, и вся нация, казалось, затаила дыхание, вслушиваясь в статическое шипение эфира.

– Теперь я передаю слово корреспонденту Филиппу Уильямсу из нашего филиала в Филадельфии, который сейчас находится в непосредственной близости от места происшествия.

Почему привлечен корреспондент из Филадельфии, а не кто-то из Вашингтона или его пригородов?

Или, скажем, хотя бы из Балтимора?

Сначала я подумала, что усилились помехи, но затем осознала, что из динамика доносятся звуки сильного пожара.

Понадобилось несколько секунд, чтобы до меня наконец дошло понимание. Живых репортеров ближе к месту катастрофы, чем Филадельфия, просто не нашлось, и на то, чтобы отыскать репортера хотя бы оттуда, наверняка ушло немало времени.

– Я стою на федеральной трассе номер один примерно в семидесяти милях к северу от места падения метеорита. Из-за неистовой жары мы не смогли подобраться ближе даже на самолете. Во время полета глазам нашим предстали чудовищные разрушения внизу, столица же выглядит так, будто ее зачерпнула громадная ручища и забрала с собой вместе со всеми жителями.

О состоянии президента пока ничего доподлинно не известно, но…

Голос репортера сорвался, и сердце мое сжалось. Позднее же, когда я увидела, где он стоял, то была поражена, что он вообще был способен тогда говорить.

– Но от самого Вашингтона ничего не осталось, – закончил он.

2

ДИКТОР: – Новости Би-би-си для вас озвучивает Роберт Робинсон. Сегодня, 3 марта 1952 года, сенсационной мировой новостью стало падение ранним утром метеорита недалеко от столицы Соединенных Штатов Америки. Разрушительная сила от удара метеорита превзошла ударную силу обеих бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. Так, наблюдатели сообщают, что от города Вашингтон, округ Колумбия, на сотни миль во все стороны пронеслась разрушительная огненная буря.

Наконец-то радио сообщило текущие новости, но даже услышав их, я продолжала прокручивать в голове цифры. Иметь дело с цифрами было много приятнее, чем воспринимать случившееся. Много проще, чем думать о том, что и мы жили в округе Колумбия. О том, что мы знали там многих. И самое главное, о том, что мои родители были в Вашингтоне как раз во время падения метеорита. Чтобы добраться оттуда сюда, наконец вычислила я, взрывной волне потребуется двадцать четыре минуты.

Я постучала по часам на приборной панели.

– Вот-вот и до нас дойдет.

– Несомненно. – Мой муж закрыл лицо руками и, опершись о руль, наклонился вперед. – А твои родители?..

– Дома. Да.

Мне никак не удавалось унять дрожь. Рваные вдохи были быстрыми и поверхностными. Я стиснула челюсти и зажмурилась.

Сиденье сдвинулось, и Натаниэль притянул меня ближе. Он склонил ко мне голову, запечатывая меня в маленьком коконе из твида и шерсти.

Его родители были старше моих и умерли несколько лет назад, поэтому он знал, что мне нужно, и просто обнимал меня.

– Я думала… Моей бабушке – сто три, и я полагала, что у моего отца впереди еще целая вечность.

Он резко вдохнул. Так, будто его ударили ножом.

– Что такое? – испугалась я.

Натаниэль размеренно выдохнул и притянул меня ближе.

– Было предупреждение о возможном цунами.

– О боже.

Бабушка жила в Чарлстоне. Не в пляжном домике на самом берегу. Однако весь город был расположен на пологом побережье. А еще там жили мои тети и дяди. И двоюродные братья и сестры. И еще Маргарет, которая только родила.

Я попыталась сесть, но руки Натаниэля крепко держали меня.

– Метеорит упал незадолго до десяти. Значит, цунами придет… Придет когда?.. Мне нужна карта… И знать бы еще, насколько он был велик. И куда точно угодил. И какой там была глубина…

– Элма. – Натаниэль сжал меня еще крепче. – Элма. Ш-ш-ш… Ты своим родственникам сейчас ничем не поможешь.

– Но бабушка…

– Знаю, милая, знаю. Когда мы доберемся до самолета, то, быть может…

Достигшая нас ударная волна вдребезги разбила все стекла в машине. Последовавший грохот вибрировал в моей груди, точно ракета, покидающая стартовую площадку.

Я испытывала давление каждой своей клеткой, оно наполняло мое сознание ревущими волнами, снова и снова.

Я вцепилась в Натаниэля, он же вцепился в руль, а машина, дернувшись, заскользила по дороге.

Мир вокруг стонал и ревел, и ветер выл в лишенном стекол салоне автомобиля.

Звук наконец затих, и оказалось, что машина порядком отъехала. Поперек дороги, будто опрокинутые великаном, аккуратными рядами лежали деревья, а те, что не упали, оказались полностью очищены от снега и листвы.

Лобовое стекло машины просто исчезло, а на нас лежало покрывшееся паутиной трещин ламинированное стекло из окна со стороны водителя. Я приподняла его, и Натаниэль помог мне вытолкнуть его наружу. Из неглубоких царапин на его лице и руках сочилась кровь.

Он поднял руку к моему лицу.

– У тебя кровь идет. – Его голос звучал словно из-под воды, и, заговорив, он нахмурился.

– И у тебя тоже, – мой собственный голос звучал приглушенно. – У тебя уши повреждены?

Он кивнул и, размазывая кровь, провел ладонью по лицу.

– По крайней мере, не услышим плохих новостей.

Я рассмеялась, хотя смешно мне вовсе не было. Я потянулась, чтобы выключить радио, и замерла с протянутой рукой.

Из динамика не доносилось ни звука, и дело было не в том, что взрыв повредил радиоприемник. Молчал эфир.

– Должно быть, местную радиовещательную башню напрочь снесло.

– Поищи другую станцию. – Натаниэль включил передачу, и машина наша неохотно проползла несколько футов. – Погоди-ка. Не-ет. Сожалею, но придется идти пешком.

Даже если бы машина осталась цела, далеко бы мы на ней не уехали, поскольку поперек дороги была навалена тьма-тьмущая деревьев. Но до аэродрома всего мили две, и летом мы иногда ходили туда пешком.

Может быть… Может, мы все еще доберемся до Чарлстона прежде, чем на него обрушится цунами.

Только бы самолет оказался невредим. Только бы метеоусловия оказались благоприятными. Только бы у нас было достаточно времени!

Шансы на успех были более чем призрачны, но что мне еще оставалось, кроме как надеяться?

Мы вышли из машины и быстрым, насколько это возможно, шагом направились к аэродрому.

* * *

С помощью Натаниэля я перебралась через корявый ствол дерева. Затем поскользнулась на влажном спуске и, не держи он меня за руку, непременно приземлилась бы на пятую точку. Я все торопилась, торопилась… Глупо, конечно, ведь навернись я и сломай себе шею или даже всего лишь руку, пользы от этого никому бы не было.

Глядя на тающий снег, Натаниэль поморщился.

– Температура растет.

– Жаль, купальник с собой не захватила. – Я ободряюще, как мне казалось, похлопала его по руке, и мы продолжили путь.

Отчаянно храбрясь, я вела себя более чем легкомысленно. Полагала, что таким образом предоставлю Натаниэлю меньше поводов для беспокойства.

По крайней мере, меня перестало трясти. Я не слышала птиц, но не знала, было ли тому причиной частичное повреждение слуха или они просто замолкли. Во многих местах дорога была перекрыта стволами упавших деревьев либо оторванными от уцелевших крупными ветками, но двигаться по ней было предпочтительнее, поскольку она давала нам ориентир. Мы продвигались тяжело и медленно. Одетые не по погоде, даже несмотря на нагретый взрывом воздух, мы вскоре почувствовали, что нас одолевает холод.

– Ты правда думаешь, что самолет уцелел?

Порезы на лице Натаниэля перестали кровоточить, но кровь и грязь придавали ему почти пиратский вид. Именно таким, как мне представляется, выглядел бы настоящий пират, носи он твид.

Я обогнула очередную крону упавшего дерева.

– Как бы то ни было, аэродром все же ближе, чем город, да и…

На дороге лежала рука. Рука без тела. Просто голая рука, и пальцы ее были устремлены к небу. Заканчивалась рука окровавленным плечом, а обладавший ею некогда был, вероятнее всего, взрослым белым мужчиной лет тридцати.

– Боже.

Натаниэль остановился подле меня.

Никто из нас не был брезглив, да и потрясения последних часов создали в наших сознаниях некую дымку оцепенения.

Я шагнула к руке, а затем взглянула на холм. Осталось стоять лишь несколько деревьев, но их кроны, даже лишенные листьев, маскировали пейзаж узором из ветвей.

– Эй!

Натаниэль сложил руки рупором вокруг рта и крикнул:

– Эй! Есть там кто?!

Если не считать ветра, шелестящего ветвями, на холме было тихо.

На фронте я видела вещи похуже, чем оторванная конечность, но то было на войне, а там смертей не счесть, да и вообще законы свои.

Хоронить руку было бесполезно, но и оставить казалось неправильным.

Я, нащупав руку Натаниэля, произнесла:

– Барух даян ха’эмет[4].

К моему голосу присоединился его глубокий баритон.

Наша молитва была не столько об этом человеке, который, вероятно, и не был евреем, сколько за всех людей, которых он в наших сердцах воплощал: за моих родителей и за тысячи – сотни тысяч – жизней, которые сегодня безвременно канули в Лету.

Именно тогда я наконец заплакала.

* * *

До взлетно-посадочной полосы мы добрались лишь часа через четыре.

Понятно, что летом мы могли преодолеть то же расстояние за час – пологие горы Пенсильвании были не более чем холмами.

Но то было летом, а сегодняшний переход оказался… трудным. Ужасно трудным.

И рука была не худшим, что мы видели.

Кроме того, на пути к аэродрому мы не встретили ни единого живого человека.

* * *

По периметру взлетно-посадочной полосы деревьев было больше, и росли они гуще. Те из них, что имели неглубокие корни, были теперь повалены.

Взлетно-посадочная полоса представляла собой лишь вытянутый кусок поля, расположенный между деревьями на пологом плато, и выполняла свои функции лишь благодаря тому, что мистер Голдман знал Натаниэля с детства и для нас постоянно держал эту часть своего хозяйства скошенной.

Проходившая примерно с востока на запад полоса оказалась почти перпендикулярно фронту взрыва, отчего большинство деревьев было повалено параллельно ей, оставив полосу чистой. Вдоль восточного конца ее тянулась дорога, которая, достигнув конца полосы, плавно сворачивала на север.

К западу располагался сарай, в котором временами и стоял наш самолет. Стены сарая сейчас оказались порядком покосившимися, просевшими, но, самое главное, сам сарай выстоял.

Нам невероятно повезло!

Спустившись по склону еще немного, я вдруг ощутила первый с той самой злосчастной минуты, как на нас обрушился взрыв, проблеск надежды.

Я явственно услышала урчание работающего двигателя. Автомобильного двигателя!

Натаниэль встретился со мной взглядом, и мы, не сговариваясь, рванули вниз, к дороге, огибающей с восточной стороны взлетно-посадочную полосу. Мы карабкались по стволам и упавшим веткам, огибали камни и мертвых животных, скользили в слякоти и пепле. Мы отчаянно стремились туда, где, частично скрытый уцелевшими после взрыва деревьями, стоял автомобиль с работающим, как я к тому времени уже сообразила, на холостом ходу двигателем.

Рокот двигателя становилась все громче, все явственнее, а когда мы преодолели последнее препятствие и оказались на взлетно-посадочной полосе, то глазам нашим предстал красный пикап «Форд», на котором ездил мистер Голдман.

Мы с Натаниэлем устремились по дороге к автомобилю. Завернули за поворот. Дорога здесь была напрочь перекрыта деревом, и грузовичок прижался к нему передним бампером, будто мистер Голдман пытался оттолкнуть дерево с дороги.

– Мистер Голдман! – закричал Натаниэль и замахал руками.

Стекла на дверцах грузовичка были опущены, и мистер Голдман сидел, опустив голову на локоть, частично высунутый из водительской дверцы. Я подбежала к машине, надеясь, что он – просто без сознания.

Мы с Натаниэлем, по крайней мере, предвидя опасность, заранее укрылись от приближающейся взрывной волны.

Но мистер Голдман такой возможности был лишен…

К грузовичку я подошла уже не спеша.

Натаниэль частенько рассказывал мне истории о своих детских поездках в хижину и о том, что у мистера Голдмана всегда были для него припасены мятные леденцы.

А теперь мистер Голдман был мертв. Это было совершенно очевидно, и прикасаться к нему, а тем более щупать пульс необходимости не было, поскольку в шее его, пронзая насквозь, торчала ветка дерева.

3

ДИКТОР: – Вы слушаете новости Би-би-си со всего мира за 3 марта 1952 года. Последние новости вам озвучиваю я, Рэймонд Бакстер. На Восточном побережье Соединенных Штатов по-прежнему бушуют пожары, а последствия, вызванные упавшим там этим утром метеоритом, уже ощутили и другие страны. Так, о разрушительном цунами пришли сообщения из Марокко, Португалии и Ирландии.

Несомненно, моя маленькая «Сессна» была более летучей, чем многие из тех самолетов, которые вообще для полетов едва ли годились, но на которых мне все же частенько приходилось выполнять транспортные миссии во время Второй мировой, когда я была одной из «ОС»[5].

После самой тщательной и едва ли не самой дотошной за всю историю авиации предполетной проверки я подняла «Сессну» в воздух. Едва набрав полетную высоту, немедленно свернула на юг, в сторону Чарлстона.

Сразу было понятно, что ничего путного из этой затеи не выйдет, но попытаться, как мне тогда казалось, все же стоило. Едва самолет развернулся, надежды мои умерли – оказалось, что небо к югу и к юго-востоку представляет собой сплошную темную стену пыли и дыма, подсвеченную снизу. Если вам доводилось видеть значительные лесные пожары, то вы хотя бы отдаленно представляете, на что оказалось похоже то, что предстало нашим глазам. А увидели мы зарево, что простиралось до самого горизонта, будто кто-то откинул солидный кусок мантии и открыл врата в ад. Влететь туда было бы сущим безумием.

А к востоку от гор все было сровнено с землей, и деревья там лежали аккуратными рядами.

На сиденье рядом со мной, едва слышно за ревом двигателя, застонал Натаниэль.

Я сглотнула и развернула самолет на запад.

– У нас топлива часа на два. Куда полетим? Предлагай.

С конкретно поставленными перед ним задачами мой муж обычно справлялся отменно – всегда выдвигал конструктивные идеи. Вот и сейчас он потер ладонью лицо, выпрямился в кресле и, потянувшись к радио, которое все еще было настроено на башню Лэнгли, предложил:

– Давай для начала выясним, слышит ли нас хоть кто-нибудь. – Он, вооружившись микрофоном, произнес: – Башня Лэнгли, башня Лэнгли. «Сессна» Четыре-Один-Шесть Браво запрашивает ваши рекомендации по воздушному движению. Прием.

Ответом ему были только помехи.

– Любому, кто нас слышит. «Сессна» Четыре-Один-Шесть Браво запрашивает рекомендации по воздушному движению. Прием.

Ответа опять не последовало.

Он принялся повторять свой запрос вновь и вновь, меняя радиочастоту настройки. Результат был все тем же, а я по-прежнему вела самолет на запад.

Он уже почти отчаялся, и я ему посоветовала:

– Попробуй УКВ-диапазон в частотной модуляции.

Как гражданскому пилоту, мне полагалось иметь на борту только коротковолновый передатчик, но поскольку Натаниэль работал в НАКА и ему частенько необходимо было напрямую слушать пилотов, принимающих участие в испытательных полетах, на «Сессне» был также установлен и УКВ-приемопередатчик. Мы никогда прежде не загромождали военные каналы своим вещанием, но сегодня… Сегодня был особый случай, и я просто жаждала, чтобы нам хоть кто-нибудь ответил.

По мере нашего продвижения на запад масштабы разрушений вроде бы шли на убыль, но не исчезали: тут и там деревья и здания были повалены взрывом, тут и там пылал огонь, и потушить его, по всей видимости, было некому.

Из динамика вдруг послышалось:

– Неопознанная «Сессна». С вами на связи – Сабля Два-Один. Извещаем вас, что все несанкционированные воздушные полеты в этом районе категорически запрещены.

При звуке голоса живого человека я снова заплакала, но я вела самолет и оттого, яростно проморгавшись, сосредоточилась на горизонте.

– Вас понял, Сабля Два-Один. «Сессна» Четыре-Один-Шесть Браво, прошу ваших рекомендаций относительно ближайшей расчищенной площадки для посадки. Наш теперешний курс – два семь ноль.

– Один-Шесть Браво, вас понял. Я прямо над вами. Откуда вы, черт возьми, сюда заявились? – Помимо голоса из динамика доносились еще шипение и скрежет, характерные, как я отлично знала, для речи облаченного в кислородную маску, а на границе слышимости улавливался еще и тонкий вой реактивного двигателя.

Оглянувшись назад и вверх, я разглядела «Ф-86», а чуть позади – и его ведомого. Они без труда догоняли нас, но реши я затеять с ними игру, им бы пришлось отчаянно кружить, поскольку скорость сваливания их машин значительно выше той, на которой способна была лететь моя крошка «Сессна».

– Ад кажется довольно точным определением того места, откуда мы явились. – Натаниэль потер лоб свободной от микрофона левой рукой. – Если уж хотите подробностей, то сообщаю, что, когда упал метеорит, мы были в горах Поконо.

– Господи, Один-Шесть Браво. Я только что пролетел над тем местом. Как вы вообще уцелели?

– Понятия не имею. Итак… Где нам садиться?

– Секундочку. Проверю, смогу ли сопроводить вас в Райт-Паттерсон.

– Вас понял. Поможет ли вам упоминание о том, что я – капитан армии в отставке и все еще работаю на правительство?

– На правительство? Может, вы еще и сенатор?

Натаниэль рассмеялся.

– Боже упаси. Я – ученый-ракетчик из НАКА. Если вам мое имя чего-нибудь скажет, то сообщаю, что зовут меня Натаниэль Йорк.

– Спутники! Вот оно что! Вот почему мне знаком ваш голос. Я же его по радио прежде слышал. Майор Юджин Линдхольм, к вашим услугам. – Последовала пауза минуты в две, а затем он спросил: – До Райт-Паттерсона топлива у вас хватит?

Я много раз летала на ту авиабазу – перегоняла туда самолеты во время войны. Она была примерно в ста пятидесяти милях от того места, где мы находились. Я кивнула и, скорректировав курс, направила нашу «Сессну» прямиком к Райт-Паттерсону.

Натаниэль тоже кивнул, обозначив свое понимание, и снова поднес к губам микрофон:

– Топлива хватит. И место нам знакомо. Немедленно следуем туда.

– Отлично. Окажетесь там как раз к ужину. Но заранее предупреждаю, что достойных посещения достопримечательностей там днем с огнем не сыщешь.

При упоминании еды мой желудок заурчал. Я припомнила, что ели мы в последний раз вчера вечером. На меня вдруг напал зверский голод. Даже просто вода оказалась бы кстати.

Натаниэль отключился и со вздохом откинулся на спинку кресла.

– Похоже, у тебя завелся поклонник, – прокомментировала я его переговоры.

Он фыркнул. Помолчал. Затем пробормотал:

– Мы должны были это предвидеть.

– Предвидеть что?

– Метеорит. Мы должны были предвидеть его падение.

– Слежение за метеоритами вовсе не входило в круг ваших должностных обязанностей.

– Но мы искали то, что могло бы помешать функционированию спутников. Нам следовало бы заметить подбирающийся к нам чертов астероид. Заметь мы его хотя бы тогда…

– Ну и заметь вы его вовремя, что бы сделали?

Он, насупившись, промолчал.

Звук двигателя вдруг изменился, а кресло подо мной нещадно завибрировало. Колено Натаниэля принялось подпрыгивать, и он, подавшись вперед, судорожным движением схватил карты.

– Похоже, нам следует отклониться на юго-запад.

Я уже сделала это, и у нас было сопровождение, но если Натаниэль чувствовал себя полезным, давая мне указания, то, ей-богу, он мог вести меня всю дорогу туда.

Очевидно, нас, на нашу беду, угораздило оказаться в районе, куда принялись падать камни, вырванные метеоритом из земной коры, а затем на время выброшенные за пределы атмосферы. И каждая огненная полоса в небе, прочерченная нежеланным подарком внеземного гостя, напоминала нам, насколько мы уязвимы перед беспощадными силами природы.

Я видела падающие камни, но никак не могла помешать им сбить нас. Поэтому я лишь крепче сжала штурвал и полетела.

* * *

Прелесть постоянного чувства голода заключалась в том, что оно противостояло успокаивающему гулу самолета и не давало мне заснуть. А еще ужасный баритон Натаниэля. У моего мужа много достоинств, но пение явно не одно из них. Его пение напоминало грохот гравия в ведре.

К счастью, он знал это и налегал больше на комедийный репертуар, пытаясь не давать мне уснуть. Ревя, как влюбленный мул, Натаниэль притопывал ногой:

О, помнишь ты бабулино хозяйственное мыло?

Оно отлично справится, отмоет все без мук.

И для горшка, и чайника, и для лица и рук!

Наконец-то вдалеке под нами открылся великолепный вид на аэродром Райт-Паттерсон. Его опознавательный огонек на вышке вспыхнул зеленым, а затем, обозначив его армейскую принадлежность, двойным коротким белым.

Миссис Молино страждет в долине,

Язвой замучена ныне!

– Спасены! – Я, снизив «Сессну» до нужной высоты, зафиксировала ее. – Сообщи диспетчеру, что мы прибываем.

Натаниэль ухмыльнулся и, взяв в руку микрофон, произнес в него:

– Сабля Два-Один. Один-Шесть Браво запрашивает, как там у вас на базе с едой?

Рация в ответ затрещала, и из динамика раздался сначала смех майора Линдхольма, а затем он сообщил:

– Там есть все, чего пожелаете. И даже больше.

– И только-то?

– Если окажется мало, а вы действительно будете милы, то я даже поделюсь с вами снедью из пакета, что мне собрала на работу моя женушка.

Я рассмеялась вместе с Натаниэлем гораздо громче, чем шутка того заслуживала.

Натаниэль переключил радио на частоту вышки, и из динамика тут же раздался голос:

– Башня Райт-Паттерсон самолету, следующему курсом два-шесть-ноль на высоте восемь тысяч пятьсот футов. Немедленно назовите себя.

– Башня Райт-Паттерсон. На связи – «Сессна» Четыре-Один-Шесть Браво. Снижаемся с восьми тысяч пятисот на ваше поле. – Натаниэль летал со мной уже не раз, и общение с диспетчерами аэродромов превратилось для него в рутину. Он на мгновение опустил микрофон, затем, ухмыльнувшись, вновь поднял его. – И, Башня, у нас на буксире Сабля Два-Один.

– Сабля Два-Один Башне. Мы сопровождаем Один-Шесть Браво. Запрашиваем разрешение на посадку.

Я фыркнула. У пилота истребителя, поди, уже желваки ходуном ходили от того, что пришлось тащиться за столь медлительным и убогоньким самолетом, каким и была моя «Сессна», а тут еще и издевательская реплика Натаниэля.

– Один-Шесть Браво и Сабля Два-Один, Башня вас поняла. Один-Шесть Браво, следуйте на посадку. Имейте в виду, что у нас…

Мимо носа моего самолета пронесся ослепительный пучок света. Прозвучал отрывистый, похожий на взрыв бомбы звук. Самолет дернулся. Я немедленно выровняла его, и вдруг… Вдруг увидела пропеллер. Вернее, увидела то, что от него осталось, поскольку часть его просто исчезла. На понимание того, что произошло, мне потребовалось мгновение. Полоска света была камешком, и камешек этот врезался прямиком в нос моего самолета, снеся часть винта.

Вибрация двигателя передалась моей руке, вцепившейся в рычаг управления, а спинка кресла с силой врезала по основанию позвоночника.

Дальше будет только хуже, немедленно сообразила я.

Двигатель ходил ходуном и натужно стонал, и не исключено было, что от чудовищной вибрации он просто выскочит наружу. Я немедля перевела двигатель на холостой ход и приступила к его аварийному глушению. Черт возьми! Я не дотяну до аэродрома. Мне нужна посадочная площадка. Прямо сейчас!

По крайней мере, мы находились над сельской местностью, но беда была в том, что снег на полях скрывал неровности. В том числе и критические.

Я потянула ручку дроссельной заслонки до упора, и двигатель наконец-то заглох, а единственным звуком, доносившимся до нас, стал свист ветра. И тут то, что осталось от пропеллера, оторвалось от оси и, неистово вертясь, пронеслось в воздухе. К счастью, пронеслось мимо.

«Сессна» была чертовски хорошим планером, но угоди нечаянный камешек с небес ему в крыло, нам, пожалуй, и единственного шанса на спасение не представилось бы, хотя и теперь на более-менее благополучное приземление у меня имелась лишь одна попытка.

Между полями проходила дорога, способная на первый взгляд послужить нам вполне приемлемой посадочной полосой, если бы не заборы. Выбора не было – придется садиться на поле.

Будучи в составе «ОС», поломки двигателя в самолете, случавшиеся частенько, я воспринимала само собой разумеющимися, но для Натаниэля это было впервые.

Краем глаза я заметила, что он сжал побелевшими пальцами микрофон, поднес его ко рту и голосом столь ровным, что я в очередной раз мужем возгордилась, произнес:

– Башня Райт-Паттерсон, это – «Сессна» Четыре-Один-Шесть Браво. У нас чрезвычайная ситуация. Отказал единственный двигатель, и мы совершаем вынужденную посадку в поле…

Он нащупал карту.

– Башня Райт-Паттерсон «Сессне» Четыре-Один-Шесть Браво, – раздалось из динамика. – Мы не спускаем с вас глаз. Просто сосредоточьтесь на приземлении. Башня Райт-Паттерсон Сабле Два-Один. Проследуйте над ними, чтобы точно определить, где они приземлятся.

– Сабля Два-Один Башне Райт-Паттерсон. Уже нахожусь над ними.

Над головой возник и стремительно удалился рев реактивных самолетов – это над нами пролетели майор Линдхольм и его ведомый.

Причиной смерти собственного мужа мне стать чертовски не хотелось, и я его спросила:

– Ты пристегнут?

– Разумеется, – подтвердил он, но я-то видела, что замок ремней безопасности он защелкнул только после моего вопроса, и, следовательно, спросила я его как раз вовремя. – Могу ли я… хоть чем-нибудь помочь?

– Держись крепче.

Я посмотрела на высотомер.

– Но все же…

Он просто стремился сейчас быть нужным, но времени на увещевания у меня не было вовсе, и я велела ему:

– Молчи.

Я, насколько это было возможно, сбросила скорость, и нам навстречу вздыбилась земля. Тут я слегка задрала нос самолета в расчете на то, что поверхности поля первым коснется хвостовое колесо. Так и произошло, и колесо, зацепив снег, ощутимо замедлило наше дальнейшее движение. Я держала нос «Сессны» задранным сколько могла. Наконец неровной поверхности поля под снегом коснулось колесо, расположенное под левым крылом. Самолет порядком тряхнуло. Я что было сил вцепилась в рычаг, стараясь удержать оба крыла на одном уровне, и принялась работать педалями руля, разворачивая самолет поперек направления ветра.

Я тянула и тянула рычаг, давила то на одну педаль, то на другую, и наконец самолет оказался повернутым в направлении, почти в точности противоположном тому, в котором мы сюда и прибыли. И он остановился, а мир вокруг нас стал божественно тих и неподвижен.

Я с шумом выдохнула и откинулась на спинку сиденья.

Над головой опять проревели реактивные двигатели, затрещало радио, и кабину заполнил голос майора Линдхольма:

– Один-Шесть Браво, отлично сработано! Вы оба уцелели?

Дрожащей рукой Натаниэль поднес микрофон ко рту и произнес:

– Мы не мертвы. Так что, да, пожалуй, что уцелели.

* * *

Застывшая сплошной массой фасоль и совершенно сомнительного качества мясной рулет, похоже, оказались лучшим блюдом, что мне приходилось есть. Бобы были сладковатыми, а во рту стоял устойчивый привкус соли, и оттого контраст получился отменным, и я, закрыв глаза и расслабившись, откинулась на жесткую скамью в столовой базы ВВС. База была почти пустой, поскольку большая часть ее обычных обитателей была занята оказанием чрезвычайной помощи пострадавшим от падения метеорита.

О поверхность стола рядом звякнула посуда, и до меня донесся восхитительный аромат шоколада.

Я открыла глаза и увидела, что на скамейке напротив устроился майор Линдхольм.

То, как я представляла его себе, не имело ни малейшего отношения к реальности. Судя по его голосу, я ожидала увидеть коренастого нордического блондина за пятьдесят, но настоящий же майор Линдхольм оказался чернокожим. Это был крепкий мужчина хорошо за тридцать, с темными волосами, все еще примятыми после снятия шлема. Вокруг его подбородка и носа краснел треугольник от лицевой маски.

И он принес горячий шоколад.

Натаниэль, опустив вилку, посмотрел на три дымящиеся кружки на столе перед нами. И, не таясь, сглотнул.

– Вы принесли нам горячее какао?

– Да, но не благодарите меня. Какао – это взятка. Мое какао не чета тому, каким снабжают ВВС. Оно добыто из того же тайника, из которого черпает его моя женушка, отправляя меня на работу. – Линдхольм пододвинул две кружки к противоположному краю стола, где мы с мужем и сидели. – Это какао, как я надеюсь, позволит мне задавать вам вопросы о ракетах.

– Если бы вы еще не были женаты… – попыталась пошутить я, и моя рука сомкнулась вокруг теплой кружки, прежде чем я поняла, что сказала. Я надеялась, что Линдхольм не обиделся.

Слава богу, он от души рассмеялся.

– У меня есть брат…

Мое сердце немедленно сжалось.

Чтобы продолжать жить, мне, хотя и ценой неимоверных усилий, хотя и всего лишь на время, удалось заглушить в голове мысли о семье.

Но был же еще и брат! Был брат, и жил он в Калифорнии!

Впервые после катастрофы, должно быть, мне пришло в голову, что Гершель, несомненно, полагает, что и я мертва.

Я с трудом, но все же вдохнула, и мне удалось даже выдавить из себя подобие улыбки.

– Есть ли поблизости телефон, которым бы я смогла воспользоваться? – спросила я. – Я имею в виду телефон, годящийся для междугородних звонков?

Натаниэль ласково положил ладонь мне на спину.

– Ее семья была в Вашингтоне.

– О боже, мэм. Мне очень жаль.

– Но мой брат живет в Калифорнии.

– Пойдемте со мной, мэм. – Он взглянул на Натаниэля. – А вам кому-нибудь позвонить нужно?

Натаниэль покачал головой:

– Срочности в том нет.

Я последовала за майором Линдхольмом, за мной отправился и Натаниэль. Мы брели по коридорам, которые я едва замечала.

Какой же эгоисткой я была! Утешала себя тем, что Гершель и его семья живут в Калифорнии, а там уж никто от падения метеорита точно не пострадал, но ни разу не подумала, что он считает меня мертвой. Причин полагать иначе у него и быть не могло. Откуда же ему было знать, что, когда упал метеорит, меня в Вашингтоне не было.

Кабинет, в который привел меня майор Линдхольм, был маленьким и по-армейски опрятным, а единственными вещами, говорившими о том, что его владелец все же живой человек, а не бездушная машина, были фотография мальчиков-близнецов в рамке на столе да нарисованная карандашом карта США, приколотая к стене.

Натаниэль закрыл дверь снаружи, оставшись в коридоре с Линдхольмом.

На столе стоял черный телефон с поворотным диском, из чего следовало, что разговаривать с оператором мне не придется. Трубка была теплой и тяжелой. Невольно прислушиваясь к дребезжанию вращающегося диска, я набрала домашний номер Гершеля, но услышала лишь высокий гул перегруженной линии. Это было ожидаемо, но я все же повесила трубку и набрала тот же номер снова.

В трубке снова были гудки, а затем – сигналы «занято».

Едва я повесила трубку, как дверь открыл Натаниэль.

– К нам гость. А у тебя как?

– Не пробилась. – Я провела раскрытой ладонью по лицу, тем самым, вероятно, еще больше размазав по щекам грязь. Я бы отправила телеграмму, но военные связисты наверняка были сейчас по горло заняты. – Попробую позже.

В комнатенку вошел полковник ВВС.

Я поймала себя на том, что пытаюсь привести прическу хотя бы в относительный порядок. Затем увидела человека за знаками различий и немедленно оставила волосы в покое. Ведь это был Стетсон Паркер. Слава богу, на лице моем находилось еще порядком грязи, и о подобающем выражении на нем беспокоиться нужды не возникло.

Этого придурка в очередной раз повысили в звании, что было совсем не удивительно при его недюжинных способностях беззастенчиво лебезить перед любым, кто превосходит его по рангу, и изъявлять вроде бы как самое искренне расположение к тем, в ком он, по его мнению, нуждался.

Именно второе свое свойство в данном случае он и продемонстрировал, протянув Натаниэлю руку со словами:

– Доктор Йорк. Слава богу. Какое облегчение – вы в безопасности. Надеюсь, здесь, на базе ВВС, вы не испытываете каких-либо неудобств.

Паркер сейчас припал к моему мужу оттого, что тот известная личность. Разумеется, муж мой – безмерно красив собой и обаятелен, и с этими утверждениями не поспоришь, но знаменит он по совершенно иной причине. Известен он благодаря запуску спутника. Даже не спутника, а спутников – а их мы, опередив, как единодушно утверждают эксперты, русских на целые десятилетия, отправили уже на различные орбиты целых три, и муж мой – лицо космической Программы НАКА, которая эти спутники и создала.

– Ни малейших. Да и вообще слов нет, насколько радушно обходится с нами майор Линдхольм. Надеюсь, его отменное расположение к себе оценили уже и вы, полковник?..

На кармане кителя полковника была бирка с его именем, но Натаниэль все же устроил целое представление, и это, на мой взгляд, было более чем уместным.

– Извините, извините! Я просто пребывал в эйфории от того, что вдруг узнал, что вы здесь. Но где же мои манеры? – Паркер одарил моего мужа фальшивой улыбкой. – Позвольте представиться. Полковник Стетсон Паркер, командир базы. Хотя… С учетом обстоятельств в зону моей ответственности, похоже, входит уже не только одна эта база.

Конечно же, он сказал это лишь затем, чтобы придать весу занимаемой им должности.

Я шагнула вперед и протянула руку.

– Рада снова видеть вас, полковник Паркер.

Он удивленно поднял брови.

– Мне очень жаль, мэм, но похоже, что вы знаете обо мне больше, чем я о вас.

– Да знаете вы меня, знаете. Я – все та же Элма Векслер. Пилот из отряда «ОС».

Его лицо едва заметно напряглось.

– Ах да. Дочь генерала. Разумеется, я вас помню.

– Поздравляю с повышением. – Я улыбнулась самой лучезарной улыбкой, на какую только при данных обстоятельствах была способна. – И вам, поди, оно нелегко далось.

– Именно, мэм. – Он снова ухмыльнулся и панибратски похлопал Натаниэля по плечу. – И я предполагаю, что маленькая леди тоже получила повышение, став миссис Йорк?

Хотелось скрежетать зубами, но я продолжила говорить, улыбаясь как ни в чем не бывало:

– Вы, сдается мне, не имеете представления, кто сейчас ваш непосредственный начальник. А что вы сами скажете о текущей ситуации?

– Ах… – Пыл его вдруг угас, настроение переменилось, и он указал на места с противоположной от себя стороны стола: – Садитесь, пожалуйста.

Паркер занял кресло во главе стола, и только тут я с удивлением поняла, что близнецы-то были его. Интересно, кто же сподобился выйти за него замуж?

Он сложил пальцы домиком и снова вздохнул.

– Взрыв…

– Метеорит, – немедленно возразила я.

– В новостях сообщается иначе. Точно известно, что Вашингтон полностью уничтожен. Ставлю все свои деньги на то, что это – дело рук русских.

Натаниэль склонил голову набок.

– Повышенный уровень радиоактивности хоть где-то зафиксирован?

– Мы не смогли подобраться достаточно близко к месту взрыва, чтобы измерить уровень радиоактивности.

Идиот. Клинический идиот!

Но все же от принимаемых им решений многое сейчас зависит. И я принялась объяснять ему произошедшее по буквам:

– Повсюду падают камни, которые, во-первых, не сложно проверить на наличие радиоактивности. Во-вторых, взрыв атомной бомбы, как известно, куски земной поверхности за пределы атмосферы не выбрасывает. Энергии у атомного взрыва, понимаете ли, для этого недостаточно. Такое происходит только в случае столкновения значительной массы, движущейся на огромной, близкой к первой космической или, быть может, даже значительно превосходящей ее скорости, с земной поверхностью.

Глаза полковника сузились.

– Тогда вот что я вам скажу. В тот день и в Палате представителей, и в Сенате заседал Конгресс Соединенных Штатов, и таким образом все наше Федеральное правительство оказалось уничтожено. А еще и Пентагон, и Лэнгли… Даже если то было Божьим актом или, как вы считаете, метеоритом, разве русские не попытаются воспользоваться свалившейся им с небес благоприятной ситуацией?

Я откинулась на спинку стула и почти судорожно скрестила руки на груди в попытке защититься от внезапно нахлынувшего на меня холода.

Тут к дискуссии подключился Натаниэль:

– Итак, военные планируют оборону?

Слово «военные» он вроде бы и не подчеркнул, но тем не менее дал достаточно ясно понять полковнику, что предстоящим шоу, по его мнению, тому не руководить.

– Разумный вопрос, доктор Йорк… – полковник Паркер сделал паузу, и было явно, что эта пауза выверена до секунды. – Вы работали над Манхэттенским проектом. Я не ошибаюсь?

Натаниэль рядом со мной напрягся. Манхэттенский проект был захватывающим с научной точки зрения, но ужасающим во всех остальных отношениях.

– Не ошибаетесь, но ныне я сосредоточен лишь на исследовании космоса.

Паркер небрежно махнул рукой:

– Сегодняшнее утро у вас выдалось непростым. Понимаю, но все же приглашаю вас на заседание.

– Не уверен, что мне действительно есть что предложить.

– Вы сейчас все же лучший ученый в ракетостроении.

Ни один из нас не нуждался в напоминании о том, что множество людей из НАКА, скорее всего, погибли. Я положила руку на колено Натаниэля, стремясь поддержать его, как прежде поддерживал меня он.

Ненадолго воцарилось молчание, но зная не хуже своего супруга, что НАКА была не единственной ракетной программой в стране, я прервала затянувшуюся паузу:

– Я далека от того, чтобы недооценивать работу своего мужа, но напоминаю вам, что Вернер фон Браун работает в проекте «Подсолнух» в Канзасе.

Паркер презрительно махнул рукой.

Он ненавидел меня. Ненавидел всею своей душонкой и ненависти своей особо не скрывал.

Он ненавидел меня и прежде.

Ненавидел во время войны, поскольку ему приходилось быть со мной вежливым, и причиной тому был, конечно же, мой отец.

Он ненавидел меня, разумеется, и сейчас, поскольку ему опять приходилось быть вежливым со мной, женой доктора Йорка.

Очевидно, что быть вежливым ему вообще было не по нраву. Возможно, даже с самого рождения. А что касается меня, то чем дольше мы были знакомы, тем сильнее крепла его ненависть ко мне.

А разве могло быть иначе?

– Приятно, мэм, что вы стремитесь помочь, но надеюсь, вы все же осознаете, что вовлекать бывшего нациста, каким и является фон Браун, в вопросы национальной безопасности нельзя. – Полковник Паркер снова, демонстративно не замечая меня, перевел взгляд на Натаниэля. – А каково ваше понимание, доктор Йорк, того, каким образом нам надлежит обеспечить безопасность Америки?

Натаниэль, вздохнув, выдернул нитку из своих порядком пострадавших в последнее время брюк.

– Будь по-вашему. Поприсутствую я сегодня с вами на совещании, но учтите заранее, что блистать умом там вовсе не обещаю.

Он встал. Вознамерилась встать и я, но Паркер покачал головой, а вторя ему, головой покачал и мой муж.

– Отдохните здесь, в моем кабинете, мэм, – елейным голосом промолвил Паркер. – А майор Линдхольм тем временем организует для вас жилье.

Появившийся будто из ниоткуда майор заявил:

– У нас в доме есть несколько пустующих комнат. Может, разместитесь в них, а не в казенных апартаментах для командированных сюда офицеров?

– Ваше предложение чрезвычайно любезно, майор, – совершенно искренне произнесла я. – Но не будет ли против ваша жена?

– Уверен, мэм, что не будет.

Улыбка Паркера выглядела неожиданно теплой.

– Поздравляю, мэм. Вы оказались в хороших руках. Его жена готовит воистину отменные пироги.

Признаюсь, я была порядком удивлена, неожиданно узрев подлинное товарищество между этими двумя, на мой взгляд, совершенно разными мужчинами. Разумеется, майора Линдхольма я прежде и знать не знала, но Паркера-то знала, и мой собственный опыт общения с ним говорил о невозможности сколь-либо нормальных, а тем более дружеских отношений между ним и кем бы то ни было. А поди ж ты! Бывает.

– Отлично, – изрек Паркер. – Ну, а теперь, покончив с не терпящими отлагательства бытовыми проблемами, двинемся наконец-то на совещание.

Паркер поднялся.

Не то чтобы меня одолевало желание стать участницей совещания, но оказаться полезной хоть чем-то мне все же хотелось, и без особой охоты я тоже поднялась.

– Гм… Простите, мэм. – Паркер непроизвольно дернул на себе галстук. – Признаюсь, совершил промашку – мне ранее следовало поставить вас в известность, что у доктора Йорка уже есть необходимый допуск, поскольку он ранее участвовал в Манхэттенском проекте, а что касается вас, то таковой вы получите, если вообще получите, только после соответствующих проверок.

Допуск, черт его дери!

Но возражать Паркеру не было ни малейшего смысла, и потому я просто села обратно на стул и, откинувшись на спинку, произнесла:

– Что ж. Благослови вас Господь. Конечно же, я все понимаю. Вот просто посижу здесь да подожду.

Услышав мою смиренную речь, Натаниэль удивленно приподнял брови – он знал меня достаточно, чтобы понимать мое настроение. Я мотнула головой, заверяя его, что причин для беспокойств нет. Затем улыбнулась и покорно сложила руки на коленях. Ни дать ни взять скромница, что сидит и ждет.

Сидит и ждет.

Сидит почти неподвижно, позволяя мужу делать за нас обоих всю работу.

И терпеливо ждет, моля бога, чтобы мой благоверный все же пресек попытки распоясавшегося безумца развязать в ближайшее время ядерную войну.

4

В РЕЗУЛЬТАТЕ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯ В ИРАНЕ ПОГИБЛО 90 ЧЕЛОВЕК

ТЕГЕРАН, Иран, 3 марта 1952 года (Агентство «Рейтер»)

Девяносто человек погибло и не менее ста восьмидесяти получили ранения в результате землетрясений в областях Ларестан и Бестак на юге Ирана. Тегеранское радио объявило сегодня, что причиной землетрясений, несомненно, стало недавнее падение метеорита в Северной Америке.

Солнце неторопливо уходило за горизонт и было ярко-багряным с медными и темно-золотыми прожилками, а нависшее над нами пунцовое небо напоминало марсианское. Закатный свет окрасил все вокруг, и даже белый частокол дома майора Линдхольма выглядел так, словно его обмакнули в кровь. Обычно я бы не хотела никому навязываться, но Паркер меня раздражал. И я слишком вымоталась, чтобы думать, и была даже благодарна за то, что кто-то сказал мне, куда идти.

Натаниэль тянул свою лямку на совещании уже много часов кряду, а разумных доводов оставаться на военной базе у меня уже вовсе не оставалось. К тому же я сегодня вымоталась и была чертовски благодарна майору Линдхольму, который с готовностью взялся отвести меня на место моего нынешнего постоя, то есть к себе домой.

Натаниэль все еще был занят на совещании. Оно тянулось достаточно долго, чтобы убедить меня уйти, и у меня не было никаких оправданий, чтобы оставаться на базе, кроме абсолютной уверенности, что если я уеду, то больше никогда не увижу мужа. Это не то, что произносится вслух. Не в такой день, как сегодня.

Я вылезла из джипа. Пятна от грязи и смазки на моей одежде стали, казалось, видны всем и каждому, и я почти услышала голос матери:

«Элма! Что скажут люди?»

Я вдруг почти физически почувствовала тяжесть утраты и невольно вцепилась в дверцу джипа. Затем взяла себя в руки. Выпрямившись, я проследовала за майором через ворота. Затем по аккуратной дорожке подошла к парадному крыльцу, и едва только мой спутник поднялся на первую ступеньку, как открылась дверь и навстречу нам вышла полная женщина в светло-голубом платье.

Кожа ее была не темнее, чем у Натаниэля к концу лета, черты лица – мягкими и округлыми, а кудри уложены в пышную прическу. За стеклами очков ее глаза были напряженными и красными – очевидно, от беспокойства.

Я с некоторым удивлением осознала, что никогда прежде не бывала в доме чернокожих.

Миссис Линдхольм распахнула дверь пошире и, прижав руку к груди, обратилась ко мне:

– О, бедняжка. Быстрее проходите в дом.

– Спасибо, мэм.

Я поднялась по ступенькам. Пол в доме был покрыт безукоризненно чистым линолеумом «под кирпич», а ботинки мои были столь грязны, что даже и не угадаешь их первоначальный цвет, отчего я сказала:

– Я сниму обувь снаружи.

– Не беспокойтесь. Проходите как есть.

Памятуя, что, если бы я принесла грязь в чужой дом, маме бы за меня было стыдно, я все же села на верхнюю ступеньку и принялась расшнуровывать ботинки. Хозяйку же уверила:

– Мой муж, когда приедет, наследит за нас обоих.

Она рассмеялась.

– Не сомневаюсь. Знаю по жизни, что все мужья одинаковы.

– Я все слышу. Я – прямо здесь, – сообщил остановившийся на той же ступеньке, на которой присела и я, майор Линдхольм и тут же обратился непосредственно ко мне: – Если что понадобится, дайте нам знать. Что угодно. И еще, не волнуйтесь, я непременно прослежу, и доктор Йорк скоро окажется с вами в целости и сохранности.

– Спасибо.

Получи я еще один добрый взгляд, непременно бы расклеилась. Избегая этого, я сосредоточила все свое внимание на шнурках второго ботинка. Стянула его, и оказалось, что даже мои чулки грязны, да и ноги, похоже, немногим чище ботинок.

Миссис Линдхольм спустилась на ступеньку ко мне.

– Я вырастила троих сыновей. Поверьте, уж я-то знаю, что немного грязи – не проблема в доме.

Только не разреветься. Не сейчас. Неглубокое дыхание не давало слезам выплеснуться. Я сглотнула и, ухватившись за перила, поднялась на босые ноги.

– Я действительно не знаю, как вас и благодарить.

– Мы еще ничего толком для вас не сделали. – Она положила руку мне на спину и едва уловимым движением подтолкнула в свой дом. – Сейчас… Подозреваю, что первое, что вам захочется, так это принять горячую ванну.

– По мне, так и холодный душ для меня станет божественной отрадой.

Входная дверь открылась прямо в гостиную. Все предметы мебели здесь стояли либо строго параллельно друг к другу, либо перпендикулярно, и даже безделушки были выровнены по краям полок и столов. В воздухе пахло лимонным средством для чистки мебели и корицей.

– Холодный душ могли бы принять и в казарме. – Миссис Линдхольм поспешила передо мной из гостиной по коридору и открыла первую дверь справа. Бо́льшая часть комнаты за дверью там оказалась отдана ванне на когтистых лапах. – Рекомендую ванну с пеной. Думаю, лучше всего подойдет с экстрактами лаванды и роз.

– Полагаю, мне все же следует сначала принять душ.

Она поправила очки, разглядывая грязь, которая запеклась на моей одежде и коже.

– Хм… Пожалуй, вы правы. Но после душа непременно полежите в ванне. Отмокните. Иначе завтра у вас все будет болеть.

– Так и сделаю, мэм.

Учитывая все, выпавшее на мою долю сегодня, я вообще не была уверена, что встану завтра с постели.

– Так. Те полотенца – ваши. – Она взмахом руки указала, какие именно. – И воспользуйтесь пижамой моего старшего сына. – Она положила руку на комплект красной фланелевой пижамы. – Предпочла бы предложить вам свою ночнушку, но, боюсь, она с вас просто упадет. А свою одежду положите вон туда, и я ее живо постираю.

Я кивнула, надеясь, что она воспримет мой кивок как благодарность, но она вышла из ванной и моего кивка то ли не заметила, то ли не придала ему значения.

Ей придется стирать мою одежду, потому что иначе мне будет нечего надеть…

Мы стали беженцами. Наш дом. Наша работа. Наш банк. Наши друзья. Все было разрушено падением Метеорита.

И если бы Натаниэль не был ученым-ракетостроителем и Паркер отчаянно не нуждался в нем, то где бы мы сейчас оказались?

Я с грустью думала о тех, кто погиб, как мистер Голдман.

А что станет со всеми сотнями и сотнями тысяч выживших, оказавшихся жертвами разрушений?

* * *

Моему выходу из ванной предшествовало вырвавшееся из-за двери облако пара. В одолженной фланелевой пижаме я прокралась по коридору. Брюки были в самую пору, поскольку ноги у меня длинные, но рукава свисали до самых кончиков пальцев. Рукава я завернула на ходу, чувствуя, как бесчисленные порезы на моих пальцах цепляются за мягкую ткань.

В голове было ощущение абсолютной пустоты. Полагаю, я все еще находилась в шоке, чего и следовало ожидать. Но по крайней мере, дрожь в конечностях прекратилась, хотя мир вокруг воспринимался мною словно через пелену.

В гостиной работал телевизор с приглушенным звуком. Стул миссис Линдхольм был придвинут почти к самому экрану, и она, наклонившись вперед, напряженно вслушивалась в сообщения программы новостей. С мерцающего черно-белого экрана смотрел Эдвард Р. Марроу, он сидел за столом, крутя в руке сигарету, и рассказывал о событиях нынешнего дня:

– …По последним данным, общее число погибших в результате сегодняшнего падения метеорита составило семьдесят тысяч, хотя ожидается, что цифра эта в ближайшее время будет уточнена, после чего, несомненно, выяснится, что реальное количество жертв значительно больше. Сообщается, что без крова остались как минимум пятьсот тысяч человек в штатах Мэриленд, Делавэр, Пенсильвания, Нью-Йорк, Нью-Джерси, Вирджиния, а также в Канаде и на всем Восточном побережье вплоть до самой Флориды. Сейчас вы видите снимки, сделанные с самолета примерно через пять часов после катастрофы. К сожалению, то, на что вы смотрите, дамы и господа, когда-то было столицей нашей страны.

На экране появилась пузырящаяся, словно гейзер, лужа воды. Камера развернулась, обнажая горизонт, и масштаб изображения стал полностью ясным.

Оказалось, что граница темной почвы представляет собой кольцо выжженной земли диаметром в сотни миль, и берега Чесапикского залива не просто затопило – все побережье перестало существовать. Вокруг простиралось лишь бурное море.

От воды интенсивно шел пар.

Я непроизвольно выдохнула, будто меня ударили в живот.

Миссис Линдхольм повернулась на стуле. Немедленно скрыла собственные страхи и горе. Превратилась в отменную хозяйку.

– Слава богу! Вы, похоже, чувствуете себя лучше.

– Я… Да… – Я сделала шаг к телевизору.

– На Восточном побережье объявлено чрезвычайное положение. Армия, Военно-морской флот, Военно-воздушные силы и Красный Крест мобилизованы и оказывают максимально возможную помощь нуждающимся в том беженцам.

Камера переключилась на кадры с места, где сотрудники гуманитарных организаций собирают беженцев. На заднем плане рядом со своей матерью ковыляла маленькая девочка с ужасными ожогами на руках. Должно быть, Метеорит упал как раз во время утренней перемены.

А я-то думала, что все, что накрутила себе, будет хуже реальности. Оказалось, что я ошиблась и реальность выглядит куда ужаснее, чем любые из моих домыслов.

Миссис Линдхольм решительно выключила телевизор и обратилась ко мне:

– Достаточно негатива. Вам он сейчас категорически противопоказан. То, что вам сейчас необходимо, – это плотный ужин.

– Не хочу быть для вас обузой.

– Чепуха. Я бы не позволила Юджину привести вас, если бы изначально сочла обузой. – Она встала, заткнула носовой платок за пояс юбки и продолжила говорить: – Пойдемте на кухню. Там найдется что-нибудь из еды для вас.

– Благодарю, – только и пробормотала я. Отказываться от еды было бы невежливо.

Мои босые ноги холодил линолеумный пол кухни. Стены с белоснежными подвесными шкафами были выкрашены в мятно-зеленый цвет.

Интересно, убралась ли она после того, как ей сообщили, что здесь появлюсь я, или в стенах ее дома всегда царит столь идеальный порядок?

Она открыла холодильник, и я заподозрила последнее, поскольку вся еда там была в одинакового размера разноцветных пластиковых контейнерах. Должно быть, у нее был друг (или подруга), который продавал такие.

– Как насчет сэндвича с ветчиной и сыром? – спросила меня она.

– Может, просто с сыром?

– После такого дня, что вам выпал? Несомненно, вам нужен белок.

Мама говорила, что всегда лучше поскорее расставить точки над «i», следуя ее наставлению, я заявила:

– Я и мой муж – евреи. Мы не ортодоксы, но свинины тем не менее не едим.

Она приподняла брови.

– В самом деле? Что ж… Взглянув на вас, никогда бы не догадалась.

Я была гостем в ее доме, и идти мне было некуда, а она исходила из самых благих побуждений. В общем, я сглотнула и, улыбнувшись, сказала:

– Просто сыр с хлебом для меня сейчас были бы в самый раз.

– А как насчет еще и тунца?

– Звучит более чем заманчиво.

Она вытащила из холодильника бледно-розовый контейнер.

– У Юджина на обед всегда тунец, так что кусочек-другой непременно найдется.

– Помочь вам чем-нибудь?

– Просто сядьте. – За первым последовал еще один контейнер, на этот раз зеленый. – Было бы труднее растолковать вам, где что находится, чем просто извлечь то, что требуется.

На стене у холодильника висел настенный телефон тускло-коричневого цвета. Меня словно ударили по затылку кирпичом, и причиной тому было чувство вины.

– Могу ли я… Позволите ли вы мне сделать междугородний звонок… – Я замолчала, поскольку понятия не имела, когда смогу его оплатить.

– Конечно же. Мне выйти?

– Нет. Вовсе ни к чему, – сказала я, но слова мои были ложью. Разумеется, мне отчаянно хотелось уединения.

Она положила сэндвичи на стойку и указала на телефон.

– Линия армейская, выделенная, так что вас не подслушают. Это одно из многочисленных преимуществ пребывания в доме майора. Надеюсь, согласны со мной?

Я послушно кивнула и подошла к телефону, желая, чтобы он был в другой комнате или чтобы изначально мне все-таки хватило смелости сказать ей правду. После того как я набрала номер, то снова услышала проклятый сигнал «занято». Мне удалось не выругаться. Ну… Во всяком случае, не вслух.

Я попробовала еще раз, и тут вдруг пошли длинные гудки.

Я, почти лишившись сил, прислонилась к стене. С каждым гудком я молилась:

«Пожалуйста, пусть они сейчас будут дома. Пожалуйста, пусть они окажутся дома. Пожалуйста…»

– Алло? Векслер слушает, – голос моего брата был спокойным и деловитым.

Мой же голос оказался надтреснутым:

– Гершель? Это – Элма.

Последовал прерывистый вздох, а затем – лишь треск междугородней линии.

– Гершель?

Я никогда прежде не слышала, чтобы мой брат рыдал. Даже когда он рассек себе колено до кости. Тем временем на заднем плане Дорис, его жена, задала какой-то вопрос – вероятнее всего: «Что случилось?»

– Элма. Неужели… Неужели ты жива! Хвала Господу. Ты жива! – Он вновь приблизил губы к микрофону, и его голос стало слышно вполне отчетливо. – Мы видели новости. Что?.. Как насчет мамы и папы?

– Их с нами больше нет. – Я прижала руку к глазам и прислонилась лбом к стене. Позади меня миссис Линдхольм делала бутерброды совершенно бесшумно. Следующие слова мне пришлось из горла выдавить: – Нас с Натаниэлем в городе тогда не было, а мама и папа находились дома или где-то поблизости.

Его дыхание сотрясало мое ухо. После паузы послышалось:

– Но вы с Натаниэлем живы.

– Да, живы. А ты знаешь… Как дела в Чарлстоне?

– Знаю из новостей, что на город обрушилось несколько цунами, но многие жители все же оттуда вовремя эвакуировались. – После непродолжительной паузы он таки ответил на невысказанный мною вопрос: – Ничего ни о бабушке, ни о ком-либо из тетушек не слышал.

– Что ж… Связь ныне никудышная, но надежда все же остается. Попробуем до них еще дозвониться.

Дорис что-то сказала, и голос Гершеля на мгновение стал приглушенным.

– Что? Да… Да, непременно спрошу.

Из них двоих его жена всегда оказывалась более организованной, и так было уже тогда, когда они только начали встречаться.

Я улыбнулась, представив себе список вопросов, который она, вероятно, составляла прямо сейчас. И мой брат эти вопросы принялся мне задавать:

– Где ты? Тебе что-нибудь нужно? Ты не ранена?

– Мы находимся вблизи базы Райт-Паттерсон в Огайо. Мы в доме Линдхольмов, которые приняли нас сегодня. Так что не волнуйся, обо мне заботятся. – Я оглянулась через плечо. Миссис Линдхольм разрезала бутерброд на аккуратные четвертинки и обрезала корочку. – На самом деле нам уже пора закругляться, поскольку я звоню по ее телефону.

– Впредь звони мне за мой счет.

– Завтра обязательно попытаюсь. Надеюсь, что линия не окажется занятой. Передай привет Дорис и детям.

Я повесила трубку и застыла, уткнувшись головой в стену, будто надеялась, что мятно-зеленая краска охладит мой лоб. Транс мой продолжался недолго.

Рядом скрипнул стул. Похоже, миссис Линдхольм села. Вспомнив, как папа всегда говорил, что манеры важны как для офицера, так и для леди, я собралась с силами и выпрямилась. Обратилась к миссис Линдхольм:

– Спасибо. Мой брат был очень обеспокоен.

– Ясное дело. Я бы тоже места себе не находила.

Она положила бутерброд на ярко-бирюзовую тарелку, а затем тарелку поместила точнехонько на середину салфетки, что лежала на столе максимально близко ко мне. Рядом с тарелкой оказался наполненный почти до краев запотевший стакан с водой.

Обычная кухня с тикающими часами на стене и едва слышно гудящим холодильником. И добрая женщина с бутербродами и салфетками. Все это казалось совершенно отделенным от мира, в котором я пребывала весь сегодняшний день.

Я села, а стул подо мной податливо заскрипел. Как меня и учили, положила салфетку на колени и взяла первую четверть сэндвича.

Мне повезло. Повезло в основном благодаря тому, что у нас был самолет и нам удалось вовремя унести ноги из опасной зоны.

– Как вам мой сэндвич? – послышалось вдруг рядом.

Оказалось, что четверть его я уже съела, даже не заметив. Я на секунду прислушалась к своим вкусовым рецепторам, явственно ощутила во рту устойчивый привкус не слишком свежей рыбы и подгнивших соленых огурцов.

Я улыбнулась своей хозяйке и уверено заявила:

– Ваш сэндвич – просто восхитителен!

5

НА ВЕНЕСУЭЛУ ОБРУШИЛОСЬ ЦУНАМИ

КАРАКАС, Венесуэла, 4 марта 1952 года (Агентство Ассошиэйтед Пресс)

Цунами, которое, несомненно, было вызвано падением у побережья Северной Америки метеорита, обрушилось на порт Ла Вела-де-Коро. Правительство сегодня сообщило, что порту нанесен значительный ущерб, а многие стоявшие у причала или на якоре суда были частично или полностью разрушены или вовсе выброшены на берег.

Кроме того, серьезно пострадали, оказались полностью уничтоженными или даже унесены цунами в море множество домов вдоль побережья. Количество жертв и пострадавших уточняется.

Очевидно, я заснула прямо на диване. Проснулась от прикосновения Натаниэля к своему лбу. Из кухни в темную гостиную проникал призрачный свет, падая на белую рубашку Натаниэля. Натаниэль был чист – очевидно, недавно принял душ, и мне даже на мгновение показалось, что мне видится сон.

– Привет! – Он улыбнулся и бережно откинул прядь с моего лба. – Останешься спать здесь или перейдешь со мной в спальню?

– Когда ты вернулся домо… Как давно ты приехал? – Я села и принялась разминать затекшую шею. На мне оказался накинутым вязаный шерстяной плед миссис Линдхольм.

– Только что. Меня любезно сюда доставил майор Линдхольм. – Натаниэль кивнул в сторону кухни. – Сейчас он сэндвич себе там варганит.

– А ты уже что-нибудь поел?

Он кивнул.

– Нас всех на собрании накормили.

Натаниэль протянул мне руку и помог подняться на ноги. Все порезы и ушибы, полученные мною за день, немедленно дали о себе знать. Я принялась складывать плед, и мои руки тоже отозвались болью.

Не слишком ли рано было принимать еще одну таблетку аспирина?

– Сколько сейчас времени? – спросила я.

– Почти полночь.

Если муж только-только возвратился, ситуация, следовательно, в самом деле не из лучших. В сумраке прочесть что-либо по выражению его лица было толком невозможно.

Майор Линдхольм на кухне поскреб ножом по тарелке. Я опустила сложенный вчетверо плед на диван.

– Давай отправимся прямиком в спальню.

Я двинулась вперед, и он по тускло освещенному коридору последовал за мной в комнату, в которой нас поселила миссис Линдхольм. Комната принадлежала ее старшему сыну, Альфреду, сейчас учившемуся в Калифорнийском технологическом на инженера.

На стене здесь висел вымпел «Леопардов» – очевидно, спортивной команды из его средней школы; на столе располагалась частично собранная из деталей конструктора модель; на книжной полке теснилась коллекция книг Жюля Верна – наверное, такая же, что осталась и в моей детской комнате. Все остальное здесь было либо клетчатым, либо красным и появилось в этой комнате, как я подозревала, под непосредственным влиянием его матери.

Дверь закрылась, муж мой притянул меня в свои объятия, и я, прильнув к нему всем телом, прижалась щекой к его груди. Натаниэль положил подбородок мне на голову и провел руками по моим волосам. От него пахло незнакомым мятным мылом.

– Ты принимал душ на базе?

Он кивнул, и его подбородок потерся о мой затылок.

– Я заснул прямо за столом, отчего был сделан вынужденный перерыв. Я взбодрился холодным душем и больше уже на совещании не засыпал.

Отстранившись, я посмотрела на него снизу вверх. Тени вокруг его глаз, казалось, стали гораздо темнее, глубже.

Ублюдки! Отлично зная, через что он сегодня прошел, не давали ему отдохнуть!

– Но домой тебя не отправили?

– Предложили. – Он сжал мои плечи, а затем отпустил меня и, расстегивая рубашку, побрел к кровати. – Я сам отказался. Опасался, что если уйду, то полковник Паркер вытворит какую-нибудь глупость. К сожалению, он все еще это может.

– Он – придурок.

Натаниэль, перестав выпутываться из рубашки, произнес:

– Ты вроде бы упомянула, что и прежде его знала.

– На войне он был пилотом. Командовал эскадрильей и всеми фи-и-ибрами души ненавидел женщин, что летали на ЕГО, как он считал, самолетах. Ненавидел нас всех. Но каждую не обходил своим вниманием – каждую без разбора лапал, а то и силком норовил затащить в постель.

Очевидно, произносить последние слова мне не стоило. Особенно сейчас, когда мой муж был чертовски измотан.

Он выпрямился так быстро, что я даже было подумала, что он разорвет свою рубашку.

– Что?!

Успокаивая его, я воздела руки.

– Со мной он подобного себе не позволял. И ни с одной из женщин моего отряда. Во всяком случае, после того, как я поговорила с папой. – Я пожала плечами. – Все же быть дочерью генерала временами полезно.

Он фыркнул и теперь спокойно снял с себя рубашку.

– Теперь многое стало понятным. – Его спину покрывали многочисленные ссадины и синяки. – Уверен, что все же убедил его в том, что причиной катастрофы была не атомная бомба, но он вопреки моим стараниям теперь полагает, что метеорит был нацелен на нас русскими.

– Они же даже еще планету не покинули.

– Я указал на это. – Он вздохнул. – Хорошая новость заключается в том, что цепочка командования не столь глобально нарушена, как в том поначалу уверял нас полковник Паркер, и из Европы возвращается генерал Эйзенхауэр. Предполагается, он прибудет сюда уже завтра утром.

Я взяла у Натаниэля рубашку и повесила ее на спинку стула.

– Сюда? В Райт-Паттерсон или просто в Америку?

– Именно сюда, поскольку эта – ближайшая к эпицентру взрыва неповрежденная военная база.

Так, видимо, и было, поскольку мы находились чуть более чем в пятистах милях от места падения.

* * *

Утром я впервые узрела, какими мы явим себя в старости.

Натаниэль не смог самостоятельно подняться с постели с первой попытки. Во время землетрясения в него угодили пусть и мелкие, но все же в немалом количестве осколки и обломки, и теперь спина его представляла собой скопище гематом и ушибов, изображения которых отлично проиллюстрировали бы один из медицинских учебников моей мамы, но жизнь живого человека делали невыносимой. Я пребывала в состоянии немногим лучше. Единственный раз, если мне не изменяет память, я чувствовала себя хуже лишь тем злополучным летом, когда слегла с тяжелейшей формой гриппа. Тем не менее я встала и была совершенно уверена, что как только начну активно двигаться, то скоро обрету вполне пристойную форму.

Натаниэлю потребовалось целых две попытки, чтобы принять сидячее положение на краю кровати.

– Тебе необходим отдых, – заявила ему я.

Он покачал головой:

– Никак нельзя. Выйду из игры – и Паркер непременно повлияет на генерала Эйзенхауэра.

Мой глупый муж протянул руки, и я подняла его на ноги. Я немедленно его заверила:

– Генерал Эйзенхауэр, по-моему, не тот человек, повлиять на которого способен идиот.

– Даже гении, случается, совершают идиотские поступки, когда не на шутку напуганы, – возразил мне он.

Знаю я своего мужа. Он из тех, кто будет работать до самой смерти. И это одно из тех качеств, за которые я его и люблю.

Он потянулся за рубашкой и поморщился. Я подала ему банный халат, одолженный нам гостеприимными хозяевами.

– Примешь для начала душ? Глядишь, он тебя взбодрит.

Он кивнул, а затем, позволив мне оказать ему помощь, облачился в халат и зашаркал по коридору.

Я пошла на кухню в надежде отыскать там миссис Линдхольм. Безошибочно узнаваемый аромат жарившегося бекона встретил меня еще до того, как я переступила порог.

Линдхольмы были добрыми людьми, и, если бы не они, спать бы нам в чистом поле. Ну… или, на худой конец, в самолете.

Линдхольмы говорили в кухне, и о беконе я немедленно позабыла.

– …все время думаю о девочках, с которыми в школу ходила. Перл уж точно была в Балтиморе, – голос миссис Линдхольм сорвался.

– Ну вот, а теперь…

– Извини. Я веду себя как дура. Тебе малиновый или клубничный джем?

Я заскочила в кухню, пока обсуждаемая там тема была еще безобидной.

Миссис Линдхольм суетилась у стойки, стоя ко мне спиной, супруг ее сидел за кухонным столом. В правой руке дымилась чашка с кофе, в левой же у него была газета, но он хмуро смотрел поверх ее страниц на свою жену.

Когда я вошла, он огляделся, натянуто улыбаясь, и спросил меня:

– Мы не разбудили вас прошлой ночью?

– Натаниэль разбудил, и то было к лучшему, а иначе бы мне к утру основательно шею свело.

Мы обменялись необходимыми любезностями, а он тем временем подал мне чашку кофе.

Следует ли мне объяснять всю прелесть чашки свежего горячего кофе, полученной вовремя? Густой благоухающий пар, поднимающийся от чашки, окончательно разбудил меня еще до того, как моих губ коснулась первая восхитительно горькая капля.

Я вздохнула и расслабилась на стуле.

– Спасибо.

– Что скажете насчет завтрака? Яйца? Бекон? Тосты? – Миссис Линдхольм достала из буфета тарелку. Ее глаза слегка покраснели. – Есть еще и грейпфрут.

– Яйца и тосты были бы как нельзя кстати. Если, конечно, можно.

Майор Линдхольм сложил газету и отодвинул ее от себя.

– Миртл упомянула, что вы – евреи. Прибыли сюда во время войны?

– Нет, сэр. О… – Я подняла глаза, поняв, что миссис Линдхольм поставила передо мной тарелку с яйцами и тостами. Яйца были поджарены на жиру от бекона. Пахли они просто восхитительно. Черт возьми! Неторопливо намазывая маслом тост, я собралась с мыслями и сообщила: – Моя семья переехала сюда в самом начале восемнадцатого века и поселилась тогда в Чарлстоне.

– Вот как? – Он отхлебнул кофе. – Никогда до войны не встречал еврея.

– Наверняка встречали, да только рога у него были искусно спрятаны, вот вы его и не приметили.

– Ха! – Он хлопнул себя по колену. – Справедливое замечание.

– На самом деле моя бабушка… – Тосты с маслом требовали всего моего внимания, и потому говорила я нерасторопно: – Моя бабушка и ее сестры корней своих не обрубали и общаются дома на идише.

Миссис Линдхольм устроилась на стуле рядом и во все глаза наблюдала за мной, будто я – экспонат на выставке.

– И они… – Она слегка нахмурилась, от чего тут же углубились морщины на ее лбу. – Ну, вы сказали Чарлстон. Там же – южный акцент.

Я усилила южное произношение, которое научилась неплохо смягчать, живя в Вашингтоне, и выдала с сильным чарлстонским, включив туда же и знакомое мне на идише:

– Ы все хатит пройти на Рош Ха-Шана? Ну, мазл тов, ы все!

Линдхольмы дружно засмеялись, и по их лицам даже потекли слезы.

В дверном проеме появился Натаниэль. Двигался он сейчас уже более-менее сносно.

– Пахнет чем-то замечательным, – произнес он и занял свободный стул у стола.

Миссис Линдхольм вскочила и поставила перед ним тарелку.

Далее мы не торопясь завтракали, а майор добродушно разглагольствовал ни о чем. Мы все отчаянно старались. Старались завтракать как ни в чем не бывало, но на столе перед нами передовицей вверх лежала газета с фотографией Нью-Йорка, превратившегося в обезображенную Венецию, где улицы представляли собой водные каналы, ограниченные по сторонам небоскребами с выбитыми окнами нижних этажей.

Наконец майор Линдхольм посмотрел на настенные часы. Часы показывали без десяти девять. Майор оттолкнулся от стола и произнес, вроде бы не обращаясь ни к кому:

– Ладно. Нам пора.

Натаниэль немедленно вскочил на ноги.

– Спасибо за завтрак, миссис Линдхольм.

– Не за что. – Она поцеловала мужа в щеку. – Приятно, когда поговорить есть с кем, а не только с обратной стороной газеты.

Майор рассмеялся, и было понятно, почему она влюбилась в него.

– Что вы, дамы, запланировали на сегодняшний день?

– Ну… – Она взяла его тарелку и положила ее на тарелку Натаниэля. – Наверное, возьму миссис Йорк с собой в город, пройдемся по магазинам.

– По магазинам? – Я схватила тарелки и последовала за ней к мойке. – Я-то вообще намеревалась отправиться с Натаниэлем.

Она наклонила голову и уставилась на меня так, словно я внезапно заговорила по-гречески.

– Но вам обоим нужна новая одежда. Вашу я постирала, но она даже после стирки пребывает в таком виде, что использовать ее можно разве что для работы во дворе, да и то когда соседи не видят.

Меня отряжают за покупками, когда привычный нам мир только-только канул в небытие.

Натаниэль, очевидно, узрел мой пораженный взгляд, но истолковал его по-своему, хотя, разумеется, вполне рационально.

Ведь мне казалось, что я думаю не о деньгах!

Хотя и о них тоже. Вернее, об их отсутствии.

– Нет проблем, Элма, – заявил мой благоверный. – Мой трудовой статус пока точно не определен, но полковник Паркер все же выдал нам с тобой пособие на одежду. Так что на самое необходимое хватит. А на базе тебе сегодня в любом случае делать нечего.

В том-то и была проблема, что на базе, по крайней мере по мнению ее руководства, мне делать было нечего.

И не только сегодня, но и в дальнейшем.

И изменить такое положение вещей мне было не по силам.

* * *

Миссис Линдхольм остановила свой «Олдсмобиль» перед магазином в центре Дейтона. В полотняном навесе над одной из витрин магазина зияла дыра, а витрины были покрыты тонким слоем песка, но за стеклами там все же были видны элегантные платья ярких расцветок.

Я вышла из машины. Посмотрела на людей, идущих по улице. Они, несомненно, по-прежнему жили своей обычной жизнью. Жили, будто ничего и не произошло.

Нет, не совсем так. Рядом меж собой беседовали люди. Небольшая группа, но, казалось, разговаривающие стоят ближе друг к другу, чем обычно. И еще, над парикмахерской по соседству был приспущен флаг. Да и самое очевидное – тот же самый мелкий песок, который прилип к витрине магазина, покрывал все вокруг.

Я взглянула на небо, затянутое охристой дымкой, и поежилась.

Миссис Линдхольм заметила мою дрожь, истолковала ее причину по-своему и немедленно предложила:

– Давайте-ка зайдем внутрь прежде, чем вы посинеете от холода.

– Да я и без того уже вся синяя от синяков.

Лицо миссис Линдхольм побледнело.

– Извините! Совсем забыла о том, через что вы прошли.

Иногда мой юмор, как я ни стараюсь, ситуацию не разряжает, и сейчас оказался именно такой случай.

– Да это я должна извиниться. Просто… Просто моя шутка была неудачной.

– Нет, вина моя. Так что извините меня вы.

– Вина вовсе не ваша, и вам не за что извиняться.

– Я была легкомысленна.

– Я… – Я несколько притормозила свою речь и прищурила глаза. Затем продолжила: – Напоминаю вам, что я – южанка, и вы в битве вежливости меня нипочем не одолеете.

Она засмеялась, а люди на тротуаре рядом повернулись к ней, будто решили, что она грязно выругалась.

– Перемирие? – спросила меня она.

– Безусловно. – Я указала на дверь. – Может, войдем?

Все еще смеясь, она толкнула дверь, от чего внутри магазина пронзительно звякнул колокольчик.

У огромного напольного радиоприемника стояла и внимательно слушала трансляцию чернокожая продавщица лет шестидесяти с абсолютно белыми, то ли седыми, то ли намеренно обесцвеченными волосами. При звоне колокольчика она оглянулась, но тут же снова перевела взгляд на радиоприемник. А тот вещал:

– …пожары от вчерашнего падения метеорита распространились на триста пятьдесят квадратных миль…

Продавщица все же обратила на нас свое внимание. Даже улыбнулась, будто только что вспомнив, как это делается, и поинтересовалась:

– Могу я вам чем-нибудь помочь?

Взгляд ее остановился на мне, и улыбка ее стала напряженной.

И было от чего: въевшуюся грязь на моем свитере стирка толком не взяла, и я, должно быть, выглядела давно не мывшейся бездомной.

Маме за меня, несомненно, было бы стыдно.

Я сглотнула. Хотела было вернуться к машине, но вовремя поняла, что поставлю таким своим поведением миссис Линдхольм в крайне неловкое положение, и поэтому просто застыла, словно парализованная, у двери.

Миссис Линдхольм меж тем указала на меня:

– Моя подруга еще вчера была на Востоке.

На Востоке. От этих слов глаза продавщицы расширились, а брови приподнялись. Должно быть, от жалости.

– Вы ж бедняжка! – с самым искренним чувством произнесла продавщица, а глаза ее немедленно засветились любопытством. – А где именно вы были?

– В горах Поконо.

Миссис Линдхольм сняла с вешалки темно-синее платье и сообщила:

– У нее нет ничего, кроме одежды, что на ней.

Из-за стеллажей появилась белая женщина средних лет.

– Вы действительно там были? И метеор видели?

– Не совсем. Метеорит распался в атмосфере перед ударом. И мы находились в трехстах милях оттуда.

Она уставилась на мое лицо, будто полагала, что порезы и синяки дадут ей карту моего конкретного местоположения тогда.

– У меня семья на востоке.

– У меня тоже. – Я схватила платье с вешалки и побежала в раздевалку.

Дверь с жалюзи захлопнулась за мной, скрыв от посторонних взглядов, но, к сожалению, не от звуков.

Я опустилась на крошечную скамейку и зажала рот обеими руками. Каждый вдох причинял мне боль, и, борясь с рвущимися из горла рыданиями, я принялась мысленно произносить число Пи:

– 3,14159265…

– Она и ее муж прилетели прошлой ночью. Она, как я понимаю, потеряла всех своих, кроме брата.

– Вот же ужас!

– …35897932384…

Почти каждый знал кого-то «на Востоке», и я, разумеется, была не единственным человеком, кто недавно потерял семью.

Продавщица поделилась:

– В новостях слышала, что в ближайшее время здесь объявится немерено метеоритных беженцев из Райт-Паттерсона.

«Метеоритный беженец». Вот кем я, оказывается, сейчас являюсь. Первым таким беженцем, которого здесь увидели. А еще, несомненно, будут прибывать и прибывать прочие.

– То же самое говорит и мой муж. – Миссис Линдхольм, казалось, была в моей гардеробной, а не за ее дверью. – Я чуть позже сегодня же отправлюсь в больницу базы и запишусь там добровольцем.

– Надеюсь, у вас там все сложится.

Доброволец. И я бы таким стала. Могла бы лететь с беженцами на борту с Востока или делать перевязки. Или оказывать любую помощь, какая там еще нужна. Я делала подобное во время войны, и причин не делать этого снова не имелось.

– По радио у вас сейчас канал Си-би-эс?

Я вытерла глаза и встала. Оглядела ненароком схваченное мною платье. Расцветкой оно было в горошек, а размером годилось скорее на карандаш, чем на меня.

– Гхм… Говорят, что нашли выжившего члена кабинета министров. Давайте сделаем погромче. Дамы, не возражаете?

Я взглянула на себя в зеркало: множественные порезы по всему лицу и рукам, а оба глаза припухли и были обведены черными кругами. Чуть ранее я полагала, что выгляжу бездомной, но оказалось, что из зеркала на меня глядит какой-то упырь.

Короче, я выглядела так, словно удара вовсе и не пережила.

– …и эти следующие один за другим цунами также затопили Карибский бассейн, оставив многие страны без воды и электричества. Предполагается, что число разрушенных зданий в этом регионе исчисляется сотнями тысяч, и…

Я открыла дверь гардеробной и созналась:

– Простите, так глупо вышло – это не мой размер.

Ко мне подошла продавщица, и мы с ней обсудили размеры и текущую моду, а меж тем до нас из радиоприемника явственно доносились сообщения программы новостей. Словно концерт во время пожара…

6

ЖИТЕЛИ ИНДИИ ПРЕДЛАГАЮТ МИССИС РУЗВЕЛЬТ СВОЮ ПОМОЩЬ

Вопросы, задаваемые представителями прессы, однозначно свидетельствуют о том, что во всем мире усиливается сочувственное, дружеское отношение к США.

Таймс НЬЮ-ДЕЛИ, Индия, 4 марта 1952 года

Ответы на вопросы, заданные вдове бывшего президента США Франклина Д. Рузвельта, г-же Элеоноре Рузвельт, индийскими журналистами на сегодняшнем обеде ассоциации прессы Дели в ее честь, выявили, насколько значительными оказались разрушения в Соединенных Штатах после падения метеорита в начале этой недели, и обед, первоначально задуманный как встреча в знак гостеприимства, вылился в полномасштабные переговоры, наиболее обсуждаемыми вопросами на которых стали предложения помощи Соединенным Штатам.

Погода после полудня испортилась – стало совсем пасмурно, и миссис Линдхольм любезно высадила меня у самых дверей штабного блока. Напоследок она спросила:

– Уверена, дорогая, что все же не хочешь отправиться домой и отдохнуть там?

– Спасибо, но я в самом деле чувствую себя гораздо лучше, когда активна.

Она поджала губы, но, к чести своей, спорить со мной не стала и лишь сообщила:

– Если понадоблюсь, то ищите меня в больнице базы. Не забудьте поесть.

– Слушаюсь, мэм.

Она отъехала, а я помахала ей вслед рукой.

Все покупки были хороши, да и, признаюсь, в чистой одежде и с косметикой на лице, скрывшей худшие из моих синяков, я себя чувствовала намного лучше. Но пока мы гуляли по городу, меня не оставляло ощущение, что все происходящее – чей-то нелепый розыгрыш. Так как в каждом посещаемом нами магазине радио или телевизор были настроены на новости, из которых я и узнала, что штата Делавэр уже фактически не существует, а единственным членом кабинета министров, о котором доподлинно стало известно как о выжившем, оказался министр сельского хозяйства.

В голове у меня непрерывно крутилось:

«Беженцы… Их необходимо перевезти, а я способна пилотировать самолет».

Итак, я поправила ярко-красный пояс на своем новом темно-синем платье в горошек и направилась внутрь в надежде разыскать там полковника Паркера. Общаться с ним мне, сказать по правде, вовсе не хотелось, да только он здесь был тем единственным, кто знал мой послужной список.

Я постучала в его дверь. От несильных ударов костяшками моих пальцев дверь сама собой приоткрылась. Очевидно, она не была заперта. Я распахнула дверь. Полковник Паркер сидел за своим обширным письменным столом, склонив голову. Что-то читал, и, клянусь, губы его при этом потешно шевелились.

Он поднял на меня глаза, но из-за стола даже привстать не соизволил.

– Миссис Йорк?

– Я видела в новостях, что Военно-воздушные силы мобилизуются для помощи беженцам.

Не дожидаясь приглашения, я вошла и села. Сделала я это исключительно ради того, чтобы он не попал в неловкую ситуацию, сообразив чуть позже, что немедленно не предложил леди стул.

– Что верно, то верно. Но не волнуйтесь, вашего мужа в войска не забреют.

– Поскольку он не состоит на действительной воинской службе и отродясь в ВВС не служил, ваше заявление меня ничуть не удивляет. – Я неторопливо выдохнула, пытаясь избавиться от раздражения. – Я предлагаю свою помощь. Учитывая, что многие из наших людей все еще находятся в Корее, я подумала, что дополнительный пилот сейчас окажется вам как нельзя кстати.

– Ну, сейчас… Ваше предложение весьма любезно, но армия действительно неподходящее место для леди.

– Среди беженцев много женщин, и поскольку у меня есть личный опыт пилотирования…

Он, подняв руку, остановил меня. Затем не торопясь, с расстановкой заговорил:

– Я высоко ценю ваше рвение, но толку в нем не вижу. Довожу до вашего сведения, что генерал Эйзенхауэр отзывает все наши войска, а также уже имеет место значительный приток помощников из войск ООН. Таким образом, выходит, что армия в вас пока не нуждается, но если окажется иначе, то вас о том своевременно известят.

– А как же Корея?

– Получен приказ полностью прекратить там все боевые действия. – Он принялся многозначительно шелестеть бумагами на столе. – А теперь, уж извините, меня ждут неотложные дела.

– И все же, пока пилоты из Кореи не вернутся, у вас, несомненно, будет в таковых нехватка.

– Вы что же, всерьез полагаете, что я зачислю вас в регулярные войска Военно-воздушных сил США и позволю летать на наших самолетах? И думать о подобном позабудьте. Пилотировать ваш собственный самолетик я вам, конечно же, не запрещаю, да только он, насколько мне известно, при посадке был значительно поврежден и к полетам пока непригоден… – Полковник Паркер, презрительно хмыкнув, изобразил на лице подобие сожаления. – Боюсь, более помочь вам ничем уже не сумею.

– Что ж. – Я встала. – Спасибо, что уделили мне время.

– Всегда к вашим услугам. – Он вновь выразительно оглядел бумаги у себя на столе. Затем поднял голову и вновь заговорил: – Рекомендую вам направить свои непомерные силы на уход за больными. На мой взгляд, это – самое подходящее занятие для женщин.

– Спасибо за совет, полковник Паркер. Огромнейшее вам спасибо.

К сожалению, он был прав, и правота его меня действительно раздражала. Я от всего сердца хотела помочь, да только навыки, которыми я обладала, были в основном сейчас бесполезны. Что мне остается без самолета? Математическими методами решать проблему, что ли?

* * *

Прибыв в госпиталь, что располагался на территории базы, я поняла, что ситуация тут хуже и быть не может. Или лучше, в зависимости от того, как вы на эту ситуацию смотрите.

А дело обстояло так: только что приземлился самолет с беженцами, и больница оказалась ими затоплена. Мало того, в качестве зоны ожидания снаружи были установлены палатки, и все они были заполнены людьми, прибывшими предыдущими бортами, и в палатках этих многие недавно прибывшие находились уже в течение последних двух дней. Страдания их обременяли ожоги, обезвоживание, рваные раны, переломы костей и просто шок.

Мне вручили поднос с бумажными стаканчиками, наполненными водой с раствором для регидратации, и велели их раздать только что прибывшим. Функции мои были нехитрыми, но лучше уж исполнять такие, чем никаких.

– Спасибо, мэм. – Блондинка покорно взяла бумажный стаканчик с моего подноса и посмотрела вдоль рядов стульев на врачей. – А вы знаете, что с нами будет дальше?

На стуле рядом с ней заерзал пожилой мужчина. Его почерневший левый глаз почти полностью заплыл, а кровь, запекшаяся вокруг носа, ясно свидетельствовала о том, что его совсем недавно одолевало сильнейшее кровотечение.

– Нас отправят в лагеря, полагаю. Знал бы наперед, что меня здесь ждет, остался бы там, где был.

Слово «лагерь» имело в данной ситуации совершенно безобразно-негативный смысл, и было очевидно, что разговоры, подобные тому, что затеял сейчас старик, никому не помогут, и их следует на корню пресечь.

Я протянула старику поднос с бумажными стаканчиками.

– Выпьете, сэр? Напиток, несомненно, восстановит ваши силы.

Боже! Я сама себе поразилась! Мой голос прозвучал точь-в-точь как голос моей матери в ее врачебной ипостаси – слащаво-елейно и чрезмерно энергично.

Он презрительно фыркнул и, поморщившись, скрестил на груди руки.

– Ты не медсестра. Медсестры в таких нарядах, как твой, не щеголяют.

В его словах были обидный смысл и подначка, и все же я ему улыбнулась. И тут же призналась:

– Вы совершенно правы. Я не медсестра. Я всего лишь волонтер на побегушках.

Он вновь фыркнул, на этот раз энергичней прежнего. В ноздре у него булькнуло, и снова полилась кровь.

– О черт!

– Отклоните голову назад, – велела ему я и огляделась в поисках хоть чего-нибудь, чем можно было бы остановить кровь.

Молодая женщина немедленно взяла у меня поднос со стаканчиками.

– Ущипните себя за переносицу… – посоветовала я.

– Да знаю я, знаю. Не впервой.

Он все же сделал так, как я ему предложила.

Бледный мужчина в потрепанном деловом костюме, что сидел в коридоре почти напротив, поспешно снял свой галстук и протянул его мне. Линзы его очков были в трещинах, а глаза казались почти остекленевшими.

– Спасибо. – Я прижала шелковую ткань к носу старика и проговорила: – Самая красивая повязка, которую я когда-либо имела удовольствие использовать.

Старик взял у меня галстук и, уставившись в потолок, обронил:

– Пытаешься отвлечь меня.

– Не без того. – Я, наклонившись вперед, вгляделась ему в глаза. – А вы о чем хотели бы поговорить?

Он поджал губы, подумал и наконец заговорил:

– Ты вроде бы здесь уже давно, так что представляешь, что к чему. Вот и расскажи мне, старику, начистоту, насколько все обстоит хреново?

– Полагаю… – Я оглядела травмированных людей вокруг. – Полагаю, что сейчас не самое подходящее время и место для обсуждений нынешней ситуации. Скажу лишь, что находитесь вы, несомненно, в куда более лучшем положении, чем многие. Есть ли у вас на уме еще какая тема?

– Будь по-твоему. – Он слегка усмехнулся, и у меня возникло ощущение, что он наслаждается выбранной им ролью сварливого старикана. – Что думаешь о Чарльзе Ф. Брэннане?

– О ком, простите?

– О министре сельского хозяйства. – Он отстранил галстук от своего носа, не торопясь оглядел его, а затем прижал опять, но уже другим местом – чистым, и продолжил беседу: – Насколько я слышал, во время падения метеорита он осматривал самую успешную ферму в Канзасе. Если не найдется кого-нибудь другого в очереди преемственности, то, похоже, он станет нашим новым президентом.

Бизнесмен, подаривший нам свой галстук, уточнил:

– Если и станет, то не более чем исполняющим обязанности президента, да и то лишь на время.

– Ну, теперь давайте полномасштабную дискуссию по поводу терминов развернем, – произнес старик, все еще глядя в потолок. – Вы, ученые-конституционалисты, вечно убиваете уйму времени на уточнения того, что и так абсолютно ясно.

Речь старика радикально изменилась, и я еще пристальней пригляделась к нему. На нем был пусть и основательно грязный, но все же твидовый пиджак, дополненный заплатами из настоящей кожи на локтях. Профессия его уже не вызывала у меня ни малейших сомнений, и я его спросила:

– Где вы преподавали?

– В Цитадели[6].

– В Чарлстоне? – Мой голос стал вдруг пронзителен, и ко мне тут же повернулись все поблизости. Я сглотнула и попыталась снова, на этот раз спокойнее: – Вы недавно были в Чарлстоне?

Старик слегка наклонил голову и изучающе оглядел меня здоровым глазом.

– У тебя там родственники?

– Чарлстон – мой родной город.

– Мне искренне жаль… – Он покачал головой. – Когда грянуло, я был в походе с курсантами. Мы забрались далеко в глубь страны, а вернувшись, обнаружили… Ну, в общем, мне очень жаль.

Я, стиснув челюсти, кивнула. Ведь правду-то я уже знала. Знала радиус взрыва, порожденного падением Метеорита. Знала, насколько чудовищные цунами затем последовали. Знала, что шансов было ничтожно мало. Знала, но до сей минуты все же надеялась, и эти тщетные надежды могли меня уничтожить.

* * *

Только поднявшись по лестнице синагоги, я вдруг осознала, что войти внутрь означало для меня признать, что семья моя мертва.

Я замерла на лестнице и вцепилась в пыльные металлические перила.

Целью моего прихода сюда было начать траурные обряды.

Моя семья мертва.

Папа никогда больше не возьмет в руки свою всегда начищенную до блеска медную трубу, а мамино гигантское покрывало с вышивкой крестиком никогда уже не будет закончено. И покрывало, и даже труба, очевидно, обратились в прах, как и все в городе Вашингтон, округ Колумбия.

Мои веки будто сами собой опустились, скрыв кирпичную стену передо мной и низкорослые тисовые деревца, что росли по сторонам лестницы.

Долго ли я так стояла, не знаю. Вдруг чуть позади меня раздался голос с легким немецким акцентом:

– Вам нездоровится?

Я открыла глаза, повернулась и, вымученно улыбаясь, произнесла:

– Простите. Я вовсе не намеревалась преграждать вам путь.

Стоявший ступенькою ниже мужчина если и был старше меня, то не намного, но на лице его, однако, явственно читался след былой изможденности. Он явно был один из тех немногих, кто пережил Холокост.

– Вы… У вас была семья?

Господи боже мой! Избавь меня от сочувствия незнакомцев!

Я устремила взгляд на янтарную дымку над равнинами Огайо, простирающуюся до самого горизонта. Все же призналась:

– Да. Так что… Так что мне предстоит разговор с раввином.

Он кивнул и проскользнул мимо меня. Отворил дверь и придержал ее передо мной. Жестом пригласив меня войти, проговорил:

– Я здесь по той же причине.

– О… Мне очень жаль.

Я поняла, что вела себя как эгоцентричная дурочка. Очевидно же, что я оказалась не единственной, и множество евреев и евреек совсем недавно, как и я, лишились своих семей… А сколько еще умерло, не оставив никого, кто бы зажег по каждому из них свечу ярзейт и прочитал Каддиш?

Я вошла в фойе. Через открытые двери разглядела успокаивающий свет вечного огня, висящего перед ковчегом в качестве напоминания.

Этот человек… Он, должно быть, прежде чем сбежал из нацистской Германии, перенес массу невзгод и лишений… И вот, когда он уже решил было, что худшее позади, произошло то, что произошло.

И все же он выжил. Как и я.

Вот что нас с ним роднит. Мы оба выжили.

И в нас обоих жива память.

* * *

Трудно сидеть шиву[7] в доме гоев, и я пошла на компромисс сама с собой и назвала «домом» только нашу спальню. Не объяснять же мне миссис Линдхольм, почему непременно следует закрыть все зеркала во всем доме плотной тканью и зачем скорбящему сиднем сидеть неделю на полу или, по крайней мере, на низенькой табуретке?

В спальню вошел Натаниэль и увидел, как я, расположившись прямо на полу, прикалываю булавкой оторванный кусок ленты к своей сорочке. Ленту я использовала вовсе не потому, что недостаточно скорбела. Просто хотелось избежать разговора о том, зачем я порвала только что купленное.

Плечи Натаниэля поникли. Очевидно оттого, что криа я совершила в одиночку.

Мой муж сел на пол рядом и заключил меня в объятия. Обычай не разговаривать с кем-то в трауре, пока тот не заговорит первым, как оказалось, был наделен огромным смыслом.

А я… Что я? Заговорить я бы тогда не смогла, даже если бы и попыталась. Да и он, подозреваю, тоже бы не смог.

* * *

Едва закончилась неделя шивы, как я немедля принялась обзванивать всех механиков, какие отыскались в телефонной книге, но у каждого из них либо не находилось запчастей, необходимых для ремонта моего самолета, либо времени, а скорее, желания этим заниматься.

Ребром встал вопрос, что же мне делать дальше.

Ведь я выжила! И на то, несомненно, была какая-то веская причина, какой-то смысл.

Для начала я стала каждый день ездить с миссис Линдхольм в больницу, где скатывала бинты, начищала сковородки и подавала суп беженцам, а те прибывали и прибывали, и набитый ими под завязку самолетный борт следовал за бортом.

А по вечерам я снова и снова обзванивала механиков, и один из них все же дал мне подобие надежды, пообещав, что если он все же выкроит время, то закажет столь необходимый для моего самолета пропеллер.

Будь Натаниэль днем дома, я бы и его посадила обзванивать механиков, но он постоянно был занят и каждый вечер возвращался домой позже меня.

Через две недели после падения метеорита, а именно в пятницу вечером, он вернулся домой значительно после захода солнца.

Имейте в виду, что до падения Метеорита мы оба особо не придерживались религиозных традиций в отношении субботы, но после… После того – начали, хотя и сами толком не знали почему. Просто так уж нам захотелось, и своим желаниям мы стали, не задумываясь, потакать. Возможно, подсознательно стремясь поддержать преемственность традиций нашего народа.

Я встретила Натаниэля в дверях и взяла у него пальто. Майор Линдхольм – он же Юджин – и Миртл ушли на молитвенное собрание в свою церковь, так что дом на время оказался в полном нашем распоряжении.

– Ты не должен работать после захода солнца.

– Сам знаю, но я же – ужасный еврей. – Он наклонился и поцеловал меня. – Был занят убеждением генералов в том, что нет и опять же нет – русские не могли сбросить на нас Метеорит.

– По-прежнему занимаешься тем же? – Я повесила его пальто на крючок у двери и махнула рукой в сторону кухни, где Линдхольмы оставили включенным свет. – Там найдется кусочек курицы с картошкой на случай, если ты еще ничего толком не ел.

– Ты – моя богиня.

– А ты – действительно ужасный еврей. – Я засмеялась и потащила его на кухню.

Там он со стоном опустился на стул, подался вперед, упер правый локоть в столешницу и положил подбородок на свою раскрытую ладонь.

– Элма, даже и не знаю, как долго еще выдержу эти чертовы совещания. Я там снова и снова повторяю одно и то же. Да разве ж их убедишь? Слава богу, что вызвали представителей ООН, а иначе неизвестно, где бы мы сейчас были.

– Могу ли я тебе хоть чем-нибудь помочь?

Я открыла дверцу холодильника и извлекла тарелку с продуктами, которые загодя приготовила для него.

Он вдруг выпрямился.

– На самом деле… Да. Если у тебя найдется на это время.

– Его у меня в изобилии.

– Как полагаешь, возможно ли рассчитать размер и массу метеорита? – Его голос слегка дрогнул, и он запнулся. Сжал губы, а затем изобразил на лице подобие улыбки. Прочистив горло, он продолжил: – Не сомневаюсь, что с конкретными цифрами, полученными в результате достоверных математических вычислений, я раз и навсегда докажу им, что русские к Метеориту ни малейшего отношения не имеют. Окончательно докажу наконец, что они просто-напросто были не в состоянии сдвинуть его.

Я поставила перед ним тарелку и поцеловала в затылок.

– Уверена, что твое задание мне под силу. Разумеется, мне потребуются данные, полученные правительством из самых различных источников.

– Просто скажи мне, что нужно, и тебе будет предоставлена любая необходимая информация.

Забавно получилось. Всю неделю я помогала Миртл с беженцами, но постоянно задавалась вопросами.

Почему я выжила? Почему именно я, а не кто-нибудь иной, чьи способности и навыки оказались бы сейчас более востребованными, чем мои?

Я помогала людям, но… но с работой, которую я выполняла, справился бы кто угодно. Я была всего лишь винтиком, заменить который не составляет труда.

Теперь я знала ответ.

Вычисления, чистая абстракция чисел – это мое, уж это я смогу!

7

РАДИОЛЮБИТЕЛИ ПОМОГУТ ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЕ

ФИЛАДЕЛЬФИЯ, штат Пенсильвания, 17 марта 1952 года

Подразделения гражданской обороны для координации помощи пострадавшим от падения Метеорита используют в зоне бедствия самое различное коммуникационное оборудование. Так, в дополнение к обычным телефонам спасатели повсеместно задействуют переносные радиопередатчики, рации, армейские полевые телефоны, а в качестве вспомогательного канала связи – даже установленные на гражданских автомобилях любительские радиостанции, обслуживаемые волонтерами-радиолюбителями.

По вечерам я работала над расчетами для Натаниэля. После дневных хлопот с беженцами погружение в мир чисел успокаивало меня.

Сегодня, к примеру, я разлила огромным черпаком собственноручно приготовленный мною суп по многочисленным мискам и тарелкам девочек из отряда скаутов и их вожатых. Они отправились в поход незадолго до падения Метеорита, и во время удара им посчастливилось оказаться в Хрустальных пещерах. Почувствовав колебания почвы, которые они поначалу приняли за землетрясение, девочки, да и вожатые тоже, не на шутку перепугались, а потом поднялись наверх и обнаружили, что привычный им мир перестал существовать.

Итак, числа. Числа были утешением. В расчетах были логика и порядок. Я могла собрать воедино разрозненные события и извлечь из них смысл.

Еще одной отдушиной, благодаря которой мне удавалось тогда обрести порядок посреди воцарившегося хаоса, оказалась кухня. Поначалу я исполняла там лишь обязанности поваренка – мыла посуду, резала овощи и прочее в том же духе, но одновременно с тем исподволь уговаривала Миртл доверить мне хотя бы элементарные поварские обязанности. И в конце концов все же уговорила, и через неделю моих мытарств она сжалилась-таки и поручила мне приготовление десерта. Еще через два дня разрешила в одиночку состряпать целый ужин, ну а теперь мы с ней готовим по очереди.

Была ли кухня кошерной? Определенно нет. Но я по этому поводу ни разу не переживала.

Открыв ближайший к раковине шкафчик, я обыскала его сверху донизу и наконец нашла мерный стакан. Сегодня на ужин будет пирог с курицей. Начинка вовсю томится на плите, источая божественные ароматы сливочного масла с тимьяном. В некотором смысле выпечка сродни математике: желаемый результат получаешь, только если все компоненты использованы в правильной пропорции и в должное время.

Направляясь к холодильнику, я бросила мимолетный взгляд через дверной проем в гостиную. Миртл полулежала на диване, потягивая вино из бокала, ее ноги покоились на коленях у Юджина, и тот умело массировал жене стопы.

– …сделать ничего не можешь?

– Увы, лапушка. Я пытался. – Он поморщился и склонил голову набок, продолжая водить большим пальцем по подушечке ее стопы. – Ведь сама же знаешь, что я лечу лишь туда, куда прикажут.

– Но ведь прибывает самолет за самолетом… И на каждом борту – одни лишь белые. А где же наши? Их вообще кто-нибудь спасает?

И как только я этого прежде не замечала? Замерев в позе человека, открывающего холодильник, я судорожно перебирала беженцев в памяти, надеясь вспомнить в людской массе хотя бы одно цветное лицо, и, к сожалению, в этом ни разу не преуспела.

– Ты же знаешь, милая, к чему приведет спасательная операция в черных кварталах. Ну посадим мы их в самолет. Ну доставим сюда. И что потом? Их все равно отправят в отдельный лагерь.

Миртл, вздохнув, нехотя согласилась:

– Знаю я, знаю. Попробую поговорить в церкви. Может, и получится организовать помощь самим.

С мерным стаканом в руке я подошла к двери.

– Простите.

Миртл обернулась ко мне, и лицо ее почти мгновенно скрылось за вежливой маской, а затем в маске этой прорезалась и уже вполне искренняя улыбка.

– Помочь вам что-то найти? – спросила она.

– Нет-нет. Просто я… Я нечаянно подслушала ваш разговор. Хотите, чтобы Натаниэль поговорил с кем-то из руководства?

Юджин и Миртл переглянулись, и он, отрицательно покачав головой, немедленно произнес:

– Спасибо, мэм. Мы попробуем пока управиться собственными силами.

* * *

После ужина я уединилась в кабинете Линдхольмов. Разложила бумаги по всему столу в определенном порядке. Достала из выдвижного ящика блокнотик, служивший нам журналом, и записала там время, чтобы позже вернуть деньги за междугородний звонок. Потом сняла трубку и набрала рабочий номер брата.

– Бюро погоды Соединенных Штатов. Гершель Векслер слушает.

– Привет. Это Элма. Есть минутка посудачить о погоде?

– Моя работа как раз в том и состоит, чтобы разглагольствовать о погоде. Что-то случилось? – На том конце провода зашелестела бумага. – На пикник собралась?

– Хорошая шутка. Считай, оценила. – Я пододвинула свои расчеты поближе. – Помогаю Натаниэлю выяснить, насколько большим был Метеорит, из чего он состоял и все такое прочее… Чесапикский залив кипел три дня. Я и сама разберусь, но… Вдруг есть готовая формула? Такая, что позволит вычислить температуру метеорита, заставившего кипеть такой огромный водоем?

– Интересно… Секундочку. – Теперь в трубке было отчетливо слышно, как сводки погоды с метеостанций по всему миру печатает телетайп. – Глубина залива и объем воды в нем, надеюсь, у тебя под рукой?

– Разумеется. Средняя его глубина – двадцать один фут. Восемнадцать триллионов галлонов.

– Хорошо. Поехали… В марте в Чесапикском заливе вода градусов семь. Значит, изменение температуры составило не менее 93 градусов…

Послышался звук выдвигаемого ящика, и тембр его голоса изменился. Я представила Гершеля с телефонной трубкой, зажатой между щекой и плечом, брови сведены у переносицы, очки сдвинуты на кончик носа, уголок нижней губы зажат между зубами, руки колдуют с логарифмической линейкой, а костыли наверняка приставлены к рабочему столу сбоку. Его бормотание перемежалось мурлыканьем:

– …разделить на молярную массу воды… Получается энергия в одну целую пятьдесят сотых, умноженная на десять в двадцатой степени джоулей… М-м-м… Складываем обе энергии… М-м-м… Получается одна целая восемьдесят четыре на десять в двадцатой степени джоулей. Потребуется… градусов 270 по Цельсию, не менее.

– Спасибо. – Я проглотила появившийся комок в горле и не подала виду, насколько это число меня напугало. – Вообще-то мог бы просто дать мне формулу.

– Еще чего! И признать, что младшая сестренка лучше меня разбирается в математике? – Он хмыкнул. – Уважай мое самолюбие.

Теперь я могла подставить температуру в выкладки наряду с примерным углом вхождения метеорита в атмосферу и на выходе получить его приблизительный состав, исходя из того, какой материал нагрелся бы до 270 градусов за время пролета.

– Ты сказала, что хочешь выяснить, из чего состоял Метеорит? – Тембр его голоса снова изменился – очевидно, Гершель поднес телефонную трубку поближе ко рту.

– Ага. Судя по размерам кратера – восемнадцать миль – и по вытесненному объему воды, у меня довольно точная оценка размера Метеорита. – По ходу разговора я подставляла результаты Гершеля в свои вычисления. – Когда-нибудь туда отправят водолазов, и мы узнаем состав наверняка, но сейчас все заняты только спасательными и восстановительными работами…

Тут я подумала о Юджине с Миртл и примолкла.

– Элма, можно вопрос?

– Домашку по математике за тебя делать не буду.

Он хмыкнул.

– Как дела у Натаниэля?

Я, вздохнув, на всякий случай устремила взгляд на дверь и убедилась, что она закрыта.

– Устал, разочаровался, и половина результатов его деятельности засекречена… Я тешу себя надеждой, что в ближайшее время ситуация стабилизируется, и тогда уж напряги у него на работе сойдут на нет, но…

– Но благоприятных изменений у вас вряд ли стоит ожидать скоро.

– Именно. – Я почесала лоб. – А как там у вас?

– До наших краев недавно добрались первые беженцы, но в целом все как обычно. – Он вздохнул. – Во всяком случае, до тех пор, пока не произойдут необратимые изменения в характере погоды.

– Это как?

– Еще толком не знаю, и как раз над этим я сейчас работаю. Произведенный падением Метеорита выброс в воздух столь огромного количества пыли и дыма еще непременно даст о себе знать. – Послышался вздох, и я представила, как он снимает очки. – Можно еще вопрос?

– Твою домашку по математике все равно делать не буду.

– А ты ее уже делаешь. Так сколько же воды испарил Метеорит?

– Вычислю, хотя бы примерно, после того, как рассчитаю его размер. А что?

– А то, что выброс такого объема воды в воздух, несомненно, повлияет на погоду на всей планете. Хотел бы я предсказать, чем он аукнется в сезон ураганов.

Я улыбнулась стене, как будто между ней и мной сидел Гершель.

– Ладно уж, сделаю за тебя и на сей раз математику, но и ты уговор знаешь.

– Знаю. – Он рассмеялся. – Можешь полистать мои комиксы, но для этого тебе придется приехать в гости.

– Непременно приеду, как только мы здесь разберемся с рутиной, – заверила его я, про себя же решив, что в ближайшее время поговорю с Натаниэлем насчет переезда в Калифорнию.

* * *

Отодвинув бумаги с вычислениями, я обхватила голову руками.

Дерьмо. У меня два вечера ушло на то, чтобы определить все неизвестные. И что теперь? Я еще трижды все перепроверила, и если в моих расчетах и затаилась ошибка, найти ее мне не удалось.

Я позвонила Гершелю. Оказалось, что его рабочий день уже давно закончился. Набрала его домашний. Трубку взяла приходящая няня. Она уведомила меня, что Гершель с женой отправились в ресторан, и один бог знает, что она подумала о сообщении, которое я надиктовала ей для брата.

Встав из-за стола, я принялась мерить комнату шагами. Оказалось, что рядом с бумагами на столе расположилась холодная запеканка. Должно быть, мне ее принесла Миртл, но половину уже кто-то умял. Скорее всего, даже я сама, но, хоть убейте, не припомню, чтоб я что-то ела сегодняшним вечером.

Голову от правого глаза до макушки пронзала боль. Мне позарез нужен Натаниэль. Я сложила все листы в стопку: и черновики, и более свежие с почти окончательным вариантом расчетов.

Натаниэль наверняка еще в штабе. Я могу… А что я могу? Выдернуть его с совещания? А зачем, ведь ничего в полученных мною цифрах не поменяется, если я терпеливо дождусь его возвращения.

Все-таки, когда муж дома и когда на работе – это две большие разницы! Я потерла висок, и боль вроде бы поутихла. Если в моих выкладках и не было ошибки, то таковая, возможно, скрывалась где-то в исходных данных. Может, в одном из докладов с места преувеличены цифры. Или где-то что-то упущено.

Я взяла со стола тарелку и отнесла ее в кухню. В доме было темно, лишь горела лампочка над плитой.

Быстрей бы вернулся Натаниэль! Конечно, вернется, и, возможно, весьма скоро. Я должна быть терпеливой.

Недоеденную запеканку я отправила в мусор и открыла воду, намереваясь помыть тарелку. У Линдхольмов была посудомоечная машина – новехонькая и блестящая, – но проточная вода мне сейчас представлялась привлекательней любой, пусть даже самой лучшей машины, и я, подставив под струю тарелку, а затем и руки, постепенно успокаивалась. Уже пристроив тарелку в сушку над раковиной, я постояла еще чуть-чуть, наслаждаясь тем, как между пальцами течет вода.

Открылась входная дверь. Слава богу. Поспешно вытерев руки кухонным полотенцем, я побежала навстречу Натаниэлю. Он расплылся в улыбке и, наклонившись, поцеловал меня.

– Привет, красавица.

– Надо кое-что тебе показать. – Мне вдруг стало стыдно за свой эгоизм. – Прости. Я должна была сначала спросить, как у тебя прошел день. Убедил всех, что у русских до нас пока не дошла очередь?

– Не совсем. Вдобавок президент Бреннан настаивает на возрождении НАКА, намеревается искать в небе и другие представляющие для нас угрозу астероиды. – Он ослабил галстук. – А ты что собиралась мне показать?

– Оно подождет до утра, – попыталась я, несмотря на беспокойство, быть хорошей женой. Да и откровенно говоря, поделиться своей новостью с мужем сегодня вечером значило обречь и его на бессонницу.

– Давай уж сегодня, Элма. Не хочу, чтоб меня пинали всю ночь.

– Пинали?

– Ага. Когда ты взвинчена, как сейчас, ты ворочаешься и брыкаешься во сне.

Видимо, он прав. И ведь не поспоришь!

– Я… И больно я пинаюсь?

– Давай уж показывай, что там у тебя.

Каюсь, уговаривать меня не пришлось. Схватив мужа за руку, я втащила его в кабинет.

– Я рассчитывала, сколько бы потребовалось энергии, чтобы сдвинуть с траектории Метеорит. Хотела доказать, что русским это никак не по силам.

Он замер в дверях как вкопанный.

– Только не говори, что падение Метеорита – все же их рук дело.

– Нет-нет. – Стоя у стола, я смотрела на листы со своими расчетами. – Понимаешь, мне кажется, что в самом ближайшем будущем нам грозит массовое вымирание.

8

ЦЕНЫ НА ФУРАЖНОЕ ЗЕРНО РУХНУЛИ

ЧИКАГО, штат Иллинойс, 26 марта 1952 года

Ассошиэйтед Пресс сообщает о значительном падении цен на фуражное зерно на сегодняшних торгах Чикагской торговой палаты, и падение цен на данный товар происходит уже второй день кряду. Брокеры объясняют это тем, что из-за разрушений, причиненных портам Восточного побережья, почти полностью прекратился экспорт кукурузы и овса.

Боже, как бы мне хотелось ошибиться. Натаниэль сидел за столом в кабинете Линдхольмов и, вооружившись логарифмической линейкой, проверял и перепроверял мои выкладки. Стол был завален энциклопедиями, справочниками, атласами и газетами за последние недели, в которых были напечатаны многочисленные репортажи с мест разрушений. Я, прикусив губу, прислонилась к стене у окна. Ночной пейзаж за стеклом был уже залит лунным светом. После выпитого за вечер кофе от еще одной чашки я бы, пожалуй, унеслась как заведенная к потолку.

За последний час муж не задал ни единого вопроса. Всякий раз, когда карандаш его выводил что-то на бумаге, во мне рождалась надежда на ошибку – может, я что-то где-то позабыла проинтегрировать или возвести в должную степень или еще что-то в том же роде.

Наконец он отложил логарифмическую линейку и обхватил голову растопыренными пальцами. Взгляд его был прикован к последней странице.

– Пора убираться с этой чертовой планеты. – Послышался вздох, и голова его сползла вниз и уткнулась в сгиб локтя. Теперь он говорил в стол, от чего голос его звучал глухо. – Я, честное слово, хотел бы, чтобы ты оказалась не права, но, увы, ошибки в твоих расчетах так и не обнаружил.

– Может, ошибка в исходных данных?

– Если в них и имеется серьезная ошибка, то кое-кого следует уволить из Американской Энциклопедии. – Он оторвал взгляд от стола и, щурясь, вгляделся в мое лицо. – А я-то прежде по наивности считал сказочным везением, что Метеорит упал в воду.

– Вся беда в водяных парах. – Я подошла и хотела присесть на стол, но Натаниэль перехватил меня за руку и усадил к себе на колени. Я прижалась покрепче и положила голову ему на плечо. – В ближайшее время всего лишь слегка похолодает, но затем порожденный падением Метеорита водяной пар в воздухе…

Он, кивнув, обронил:

– Посмотрим, получится ли организовать тебе встречу с президентом.

– Как? С самим президентом? – Я выпрямилась. Сердцу вдруг захотелось выпрыгнуть наружу. – Просто… Ты знаешь, многое в расчетах не из моей области, и… Наверное, лучше все-таки для начала поговорить с учеными.

– Само собой, поговорим. Но… Нас с Вернером фон Брауном сейчас поставили на ракетный проект по обнаружению и уничтожению других потенциально опасных астероидов. – Он откинулся на спинку стула и почесал подбородок в том месте, где царапина покрылась коркой. – В общем, ты не хуже меня знакома с косностью военной бюрократии.

– Знакома, – согласилась я. – Раз проект начат, остановить его нелегко, а скорее, и вовсе невозможно.

Он снова кивнул.

– А мы, черт возьми, работаем вовсе не над тем проектом, который сейчас является приоритетным.

* * *

Я стояла перед шкафом, придирчиво рассматривая свой скудный гардероб. С каждым извлеченным оттуда нарядом мои внутренности вновь и вновь будто сжимались в комок. Мне предстоит оказаться в центре всеобщего внимания. А вдруг я выберу не то платье? Вдруг где-то в мои расчеты все же закралась ошибка? Для Натаниэля будет лучше, если на встречу я не пойду.

– Элма! Какой галстук мне… – Муж остановился в дверном проеме. – Как! Ты еще не одета? Забыла, что ли, что через тридцать минут у нас встреча с генералом Эйзенхауэром?

В каждой руке у него было по чужому галстуку.

– Повяжи синий. Он подчеркивает цвет твоих глаз.

Я закрыла шкаф, и комок внутри мгновенно рассосался.

– Что-то случилось? – Натаниэль переложил галстук из правой руки в левую, подошел ко мне и коснулся моего лба.

– Малость нездоровится. – У меня как раз были месячные. Правда, худо мне было не из-за них, но ради того, чтобы уклониться от вызывающей у меня дрожь встречи, не грех было и женскую карту разыграть по полной. – Останусь-ка я дома. Доклад я распечатала, а следующие из моих расчетов выводы тебе известны не хуже моего.

– Вряд ли не хуже. – Он бросил зеленый галстук на стол. – Если возникнут вопросы, то я вовсе не уверен, что справлюсь.

Естественно, возникнут. Ведь послушать нас явится целая толпа. Одно дело – сидеть на совещании ради моральной поддержки или даже пререкаться с Паркером, и совсем другое – если в одной комнате собираются более шестерых, и…

На меня нахлынули мучительные воспоминания, и были они столь яркими, что даже ладони вспотели, и я поспешно вытерла их о полу халата.

– Скорее всего, генерал в вычислениях не разберется, и, следовательно, обсуждать тебе на встрече предстоит только выводы.

Натаниэль со вздохом кинул галстук на шею.

– Ну да, именно на это я и рассчитываю, но ты нужна мне для подстраховки на случай, если вдруг будут заданы узкоспециализированные вопросы. Например, о зависимости между влажностью воздуха и повышением глобальной температуры.

Я взяла одну из отпечатанных на машинке копий, пролистнула несколько страниц и выдала ему:

– Вот же. Вот. На четвертой странице зависимость расписана, а на обороте есть еще и график увеличения температуры на ближайшие пятьдесят лет. Так что…

– Я – в курсе.

– Я – женщина, и кто ж моим выкладкам поверит? Так что общаться с руководством следует только тебе одному.

– Элма, ну пожалуйста. – Он отвернулся от зеркала. – Кто из нас двоих, в конце концов, подрабатывал в универе репетиторством по математике? У тебя же врожденный талант объяснять что-либо другим.

Муж у меня замечательный. Он верит в меня. И вдобавок – неисправимый идеалист, который в упор не замечает, как люди частенько пропускают мои слова мимо ушей, а затем благоговейно внемлют тому же самому, но уже повторенному им.

– Ничего не поделаешь. Я сегодня совсем раскисла, так что с твоего позволения останусь дома.

Натаниэль завязал галстук и подтянул аккуратный виндзорский узел к самой шее.

– Извини. Просто я рассчитывал на твою поддержку, но раз тебе нездоровится, значит, нездоровится.

Я, как улитка в раковину, забралась поглубже в халат.

– И… Сегодня не лучший день.

– А когда день был хорошим? Не помню ни единого с тех пор, как упал Метеорит.

– У меня… В общем, у меня чисто женское…

Он нахмурился и потер бровь. Потом покачал головой и взял пиджак со спинки стула.

– Ладно уж. В конце концов, сегодня – всего лишь предварительное совещание, но надеюсь, что ко времени встречи с президентом тебе полегчает.

Беда была в том, что лучше мне, разумеется, не станет, а встреча с президентом обещает выдаться стократ более тяжелой, чем сегодняшняя с Эйзенхауэром. Но хоть не сегодня.

Да и присутствовать на встрече с президентом мне, быть может, и вовсе не потребуется. Бог даст, выяснится, что мой допуск недостаточен. Или что-то еще спасет меня от выступления перед забившей комнату толпой народа.

Я – разумная женщина. Знаю, что выступление перед солидной публикой опасности не несет. Честное благородное слово, знаю.

И все же… Все же!

В старшую школу я перешла в одиннадцать лет, а в университет поступила в четырнадцать, и там, и там я была единственной девочкой, выбравшей предметом специализации математику. И везде на меня пялились из-за того, что я прекрасно считала в уме, а все парни прямо-таки ненавидели меня за то, что я никогда не ошибалась у доски, а каждый преподаватель или даже профессор так и норовил поставить меня в пример. «Стыдитесь, невежды! – бывало, громогласно возглашал очередной из них. – Даже эта маленькая девочка знает правильный ответ!»

К окончанию университета я была готова на все, лишь бы не выступать публично.

Сглотнув комок в горле, я перевела тему разговора:

– Ты его раньше видел?

– Кого? Президента или Эйзенхауэра? Вообще-то да, видел их обоих, но лишь мельком.

– Генерал Эйзенхауэр часто играл с папой в гольф.

– Вот видишь! Еще один довод за то, чтобы ты была на встрече со мной.

– В качестве дочери генерала? Бывшего. Покойного. – Я небрежно бросила доклад обратно на стол. – Неважно. Важно лишь то, что я не смогу.

Натаниэль снова вздохнул и уставился в пол.

– Прости. Я сам порядком мандражирую и потому веду себя как последний эгоист. – Он подошел и крепко обнял меня. – Что тебе принести сегодня? Грелку? Шоколад?

– Хвастунишка, – сказала я, отлично зная, что его посулы пусты, поскольку из-за закрытых портов Восточного побережья на полках магазинов уже давным-давно шаром покати. – Где ты, скажи на милость, раздобудешь сегодня шоколад?

– Истребую у генерала!

– И на каком основании?

– На том самом, что судьба всего мира зависит от здоровья и благополучия моей благоверной. – Он поцеловал меня в лоб. – И клянусь, что не уверен, являются ли мои слова преувеличением.

* * *

Ложь касательно плохого самочувствия, как водится, вечно вызывает эффект домино.

После встречи с Эйзенхауэром я должна была дежурить в больнице, но как только Натаниэль отбыл, в дверь нашей комнаты постучали.

Я поспешно застегнула последнюю пуговицу на блузке и произнесла:

– Входите!

Дверь ногой открыла Миртл, поскольку в руках у нее был поднос с солеными крекерами и стаканом имбирного лимонада.

– Натаниэль посетовал, что вам нездоровится.

– Обычные женские дела, понимаете ли. – Чтобы не встречаться с ней взглядом, я принялась заправлять блузку. – К счастью, худшее уже позади.

– Знаю, что у каждой «женские дела» протекают по-своему. Лично меня они укладывают в постель на целый день. – Она опустила поднос на столик. – Я вам для успокоения желудка принесла всякое разное. Хотите грелку? Или… Есть еще бурбон. Слышала, что он многим помогает.

Как же нам повезло оказаться на постое у такой чудесной пары! На глаза навернулись слезы, что, разумеется, явно указывало на влияние месячных.

– Вы – сама доброта. – Я вытерла намокшие веки. – Честное слово, мне уже намного лучше. Обычно я переношу такие дни легко, но сегодня, наверное, просто… – Я описала рукой полукруг в надежде, что она сама додумает за меня недосказанное.

– Ясное дело, всему виной стресс, вызванный вашими злоключениями в последние две недели. – Миртл протянула мне стакан с лимонадом. – Вполне естественно, что вы переутомились.

– Со мной все вполне уже неплохо. – Я взяла-таки лимонад и с удивлением обнаружила, что всего лишь прохлада стакана успокаивает меня. – Правда, правда. А как ваши дела? Есть ли хорошие новости из церкви о беженцах?

Миртл замялась, а потом, облизнув губы, все же сказала:

– Можно сказать и так. И еще. Есть идея, но она требует одолжения с вашей стороны.

Боже! Возможность быть полезной!

– Конечно же. Конечно! После всего, что вы для нас сделали, считайте, что любая ваша просьба, справиться с которой в моих силах, уже исполнена. Любая.

– Не беспокойтесь – делать вам ничего не потребуется. – Она выровняла поднос по краям столика. – Юджин уверяет, что у вас есть самолет. Так ли это?

– Да, есть, но он серьезно поврежден.

Она кивнула. Похоже, о самолете ей все было известно.

– Если мы его починим, разрешите вы нам им воспользоваться?

– Разумеется. – Низко и мелочно с моей стороны, но я слегка расстроилась, что роль помощника отведена «Сессне», а не Элме Йорк. – Но я уже обзвонила всех механиков, и ни один за ремонт не взялся.

Она едва заметно улыбнулась.

– Вы обзвонили только механиков, чьи номера отыскали в телефонном справочнике, но там значатся далеко не все, кто разбирается в самолетах. Там в основном только белые, а Юджин непременно договорится о ремонте, воспользовавшись своими собственными связями, и самолет ваш, скорее всего, починят спецы одного с ним цвета кожи.

Миртл и раньше знала о других механиках и молчала? Но так или иначе, обижаться было совершенно неуместно. В долгу у нее была я, а не наоборот.

– Вместимость «Сессны» – всего четыре человека. Большое количество беженцев на ней не эвакуируешь.

– Знаю. У нас другой план. – Она приосанилась и хлопнула в ладоши. – Похоже, я чересчур много болтаю, а вам ведь нездоровится. Значит, так, остаток дня отдыхайте, даже если вам и станет лучше. Я оставлю куриный бульон – без бекона – подогреваться на плите.

– Спасибо вам, но правда не стоит…

– Все хорошо. Вы точно как Юджин. Если б мы не были знакомы, то я бы подумала, что вы – переодетый мужчина.

– Наверное, летчицкая закалка сказывается. – Я пожала плечами. – Любой из нас уверен, что следует всегда прикидываться здоровым, а иначе от полетов отстранят.

– Хоть я вам и не мама, но сегодня выходить из дома запрещаю. А иначе вы оборотов не убавите и сами о себе не позаботитесь.

Убавить обороты?

Какие там обороты! С падения метеорита я только и делала, что сидела сложа руки. Надо было все же пойти с Натаниэлем. Глядишь, и стала бы хоть чуточку кому-нибудь полезной.

* * *

– И что вы делаете на кухне? – Из гостиной, еще не сняв шляпку и перчатки, глядела Миртл.

Я держала над миской пригоршню салатных листьев и под ее взглядом отчего-то вдруг почувствовала себя виноватой.

– М-м-м, ужин готовлю…

– Девушка, вам полагалось отдыхать.

Временами ее выговор домохозяйки из высшего общества пропадал, и чаще всего это происходило, когда она вот так, как сейчас, сердилась. Такой неприукрашенной Миртл мне импонировала больше, чем в своей лощеной ипостаси.

Она сложила вещи на ближайший столик и замахала на меня руками.

– Немедленно обратно в постель.

– Мне уже много лучше. Небольшие колики совсем прошли, и теперь мне на самочувствие грех вообще жаловаться. – Я выложила оставшиеся в руке салатные листья в миску и принялась рвать их чуть более энергично, чем, быть может, следовало. По всему выходило, что лучше бы я все же собралась с духом и пошла с Натаниэлем! – Мне нужно было чем-то заняться, а вы весь день работали.

Снаружи послышался рокот мотора.

По крайней мере, один из мужчин вернулся!

Я взглянула в окно и увидела джип Юджина, но кто находится внутри, различить не сумела.

Неужели Натаниэль все еще на совещании? Какая же я дура! Надо было все же отправиться с ним.

Миртл достала из шкафчика фартук.

– Ну, говорите, что мне делать.

– Так… Проверьте тальярини. Может статься, что пора уже снимать фольгу.

Входная дверь отворилась, и послышались голоса обоих мужчин. Юджин использовал любую благоприятную возможность расспросить Натаниэля про ракеты. Или мне так просто казалось?

– …с авиабазы «Эдвардс».

– О господи… Снова та же песня. – Миртл зашагала к гостиной. – Смирись же наконец с тем, что летчиком-испытателем тебе уже не бывать! Хватит с тебя и того, что всю войну ты истребитель пилотировал. Да и сейчас пилотируешь.

– Ну, лапушка… Уверяю, что ни малейших поводов для беспокойства у тебя нет.

Натаниэль, неловко рассмеявшись, пояснил:

– Мы всего лишь обсуждали, какая авиабаза оборудована лучше: «Подсолнух» в штате Канзас или «Эдвардс». И ничего больше… Э-э, я проведаю Элму.

– Она на кухне.

Я только-только дочистила морковь для салата, как вошел Натаниэль и положил на кухонный стол папку с бумагами.

– Привет. Тебе, надеюсь, лучше? – В его голосе звучала искренняя забота.

Надо бы ему новый портфель купить. Но портфель пока подождет, поскольку сейчас есть дела и поважнее.

И я, принявшись натирать на терке морковь, сказала:

– Спасибо, много лучше. А как прошло твое выступление?

– Слава богу, отменно. – Он ослабил узел галстука и оперся о столешницу. – Помочь тебе чем-то?

– Так… Коктейль смешаешь?

Сразу же после первой армейской получки Натаниэля мы основательно пополнили бар Линдхольмов. И признаюсь, несколько бутылок припрятали в нашей спальне под кроватью, это было нашей валютой на случай, если дела пойдут совсем уж худо.

– С удовольствием. Мартини подойдет?

– Идеально. – Я отложила терку и ссыпала морковь в миску с измельченными листьями салата. С тех пор как я завершила вычисления, вид любого овоща или фрукта навевал мысли о том, сколько еще лет всему этому осталось существовать. Морковь и салат… Они переживут метеоритную зиму. Во всяком случае, должны. – Так что же сказал Эйзенхауэр? Похвастайся же наконец тем, как ты предстал пред ним во всем своем великолепии.

Натаниэль фыркнул и вынул из холодильника бутылку джина.

– Твой великолепный муж… Погоди. – Он отошел к двери в гостиную и спросил: – Линдхольмы, мартини желаете?

Мне отчаянно захотелось на него наорать! Вот же любитель раздразнить любопытство, а затем сделать нарочитую паузу!

Приглушенный разговор в гостиной смолк, и Юджин ответил:

– Ей-богу, желаю. Если, конечно, жена не возража…

Тут он охнул, как будто получив удар под дых, и из гостиной заструился голос Миртл, и голос тот был слаще меда:

– Спасибо, Натаниэль. Буду безмерно благодарна. Можно мне двойной?

Хорошо, что я как раз ополаскивала терку, и шум воды заглушил мой сдавленный смешок.

По крайней мере, до Среднего Запада кислотные дожди еще не добрались, и чистая вода здесь была еще не в дефиците. А ведь многие беженцы до прибытия на базу были лишены этой роскоши.

Я напомнила о себе:

– Двойной считаю отличной идеей!

Натаниэль развернулся в дверях. Его брови застыли в удивлении.

– Вообще-то из нас двоих на совещании был только я.

– Мне в лечебных целях. Да и тебе двойной в общем-то не помешает.

Заправка для салата была готова, но ее мы добавим прямо перед самой трапезой. Что еще осталось? Ага, проверить тальярини.

Я вернула разговор в интересующее меня русло:

– Ты рассказывал об Эйзенхауэре и о том, как ловко продемонстрировал ему свою гениальность.

– А, точно, точно. – Он выудил из шкафчика кувшин. – Ну… После того как мое впечатляющее красноречие вкупе с ораторским искусством покорили всех присутствовавших, я поверг Эйзенхауэра в молчание, вручив ему твой гениальный, в высшей степени обстоятельный доклад. Не то чтобы он с ходу разобрался в твоих расчетах, но…

– Ну вот, видишь, что я говорила! На вашем сборище я и в самом деле оказалась бы абсолютно лишней.

Я открыла духовку, и лицо мне обдало жаром. Двести тридцать градусов. Хотя и значительно меньше, чем температура ударной волны, недавно накрывшей Вашингтон.

– Между прочим, отвечая на некоторые его каверзные вопросы, мне пришлось юлить, что ужу на сковородке. – Натаниэль обычным стаканом отмерил джин и перелил в кувшин. – Но как человек военный, он достаточно разбирается в ракетном деле, дабы понять, что Советам, при нынешнем уровне их развития, изменить траекторию астероида в космосе не по зубам.

– Слава богу. – Я сняла с тальярини фольгу и отправила противень, чтобы сыр подрумянился, обратно в духовку. – Как с погодой?

– Погода сегодня была превосходной.

– Ты прекрасно понял, о чем я спрашиваю.

– Конечно. И ты пойми, что в такой ясный день убедить людей в том, что скоро разразится климатическая катастрофа, весьма и весьма непросто. – В дело пошла бутылка вермута. – И кроме того, «военная значимость» отсутствует, и потому генерал счел поднятую нами проблему не срочной.

– Львиная доля доклада была как раз о климате! – Надо было все же сходить с ним. В следующий раз – непременно отправлюсь. Да, в следующий раз так и так придется. – Так что? Тебе организуют встречу с президентом? И каков твой план?

Он пожал плечами и извлек из холодильника форму со льдом.

– Пытаюсь пробиться. Эйзенхауэр сказал, что поспособствует решению вопроса, но без советской угрозы срочности в том не видит, а временно исполняющий обязанности президента Бреннан, понятное дело, по самые уши увяз в собственных текущих проблемах, да и все его нынешние интересы сводятся лишь к скорейшему восстановлению федерального правительства.

– Вот ведь придурок. – Я, уперев руки в бока, застыла у столешницы. Себя я сейчас за утренний обман презирала даже более, чем кого-либо прежде. Если бы я была на собрании… То что? Стал бы генерал Эйзенхауэр слушать девчонку, болтающую о математике и о погоде? Может, в память о моем отце и выслушал бы, но вряд ли свое решение изменил. – Двойной я, кстати, попросила на тот случай, если выяснится, что наш доклад отправлен в долгий ящик…

– Можешь не продолжать. – Он чересчур рьяно тряхнул форму для льда, и один кубик выскочил на стол и скатился на пол. – Будем впредь двигаться малыми шажками. По крайней мере, наши по Советам не ударят. Будь иначе, стало бы намного хуже.

Вряд ли бы стало особо хуже. Всего лишь гибель нашей цивилизации наступила бы несколько раньше, но не более того.

9

ЕВРОПЕЙСКИЕ ГРАНИЦЫ ДЛЯ ПЫЛИ НЕ ПРЕГРАДА

Норвегия обеспокоена трансграничным загрязнением атмосферы

ДЖОН ЛИ

ОСЛО, Норвегия, 3 апреля 1952 года

Европейцы все более обеспокоены пылью в воздухе, поднятой месяц назад падением Метеорита. На днях ведущий норвежский ученый заявил: «Если события пустить и далее на самотек, то наши леса и реки погибнут».

Славная неделя вычислений закончилась, и теперь мы ждали весточки от президента, а моя жизнь вернулась к волонтерской рутине в больнице.

Третьего апреля, ровно месяц спустя после падения Метеорита, приземлился очередной рейс с беженцами. Поначалу я полагала, что вот-вот – и поток их иссякнет, но не тут-то было, и каждый новый борт оказывался опять набит под завязку. Объяснялось это тем, как я, порядком поразмыслив, поняла, что чем больше проходило времени после падения Метеорита, тем больше выживших, на первых порах отчаянно державшихся за свои вроде бы вполне уцелевшие дома и скарб в них, убеждались в том, что инфраструктура в их поселениях безвозвратно разрушена, и не то что привычная жизнь в их округе уже не восстановится, но даже и приемлемая в обозримом будущем не наладится.

Я коротала время в тени навеса, натянутого для первичного осмотра вновь прибывающих, а под соседними такими же навесами прибывающих ожидали готовые приступить к своим профессиональным обязанностям врачи и медсестры. Самолет меж тем закончил руление, и люди в форме сноровисто подогнали к нему трап.

В общем, система была полностью отлажена и работала как часы.

Вот люк открылся, и наружу вышел первый пассажир. Он был тощий как жердь. И вдобавок чернокожий! За целый месяц он был первым черным, прибывшим в самолете с беженцами. Слева и справа от меня раздался удивленный гомон медиков.

Я непроизвольно взглянула через плечо на Миртл. Та стояла к самолету спиной и раскладывала на столике перевязочные материалы.

– Миртл!

– Да? – Она обернулась. Ноги ее вдруг подкосились, и она поспешно ухватилась руками за стол. – Боже милосердный. Хвала тебе, Господи. Аллилуйя! Сработало!

Теперь уже по трапу спускалась вереница чернокожих – мужчины, женщины, дети. Потом среди них появились и белые, а к концу высадки белые стали преобладать. Очевидным было, что чернокожих запустили на борт в последнюю очередь, и оттого-то они первыми и выходили.

Вновь прибывшие уже приблизились к нам, и были они, что изначально не вызывало ни малейших сомнений, исхудавшими. Но если бы только! Теперь стало отчетливо видно, что тела многих испещрены розовыми язвочками.

Кто-то застонал, и этим кем-то, вполне возможно, была даже я сама.

Язвочки, несомненно, были вызваны химическими ожогами от кислотных дождей, и видеть подобные мне уже доводилось не раз, но никогда прежде на темной коже, на которой, как оказалось, они выглядят куда более жутко.

Встряхнувшись, я взяла в руки вверенный мне лоток бумажных стаканчиков с раствором для регидратации, а стоявшая рядом незнакомая женщина подняла со стола поднос с бутербродами. Я опять обернулась к Миртл и спросила:

– Так что, Юджин наконец-то уговорил кого-то наверху сменить район спасательных операций?

– Разумеется, нет. – Улыбка с ее лица исчезла. – Не уговорил. Просто мы с вашего самолета разбросали в черных кварталах листовки, в которых разъяснили, как и где эвакуироваться, и вот некоторые наконец-то добрались до нашей базы, а другие, верю, тоже вскоре доберутся. Возблагодарим же Господа за его великую милость к нам.

Она, готовясь к встрече с новоприбывшими, распаковала пакет с ватными тампонами.

* * *

Две недели спустя мне представилась прекрасная возможность раскаяться за свое дезертирство с горящего самолета… Простите, оговорилась. Я, конечно же, имела в виду, с первого совещания по вопросам изменения климата.

Итак, на пару с Натаниэлем я отправилась на встречу с президентом Бреннаном, сотрудниками его аппарата, несколькими министрами и еще полудюжиной прочих чинуш, чьи функции одному только богу и были известны. Чувствовала я себя тогда многоопытным парашютистом, позабывшим на земле парашют.

Крепко-накрепко прижав к груди папку со своими бумагами, я по пятам за Натаниэлем прошла в зал для совещаний. Мы остановились, едва оказавшись внутри, и я, подавляя свой страх, поначалу заставила себя думать только о приземленном, то есть сфокусировала все свое внимание на всяческих мелочах вокруг. Так, к примеру, я выяснила для себя, что безымянный дизайнер сего помещения мастерски скрыл его истинную сущность, а сущность, несомненно, состояла в том, что это был подземный бункер. Для этой цели стены были обшиты деревом, а пол устелен зеленым ковром, от чего в сознании невольно возникали ассоциации, связанные с лесной поляной, а вовсе не с подземельем. А еще ложные окна здесь прикрывали шторы, будто подсвеченные снаружи теплым золотистым светом.

Мало-помалу взяв себя в руки, я отвлеклась от мелочей и огляделась. Оказалось, что здесь собрались только мужчины, и каждый был в темном костюме и при галстуке. Они, разбившись на группки, что-то увлеченно обсуждали – кто сидя, а кто стоя. Громче всего мужчины беседовали у двух самых обычных школьных досок, на одной из которых были воспроизведены мои расчеты.

Тут поприветствовать нас с мужем со своего председательского места поднялся исполняющий обязанности президента, и все голоса разом смолкли.

У Бреннана было загорелое лицо и такие морщинки возле глаз, какие обычно бывают у часто улыбающихся людей. Но сегодня он не улыбался. Сегодня уголки его рта были словно стянуты вниз тяжелыми складками щек, а седеющие брови сведены на переносице.

– Доктор Йорк. Миссис Йорк. – Он указал рукой на лысеющего, обремененного солидным брюшком, но в изумительно сидящем костюме человека рядом с собой. – Познакомьтесь с месье Шерзингером из Организации Объединенных Наций. На нашем сегодняшнем обсуждении он присутствует по моей просьбе.

– Совершенно вами очарован, мадам. – Месье щелкнул каблуками и, наклонившись, поцеловал мне руку, но глаза его не отрывались от шрамика на моем лбу.

Во всяком случае, мне так показалось. А может, сегодня я была просто чересчур мнительна по поводу своей внешности. Ведь мне стоило нешуточных усилий одеться на совещание хоть и с изяществом, но по-деловому, да только усилия мои, к великой моей досаде, пропали втуне, поскольку на совещании я оказалась единственной женщиной, и во что я ни обрядись, все собравшиеся все равно бы на меня пялились, а речи мои, разумеется, пропускали мимо ушей.

Рыжеволосый молодой человек деловито предложил:

– Господин президент, может, начинаем? Не хотелось бы тратить понапрасну время доктора Йорка.

Разумеется, его слова следовало понимать так, что у президента и помимо этого совещания дел по самое горло.

– Конечно. Благодарю вас, мистер О’Нил. – Президент Бреннан махнул рукой по направлению школьных досок перед собой.

Я и без того только на одну из них упорно и смотрела, в мыслях судорожно сравнивая начертанные там мелом ряды чисел с данными на страницах своего доклада.

Вдруг в запись закралась ошибка! Да и вообще думать о числах мне было значительно легче, чем о грядущем выступлении перед президентом, пусть он и не совсем президент, а всего лишь временно исполняющий обязанности такового.

Меж тем участники совещания стали рассаживаться за огромным столом, а усевшись, немедленно обратили все свои взоры на меня.

Хотя, быть может, последнее мне только казалось, но тем не менее сердце у меня в груди заходило ходуном, а папка прилипла к вспотевшим ладоням.

Неудивительно, ведь я и прежде знала, что мне много легче посадить самолет без двигателей, чем выступить перед значительным скоплением людей. Слегка ободряло лишь то, что на сегодняшнем совещании мне предстояло исполнить не более чем роль помощницы, к услугам которой мой муж-докладчик если и прибегнет, то исключительно в том случае, если ему вдруг понадобится найти какую-то подробность в обширном тексте доклада или что-то рассчитать на ходу.

Тем не менее пределом моих мечтаний тогда было, чтобы вовсю разыгравшиеся во мне позывы к рвоте остались всего лишь позывами. И вдруг в памяти всплыла статистическая закономерность: если доклад делает молодая красивая женщина, то и приведенные в докладе данные, и следующие из них выводы с высокой степенью вероятности останутся без внимания. С какой стороны ни глянь, правильным было то, что роль оратора была отведена именно Натаниэлю.

Я пристроила папку на столик, что располагался точнехонько между школьными досками. Одна из них была девственно чиста и манила разложенными внизу разноцветными мелками. Стремясь занять руки, я взяла белый, и прохладный цилиндрик мгновенно впитал пот с моих пальцев.

Натаниэль не торопясь оглядел зал заседаний и, дождавшись воцарения тишины, начал:

– Господа! Падение метеорита привело к тому, что сотни тысяч людей по обе стороны Атлантики остались без крова, а кое-где состязание за уцелевшие там скудные ресурсы привело к панике, массовым грабежам и даже смуте. Несомненно, текущая ситуация – из ряда вон, и мы непрерывно прикладываем максимум усилий для ее разрешения. Но тем не менее своей обязанностью сегодня считаю убедить вас в том, что все вышеизложенное – лишь вершина айсберга, и перед нами, к сожалению, стоит гораздо более насущная, более значимая и более сложная для разрешения проблема, чем скорейшее восстановление порушенной Метеоритом страны.

Вслушиваясь в певучий, уверенный голос мужа, я в очередной раз убедилась, что он вовсе не случайно после запуска спутников стал знаменитостью.

– Многие, что вполне естественно, опасаются падения второго метеорита, и потому-то мы с вами сегодня собрались в безопасности бункера. Но… Но уверяю вас, вероятность повторения мартовской катастрофы астрономически мала, опасность же, таящаяся в представленных вам формулах, не только гораздо значительнее, но и абсолютно бесспорна. – Грустно улыбнувшись, он подошел к исписанной мелом доске. – Ученые десятилетиями пытались выяснить, что же именно стало причиной вымирания динозавров, и вот перед вами наконец-то разумный ответ. Разумеется, я не намереваюсь сейчас углубляться в дебри математических изысканий, приведенных тут, но замечу лишь, что каждая формула, каждый расчет были проверены ведущими геологами, климатологами и математиками.

«Ведущие математики» были представлены лишь мною одной, но выпячивать сей факт я, конечно же, не стала.

Намеренно выдерживая драматическую паузу, Натаниэль принялся неторопливо обводить взглядом комнату. Его щеки золотил свет от ложного окна, будто припудривая недавно обретенные неглубокие шрамы. Синяки на его теле уже сошли, а если бы и не сошли, то оказались бы скрытыми под темно-серым костюмом. В общем, муж мой выглядел величавым и уверенным в себе.

Видимо, решив, что молчание затянулось, он постучал по доске костяшками пальцев.

– Проблема в том, господа, что на нашей планете потеплеет. Поднятая Метеоритом пыль скоро осядет, и тогда мы столкнемся с нашей истинной проблемой, поскольку созданный его падением в изобилии водяной пар по большей части все еще останется в атмосфере. Как известно, пар отражает инфракрасное излучение, и, следовательно, дополнительный пар уменьшит естественный отток тепла с нашей планеты в космос, из чего следует, что температура повысится, и, значит, усилится испарение с поверхности Мирового океана. Усиленное испарение увеличит концентрацию водяного пара в воздухе, что в свою очередь еще более разогреет Землю. В общем, запустится механизм положительной обратной связи, который в конце концов сделает нашу планету совершенно непригодной для жизни людей.

Сидевший с правой стороны стола пухлый мужчина с землистым лицом, фыркнув, заметил:

– То-то сегодня в Лос-Анджелесе снегопад.

– Ничего удивительного, – Натаниэль кивнул. – Лос-анджелесский снегопад напрямую связан с Метеоритом. Дым и пыль в атмосфере основательно охладили Землю, и, вероятно, урожай текущего года погибнет. И не только в США, но и почти по всему миру. Да и в грядущие несколько лет температура на планете будет значительно ниже нормы.

Президент Бреннан сначала поднял руку, а лишь затем задал вопрос:

– На сколько упадет температура?

Натаниэль полуобернулся в мою сторону.

– Элма?

Я едва удержала содержимое желудка от путешествия по пищеводу вверх. Лихорадочно перебрав записи в папке, наконец выудила искомую и отрапортовала:

– От тридцати пяти до пятидесяти градусов.

Из дальнего конца комнаты донесся чей-то голос:

– Ничего толком не слышно. Повторите, пожалуйста!

Сглотнув комок, я оторвала взгляд от листка. Убедила себя, что громко и четко ответить на вопрос не сложнее, чем перекричать работающий самолетный двигатель. И отчеканила чуть ли не по слогам:

– От тридцати пяти до пятидесяти градусов по шкале Цельсия.

– Такое совершенно невозможно!

Этого говорящего я узрела – то был сложивший на груди руки мужчина.

Черт, черт, черт! Неужели не понятно, что не о похолодании следует беспокоиться! Значительное падение температуры, конечно же, явление весьма неприятное, но оно краткосрочное. А вот то, что будет дальше…

– Я имею в виду лишь ближайшие несколько месяцев. За ними последуют три или четыре года, средняя температура которых окажется ниже среднестатистической на одну целую две десятых градуса, а затем температура начнет расти.

– Ниже на одну целых и две десятых? Надо же. И из-за них такой сыр-бор?

За меня вступился сам президент Бреннан:

– Падение среднегодовой температуры даже на один градус серьезно потрясет сельское хозяйство. Аграрный сезон потеряет от десяти до тридцати дней, так что придется убеждать фермеров сеять другие культуры и в другое время, что будет, несомненно, непросто.

Неудивительно, что бывший министр сельского хозяйства с лету ухватил, какие неприятности сулит изменение климата. И все же он беспокоился о второстепенном. Верно – нам предстоит пережить малый ледниковый период, но никто из собравшихся здесь пока толком не осознал истинных масштабов более отдаленного во времени скачка температуры в противоположном направлении.

– Выдадим фермерам субсидии, – подал голос мужчина с дальнего края стола, вроде бы тот же самый, кто просил меня говорить громче. – Субсидии стимулировали фермеров сменить посевные культуры во время Великой депрессии, так сработают и сейчас.

– Где ж деньги на субсидии возьмем, если каждый доллар пойдет на восстановление страны из руин?

Политики принялись самозабвенно спорить о бюджете, а ко мне подошел Натаниэль и тихонько попросил:

– Нарисуешь график изменения температуры?

Я кивнула и повернулась лицом к девственно чистой доске, мысленно благодаря мужа за возможность сделать хоть что-то осязаемое.

Мел скользил по черной поверхности, порождая на свет облачка белой пыли. На тот случай, если я собьюсь, на столе рядом лежала папка с заметками, но она, конечно же, не понадобилась, поскольку я столько раз рассматривала график в предыдущие недели, что он оказался словно выгравированным на внутренней стороне моих век.

Первые несколько лет холоднее обычного, потом возврат к «норме», а потом… Потом кривая, символизирующая температуру, пошла в рост – поначалу полого, а затем, достигнув точки перелома, стремительно, почти вертикально рванула вверх.

Я закончила, и муж мой вернулся к торцу стола и застыл, сцепив руки в замок. Разговоры за столом мало-помалу стихли.

Натаниэль начал издалека:

– В 1824 году Жан-Батист Фурье описал феномен, который Александр Белл позже окрестит «парниковым эффектом». Суть его в том, что из-за частиц в воздухе атмосфера удерживает тепло. Упади Метеорит на сушу, зима была бы длиннее, а разрушения – сильнее. Мы все считали себя везунчиками, потому что местом падения послужил океан, но, как теперь выяснилось, хуже случиться и не могло. Земля переживет зиму и начнет нагреваться. Через пятьдесят лет в Северной Америке не останется снега.

Тот самый Пухляк, что жаловался на снегопад в Калифорнии, рассмеялся:

– Скажу вам откровенно, как выходец из Чикаго: прогноз ваш меня только радует.

– Что скажете о стопроцентной влажности круглый год и летних температурах не ниже пятидесяти по Цельсию?

– Знаете, я прогнозам погоды не верю. Даже утверждение, что завтра случится дождь, как показывает мой собственный опыт, истинным на все сто до завтрашнего вечера считать не стоит. А уж какой выдастся погода через пятьдесят лет, разве же кому ведомо? Пятьдесят лет – срок, согласитесь, весьма немалый.

Руку снова поднял президент Бреннан. Поднял, пристально глядя на меня. Нет, не на меня. На доску.

Я отошла от доски в сторону.

– Доктор Йорк, чем объясняется резкий скачок на графике?

– Резкий подъем, господин президент, начинается в точке кипения воды в океанах.

Вдруг воцарилась тишина. Абсолютная тишина. Настолько абсолютная, какая получилась бы, если бы из комнаты весь воздух в себя всосал невесть откуда взявшийся тут реактивный двигатель.

Но абсолютной тишина была недолго – ее нарушил кто-то, прошептав:

– Вы шутите. Быть же такого не…

Президент Бреннан ударил ладонью по столу.

– Очень надеюсь, господа, что каждый из вас согласится с моим утверждением, что мне о нашей планете и о том, как она функционирует, кое-что да известно. Довожу до вашего сведения, что с докладом доктора Йорка я подробно ознакомился ранее и поставленную там проблему счел максимально в данное время значимой, после чего и пригласил вас на сегодняшнее совещание. Итак, господа, мы собрались здесь вовсе не для того, чтобы оспаривать доклад ученых и вытекающие из него выводы. Мы собрались здесь лишь ради того, чтобы решить, что нам теперь делать.

Хвала Господу! Свершилось!

Бреннан всего лишь исполнял обязанности президента, но все же… Все же, пока его, хотя и не факт, не отстранит Парламент, которого нет и который появится только после выборов, которые провести в обозримом будущем никак не возможно, ему принадлежала вся полнота президентской власти, и он, хвала Господу, оказался здравомыслящим человеком!

Обведя взглядом комнату, он обернулся к месье Шерзингеру:

– Возьмете слово?

– Разумеется. – Ооновец сделал несколько шагов и встал рядом с Натаниэлем. – Господа. Миссис Йорк. У нас в Швейцарии говорят: «Ne pas mettre tous ses œufs dans le même panier», и, кажется, в вашем языке существует идентичная пословица, и она гласит: «Не клади все яйца в одну корзину». Организация Объединенных Наций считает, что ограничиваться только борьбой с негативными последствиями падения Метеорита для Земли нельзя, и нам также следует обратить свой взор за пределы нашей планеты. Господа, пришло самое время для колонизации космоса.

Часть вторая

10

ООН ПРИЗВАЛА ОКАЗАТЬ ПОМОЩЬ УКРАИНЕ

Специально для «Нэшнл Таймс» РИМ, Италия, 20 февраля 1956 г.

Стало совершенно очевидно, что Украине после катастрофических неурожаев, явившихся следствием невероятно суровых зим, вызванных воздействием Метеорита, угрожает массовый голод, и оттого Организация Объединенных Наций сегодня призвала правительства всех стран, входящих в ее состав, немедленно рассмотреть вопрос, какую именно помощь они способны в ближайшее время оказать этой некогда являвшейся частью Советского Союза республике. Кроме того, ООН поручила своему генеральному директору департамента продовольствия и сельского хозяйства, будь на то и впредь соответствующие просьбы украинского правительства, оказывать этой стране всю необходимую техническую или иную помощь в рамках его полномочий и компетенции.

Помните ли вы, где находились, когда в космос отправился первый человек?

Я, конечно же, помню, поскольку была одной из двух девушек-вычислителей, сидевших в «Темной Комнате» Международной Аэрокосмической Коалиции, что располагалась в Центре управления полетами «Подсолнух» в штате Канзас. Вооружена я тогда была лишь миллиметровой бумагой да набором карандашей. Раньше все запуски производились из Флориды, но то было до падения Метеорита и до того, как НАКА стала частью МАК, а у «Подсолнуха» уже была, пусть и времен войны, пусть какая-никакая, но все ж установка для запуска ракет, и потому, несомненно, имело смысл поскорее перебраться туда, в глубь страны, подальше от разрушенного побережья.

В трех милях от «Темной Комнаты» на стартовой площадке в небо был нацелен плод нашего неустанного труда – ракета «Юпитер», в крошечном отсеке которой к креслу был пристегнут Стетсон Паркер, а под ним располагались сто тринадцать тонн топлива.

Был он вроде бы само очарование, да только очарованием он был лишь тогда, когда того сам желал, хотя, признаю, пилотом он все же был первоклассным. Если мы все ж не облажались и не облажаемся в ближайшее время, он станет первым человеком в космосе, ну а в противном случае он скоро станет мертвецом. Признаюсь, что из семи астронавтов проекта «Артемида»[8] он был мне наименее симпатичен, но тем не менее я от всего сердца желала ему успеха.

Комнату мягким светом освещали ряды приборных панелей вокруг, а звукопоглощающая обшивка на стенах вполне успешно приглушала голоса ста двадцати трех инженеров и техников, что заполняли комнату. Воздух, казалось, потрескивает от электричества. Мужчины неустанно расхаживали из угла в угол.

Будучи ведущим инженером данного проекта, бедняжка Натаниэль застрял в Новом Белом доме. Там он ожидал результата запуска вместе с президентом Бреннаном, а затем им обоим предстояло общение с прессой, и у них наперед было заготовлено по две речи. Вторые – так, на всякий случай.

Ожидание затянулось. Меж тем за маленьким столиком с подсветкой напротив меня Хуэйлан «Хелен» Лю играла в шахматы с Рейнардом Кармушем – одним из французских инженеров. Хелен, как и я, была вычислительницей, а к Международной Аэрокосмической Коалиции присоединилась в составе тайваньского контингента. Поговаривали, что в своем родном регионе она была чемпионкой по шахматам, чего, похоже, мистер Кармуш пока еще не знал.

Ее задачей было сразу после взлета извлекать листы с числами из телетайпа и после первичной обработки передавать листы мне. Мне же, в свою очередь, следовало выполнять все дальнейшие вычисления, а затем, дай бог, удалось бы и подтвердить, что заданные параметры выхода на орбиту достигнуты. Ни ей, ни мне спать не довелось уже часов шестнадцать кряду, но я бы сейчас и не уснула.

С небольшой приподнятой над полом платформы в конце комнаты руководитель запуска сообщил:

– Полная готовность к запуску.

Гул голосов немедля смолк, я же выдохнула.

Процедура была уже неплохо мне знакома, но сегодняшний запуск был особенным. Сегодняшний пугал, поскольку, независимо от того, сколько объектов мы уже зашвырнули в космос, сегодняшний был первым, от успеха которого напрямую зависела человеческая жизнь, и невольно вспоминались взрывы ракет на площадке или сразу после старта и та обезьяна, что побывала в космосе, да только на Землю была возвращена мертвой.

Признаюсь, Паркер мне не особо нравился, но, клянусь богом, истинным храбрецом он все-таки был.

Руководитель всей миссии отчетливо проговорил:

– Вас понял, команда запуска. Подтверждаю готовность.

Хелен немедля отвернулась от шахматной доски и перекатила свое офисное кресло ближе к телетайпу, я же расправила лежащий передо мной на столе лист миллиметровки.

– Начинаю обратный десятисекундный отсчет. У нас десять… девять… восемь… семь… шесть… пять… четыре… зажигание.

– Зажигание подтверждаю, – послышался из динамиков одновременно с раздавшимся воем ракетных двигателей голос Паркера.

– …два… один… и СТАРТ! У нас – взлет.

Мгновение спустя на комнату волной обрушился громоподобный рев такой силы, что в моей груди завибрировало, хоть находилась я от точки старта на расстоянии добрых трех миль, да еще и в бетонном бункере, все звуки в котором активно поглощали стены.

Меня прошиб пот. Единственное, что звучало в моей жизни громче, – так это удар Метеорита. Очевидно, что, окажись вы в непосредственной близости от той взлетающей ракеты, звуковые волны буквально разорвали бы вас на части.

– Подтвердите взлет. Отсчет времени после старта пошел.

Я взяла карандаш и занесла его над листом бумаги.

– На связи – Геркулес Семь. Топливо поступает штатно. Ускорение одна и две десятых джи. Давление в кабине – четырнадцать фунтов на квадратный дюйм[9]. Кислород в норме.

Ракета, набирая скорость, взмыла вверх, и неистовый рев ее двигателей стал мало-помалу стихать, и тут ожил телетайп, принимающий информацию со станций слежения по всему миру. Хелен принялась обводить красным карандашом для меня наиболее значимые данные. Она оторвала первый листок бумаги и пододвинула его через стол ко мне, и я немедленно погрузилась в расчеты.

Необработанные данные сообщали лишь о расположении корабля в конкретные моменты времени относительно той или иной станции слежения, координатами которых на поверхности Земли я, конечно же, располагала. Моя работа заключалась в том, чтобы, сопоставляя полученные мною данные, определять текущую скорость и траекторию полета ракеты.

Передо мной мысленно виделся ее плавный, полностью соответствующий запланированному взлет, а для стоящих позади я наглядно изобразила его на листе миллиметровой бумаги.

– Наблюдаются вибрации. Небо заметно темнеет.

Несомненно, Паркер уже выходил за пределы атмосферы.

Хелен вручала мне лист за листом, и дуга, которую я вычерчивала на миллиметровке, шла все вверх и вверх, не выходя при этом за рассчитанные прежде пределы.

Рев ракеты окончательно стих, ненадолго оставив после себя жутковатую тишину, а затем пространство вокруг заполнило бормотание инженеров.

– Секция слежения за полетом. Ваш отчет.

Я протянула Хелен листок с цифрами, и та принялась читать с него:

– Скорость – 2350 метров в секунду. Угол возвышения – четыре минуты дуги. Высота – 101,98 километра.

Ее прежде едва различимый тайваньский акцент прозвучал сейчас вполне явственно, что, несомненно, свидетельствовало о ее чрезвычайном волнении.

Юджин Линдхольм повторил услышанное в микрофон передатчика.

Паркер немедленно сообщил:

– Вас понял. Теперь у меня на душе полегчало.

Телетайп непрерывно дребезжал, и Хелен придвигала ко мне страницу за страницей, я же, зажав нижнюю губу зубами, водила по строчкам карандашом.

«6420 метров в секунду. Отключение двигателя первой ступени должно произойти в ближайшее время».

Из радио послышалось:

– Двигатель отключился.

– Подтвердите отделение первой ступени.

– Вижу, как падает ускоритель.

Я устремила свой взгляд на настенные часы, считая вместе со всеми, кто находился сейчас в ЦУП, секунды, ибо всего лишь через полминуты после отделения первой ступени вторая, кратковременно дав ракете дополнительное ускорение, тоже должна будет отделиться.

– Вторая ушла.

– Подтверждаю сброс второй ступени.

Получив следующую страницу от Хелен, я расплылась в улыбке.

Импульс, разумеется, поднял Паркера выше, и его скорость оказалась 8260 метров в секунду.

То была истинно орбитальная скорость!

Но все равно, демонстрируя свою работу, я произвела на странице расчеты.

– Перископ выходит. Поворот начался.

– Подтверждаю поворот.

Позади меня мистер Кармуш спросил:

– Почему вы улыбаетесь?

Я покачала головой и нарисовала еще одну точку на графике, на высоте 280 километров над поверхностью Земли. Запуск Паркера в космос был первым шагом. Достижение заданной программой орбиты требовало изменения траектории космического корабля, и теперь успех всей миссии зависел только от находящегося в нем пилота.

– Перехожу на ручное управление. – Паркер оставил канал связи открытым, и в динамике продолжалось потрескивание. – Вид такой… Жаль, что вашим глазам он недоступен.

– Сообщение принял. Желаю тоже когда-нибудь насладиться тем же видом, что и вы.

Разве все мы не того же желаем?

Успешный выход на орбиту человека вплотную приблизит нас к созданию орбитальной космической станции, а следующим шагом станет лунная база. А затем будет Марс. И Венера, и остальные части Солнечной системы.

Хелен подала мне очередной лист с телетайпа. Теперь мне пришлось отслеживать положение Паркера по крошечным, но все же фиксируемым задержкам во времени и по изменениям в соответствии с эффектом Доплера частоты его передатчика. Вычисления мною были произведены весьма быстро. Затем, чтобы убедиться, что все верно, я проверила еще раз.

Все верно.

Повернувшись на кресле, я подняла страницу с последними вычислениями над головой и провозгласила:

– Паркер на орбите!

Взрослые мужчины повскакивали со своих мест и принялись кричать, словно дети во время бейсбольного матча. Один парень подбросил в воздух бумаги, и они разлетелись вокруг нас. Кто-то хлопнул меня по плечу, а затем я внезапно почувствовала теплое влажное прикосновение к своей щеке. Я решительно отстранилась. Свирепо глянула на мистера Кармуша, чьи губы в поцелуе коснулись меня. Произнесла:

– Еще предстоит доставить его домой.

Я брезгливо вытерла щеку и положила карандаш на страницу. Через стол Хелен встретилась со мной взглядом и кивнула. Затем протянула мне следующий лист с полученными данными.

* * *

На кровать упал свет из коридора. Я повернулась и увидела в дверном проеме силуэт Натаниэля, пробормотав:

– Я не сплю.

Мои слова были почти правдой.

– Поздравляю, – произнес Натаниэль.

– И я тебя тоже поздравляю, – сказала я.

Он снял пальто и повесил его на крючок у двери.

После того как президент Бреннан перенес столицу в центр страны, цены на жилье в Канзас-Сити взлетели до небес, да и многочисленные беженцы тоже внесли свою лепту в тот рост цен. В итоге даже мы, с нашими весьма приличными госзарплатами, смогли позволить себе лишь студию на окраине. Честно говоря, я даже была рада, что пространства, за которым надлежит следить, было совсем немного.

Я включила настольную лампу и, привстав, облокотилась на спинку кровати. Похвалила мужа:

– На пресс-конференции ты был просто великолепен.

– Под «великолепен» ты имеешь в виду то, что я отвлек идиота-репортера, который считает всю Программу бессмысленной? Если так, то да. Да, я был. – Он пожал плечами, распуская узел галстука. – Но я бы предпочел оказаться сегодня в Центре управления запусками. Слышал по радио твой рассказ в прямом эфире о том, как Паркера подобрали сразу после приводнения. А я-то прежде полагал, что этот парень тебе совершенно не по нраву.

– Откуда знаешь, что говорила именно я?

– Во-первых, припомни, ведь мы женаты уже почитай как пять лет. Ну, а во-вторых… – Он сбросил ботинки. – Ты – одна из двух женщин, принимающих участие в Проекте, а у говорившей напрочь отсутствовал тайваньский акцент.

– Ли ки сы, – произнесла я ругательство, которому меня научила Хелен и которое мне весьма пригодилось при общении с некоторыми инженерами, да иногда и с другими мужчинами, например, как вот сейчас, пришлось несказанно кстати при разговоре с собственным мужем. – В любом случае миссия прошла успешно, и я на него не зла. Или, по крайней мере, не настолько, чтобы желать ему смерти.

– Хм. – Натаниэль пересек комнату и, наклонившись, поцеловал меня. В его дыхании я явственно уловила запах хорошего скотча. – Лишь только не зла?

Протянув руку, я расстегнула верхнюю пуговицу его воротника.

– Полагаю… – за первой последовала следующая пуговица, обнажив ключицу и верхнюю часть майки, – …это зависит от того, что именно человек вкладывает в понятие слова «зло».

Натаниэль провел пальцем по вырезу моей ночной рубашки.

– Я рад был бы услышать твое тому определение.

– Ну… – Я добралась до последней пуговицы и вытащила его рубашку из брюк. – Например. Допустим, во время своих общений с высшим руководством страны кто-то узнает что-то такое, что, как истинный муж, должен был бы сообщить своей благоверной, но промолчал. Считать ли это злом?

Рука Натаниэля замерла на бретельке моей ночной рубашки.

– Интересный пример. – Он расстегнул ремень и поцеловал мое обнаженное плечо. – А нельзя ли подробностей?

Я с удовольствием вдохнула мускусный запах его лосьона после бритья и сладковатый привкус дорогущей сигары.

– Я говорю о том, что принято решение о расширении корпуса астронавтов.

Уткнувшись лицом в его волосы, я на ощупь отыскала его ремень.

– Предположим, что сообщать о том было бы преждевременно. Предположим, что принятие окончательного решения об увеличении числа астронавтов напрямую зависело от успеха миссии Паркера. Следовало ли, по-твоему, подавать кому-либо преждевременные надежды? И является ли, по-твоему, сокрытие такой информации от близкого человека злом?

– М-м… Надежды мои обретают все более осязаемую форму. – Я расстегнула молнию на его брюках, и руки Натаниэля сжали мои предплечья. – Особенно надежды того, кто был, скажем, во время Второй мировой пилотом? Того, у кого за душой приличное время налетов и кто полностью соответствует всем требованиям по росту и весу?

– О да. – Он прочистил горло, и его горячее дыхание коснулось моей шеи. – Надежды такого вряд ли канут в Лету.

– Твоя забота о моем душевном спокойствии мною понята и даже почти принята. Но… – Я откинулась на кровать. Закинув руки за голову, стянула с себя ночную рубашку. Мои обнаженные груди принялся ласкать ночной прохладный воздух. А также и взгляд моего мужа. – Ты защищаешь меня будто ребенка. А я, по-твоему, ребенок?

– Боже мой. Нет. Конечно же, нет.

Он стянул с себя сорочку и снял нижнюю рубашку, и изгиб его подтянутого живота очертила своим сдержанным светом прикроватная лампа.

Я отбросила ночную рубашку в сторону. Его пристальный взгляд оказался прикован ко мне, а рот – приоткрыт.

– Итак, спрошу я тебя, почему ты не удосужился поговорить со мной как со взрослым человеком?

И я сразу же почти пожалела о своем вопросе. Пожалела лишь почти, поскольку он, стянув с себя одним движением и брюки, и трусы, замер, и я вволю полюбовалась его почти плоским животом и темными волосами внизу.

– Просто понимал, что от наших с тобой разглагольствований ничего не изменится. Программа висела на волоске, и, не удайся запуск, ее бы немедленно свернули. Так какой смысл тебе было с моей подачи вникать во все сопутствующие ей перипетии? – Натаниэль полностью стянул с себя брюки. – Ты видишь на улицах снег? Люди его видят постоянно и оттого полагают, что потепление в ближайшее время не наступит. Так что…

Я потянулась к нему всем телом, и Натаниэль скользнул между моих ног. Толкнул меня назад, на кровать. Прижался ко мне всем своим телом. Во всю свою длину. Обернув одно бедро вокруг его ноги, я прижалась к нему, и его глаза, да и мои тоже, закрылись.

– Потепление определенно приближается.

– Несомненно.

Он всем телом слегка переместился, и его пальцы нашли яркий сгусток наслаждения между моих ног и…

И оказалось, что весь наш мир еще немного подождет и никуда при этом не денется.

– О… О боже. Мы готовы к запуску.

11

МАК ФОРСИРУЕТ РАКЕТНУЮ ПРОГРАММУ

КАНЗАС-СИТИ, штат Канзас, 3 марта 1956 года

Международная аэрокосмическая коалиция планирует в ближайшие три года запустить от 75 до 105 ракет крупного тоннажа, рассчитывая тем самым к 1960 году создать колонию на Луне.

– Помните ли вы, где были, когда упал метеорит? – Наш раввин оглядел собравшихся.

Не знаю, у кого как, но мои глаза мгновенно обожгли слезы.

Конечно же, я помнила.

Позади меня носом шмыгнула незнакомая женщина.

Где она была четыре года назад, 3 марта 1952 года? Была ли в постели со своим мужем? Готовила ли завтрак для своих детей? Или оказалась одной из тех миллионов, кто о катастрофе услышал несколько позже?

– Я вот – рассказывал недавно обрученной молодой паре о тех радостях, которые им предстоят после вступления в брак. В дверь постучала моя секретарша, чего прежде она в подобные минуты никогда не делала. Она открыла дверь и разрыдалась. Вы все знаете миссис Шваб. Вы когда-нибудь видели ее без улыбки? «Радио», – сказала она тогда.

Рабби Нойбергер пожал плечами и каким-то образом передал все последовавшее затем горе.

– Я всегда буду думать об этом моменте, как о пороге между «до» и «после». – Он поднял палец. – Если бы той молодой пары не было в моем кабинете, я бы, несомненно, тут же предался горю. Но они спросили меня, должно ли им теперь все еще вступать в брак. Теперь, когда, казалось, наступает конец света. Тем не менее должно ли им?

Рабби чуть склонился вперед, и в напряженной тишине, возникшей вокруг нас, стало слышно затаенное дыхание каждого оказавшегося в синагоге человека.

– Да. Брак тоже является порогом между «до» и «после». В брак люди вступают каждый день, и всегда будет для них что-то «до» и что-то будет «после». Вопрос не в пороге. Вопрос в том, что будет после того, как вы этот порог переступите.

Я провела пальцем под правым глазом, и тот, большой палец перчатки, надетой на мою руку, потемнел от туши.

– А далее вы живете. Вы помните. И так всегда делал наш народ.

За пределами синагоги по всему городу зазвонили колокола. Возможно, по всей стране, а может быть, и по всей планете. На часы мне смотреть не пришлось.

Было, разумеется, 9:53 утра.

Я закрыла глаза и даже с закрытыми глазами, даже четыре года спустя, все же увидела свет. Да. Я помнила, где была, когда упал Метеорит.

* * *

Я сидела в кафетерии Международной Аэрокосмической Коалиции, и передо мной на тарелке находился кусок отменного морковного пирога, приготовленный работающим здесь кондитером-французом. За столом со мной сидели Хелен, Басира и Миртл. Когда мы жили с Миртл, я и понятия не имела, что она во время войны была вычислительницей, и узнала об этом лишь после того, как та два года назад подписала контракт с МАК.

Приехавшая к нам из Алжира Басира скорчила презрительную гримасу.

– И тогда-то он и принялся растолковывать мне, как нужно логарифмической линейкой пользоваться!

– Что, для решения дифференциальных уравнений? – Миртл, единственная, кроме меня, американка в нашей группе, прикрыла рот рукой и засмеялась, от чего щеки ее тут же покраснели. – Вот же шут гороховый!

– Именно! – Басира изобразила ужасный американский акцент: – Ито, малинко леди, очь хороше инструмет.

Хелен зажала рот руками и захихикала, как истинная тайваньская баньши, в существовании которых я вообще-то сомневалась.

– Покажи им, как он ту линейку тогда держал!

Фыркнув, Басира оглядела кафетерий, а тот в конце дневной смены оказался практически пуст.

Я опустила вилку, делая предположение, и оно, ага, оказалось совершенно верным.

Басира положила руку на колени, как будто логарифмическая линейка была… ну, вы сами понимаете, чем. И была к тому же готова к взлету.

– Ый показат тыбе, как ито исполдыватся.

Я представила себе Лероя Пакетта: на лице – тонкие бакенбарды, а на груди – непременно кричащей расцветки галстук. Представила, как он пытается подкатить к Басире. К статной высокой темноволосой Басире. К смуглой, с гладкой кожей лица Басире. К Басире, которая играючи стала «Мисс космос» на праздничном корпоративе прошлой зимой. К Басире, имитирующей голоса и акценты так, что, слушая ее, можно было запросто со смеху надорваться.

И я немедленно рассмеялась.

Общество этих женщин для меня было новообретенной радостью. Когда я работала в вычислительном отделе НАКА, то сотрудников-мужчин там не наблюдалось вовсе, да только в округе Колумбия непреложно действовали законы о сегрегации, и оттого все работавшие в отделе женщины были только белыми, и если бы мне тогда сказали, что четырьмя годами позже я окажусь лишь одной из двух белых женщин в новой, куда более многочисленной группе вычислительниц, а те станут моими самыми близкими подругами, я бы от души над тем посмеялась, но теперь же, после появления Международной Аэрокосмической Коалиции, сформировать которую ООН убедил президент Бреннан, мир виделся мне уже совершенно иным, а прежние мои убеждения вызывали лишь стыд.

Хелен вытерла глаза и, посмотрев мне через плечо, произнесла:

– Здравствуйте, доктор Йорк.

– Добрый вечер, дамы. – Мой муж на мгновение положил руку мне на плечо, избегнув публичного поцелуя. – Над чем сейчас смеетесь?

– Над логарифмическими линейками. – Хелен в притворной скромности сложила руки на коленях. – И над возможностями их использования.

Мы опять прыснули, а бедняге Натаниэлю оставалось лишь улыбаться, ничего не понимая.

Вытирая глаза и все еще посмеиваясь, я отодвинула назад кресло. Уже думая о том, что мне, пользуясь своим исключительным положением, необходимо будет поговорить со своим мужем, ведущим инженером проекта, об отношении Лероя Пакетта к женщинам, встала и заявила:

– Похоже, меня настоятельно вызывают к домашнему очагу.

– Уйдешь и даже кусочка торта не попробуешь? – удивилась Миртл.

– Все лучшее – вам.

Натаниэль взял мое пальто со спинки офисного кресла и помог мне в него облачиться.

Нынешний июль выдался почти теплым, но лето уже угасало, и пальто, к сожалению, оказывалось не лишним.

Я помахала на прощание коллегам:

– Увидимся завтра.

Через кафетерий за нами последовали взрывы хохота, а затем и нестройный хор голосов, желающий нам самого доброго пути.

Натаниэль взял меня за руку.

– Ты, кажется, сегодня в отличном настроении.

– Ну, свое дело, похоже, сделал торт. Да еще и преподнесенная тобою вчера роза.

– Рад, что угодил тебе. – Он взмахом руки поприветствовал своего коллегу-инженера, идущего по коридору нам навстречу. – Сегодня узнал кое-что, что еще больше, как я надеюсь, тебя обрадует.

– Вот как? – Я остановилась у двери, позволяя ему распахнуть ее перед собой. – Расскажешь подробнее?

Мы вышли из главного корпуса МАК. Автостоянку перед нами пронизывало вечернее солнце, но прогнать прохладу ему было не по силам. Я, поплотнее запахнув пальто, взяла Натаниэля под руку, и мы двинулись дальше.

Вскоре мы миновали проходную и оказались снаружи, оставив за спиной высоченную ограду, что окружала комплекс зданий МАК, и к нам немедля устремились надеющиеся хоть мельком увидеть одного из астронавтов дети с уже раскрытыми книжками для автографов. Они, разумеется, опознали в Натаниэле главного инженера космической Программы и окружили его, я же, отпустив его руку, отступила в сторону. Слава богу, жена кумира для них интереса не представляла.

После того как муж мой освободился от цепкого внимания детей – энтузиастов ракетостроения, мы молча прошагали целый квартал в направлении автобусной остановки, и лишь тогда он вернулся к своим новостям:

– Ну… – Он оглянулся. – Гостайны в том нет, и окончательный список астронавтов вскоре будет представлен публике, но все же…

– Я не заикнусь о нем ни словом до его официального опубликования, – заверила мужа я. – Ну говори же. Говори!

Я, конечно же, надеялась попасть в группу первых. Разумеется, с моими данными и зарегистрированными часами налетов такое казалось вполне возможным. Ну если уж не в число отобранных для первых полетов, то, уж по крайней мере, в группу дублеров.

– Директор Клемонс не выбрал ни единой женщины. Вообще ни одной.

Остановившись как вкопанная, я уставилась на него. Глава МАК, директор Норман Клемонс – человек, с которым я работала в течение многих лет и которого безмерно уважала, – не выбрал на роль астронавта ни единой женщины?

Мой рот помимо моей воли принялся открываться и закрываться, и передо мной заклубилось мое же собственное дыхание.

– С чего ты взял, что, услышав такое, я почувствую себя лучше? – наконец выдавила я.

– Ну… Ну теперь ты знаешь, что дело вовсе не в тебе и не твоих способностях. Отказано всем женщинам без исключения. Верно?

– Но в требованиях не было ни слова о том, что астронавтами станут только мужчины.

Натаниэль кивнул.

– Клемонс сказал, что, по его мнению, это очевидно. Из-за опасностей.

– Боже мой. Я скрепя сердце приняла бы этот образец патриархальной глупости, если бы речь шла только об испытательных полетах, но мы намерены в дальнейшем основать колонии. Так как же именно разлюбезный Клемонс, по твоему мнению, создаст колонии без женщин?

– Я полагаю…

Он заколебался и, прищурившись от встречного ветра, посмотрел вдоль улицы. Были случаи, когда Натаниэль действительно не имел права рассказать мне о чем-то, что было жутко засекречено, и тогда выглядел он так, будто его одолевает запор. Прямо сейчас, похоже, запор у него выдался просто грандиозным.

– Что?

Он облизнул губы и переступил с ноги на ногу.

– Был некоторый… В общем, было озвучено некое беспокойство по поводу стрессов в космосе.

– Стрессы, говоришь? Так женщины, скажу я тебе, справляются с перегрузками гораздо лучше мужчин. «ОСы» установили во время войны, что… – Я замолчала, внезапно разглядев, что он, будто сдерживая рвущиеся из него слова, до синевы сжал губы. – Ты издеваешься надо мной. Всерьез полагаешь, что мы заистерим в космосе?

Натаниэль покачал головой и, указав кивком подбородка на автобусную остановку, смущенно спросил:

– Может, сходим с тобой сегодня на танцы?

Стиснув зубы, я засунула руки в карманы пальто и поинтересовалась у него:

– А чего тянуть-то? Давай-ка спляшем на потеху публике прямо здесь и сейчас.

Если бы мне пришлось еще вчера, да даже и несколькими минутами ранее ставить деньги на то, кто станет возражать против пригодности женщин для космических полетов, то я бы выбрала лишь одного мужчину – Стетсона Паркера. Теперь же мне стало очевидно, что относительно умственных способностей большинства представителей противоположного пола я прежде глубоко заблуждалась.

* * *

Признаю, Натаниэль оказался прав, и грустно мне после его известия не стало. Вместо грусти вопреки всем его стараниям во мне поселился гнев, и даже к выходным гнев во мне ничуть не утих.

Очевидно, что Натаниэлю изначально было невдомек, что если бы я, стараясь изо всех сил, все же потерпела неудачу, то просто бы признала ее и постаралась в следующий раз проявить себя лучше. Обид ни на кого бы не держала.

Но теперь… Теперь все женщины были объявлены непригодными для полетов в космос!

Знай я это наперед!..

И что бы я сделала?

* * *

Если вы до сих пор не поняли, то поясню, что я не особо справляюсь с собственной «беспомощностью».

Поэтому-то я и направилась на частный аэродром, где, согласно регламенту, нынешним утром и собралось все наше местное отделение летного клуба «Девяносто Девять». Клуба, названного в честь того самого первого в Соединенных Штатах, который некогда и был основан девяносто девятью женщинами-пилотами, а теперь же нас были тысячи и тысячи в одноименных клубах по всей стране, и держу пари, что у большинства из нас были такие же, непомерные, на взгляд большинства мужчин, амбиции.

Первым правилом летного клуба было «безопасность – прежде всего», а следующим: «для суетного – Земля, а самолеты – для планирования», что в переводе на язык посторонних значило, что разговоры в воздухе средь нас на землю не опускаются.

Оттого-то и я начала свой разговор по существу на земле. Разумеется, желая в ближайшем будущем породить сплетни.

Я оглядела женщин вокруг себя.

– Кто из вас подавал заявление в корпус астронавтов? – спросила я их.

Руки подняли все. Вернее, почти все. Не подняли руку лишь Перл, которая была все еще весьма пухленькой после недавнего рождения тройни, да Хелен, у которой еще не было лицензии и которую я посадила за штурвал на вечеринке Четвертого июля в прошлом году, а ее отец меня за это все еще не простил.

Сегодня была очередь Бетти принести, согласно традиции, перекус для всех перед полетом, и она разродилась печеньем с лимоном и сахарной свеклой. Выпечка ей удалась на славу – терпкая, хрустящая, сладкая и восхитительно вкусная. Она поставила тарелку со своими искусами на грубый деревянный стол для пикника в углу ангара. Ее красные, как у кинозвезды, губы скривились в отрепетированной заранее гримасе, и она предположила:

– Я, очевидно, не прошла.

Я схватила с тарелки ярко-розовое печенье. Сообщила всем:

– Никто из нас не прошел.

Все разом обратили на меня взоры, и выражения их лиц варьировались от удивления до подозрения.

Перл, сморщив свой дерзкий маленький носик, вопросила:

– Откуда знаешь?

– Да просто знаю. – Я разломила печенье пополам. – Не взяли ни единой женщины.

Немедля послышалось:

– Почему?

– На каком основании?

Бетти фыркнула и, схватившись за свою роскошную грудь, предположила:

– Очевидно же, что такие штуки мешают управлению ракетой.

– Говори только за себя. – Хелен провела руками по своему летному костюму, который подчеркивал ее и без того мальчишескую фигуру.

– А серьезно, – раздался вдруг чей-то удивленный голос. – Я же полагала, грядет основание колонии. Почему в Программу не берут женщин?

Кивнув, я сообщила лишь то, что, по мнению Натаниэля, сообщить было дозволено:

– Официальное оглашение списка будет сделано на пресс-конференции дней через семь.

Немедленно оживилась Бетти. Вытащив свой репортерский блокнот из сумки, вопросила:

– Хотелось бы поподробнее.

Я прочистила горло и без зазрения совести заявила:

– Подробностей сама не знаю. Очевидно, на пресс-конференцию будут приглашены репортеры из крупнейших газет, и тогда-то все и…

– Да чтоб вас!.. – Бетти впилась взглядом в собственный блокнот. – Очевидно, место, как всегда, отдадут именно ему. Харту. Ему вечно из первых рук скармливают все первоклассные международные материалы. Клянусь богом, если мне опять придется освещать очередной садовый клуб, то я…

– То ты, как всегда, сделаешь о том отменный репортаж и будешь благодарна гонорару, что за него получишь. – Перл покрутила в руках перчатки.

Бетти тяжело вздохнула. Затем произнесла:

– Могла бы хоть немного подождать и лишь затем возвращать меня в реальность.

– Дело в том… – вмешалась в их диспут я и, указывая зажатым в руке печеньем на Бетти, спросила: – Как думаете, заметит ли кто-нибудь из присутствующих на пресс-конференции то, что в списке астронавтов – только мужчины?

Бетти прищурила глаза, и я почти явственно узрела, как она прокручивает в голове то, что намеревается использовать в предстоящей беседе со своим редактором.

– Могу ли я использовать услышанное от тебя сейчас в своей статье, упомянув лишь, что источником информации послужил сотрудник МАК? Не упоминая, конечно же, твоего имени.

– Я… Я не хочу, чтобы… Гм… Не хочу, чтобы исходный источник информации попал в беду.

Бетти выдернула кусочек печенья у меня из пальцев.

– Если ты так плохо думаешь о моем…

Я выхватила принадлежащую мне по праву печенюшку из ее руки. Полетели крошки. Смеясь, я отправила печенье в рот.

– Просто намерена убедиться, что исходные параметры ясны однозначно.

– Параметры подтверждены. – Она схватила свою летную куртку и встала. – Мы сегодня все же полетаем?

– Безусловно. – Я сунула еще одно печенье в карман своей летной куртки и взглянула на Хелен. – Полетишь со мной или с кем-нибудь еще?

– Грех было бы отказаться от полета с тобой.

Моя маленькая «Сессна 170 Б» вмещала четырех. У Бетти был «Техасец», и для разговора он, очевидно, не особо годился, и оттого мы забрались в кабину моей красавицы. Все приостановили галдеж, а я меж тем произвела предвзлетную процедуру.

Во взлетах есть что-то волшебное. Мне нравится, как инерция толкает тебя назад, вдавливает в спинку кресла, а вибрация струится по ладоням и ступням. Затем внезапно тряска прекращается, а земля стремительно проваливается вниз.

Искренне не понимаю, чем взлет пугает людей. Или, быть может, я не боюсь взлета потому, что мой отец летал в составе Военно-воздушных сил и не раз меня, совсем еще девочкой, брал на борт? Впервые взял, полагаю, когда мне было всего лишь года два. Мне потом рассказывали, что я весь полет смеялась. Ясное дело, я того не помню. Помню лишь, как, став постарше, умоляла отца сделать «бочку».

Большинство детей отцы в надлежащее время учат водить машину, мой же учил меня пилотировать самолет, и, полагаю, усилия его не оказались напрасными.

Мы поднялись в воздух, я немедленно повела нас прочь от аэродрома по ленивой спирали, а спираль я выбрала лишь ради того, чтобы почувствовать сегодняшний воздух. Бетти сидела в кресле второго пилота, а Хелен – в кресле позади нас.

Бетти повернула голову и, перекрикивая шум двигателя, обратилась к нам обеим:

– Считаю, что в силу уже вступили правила летного клуба. Права ли я, полагая, что Луну намереваются превратить в военную базу?

– Черт его знает, – ответила я. – Знаю лишь, что руководители проекта считают женщин слишком эмоциональными для полетов в космос.

Бетти покачала головой, и я была почти уверена, что она выругалась себе под нос, но проговоренное ею едва слышно ругательство оказалось заглушенным шумом мотора.

– Понятно. Очередной собачий бред, и нам необходимо изменить ситуацию.

– Как? – Хелен на своем сиденье наклонилась вперед.

– Попытаюсь представить своему редактору то, что ни одна из женщин без исключения не стала астронавтом, как дискриминацию по половому признаку, но это, разумеется, требует доказательств. – Бетти выразительно посмотрела на меня. – Я сделаю это так, что мои источники информации окажутся до поры до времени неизвестными, а затем… Затем источники станут не важны, поскольку с нашей подачи верный вопрос на пресс-конференции задаст сам Харт.

Я искоса взглянул на нее. Поинтересовалась:

– А какой именно вопрос он задаст?

– К примеру, такой: господин президент, скоро станет общеизвестно, что отряд астронавтов состоит исключительно из мужчин. Так какова вероятность того, что коммунистический блок, исходя из этого факта, сочтет нашу экспансию в космосе попыткой создать там военный форпост США, а вовсе не гражданскую колонию?

Хелен подняла руку и напомнила нам:

– Я – из Тайваня, а не из США.

Я кивнула, а Бетти принялась перечислять:

– У нас в МАК есть люди из Тайваня, Алжира, Испании, Бразилии, Франции, Германии, Сербии, Гаити, Конго…

Вмешалась Хелен:

– Бельгии, Канады, Дании, Франции, Исландии, Италии, Люксембурга, Нидерландов, Норвегии, Португалии, Соединенного Королевства…

– И США, – подытожила Бетти и покачала головой. – И ни одна из перечисленных стран не является коммунистической.

– Ну, в МАК трудятся граждане многих стран, – удивилась я. – Кто-то – из капиталистических, кто-то – из развивающихся. Так что нам с того? Разве из этого следует, что в состав отряда астронавтов должны быть включены и женщины?

– Нынешний год – год выборов, и противостоять друг другу будут Эйзенхауэр и Бреннан, – уверенно заявила Бетти. – И публичное признание того, что в составе отряда астронавтов – только мужчины, вполне может повлиять на окончательный результат выборов. Да я и вообще готова прямо сейчас биться об заклад, что вопрос о возвращении к «нормальной жизни», в которой женщины снова станут или не станут «домохозяйками», окажется ключевым в предвыборной кампании обоих кандидатов.

По моему телу пробежал холодок.

– Но… Но директор МАК не отчитывается перед американским президентом. Он… – После того как слова слетели с моих губ, я осознала, что сморозила глупость. Ведь хоть МАК, как это широко известно, – международный проект, но все же центр запусков находится на американской земле, и США обладает значительно бо́льшим влиянием на Программу, чем даже все, вместе взятые, страны-участники, а то, что директор проекта – британец, так это только для вида. А еще к тому, видела я список астронавтов, и целых три четверти из них были американцами либо британцами. И почти все – белые. – Все пристегнулись?

Они обе почти одновременно произнесли «да», даже не поинтересовавшись, зачем я их спрашиваю. Естественно, мой норов им уже был вполне известен.

Я свечой устремила самолет ввысь. Набрав высоту, сделала петлю. Центробежная сила прижала нас к креслам, и сначала над нами, а затем и под нами зеленовато-коричневым одеялом раскинулась земля.

Воздух на высоте, где маневры совершал мой самолетик, был насыщен туманом, от чего граница между землей и небом отсюда казалась нечеткой, размытой.

Я видела фотографии с орбиты, на которых Земля представлялась сине-зеленым шаром. Я жаждала оказаться в космосе, жаждала парить в невесомости и видеть звезды во всей их поразительной красоте и яркости.

Я бы там и оказалась, если бы не желающие везде и всюду доминировать мужчины. Такие, дай им только волю, непременно затащат всех нас обратно в темные века.

Выведя самолет из петли, я немедленно перевела его в «бочку», и мы оказались в центре вертушки, а серебристое и зеленое, что было то сверху, то снизу нас, закружилось, почти сливаясь. Позади меня засмеялась и захлопала в ладоши Хелен.

Меж тем мне думалось, что о грозящей катастрофе люди хоть уже и наслышаны, но разумом это пока не воспринимают, поскольку парниковый эффект, который скоро сделает Землю непригодной для жизни, проявляться будет весьма неспешно, но нам, пока у нас на то имеются ресурсы, необходимо как можно быстрее основать колонии на Луне и других планетах Солнечной системы, а без женщин во внеземных колониях, разумеется, не обойтись, и доводы относительно того, что космос-де небезопасен для женщин, необходимо как можно скорее опровергнуть. То есть следует доказать, что способности женщин в экстремальных условиях ничуть не уступают способностям мужчин.

– Как думаешь, ваша газета была бы заинтересована в освещении авиашоу, участниками которого станут исключительно женщины?

– А то! Разумеется, да! И еще раз да!!! – Бетти ткнула в направлении меня пальцем. – И конечно, необходимо будет использовать твое имя в раскрутке предстоящего действа.

– А я-то тут при чем? Я что, всемирно известный пилот?

– Ты же жена ведущего инженера МАК. А еще я будто ненароком приплету ту историю, как вы с ним улетели от Метеорита. Если я ее своевременно и должным образом освещу, уверена, она привлечет изрядное внимание публики к авиашоу.

Я с трудом сглотнула.

Оказаться в центре всеобщего внимания?..

Ну, если это – совершенно необходимо, то…

– Конечно, – не выказав вроде бы внешне ни малейших сомнений, согласилась я. – Поступай так, как считаешь правильным.

12

ЛЮДИ КОСМИЧЕСКОЙ ЭРЫ

Фотографии СЭМА ФАЛЬКА в «Нэшнл таймс», 26 марта 1956 года

Специалисты по ракетам – те самые люди, кто придумывает, проектирует и запускает мощные машины для поднятия научных приборов в стратосферу и даже выше и от которых страна ждет скорейших достижений в Космическую Эру, работают во многих областях, начиная от создания наиболее подходящего для ракет топлива и заканчивая компьютерными системами, от новых сплавов для корпусов и сопел современных космических аппаратов до коммуникационного оборудования. Наиболее известным из людей, приближающих нас к будущему, несомненно, является доктор Натаниэль Йорк, ведущий инженер Международной Аэрокосмической Коалиции.

Пресс-конференция прошла именно так, как и предсказывала Бетти. Отвечая на вопрос об исключительно мужском составе в предоставленном публике списке астронавтов, директор МАК, Норман Клемонс, сказал, что женщины не стали таковыми лишь только «из соображений их же собственной безопасности». Также он напомнил, что женщин оберегали во все века. Так, женщин не было с Колумбом, когда тот открыл Новый Свет. Или в путешествии Шеклтона[10] к Южному полюсу. Вместе с тем он ясно дал понять, что предстоящая экспансия человека в космос силами МАК носит исключительно мирный характер, даже несмотря на отсутствие в ней поначалу женщин в качестве астронавтов.

Некоторые женские журналы с готовностью подхватили сомнения Бетти относительно искренности официальной точки зрения на роль женщин в освоении космоса и немедленно призвали МАК допустить женщин к непосредственному участию в создании колоний, но, разумеется, ни один из мужчин, имеющих хоть какой-то вес в обществе, на статьи в женских журналах ни малейшего внимания не обратил.

Это было неприятно, но, впрочем, вполне ожидаемо.

* * *

Басира как бы невзначай присела на противоположной стороне нашего с ней совместного стола и едва слышно промолвила:

– Он вернулся.

Я украдкой огляделась. Не то чтобы действительно имело значение, слышит ли нас кто-нибудь, но все же.

Все женщины в вычислительном отделе МАК были сейчас заняты расчетами, и, как обычно, скрип карандашей по бумаге и шорох стеклянных курсоров, скользящих по бакелитовым логарифмическим линейкам, перемежались стуком нашего механического, произведенного, наверное, еще в доисторической эре калькулятора Фридена, а даже если бы среди этого шума кто-нибудь и обратил внимание на то, что Басира сообщила мне о возвращении директора Клемонса с полигона, ничего бы плохого не случилось.

Кроме того, большинство из вычислительниц о моих намерениях уже и без того знали.

Я кивнула и, закрыв свой блокнот, поместила его на край стола. Рядом аккуратно положила свой карандаш. Открыла ящик стола и вытащила из него другой блокнот, на обложке которого печатными буквами было выведено «ОСы» и в котором мною были собраны данные о женщинах-летчицах, пилотировавших самолеты во время Второй мировой.

Встав, я прижала блокнот к груди. Басира улыбнулась и, понимая, что мне сейчас отчаянно нужна поддержка, провозгласила:

– Операция «Дамы вперед» начинается.

От своих вычислений глаза подняла Хелен и толкнула локтем Миртл, с которой делила стол, а та повернулась ко мне и показала поднятый большой палец.

Кивнув им, я вышла из комнаты и направилась по коридорам к кабинету директора Клемонса.

Ни малейших причин бояться его у меня не было. Ведь мы не раз и не два наслаждались любезной беседой друг с другом на праздничных вечеринках и корпоративных пикниках, а одно только его присутствие в «темной комнате» в дни запуска непременно вселяло во всех присутствующих уверенность и спокойствие.

Тем не менее мои руки, сжимающие блокнот, вспотели, и я остановилась, не дойдя лишь шаг до дверей, ведущих в приемную Клемонса. Я вытерла ладони о юбку. О простенькую такую серую юбку-карандаш. А еще на мне была строгая белая блузка, и такое облачение я выбрала, надеясь, что оно придаст мне максимально деловой вид, поскольку изначально решила, что любая броня, пусть даже и самая никчемная, самая тонюсенькая, весьма вероятно, сегодня для меня окажется не лишней.

Сглотнув, я вошла в приемную, и миссис Кар, его секретарша, как всегда лучезарно улыбаясь, подняла на меня глаза.

– Миссис Йорк. Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

– Хотела бы записаться на прием к директору Клемонсу.

Сказала я так, поскольку вдруг струсила.

А ведь у меня была записная книжка. Да и к тому же дверь в его кабинет была распахнута настежь, и мне от стола миссис Кар отчетливо было видно, что директор Клемонс, возложив обе ноги на стол и зажав в зубах сигару, читает, а на обложке книги в его руках изображена ракета на фоне припорошенных красной пылью скал, из чего однозначно следовало, что читает он вовсе не актуальную техническую статью, а какой-то научно-фантастический роман или сборник рассказов.

Так стоило ли мне трусить?

– Сейчас сверюсь с его расписанием, – сообщила мне миссис Кар.

Директор Клемонс опустил книгу на стол и распорядился:

– Пусть войдет.

Что-то в его четком британском выговоре всегда заставляло меня чувствовать себя так, словно я пришла немытой с поля. Оттого я, видимо, и сейчас, сглотнув, пробормотала:

– Спасибо, сэр.

Я вошла в кабинет и приблизилась к его столу. Он приподнял над столом книгу и, пальцем ткнув в ее обложку, спросил:

– Надеюсь, уже читали?

– Еще нет, сэр.

– Один из ее героев, капитан Йорк, удивительно похож на вашего мужа, – сообщил Клемонс и указал мне на стул. – Садитесь, садитесь. А автора этой книги, мистера Брэдбери, вы случайно не встречали?

– Нет, сэр.

– Его представление о древней цивилизации на Марсе – чушь собачья, но, признаюсь, он в своих фантазиях хорош! Побольше бы подобных ему писателей, которые рассказывали бы людям о прелестях, что сулит нам космос. – Он положил книгу на стол. – Американский Конгресс снова негодует из-за непомерных, по его мнению, ассигнований, выделяемых на нашу Программу. А вы сюда прибыли подлить масла в огонь? Намереваетесь, наверное, просить очередную машину IBM для вашего отдела вычислений? Так не трудитесь, ее вашему отделу предоставят. Решение уже принято.

Я мотнула головой.

– Машину запрашивала миссис Роджерс, но что касается меня, то… Ну, подобного рода механизмы мне представляются не очень надежными.

– То же самое твердят мне и инженеры. Считают, что подобные машины подвержены перегреву, и перегрев вечно случается в самую неподходящую секунду. – Он хмыкнул, кивая. – Так что вас привело сюда?

– Видите ли… Я тоже пекусь о том, чтобы наш проект воспринимался общественным мнением позитивно, и считаю, что добиться этого можно, только лишь включив в состав наших миссий астронавтов-женщин.

– Женщин? – Он подался вперед и полностью сосредоточил свой взгляд на мне. – Нет, нет и еще раз нет. Поймите же наконец, что для этих миссий годятся только самые высококвалифицированные пилоты.

– Понимаю, но если мы хотим создать жизнеспособные колонии, то там понадобятся семьи, а это значит, что следует убедить женщин в том, что отправляться в космос безопасно. – Я открыла свой блокнот на диаграмме статистики, которую сама нарисовала. – Разумеется, вы не отправите в космос среднестатистическую женщину, так же как и не отправите среднестатистического мужчину. Но может быть, вы рассмотрите некоторых пилотов из отряда «ОС». Во время войны только в Соединенных Штатах пилотами были 1027 женщин, и у каждой из них на счету в среднем было семьсот летных часов, а у 792 из них даже более тысячи. Примите во внимание, что средний пилот истребителя того времени…

– Нет.

– Я… Прошу прощения?

– Я не отправлю ни единой женщины в космос. Доступно объясняю. Если при выполнении миссии умрет мужчина, то что ж, это, несомненно, станет трагедией, но люди с ней смирятся. А если погибнет женщина? Боюсь, что тогда общественное мнение окажется крайне негативным и вся космическая Программа затем, весьма вероятно, будет полностью свернута.

Я встала и, раскрыв блокнот на ранее выбранной странице, положила его на стол перед ним так, чтобы ему было удобно читать. Начала:

– С этими цифрами…

– Повторяю, нет. Вы ведете речь о женщинах, которые всего лишь перебазировали самолеты, так, словно они сражались в бою.

Я сделала очередной глубокий вдох. Он сказал «в бою», пусть и невольно, но все же связав наши космические миссии с боем, что в корне расходилось с тем, что он сам же утверждал на пресс-конференции, на что мне следовало бы немедленно указать, но я, как всегда, струсила и спустила ему это.

– Мы вскоре устраиваем авиашоу. Может быть, и вы на него посмотрите? Быть может, даже измените потом свое отношение к женщинам-пилотам. Удостоверитесь, что подготовка, которая давалась «ОСам» прежде, чем любой из них дозволялось сесть за штурвал, была значительно более основательной, чем та, которую проходили мужчины, пилотировавшие аналогичные самолеты, да и летать нам доводилось зачастую на самолетах самых разнообразных назначений и типов.

– Я искренне ценю ваши усилия, но, к сожалению, вынужден сейчас вернуться к своим непосредственным обязанностям руководителя проекта. Извините, но у меня нет времени на лишенные смысла разговоры. – Он снова взял в руку книгу и принялся ее демонстративно читать. Уже не глядя на меня, произнес: – Доброго вам дня, миссис Йорк.

Я захлопнула блокнот и с силой прикусила внутреннюю сторону нижней губы. Сама не знаю, пыталась ли я тогда удержаться от крика или слез. Возможно, и от того, и от другого одновременно.

* * *

Дни сменялись днями, и проблемы, связанные с организацией авиашоу, для меня ушли на второй план. Частично это было вызвано отчаянием, но в основном тем, что МАК безостановочно вел разработку пилотируемого модуля, которому предстояло сесть на Луну. В то же время наши европейские коллеги готовились к созданию орбитальной космической станции, и пересылаемые телетайпами послания, в которых ученые-ракетчики делились друг с другом своими блистательными идеями, непрерывно летали туда-сюда через Атлантику.

Основательно засиживаться на работе тогда приходилось почти ежедневно, но мы с Натаниэлем, тем не менее соблюдая субботу, старались обычно уходить домой по пятницам до захода солнца. Мы пытались, да только не всегда в своих стараниях преуспевали.

Вот и в нынешнюю пятницу парковку снаружи уже окутали тяжелые вечерние тени, я же стояла, прислонившись к дверному косяку его кабинета.

У Натаниэля были закатаны рукава рубашки, и он пристально смотрел на что-то на своем столе.

Костяшками пальцев я настойчиво постучала по внутренней стороне двери. Затем все же поинтересовалась:

– Готов отправляться?

– Хм. – Он поднял голову и потер кулаками глаза. – Кое-что еще надо доделать. Подождешь?

– Забыл, что ли… Предполагалось, что летом мы уж по пятницам по крайней мере будем уходить с работы до того, как стемнеет.

Натаниэль развернулся в кресле лицом к окну, что выходило на парковку. Обеспокоенно спросил:

– А который сейчас час?

– Уже почти девять. – Я вошла в его кабинет и положила сумочку и пальто на ближайший стул. – А ты сегодня перерыв делал?

– Да… У меня была встреча с Клемонсом. Мы вместе обедали. – Он повернулся к столу и взял одну из бумаг, которые только что изучал. – Элма, если бы ты была на орбите, то какой бы метод сближения с другим космическим аппаратом избрала: вдоль вектора скорости целевого космического аппарата или вдоль вектора его радиуса?

– Твой посыл мне понятен. Во-первых, деловую встречу за обедом с директором перерывом считать никак нельзя. – Я, зайдя к нему за спину и перегнувшись через спинку его кресла, разглядела стопку бумаг на столе. На титульном листе значилось: «Методы пилотирования для орбитального сближения в условиях непосредственной видимости». – Во-вторых… Какова предполагаемая орбита?

– Эм… подожди. – Он пролистал страницы. – Скажем, четыре тысячи миль.

Положив руки на основание его шеи, я, обдумывая ответ, вдавила подушечки обоих своих больших пальцев ему в мышцы. Оказалось, что его трапециевидная мышца вплоть до самых лопаток представляет собой сплошной ряд узлов.

Орбитальная механика – наука не из простых, и мой инстинкт пилота в ней мне не в помощь. Постигается она посредством уравнений или моделей, но в самом первом приближении годится и здравый смысл.

Так, очевидно, что чем больше у вас линейная скорость, тем выше ваша орбита и тем, следовательно, меньше ваша угловая скорость, из чего становится очевидным, что сближение вдоль вектора скорости целевого космического аппарата хоть и возможно, но потребует уйму маневров, каждый из которых, разумеется, повлечет расход топлива.

Я глубже вонзила пальцы в мышцы на задней части шеи Натаниэля. Его голова принялась клониться сильнее прежнего, и в конце концов подбородок его уперся в грудь.

Но сближение вдоль вектора радиуса, скорее всего, сработает эффективнее… Ведь очевидно же, что если вы притормозите, то, согласно законам небесной механики, опуститесь на более низкую орбиту, но ваш корабль станет двигаться с большей угловой скоростью, и вы весьма быстро догоните свою цель. Оказавшись же достаточно близко под ней, а лучше – слегка опередив ее, затем просто запустите двигатели и сблизитесь, и топлива на такой маневр уйдет куда меньше, чем при использовании сближения вдоль вектора скорости.

У меня появился вполне вразумительный ответ, но, учитывая те тихие звуки удовольствия, что издавал мой муж, я не была полностью уверена, что он меня сейчас услышит. Я еще некоторое время массировала ему шею, а затем все же сообщила:

– Я бы предпочла сближение вдоль вектора радиуса. Такой маневр проще в расчетах, надежнее, да и топлива при его использовании уйдет ощутимо меньше, чем при сближении вдоль вектора скорости.

Подняв голову, он всем телом подался вперед и взглянул на страницу.

– Так я и думал, но Паркер настаивает на сближении вдоль вектора скорости.

Мои руки замерли, а затем я старательно разгладила воротник его рубашки.

– Понятно. Он был в космосе, а я нет. Как пилот, я бы, наверное, придала его мнению больше значения, чем своему.

– Это-то и является частью моей проблемы. Каждый придает его мнению непомерно огромное значение лишь потому, что он – первый из семерки «Артемиды». – Натаниэль бросил листы обратно на стол. – И даже в тех случаях, которые не имеют ни малейшего отношения к пилотированию. Представляешь, он даже разглагольствует о советской… Извини меня. Оговорился. О коммунистической угрозе!

– Долгая зима ударила по ним сильнее, чем по нам. Советский Союз в итоге, куда ему и была дорога, распался. О чем он думает?

Натаниэль потер лоб.

– Говорит, что хоть Советского Союза больше и нет, но Россия все еще велика и непомерно сильна.

– И люди там с голоду мрут тысячами. Ведь очевидно же, что долгая зима более пагубно повлияла на народы, обитающие ближе к полюсам, чем на те, что живут поблизости от экватора.

– Полагаю, он перед Эйзенхауэром выслуживается. Пытается… В общем, любыми средствами старается продвинуться во власть.

Вот как… Продвинуться во власть!

Любой ценой!

Он ни на секунду не терзает себя никчемным вопросом, почему кто-то другой, а не я!

Недавно прошедшие выборы выявили, что во властных структурах, некогда отвергавших всякого извне, зияют обширнейшие бреши. И открытие это подтолкнуло многих к стремлению во власть, а население тем не менее уверовало в то, что скоро все пойдет, как и прежде. В общем, люди и думать позабыли, чего ради были срочно затеяны полеты в космос.

Но следует все же отдать правительственным чиновникам должное – они, пусть и не осознавая всю ее важность, пока не отвергали чертовски дорогостоящую космическую Программу.

Пока еще не отвергали. Но так ли будет и в дальнейшем?

* * *

Натаниэль частенько – правда, всегда по делу – принуждал нас, вычислителей, задерживаться в офисе допоздна, но в тот понедельник я и без его указаний настолько увлеклась расчетами транслунных траекторий, что даже и не заметила, как закончился рабочий день. И то было немудрено, поскольку решение серий уравнений, учитывавших изменение гравитационного поля при переходе космического корабля из сферы влияния Земли в сферу влияния Луны, занятием было в высшей степени увлекательным, а получаемые мною результаты определяли массу жизненно важных параметров движения космического корабля, включая, разумеется, и архиважный – расход топлива, и все их, несомненно, было необходимо учитывать заранее.

В общем, в нашу крошечную квартирку мы с Натаниэлем в тот день вернулись поздно, а в голове у меня тогда еще вовсю клокотала каша.

Бросив извлеченную из ящика почту на стол, я немедленно опустила свой зад на ближайший стул, а руки – на поверхность стоящего рядом стола. Мои пальцы были испачканы чернилами, но я все равно со вздохом уронила голову на руки.

Подумалось, что слово «космос» когда-то звучало для меня весьма романтично. Но то было когда-то, а теперь…

Позади сухо кашлянул Натаниэль и, наклонившись, поцеловал меня в затылок.

– Признаюсь, я сегодня уже и не надеялся, что вытащу тебя из офиса.

– Ну, понимаешь ли… В общем, Санчесу для корректировки параметров полезной нагрузки к завтрашнему дню позарез были нужны расчеты массы и объема топлива. – Я помассировала себе виски, пытаясь хоть немного снять напряжение от цифр, на которые пялилась напропалую весь день. – Над этим поначалу работала Бекки, но потом кто-то доверительно поделился с директором Клемонсом новостью, что она беременна, и… А живота у нее еще и видно-то не было. Да и вообще, мы из-за своих письменных столов почти не встаем. Так что вообще непонятно, чем ее беременность Клемонсу помешала.

– Тем не менее вы бегаете туда-сюда по лабораториям. И присутствуете на испытаниях экспериментальных двигателей. И на испытаниях топлива. И…

– Достаточно. Похоже, ты ничем не лучше прочих дарованных нам свыше администраторов.

Я выпрямилась на стуле и посмотрела на него в упор. Мой муж стоял, прислонившись к кухонной стойке. Он был уже без пиджака, и наполовину развязанный галстук болтался на шее.

– Ты ошибаешься, – возразил он. – Я бы ее от работы не отстранил, а лишь запретил бы появляться на испытательных площадках и в лабораториях. Тем не менее я понимаю, почему директор сделал то, что сделал.

– Да что тут понимать. Цитирую: «Беременность оказывает непосредственное влияние на женский мозг».

Натаниэль скривился.

– Директор Клемонс – политик, но ни разу не ученый. Считает, что если что-то случится с беременной женщиной, работающей в МАК, то это непременно отрицательным образом повлияет на общественное мнение. В общем-то он частенько перестраховывается, но все же в здравом смысле ему не откажешь.

Я открыла было рот, намереваясь возразить, но тут же прикусила язык. Мой муж был прав, разрази меня гром!

Чинуши из правительства, так до конца и не осознав масштабы надвигающейся катастрофы, уже неоднократно порывались отказаться от полномасштабного финансирования космической Программы, но пока все же не осмелились. Но ясно же, что им только повод дай!

Повернувшись обратно к столу, я взяла в руку первый конверт. Примирительным голосом предложила:

– Я, если не возражаешь, почту просмотрю.

– Может, оплатишь счета завтра?

– Завтра я вряд ли вернусь домой менее уставшей.

Один из пунктов нашего не закрепленного, разумеется, на бумаге брачного соглашения гласит, что мне надлежит своевременно и должным образом оплачивать все поступающие счета и, отслеживая записи в чековых книжках, ежемесячно сводить баланс нашего общего текущего банковского счета. Разумеется, в математике хороши мы оба, да только в уме отлично считаю лишь я, Натаниэлю же нехитрые, на мой взгляд, расчеты приходится производить на бумаге, из чего следует, что я – значительно проворнее. Вот и веду я месяц за месяцем всю домашнюю бухгалтерию.

Позади меня открылся шкаф, а затем последовал звон посуды.

– Печеный картофель и… У нас есть немного говяжьего фарша. Чили для тебя, дорогая, звучит, надеюсь, сносно?

Да, да! Готовит у нас в семье в основном мой муж, и делает он это весьма и весьма неплохо, хотя справедливости ради отмечу, что ассортимент у него не густ, но те блюда, что он выдает, вполне хороши, и, что весьма немаловажно, все они отменно соответствуют возможностям наших продовольственных книжек.

– Более чем.

В первом конверте оказалось письмо от Гершеля, и я его отложила в сторону, намереваясь ответить на него в выходные, поскольку понимала, что если попытаюсь сейчас, то он получит лишь цепочки цифр да еще и непонятные ему символы.

Во втором конверте оказался счет за электричество. В следующем – счет за телефон. Они отправились в стопку рядом – ими я займусь сегодня же, но чуть позже.

Далее мой взгляд привлек тяжелый белый конверт, который прямо-таки вопил о том, что в нем – приглашение.

Мы получили изрядное количество приглашений от разных людей, желающих на своей вечеринке лицезреть доктора Йорка. Он был в центре внимания на каждой пресс-конференции, где разъяснял конкретные задачи каждого из наших проектов и частенько вычерчивал мелом на классных досках траектории движения наших космических кораблей, да делал это так доходчиво, что понимал его почти каждый. Повторять подобное на званом сборище для Натаниэля было, очевидно, просто утомительно, и мы от всех приглашений обычно вежливо отказывались.

Но… Но на конверте с этим приглашением отправителем значился сенатор Уоргин. Я знала его жену, Николь Уоргин, которая во время войны, как и я, была пилотом «ОС». А сенатор Уоргин был ярым сторонником доктора Мартина Лютера Кинга-младшего. Я надеялась, что сочетание его прогрессивных политических взглядов и интересов его жены позволит ему с пониманием отнестись к моим собственным жизненным устремлениям.

Я вскрыла конверт и вытащила тяжелую белую карточку. Текст на ней гласил:

«СЕНАТОР КЕННЕТ Т. УОРГИН С СУПРУГОЙ ИМЕЮТ ЧЕСТЬ ПРИГЛАСИТЬ ДОКТОРА И МИССИС ЙОРК НА ЗВАНЫЙ УЖИН, КОТОРЫЙ СОСТОИТСЯ СЕДЬМОГО АВГУСТА В ПОЛОВИНЕ СЕДЬМОГО ВЕЧЕРА».

Я крутанулась на своем стуле.

– Натаниэль?

У него были закатаны рукава рубашки, и он вдохновенно натирал картофелину маслом.

– Что такое?

– Сенатор Уоргин и его жена приглашают нас на ужин седьмого числа. Следует ли мне ответить положительно?

Он, кладя следующую картофелину на поверхность кухонной стойки, решительно мотнул головой.

– Забыла, что ли? До следующего запуска – всего лишь неделя. Следовательно, седьмого я буду основательно измотан.

Я встала рядом с ним и оперлась о стойку.

– Быть измотанным – твое естественное состояние.

– Твое, замечу, тоже.

Он схватил очередную картофелину и принялся натирать ее поверхность маслом. Мышцы на его предплечьях при этом красиво перекатывались, а на левом запястье блестела маслянистая капля.

– Верно… – Я опустила указательный палец правой руки в масляную полоску на разделочной доске и провела им по внутренней стороне его руки вверх. – Так же верно и то, что ужин для нас тем вечером приготовит кто-то другой.

– Но мне придется вести там остроумную беседу.

– Вовсе не обязательно. Да и никто и не ждет от тебя остроумия. Ведь ты же у нас, неужели позабыл, освещаешь вполне солидную космическую Программу.

Он засмеялся, а затем наклонился и поцеловал меня.

– Почему ты избрала именно этот ужин?

– Раньше я летала с Николь Уоргин. – Я встала позади Натаниэля, провела обеими руками по его грудной клетке, наклонилась к нему. – И… И я надеюсь, что у сенатора вдруг, да и возникнут здравые мысли относительно того, что для основания колоний все же необходимы женщины.

– Ага. Твои помыслы мне стали понятны.

Он, все еще держа картофелину в руке, крутанулся в моих руках. Старательно держа свои перепачканные маслом руки подальше от моей одежды, поцеловал меня сначала в щеку, затем – в основание подбородка и наконец принялся торить дорожку своими поцелуями по моей шее вниз.

Между вздохами мне все же удалось из себя выдавить:

– Да и ты на званом ужине вполне бы мог использовать выдавшийся нам шанс. Попытался бы аргументированно убедить сенатора в том, что человечеству в ближайшее время просто необходимо покинуть родную планету.

– Ну что ж… Резоны в твоих умственных построениях, считаю, имеются. Так что быть посему. Но все же учти, что я окажусь на том званом ужине уже порядком измотанным. А прямо сейчас, знаешь ли, неплохо бы уже отправить картошку в духовку. Не возражаешь?

Смеясь, я отпустила его талию и, отступив на шаг, согласилась:

– Разумеется. Я вовсе не намеревалась отвлекать тебя от дел.

Он, наклонившись, открыл дверцу духовки, выдвинул противень и аккуратно разложил на нем картофелины, а вырвавшийся оттуда теплый воздух шевельнул прядь его волос, и я вновь позавидовала сама себе.

До чего же мне повезло! Ведь я за ним замужем!

Жар от заранее разогретой духовки, казалось, немедленно согрел всю нашу квартирку.

Натаниэль выпрямился, развернулся на месте и пяткой захлопнул дверцу духовки. Провел все еще блестевшим от масла пальцем линию вниз по моей шее и произнес:

– Полагаю… Полагаю, что раньше чем через час картофелю покидать духовку негоже.

– Да неужели? – Мое дыхание стало быстрым и жарким. – Станем тем временем обсуждать все «за» и «против» званого ужина?

Его палец продолжил свой путь и, скользя по воротнику моей рубашки, достиг верхней пуговицы.

– Да что нам тот ужин? Мы же – здесь и сейчас.

– Полностью с тобой согласна.

13

ЛЕБУРЖУА УСТАНОВИЛ КОСМИЧЕСКИЙ РЕКОРД

Человечество, несомненно, спасут колонии в космосе

ГЕНРИ ТАННЕР

Специально для «Нэшнл таймс» КАНЗАС-СИТИ, штат Канзас, суббота, 13 апреля 1956 года

Подполковник Жан-Поль Лебуржуа установил еще один рекорд, пробыв на орбите кряду более четырех суток и продемонстрировав тем самым возможность человека работать, нормально питаться и спать в условиях космоса. Это достижение для Международной Аэрокосмической Коалиции стало совершенно необходимым дальнейшим шагом для претворения в жизнь ее амбициозной Программы, направленной на покорение человеком в ближайшем будущем космического пространства.

Николь Уоргин сидела на подлокотнике дивана в своей гостиной, и в бокале ее было шампанское, произведенное еще до падения Метеорита. Гостиная вокруг нас была заполнена сливками общества: мужчины все до единого были в смокингах, а дамы – в дорогущих вечерних платьях. В ушах, на запястьях и шее у каждой блистали драгоценные камни; и все наслаждались едой, какую по продовольственной книжке век не заполучишь. На Николь тоже было великолепное переливчато-зеленое платье, а на шее бриллиантами сверкало непомерной цены ожерелье. Любой ее сразу бы счел светской львицей…

Счел бы, если бы только до его ушей не донеслись ее речи:

– Итак, механик поклялся, что мой «Хелкэт»[11] полностью годен к полету, да только едва я набрала высоту в шесть тысяч футов, как стрелка на индикаторе, отображающем текущий уровень топлива, вдруг свалилась в ноль. Двигатель тут же чихнул и увял.

– А вы были уже над океаном? – Миссис Хайбер в смятении прижала руку к груди.

Ранее она неустанно потчевала нас историями о том, как с помощью стекла и пара героическими усилиями спасла свои призовые розы от метеоритной зимы. Жаль все же, что она не интересовалась выращиванием овощей. Я уберегла нас от ее дальнейшего рассказа о вторжениях тли, побудив Николь поделиться с нами ее историями о войне, а то, что у меня самой нынче была совершенно другая повестка дня, пока еще значения не имело.

Я уже ранее слышала эту историю из уст Николь и потому теперь просто потягивала свой коктейль и наслаждалась шоу.

– Да. Над океаном. – Николь ткнула в направлении миссис Хайбер своим наманикюренным ногтем. – И кроме как немедленно вернуться на авианосец, мне ничего уже не оставалось.

– Вернуться? Но как? С заглохшим двигателем?

– Иначе пришлось бы садиться прямо в океане. В общем, я предпочла вернуться и посадить заглохшую колымагу на палубу авианосца, а когда приземлилась, то вскоре выяснилось, что механик впопыхах проморгал поврежденный топливопровод, и наш шеф немедленно принялся рвать недотепу на мелкие кусочки. Любо-дорого, поверьте уж мне, было на что посмотреть.

Посадка самолета с неработающим двигателем входила в пройденный нами курс обучения, но сажать самолет при подобных обстоятельствах не просто на землю, а на палубу авианосца – задача, согласитесь, явно не из тривиальных.

Николь поймала мой взгляд и подмигнула.

– Расскажи им о «Мессершмиттах», Элма.

Я прежде была совершенно довольна тем, что сижу среди праздных женщин и слушаю, как Николь травит свои байки, но тут неожиданно выступить меня просила сама хозяйка, и иного выхода, как только покориться, я для себя не узрела.

Что ж, и из возникшей ситуации попытаюсь извлечь максимальные дивиденды.

– Ладно уж, – вроде бы с явной неохотой начала я. – Так вот, нас не допускали на боевые задания только потому, что это, по мнению ответственных за то начальничков, – слишком «опасно» для женщин.

Николь фыркнула и, покачав головой, заявила:

– Сомнительно, чтобы немцам было под силу распознать, пилот какого пола управляет самолетом.

– О том и речь. Итак, я доставляла «Мустанг» на авиабазу вблизи Амберье-ан-Бюж, что, как известно, находится во Франции, и тут вроде бы из ниоткуда появилось трио «мессеров».

Послушать меня подошли еще несколько человек. Привлечь к обсуждению интересующей меня темы как можно больше народу и было моей задачей. Но все же… Все же внимание к своей персоне большого количества людей вечно оказывалось для меня тяжким испытанием. Вот и сейчас…

Я сделала приличный глоток из своего бокала и, взяв себя в руки, продолжила:

– Имейте в виду, что я хоть и вела боевой истребитель, но боекомплекта на борту его не было и в помине.

– О нет, – возглас исходил от сенатора Уоргина, который присоединился к своей жене. Он был несколько грузен, но полнота его вовсе не портила. А еще его из многих вокруг выделяла только-только начавшая благородно седеть густая, пышная шевелюра.

– О да. У меня изначально времени было лишь на то, чтобы вызвать по рации помощь, а затем по мне уже вовсю открыли огонь. Все, что мне тогда оставалось, так это уклониться да надеяться на собственную хитрость. И конечно же, на мою беду, день тот был совершенно безоблачным. Подо мной лежала долина, вдоль которой, извиваясь, текла река, и текла она в общем-то в направлении к базе, и я подумала, что, может быть, отыщу там хоть какое-никакое укрытие.

Николь подалась вперед и прокомментировала:

– Что сопряжено со своим набором проблем, поскольку лететь тебе пришлось радикально низко, и тут уж для ошибок места совершенно не было.

– Но то было все же лучше, чем оказаться подстреленной. Так что я помчалась вдоль извилистой долины с чертовым немчурой на хвосте, второй же летел следом и чуть выше, прикрывая первого. – Я попыталась продемонстрировать, где находились самолеты друг относительно друга, не расплескав при этом свой напиток. – Я понятия не имела, где находится третий. Все, что мне оставалось, это использовать изгибы реки, непрерывно уклоняясь от выстрелов их пулеметов, и молить бога, чтобы наши парни мне на помощь подоспели вовремя.

– И очевидно, что так оно и произошло.

Я повернулась на своем стуле:

– На самом деле, полковник Паркер, дальнейшее произошло совершенно иначе.

Конечно, и его тоже пригласили на званый ужин. Сенатор Уоргин был в восторге от космической Программы, поэтому, естественно, хотел, чтобы в качестве почетного гостя у него помимо Натаниэля присутствовал и первый человек, побывавший в космосе.

Николь рассмеялась, увидев выражение замешательства на лице Паркера.

– Она заставила одного из них расстрелять другого, а затем оставшегося отправила в пропасть, и… Что там случилось с третьим?

– Я его больше не видела. Полагаю, что когда наши парни в конце концов подоспели, то быстренько его прогнали прочь.

– Подождите, подождите… – Паркер непроизвольно воздел руку. – Уж не хотите ли вы уверить нас, что сбили двух «Мессершмиттов», вовсе не располагая боеприпасами?

Самое приятное в гневе то, что он разом пересиливает охватывающее меня стеснение во всех тех случаях, когда я оказываюсь в центре всеобщего внимания.

– У меня было несомненное преимущество – я хорошо знала ту местность, – почти не скрывая торжества в голосе, пояснила я. – Видите ли, месяцами перебрасывала там самолеты и оттого и знала, где река разветвляется, а немчура о том, разумеется, и понятия не имела.

– Да неужели. Вовсе не верится.

– Ты называешь мою жену лгуньей? – Голос Натаниэля, когда тот злится, становится очень низким и подчеркнуто контролируемым, чем муж мой всегда напоминает мне моего отца. Вот и сейчас голос моего благоверного прозвучал именно так, что с его помощью можно было бы стабилизировать ракету.

Я обернулась. Натаниэль стоял прямо за мной и всего в нескольких футах от Паркера.

– Нет, нет… Конечно же, нет, доктор Йорк. Я просто подумал, действительно ли то были «Мессершмитты». – Он очаровательно улыбнулся и подмигнул сенатору Уоргину. – Вы знаете, как порою волнуются дамы, и один самолет невольно в их восприятии превращается в три, а биплан становится «Мессершмиттом». Может статься, солнце светило вашей жене прямо в глаза в тот «совершенно безоблачный день»? Уверен, что она вовсе не лжет, но, возможно, была тогда слегка сбита с толку. Вот и все.

Я поставила свой бокал на ближайший стол, опасаясь, что иначе раздавлю его ножку в своем кулаке.

– О, полковник Паркер, вы так умны! Несомненно, все произошло именно так, как вы и предположили. – Положив руку на грудь, я повернулась к Николь: – А как думаешь ты?

Она присоединилась ко мне, как лучший в мире ведомый.

– Уверена, что ты права. И подумать только, все те годы, что прошли с тех пор, мы были сбиты с толку оставшимися там обломками «мессеров». Да и тот заключенный, что после встречи с тобой спасся на парашюте, несомненно, солгал о том, на каком самолете летел, желая лишь набить себе цену.

– С ума сойти! Уверена, вы совершенно правы. – Повернувшись обратно к полковнику Паркеру, я лучезарно ему улыбнулась. – Большое вам спасибо за то, что прояснили для меня все, со мною случившееся. Теперь я чувствую себя абсолютной дурой.

Возможно, мои последние высказывания были тактической ошибкой. На щеках полковника Паркера проступили багровые пятна, и пятна те были вызваны вовсе не смущением. Он мотнул головой.

– Ваш рассказ только подтверждает сделанные мною значительно ранее выводы, ибо опасность, которой вы подверглись, наглядно демонстрирует, почему подпускать женщин к зоне боевых действий изначально было ошибкой.

– Мне любопытно, полковник Паркер, как бы вы справились с ситуацией, если бы в подобных обстоятельствах оказались совершенно безоружны? Как бы, окажись тогда на моем месте, поступили вы, настоящий мужчина?

Было то тактической ошибкой или нет, но мои слова попали прямо в суть проблемы астронавтов.

Он поднял руки вверх.

– Посудите сами. Вам тогда несказанно повезло, а я сейчас лишь констатирую, что вас и не следовало ставить в такое положение.

– Согласна. Мой самолет должен был быть еще при вылете вооружен. Как женщина, я меньше и легче, из чего следует, что моему самолету требуется меньше топлива, и я, будучи женщиной, с перегрузками справляюсь лучше, чем мужчины. – Последнее утверждение, признаюсь, было далеко от истины, потому что для женщины я была высокой, а способность справляться с перегрузками была, по большей части, все же связана с ростом, телосложением и кровяным давлением. – На самом деле я бы сказала, что женщины уже должны быть в отряде астронавтов хотя бы только по этим причинам. Не говоря уже о том факте, что мы, как человечество, пытаемся основать внеземную колонию.

– Но мужчины все же, благодаря своей психике, гораздо лучше подходят для требующих значительных напряжений работ. – Он оглядел комнату и повторил то, что сказал Клемонс во время пресс-конференции: – Ведь известно, что Христофор Колумб ни единой женщины в свое путешествие не взял. Или я ошибаюсь?

– Вы вечно толкуете о завоевательных походах. – У меня под лифчиком выступили капельки пота. – Но вспомните и о мирных паломниках. Те в своих рядах имели огромное количество женщин. Или вы все же рассчитываете основать колонию в космосе без женщин?

– Пока я не вижу веских причин для участия в нашей Программе женщин в качестве астронавтов. Оставайтесь по-прежнему вычислителями. Это занятие не подвергнет вас опасности.

– Вот вам и веская причина. – Николь засмеялась, поднимая над головой свой бокал. – Дети!

Вокруг нас, немедленно снимая напряжение дискуссии, раздались смешки и одобрительное сопение.

Вперед вышел сенатор Уоргин и, принявшись дружелюбно болтать о гольфе, повлек Паркера от нас прочь. То было проявлением истинных мудрости и доброты, и это в данном случае явилось лучшим для всех разрешением возникшей проблемы.

Николь покинула свой насест и присоединилась ко мне с Натаниэлем. Встав со стула, я подняла свой бокал и отсалютовала им ей.

– Сожалею, что устроила здесь подобное.

– Сожалеть тебе не о чем. Ведь, вспомни, я, как и ты, вынуждена была общаться с Кобелем Паркером еще со времен войны и, конечно же, отлично представляю, что он собой являет. – Она сделала глоток шампанского. – А ты с его женой знакома?

Я покачала головой:

– Знаю о ней лишь понаслышке, но никогда с ней не встречалась.

– Заметила, что сегодня ее здесь нет? Не то чтобы я этим что-то хочу сказать. Просто сообщаю, что и миссис Паркер сюда была приглашена.

– Говоря о приглашениях… – Я взглянула на Натаниэля, который, казалось, был рад остаться со мной, а не сновать в толпе людей из высшего общества. – Так вот, мы вскорости устраиваем авиашоу с участием исключительно женщин-пилотов. Не уверена, что мое предложение тебя заинтересует, но все же…

– Да. Если ты попросишь меня полетать, то моим ответом будет несомненное «да». – Она, сверкнув бриллиантовым браслетом, подняла руку. – Но все же, будь оно неладно, попридержи пока коней. Посоветуюсь все же с Кеннетом. Политика, понимаешь ли, и все такое. Обычно в подобных случаях я его без особых трудов убалтываю, но все же…

– Великолепно!

Наличие жены сенатора в нашем списке пилотов, несомненно, восхитит журналистскую душу Бетти и значительно упростит подачу статей об авиашоу ее редактору в «Нэшнл таймс», а мне, что явится дополнительным бонусом, вовсе не придется всегда находиться в центре всеобщего внимания.

* * *

Я катала карандаш между пальцами, ожидая статического испытания новой ракеты «Атлас».

В бетонных бункерах я уже провела на удивление много времени и, как мне представлялось, даже вполне привыкла к неизменному запаху керосина в них. Оказалось, что не совсем, ибо 203 400 галлонов керосина хоть и находились на испытательном полигоне в целых трех милях от вполне себе стандартного контрольного бункера, в котором я и пребывала, но все же вовсю давали о себе знать, и наличие их я явственно ощущала при каждом вдыхаемом мною глотке воздуха.

Теперешнее задание мое было весьма непритязательным. Я уже рассчитала величину тяги, достаточную для вывода ракеты на орбиту, и теперь мне следовало в полевых условиях лишь убедиться в том, что ее величина и в самом деле соответствует моим расчетам.

Это был проект технически одаренного инженера – Лероя Пакетта. Он неистово верил только в компьютеры и людей вокруг себя обычно не замечал, а если и замечал, то лучше бы этого не делал, но у меня, вычислительницы, являющейся одновременно женой его босса, с ним проблем почти не возникало. К великому моему сожалению, только почти.

Он наклонился надо мной и, будто намереваясь опереться на спинку кресла, на котором я сидела, провел ладонью по моим плечам. Ласково так поинтересовался, теплом дыша мне в самое ухо:

– Как движутся дела, Элма?

Я, избегая его прикосновений, подалась вперед.

– Пока не запустим двигатели, у меня новостей для вас не найдется.

На другом конце комнаты поднял голову один из инженеров.

– Доктор Пакетт, мы начинаем подачу жидкого кислорода.

– Отлично. – Он улыбнулся, глядя на меня сверху вниз, и это «на меня» подразумевало мою грудь. – Просто дай мне знать, если тебе хоть что-нибудь понадобится.

– Непременно так и сделаю. – Я постучала карандашом по столу, пытаясь отвести его взгляд. – А сейчас мне, наверное, следует закончить подготовку.

– Могу ли я тебе помочь с…

Тут грянул взрыв, и по бункеру пронеслись сначала звук, а затем и жар, несший с собой зловоние горящего углерода. То была не первая потерянная нами ракета, но взрывы, хоть мы к ним уже и порядком привыкли, раз от разу тише не становились.

Инженеры вздрогнули и как один вскинули руки, поспешно затыкая себе уши, я же непроизвольно дернулась, да так, что едва не слетела с кресла.

Грохот стих, оставив только отдаленное потрескивание огня, и к нему вскоре присоединился вой сирен.

Пакетт, будто пытаясь помочь, потянулся ко мне, да только его мясистая лапа «каким-то образом» прямиком угодила мне на грудь.

Встав немедля с кресла, я оправила юбку и отступила от него. Мой пульс неистовствовал, и причинами тому послужили и взрыв, и гнев на Пакетта.

– Займись уж своим «хозяйством», – в сердцах предложила ему я. – Или тебе прикинуть размер фиаско?

* * *

Я смотрела на дорожку перед собой, а руку мне оттягивал шар для боулинга. Выдохнув, я двинулась вперед. На мгновение замерла. Слегка качнулась назад, а затем – снова вперед и плавно отпустила шар. Поначалу он катился идеально ровно, но затем траектория его движения слегка изогнулась, и в ладный строй кеглей он ударил не совсем по центру, да еще и под углом.

Сплит[12]. Чтоб тебе! Снова сплит!

– Ты сделала сплит, Элма! – Позади меня Миртл захлопала в ладоши. – Ты, вычислительница, снова его сделала.

Я развернулась, да так поспешно, что вокруг меня развилась юбка. В запале я произнесла:

– Можно подумать, что, будь на моем месте физик, у него бы получилось лучше.

Обняв жену одной рукой, Юджин покачал головой:

– Теория и практика – две абсолютно разные ипостаси. Физики хоть и знают законы полета, но знания эти летать им отнюдь не позволяют.

– Я летать умею, большое вам спасибо.

Мой шар для боулинга ударился о край возвратного желоба, и я, наклонившись, подняла его. Выпрямившись, помахала левой рукой в знак благодарности мальчугану-пинспоттеру[13]. Про себя отметила, что надо бы не позабыть при выходе о хороших чаевых для него.

– Кстати, о полетах… – начал было Юджин.

Миртл немедленно толкнула его ногой.

– Пусть она уж поскорее отыграет свой фрейм. Тогда, глядишь, успеем еще и фейерверком полюбоваться.

– Будь уверена, мы вытащим тебя наружу как раз вовремя, чтобы ты сполна насладилась Четвертым июля. – Юджин покачал головой и указал своей пивной кружкой на дорожку для шаров. Продолжил, по-прежнему обращаясь к своей супруге: – А я подожду. Пусть Элма сделает свой бросок, и затем, несомненно, придет и твой черед, и уж я с ней без помех и обсужу текущие вопросы.

Я вновь посмотрела на дорожку. Парнишка-пинспоттер очистил площадку от последней сбитой мною кегли и благополучно взгромоздился на свой высоченный табурет сбоку. В руках у него немедленно появился комикс, и даже отсюда я узнала на его обложке характерный красно-синий костюм Супермена.

Чтобы сбить обе кегли, мне предстояло ударить по одной из них в определенное место и под строго определенным углом, и тогда бы шар, слегка оттолкнувшись от падающей кегли, изменил бы направление своего движения и сбил бы и другую. Я мысленно видела траекторию движения шара от начала до самого победного конца. Дайте мне лист бумаги, и я опишу ее для вас с математической точностью. Но одно дело представлять, и совершенно другое – претворять.

Перед полосой я сделала телом маятник и, целясь в кеглю справа, швырнула шар. Тот, описав в воздухе короткую дугу, с гулким стуком ударился о гладкий пол и загрохотал по дорожке дальше, а я застыла, вытянув руку, будто все еще должным образом направляя его.

Шар, как и предполагалось, задел кеглю справа. Та закачалась, а затем накренилась и, вращаясь, все же упала. Шар от удара о кеглю ушел влево, но под недостаточным углом, и другая, левая кегля, оставалась совершенно недвижимой.

Из нашей маленькой группы вырвался сочувственный стон. Смеясь, я повернулась и сделала реверанс.

– В следующий раз тебе непременно повезет! – Натаниэль, занимая свое место перед дорожкой, ободряюще похлопал меня по плечу.

Миртл рассмеялась:

– В следующий раз… В следующий раз, глядишь, нас отсюда и выпрут.

– И выпрем, – тут же согласилась я. – Уж в следующий раз я себя покажу, будьте уверены! Мои навыки в боулинге и в самом деле вполне себе.

Юджин и Миртл, обменявшись взглядами, заулыбались, будто я только что сказала что-то совершенно восхитительное.

Хоть и с опозданием, признаюсь, но мой мозг все же догнал мой язык. Разумеется, Миртл подразумевала вовсе не результат нашего сегодняшнего состязания меж семейными парами, а их, Юджина и ее, присутствие тут. До Метеорита их вообще бы в зал не пустили, и место это было бы заполнено только белыми, теперь же ситуация радикально изменилась, и на них никто даже и не пялился.

Скрывая смущение от собственного тугодумия, я записала свой результат на листе и опустилась на скамейку рядом с Юджином.

Он протянул мне кружку с пивом. Спросил:

– Итак, что там с вашим авиашоу?

– Даже не уверена пока, случится ли оно. – Пиво было холодным и обладало приятно яркой горчинкой. – Идея шоу состоит в том, чтобы доказать, что женщины-пилоты способны быть астронавтами.

– Но?..

Шар Натаниэля покатился по дорожке и, врезавшись в центральную кеглю, разом разбросал по сторонам все остальные.

Страйк!

– Есть! – Я подняла бокал с пивом, празднуя успех своего мужа. – Но у нас есть только гражданские самолеты-маломерки. Чем больше я об этом думаю, тем для меня все более очевидным становится, что, каким бы хорошим ни было наше шоу, выглядеть таким же ярким, как шоу с военными самолетами, оно не будет.

– Понимаю. Пилоты-профессионалы сразу сообразят, что творимое вами там – подвиг, но широкой публике лишь зрелищность подавай. – Юджин покачал головой и, ожидая своей очереди, похлопал Натаниэля по спине. – Отменно у тебя получилось, братец Йорк.

Натаниэль взял свое пиво и откинулся на спинку скамейки.

– Авиашоу обсуждаете?

– Именно его.

Миртл посмотрела на него поверх очков.

– Заставляешь свою жену заниматься тем, чем заниматься надлежит тебе самому. Что ж, несомненно, твой такой подход прекрасен.

Натаниэль, рассмеявшись, возразил:

– У тебя, Миртл, совершенно превратное представление о нашем с Элмой браке. Я никогда свою жену ничего делать не заставляю. К тому же четко понимаю, что, попытавшись, вряд ли в том преуспею.

От брошенного Юджином шара кегли разлетелись по сторонам, но одна все же осталась на месте.

– Я ума не приложу, с чего это моя супруга полагает, что любой муж при желании заставит свою вторую половину делать то, что заблагорассудится ему. Ведь в нашей семье это ее предположение пока не срабатывало ни разу.

– Эй, не раскрывай все наши семейные секреты. – Миртл бросила ему в спину скомканную салфетку.

Пинспоттер меж тем убрал опрокинутые кегли и вернул Юджину его шар.

Смеясь, Юджин спросил меня:

– Так, значит, тебе нужны «Мустанги»?

– Не помешали бы. Так где ж их взять? – Я вздохнула и сделала большой глоток пива.

Я не пилотировала «Мустанг» со времен войны, а тогда этот тип самолетов был, безусловно, моим самым любимым из всех, что мне доводилось перегонять, – быстрый, маневренный и молниеносно отзывающийся на команды. Несомненно, в наши дни «Мустанг» уже не являет собой вершину современной инженерной мысли, но совсем недавно ему, безусловно, не было равных.

Следующим броском Юджин сбил последнюю кеглю. Немедленно издал победный вопль и потряс над головой кулаком.

Меняясь затем с женой местами на лавке, он чмокнул ее в щеку и тут же отнял у нее свою кружку с пивом. Выговорил ей:

– Мое. – Тут же повернувшись ко мне, спросил: – Как по-твоему, шесть «Мустангов» звучит?

Я замерла, не донеся свою кружку до рта.

– Шесть? Шесть «Мустангов»? Да откуда им здесь взяться?..

Юджин ухмыльнулся.

– В моем аэроклубе их ровнехонько шесть.

У меня отвисла челюсть. Совладав вскоре с собой, я все же спросила:

– Ты серьезно? Я же звонила все… Нет. Подожди. – Я ущипнула себя за нос. – Клянусь богом, урок теперь мною полностью усвоен. Понимаю, что обзвонила лишь белые аэроклубы. Шесть «Мустангов»! Поверить не могу.

Шесть «Мустангов». Мы могли бы продемонстрировать на них и правильные построения, и трюки с дымом, и…

Миртл, немедленно обменявшись взглядом с Натаниэлем, покачала головой. Едва слышно пробормотала:

– Пилоты.

Муж мой вздохнул и поднял свою кружку с пивом. Посетовал:

– Откуда ж им в должном количестве взяться.

Я, глядя Юджину в глаза, спросила его:

– Есть ли в вашем аэроклубе искусные женщины-пилоты?

– А то. Приходи в клуб, и я тебе их представлю. – Он подмигнул мне. – Потом по небесам покатаемся, а этих двоих оставим там, где им вполне уютно и где им и самое место. На земле.

14

МАК ЗАПУСКАЕТ ПИЛОТИРУЕМУЮ ОРБИТАЛЬНУЮ СТАНЦИЮ, ИЗГОТОВЛЕННУЮ ИЗ МНОГОСЛОЙНОЙ НАДУВНОЙ ТКАНИ

БИЛЛ БЕККЕР

Специально для «Нэшнл таймс» КАНЗАС-СИТИ, штат Канзас, 21 апреля 1956 года

Первая в мире космическая станция будет представлять собой огромное вращающееся колесо из четырех звеньев, каждое из которых формой напоминает гигантскую сосиску.

Негритянский клуб аэронавтики Канзас-Сити располагался в гораздо более удобном и просторном помещении, чем наш женский.

Мы вошли туда, и я оказалась здесь единственным белым человеком. Мало того, лица собравшихся здесь сегодня цветом варьировались от магнолии до глубокого иссиня-черного, и никто не обладал даже такой светлой кожей, какой обладала Миртл. Я выглядела здесь грязным носовым платком, брошенным на чистый стол. Слава богу, со мной был Юджин, и его присутствие рядом служило мне щитом.

Крепче сжав в руках сумочку, я, чтобы все же не дать задний ход, прижалась спиной к двери. На меня уставились все. Уставились во все глаза. Я попыталась улыбнуться. Потом предположила, что из-за того, как я столь неистово цепляюсь за свою сумочку, они, вероятно, полагают, что я обеспокоена ее сохранностью. Я ослабила хватку, но вряд ли это возымело хоть сколько-либо благоприятный эффект.

Юджин, улыбаясь, обернулся, и мы с ним направились к столу, за которым сидели три черные женщины.

В комнате снова завязались разговоры, но в них я отчетливо расслышала отдельные фразы: «что она здесь делает», «белая» и «какое нам дело».

Мы подошли к столу. Две женщины поспешно встали и отошли в сторону, третья же осталась на месте. Она даже сохранила на лице почти нейтральное выражение и лишь только сморщила нос, невольно тем самым все же выказывая мне свое презрение.

– Это – мисс Ида Пикс. – Юджин указал на младшую из двух стоящих женщин. Та была невысокой, обладала пышными формами и пухлыми смуглыми щеками. У другой стоящей женщины волосы были уложены в элегантную французскую прическу, заколотую зелеными бакелитовыми гребнями. – …Мисс Имоджин Брэггс, и… – Он указал на сидящую женщину. Ее оранжевое платье с узким белым воротничком вроде бы придавало ей теплоту, да только тому все же противоречило выражение ее лица. – …Мисс Сара Колман. Она – одна из лучших на целом свете пилотов.

– Спасибо, что согласились со мной встретиться. – Я сняла перчатки и, повинуясь жесту мисс Брэггс, села. – Полагаю, майор Линдхольм загодя объяснил вам цель нашего сегодняшнего визита сюда?

Мисс Колман кивнула.

– Вы, очевидно, стремитесь стать астронавтом.

– Я… Ну да. Но главная моя цель все же несколько иная. Я намерена заставить МАК рассматривать женщин в качестве пилотов. – Я, повернувшись, улыбнулась двум более дружелюбным женщинам. – Я надеюсь, что вы полетаете с нами.

Мисс Пикс, пристально рассматривая меня, наклонила голову.

– Из чего, несомненно, следует, что вы намерены в своих целях использовать кроме всего прочего и наши самолеты?

Что-то в нашем разговоре не клеилось. Я взглянула на Юджина, но он демонстративно отступил назад.

– Ваши самолеты… Полагаю, что это – тема для отдельной дискуссии.

– А если мы откажем вам в своих «Мустангах», вы все равно пригласите нас, чернокожих женщин, полетать с вами? – Тон мисс Брэггс был вроде бы мягким, и в голосе ее сквозило даже легкое любопытство, но в словах звучал явный вызов.

– Если вы сомневаетесь в моей квалификации и квалификации прочих пилотов из моего женского клуба и считаете нас недостаточно искусными для управления вашими самолетами, то что ж, на то воля ваша… – Мой ответ заставил мисс Колман фыркнуть, а я тем не менее продолжила: – Но поскольку майор Линдхольм очень высоко отозвался о вас, а мне позарез нужны опытные пилоты, то да, я все равно хотела бы с вами полетать.

– Заметано! Я – в игре. – Мисс Пикс ухмыльнулась. – Меня устраивает любой шанс еще немного полетать строем. Ведь вы же… Вы же определенно планируете в своем шоу и групповое пилотирование. Верно же?

– Безусловно.

Разумеется, я планировала. Если мы собирались убедить руководство проекта в том, что женщины-пилоты так же хороши, как и мужчины, критически необходимо было продемонстрировать им стройность нашего совместного полета.

Мисс Колман покачала головой и пробормотала:

– Полнейшая глупость.

– Сара…

– Не затыкай мне рот, Ида. Ведь сама же прекрасно знаешь, что, несмотря на нашу высочайшую квалификацию, в отряд астронавтов нас все равно нипочем не зачислят, и затеянное белой леди авиашоу этого совершенно не изменит. – Она пристально посмотрела на Юджина. – А вы как считаете, майор?

Тот прочистил горло.

– Ну, как знать, как знать… Теперь зачислены только семеро мужчин из разных стран, и они…

– И каждый из них – белый.

– Состав отряда меня тоже беспокоит, – согласилась я. – Вот почему с помощью авиашоу мы и пытаемся в корне изменить ситуацию. Как только руководство проекта увидит, насколько мы квалифицированны…

Выражение лица мисс Колман выдало ее крайнюю степень напряжения, и она, наклонившись через стол ко мне, произнесла:

– Меня приняли в «ОСы» во время Второй мировой, но вскоре разобрались, что я – черная, и настоятельно попросили меня свое заявление отозвать. А что заставляет вас полагать, что руководство МАК станет вести себя как-либо иначе?

– Я… Ну… Ну в данном случае мы говорим о внеземных колониях, и… И… – И тут я вспомнила, что сразу после падения Метеорита черных оставили в их кварталах умирать, и изменения произошли лишь только после того, как Юджин и Миртл принялись разбрасывать там свои листовки. – И мы их создадим только все вместе. Но для этого необходимо сначала продемонстрировать олухам из МАК, на что мы способны, следует доказать им, что мы умеем летать.

Мисс Пикс пожала плечами:

– Я уже сказала, что я – в деле. Можете и дальше спорить, но если мы просто будем здесь сидеть сиднем, то ничего уж точно не изменится.

Мисс Брэггс медленно кивнула и обронила:

– Во всяком случае, шоу гарантирует нам потеху.

Мисс Колман встала.

– У меня есть дела поважнее, чем тратить свое время, помогая еще одной белой леди эксплуатировать нас.

– Эксплуатировать? – Я невольно вскочила на ноги. – Я приглашаю вас летать, а вовсе не полы мыть или ужин подавать.

Мисс Колман ухмыльнулась.

– Приглашаете? Я – математик и химик, но первое, что вам на ум пришло, – так это представить меня в качестве прислуги. Так что нет, спасибо, мэм. Можете и дальше убеждать себя, что пытаетесь спасти нас, но уже без меня.

Она зашагала прочь, оставив меня с открытым ртом. И я, поди, стала ярко-красной от гнева и смущения. Мне следовало бы предвидеть такой оборот, ведь я уже совершила ту же ошибку с Миртл, когда мы только переехали, и я предположила, что она – просто домохозяйка, а она оказалась вычислителем в структуре обширного негритянского бизнеса, который производил химикаты для выпрямления волос, а я о подобном бизнесе прежде даже и ведать не ведала.

– Я – дура… Не могли бы вы передать мои извинения? – обратилась я к мисс Пикс. – Она – абсолютно права. – Я перекинула через плечо ручки своей сумочки и взялась за перчатки. – Спасибо, что уделили мне время.

– Так на вашем шоу групповые полеты точно будут? – спросила мисс Пикс, глядя вслед мисс Колман.

Я остановилась, наполовину уже надев правую перчатку.

– Да, будут.

Я, разумеется, не добавила, что состоятся они лишь в том случае, если мы все же достанем необходимое количество самолетов, но подумать-то об этом, конечно же, подумала.

– А когда у вас первая тренировка?

– Я… Значит ли это, что вы все еще хотите лететь с нами?

Она в упор взглянула на меня, и уголки ее рта приподнялись.

– Я же уже сказала «да». – Затем она мне подмигнула. – Кроме того… Переговоры прошли значительно лучше, чем я предполагала.

Я рассмеялась, возможно, даже слишком громко. Заметила:

– Ума не приложу, что тому послужило причиной.

Она, по-прежнему улыбаясь, склонила голову набок, но смысл улыбки ее кардинально изменился.

– Вы извинились.

* * *

Вы когда-нибудь получали именно то, что хотели, а потом понимали, что последствия оказались уж совсем непредвиденными?

Именно так и случилось со мной и планируемым мною авиашоу. В дополнение к Николь Уоргин выступить у нас также обещала Энн Спенсер Линдберг. Да-да, та самая Энн Линдберг. А еще и Сабиха Гекчен – турецкая летчица-истребительница, участница Второй мировой войны. Кроме того, принять участие в нашем мероприятии согласилась даже и принцесса Шаховская, которая воевала еще в Первую мировую, а затем благополучно бежала из России.

Я надеялась, что тот факт, что она была и настоящим пилотом истребителя, и принцессой, всего лишь привлечет некоторое дополнительное внимание к нашей затее, Бетти же пребывала в диком восторге, поскольку сочла принцессу золотой жилой для рекламы нашего авиашоу.

И Николь, благослови ее господь, используя все свои политические связи, наприглашала гостей, список которых ошеломлял разум. По крайней мере, мой разум. Там были и жена вице-президента Эглина. И Чарли Чаплин. И Элеонора Рузвельт.

Вот так я и оказалась в позаимствованном «Мустанге» на летном поле, окруженном трибунами, на которых теснились и зрители, и съемочные группы. Мне здесь было совершенно неуютно. Скажу лишь: «Слава богу, что нашлась принцесса». Пусть даже и стареющая, у которой больше и страны-то нет, но зато она летала с диадемой на голове.

В общем, всеобщее внимание к принцессе и ее диадеме меня более чем устраивало, а уж когда настала моя очередь летать, я стала уже совсем счастливой.

Николь, Бетти и я должны были совершить несколько групповых полетов с мисс Пикс и мисс Брэггс из Негритянского клуба аэронавтики Канзас-Сити. Те снабдили нас «Мустангами» и сами, как и предрекал Юджин, оказались чертовски искусными пилотами. И они… Они даже убедили посетить наше шоу доктора Мартина Лютера Кинга-младшего.

Я уже упоминала, что толпа была огромной? Так вот, она была, по моему мнению, безмерной!

Мы, следуя за мисс Пикс с военной дисциплиной, выстроились в очередь на взлет. Первая часть программы полетов была просто плотным V-образным строем, гудящим над аэродромом. Я говорю «просто», но во время нашего второго прохода над полем мы выполнили групповую свечку, сохраняя при этом плотный и ровный V-образный строй.

После многих лет тривиального использования моей «Сессны» скоростные полеты на «Мустанге» с группой потрясающих пилотов… К жизни вернулась часть меня. Часть, которая поди зачахла бы и умерла, не случись падения Метеорита.

При наших виражах мой позвоночник с силой вжимался в спинку пилотского кресла, а небольшие всплески турбулентности от самолетов вокруг меня осязаемо давали понять, что рядом находятся и другие женщины-пилоты, и от проявления их присутствия я ощущала себя невероятно живой.

Люди на трибунах внизу? Да что они мне? С таким же успехом они могли бы тогда и в спячке пребывать. Мы с ревом пронеслись над ними, накренились, поднимаясь по крутой дуге, а затем разделились.

Следующий элемент пилотирования был идеей сенатора Уоргина, и элемент этот мне представлялся чертовски слащавым.

Шесть наших самолетов вроде бы разделились, но сделали они это совершенно синхронно и по заранее намеченным траекториям. По радио мисс Пикс сказала:

– По моей команде, дамы. – Мгновение спустя, убедившись, что все мы уже находимся там, где нам и должно, велела: – Начали.

Я нажала на кнопку, и моя машина выпустила струю цветного дыма одновременно с остальными, а каждый из нас последовал по заранее определенной дуге, проходя мимо других самолетов в сложной хореографии, разработанной для того, чтобы избежать турбулентности от скользящих потоков друг друга.

Вскоре позади нас красным дымом на фоне серебристого неба оказалось выписано слово «МАРС».

Я закончила последний взмах буквы «М» и оглянулась через плечо. За спиной у меня за красным туманом лежала земля. Мой угол зрения совершенно не позволял прочитать все слово целиком, но я убедилась, что все наши отдельные штрихи связаны воедино.

Разрази меня гром, мы были воистину хороши!

Я снова обратила свой взор вперед, и тут мой самолет напоролся на птицу.

Затем в меня врезались еще три, и мимо с мясистыми глухими ударами пронеслись перья и ошметки плоти. Лобовое стекло немедля покрылось кровавой кашей, и мне удалось хоть что-то разглядеть перед собой лишь после того, как я пригнулась и даже наклонила голову в сторону, но, клянусь богом, я все же не отстала от своих товарищей по группе.

Вероятно, именно из-за моего положения в кабине я и не заметила на приборе стремительного падения уровня охлаждающей жидкости. Или повышения температуры двигателя. Или густого темного дыма, вырывающегося из задней части моего самолета, который, правда, немедля смешивался с красным, бутафорским.

Я полагала, что удары птичьих тел все же серьезно не повредили мой самолет, но полагала я так напрасно, поскольку, должно быть, одну из птиц все же засосало в радиатор, и ее тушка перебила патрубок. Вскоре двигатель перегрелся, и его заклинило, а что уж там именно послужило причиной, принципиального значения в ту минуту не имело. Принципиально было лишь то, что двигатель заглох и пропеллер перестал вращаться.

Мой самолет был направлен прямо вверх, а двигатель перестал давать тягу. Последовал момент нулевой гравитации.

Затем над головой промелькнула земля. То был первый виток зарождающегося вращения.

Затем вращение началось всерьез.

Желание немедленно дернуть на себя штурвал было неистовым, но я отлично понимала, что такое действие непременно меня убьет. Самолет снова перевернулся. Перед моими глазами промелькнуло небо. Затем – земля. Затем – ярмарочная площадь, которая и осталась предо мной, но принялась неистово, словно игрушечная юла, вращаться. Мимо моего лобового стекла пронеслись клубы красного и черного дыма, смешанного с кровью птиц.

Нарастающее ускорение прижало меня к правому борту кабины и выдавило воздух из грудной клетки. Вращение в правую сторону. Я резко, до упора крутанула штурвал влево – в сторону, противоположную вращению.

В глазах у меня потемнело. Мышцы рук налились обжигающей тяжестью, я же напрягла их пуще прежнего.

Черт возьми, я четко знала, как выйти из штопора. Доводилось и прежде. Главное – не поддаваться панике! Но земля все неуклонно приближалась и приближалась, а бороться со штурвалом становилось все тяжелее, но я твердо держала его максимально вывернутым против часовой стрелки.

Вращение самолета вокруг продольной оси ощутимо замедлилось, но нос его был по-прежнему нацелен в землю. Самолет, не снижая скорости, пикировал. Стекло передо мной было беспросветно измазано перьями и птичьей кровью, но в моем распоряжении тем не менее были приборы. Согласно их показаниям, высота все еще была достаточной, чтобы, выпрыгни я, купол парашюта успел наполниться воздухом, но, клянусь богом, пока у меня еще остается хоть малейший шанс, я его не упущу и позаимствованный мною самолет разбивать не стану.

Сделав глубокий вдох, я дернула штурвал на себя, намереваясь вывести самолет из пике. Немедленно на меня навалилась перегрузка, зрение мне почти отказало, а штурвал попытался выдернуть мои руки из плеч. Мне следовало либо держать его мертвой хваткой, либо бросить самолет на произвол судьбы.

Я выбрала первое. В голове пронеслось:

«Я. Сделаю. Все. Как. Надо».

Сделаю как надо, и точка!

Поскольку отключиться сейчас было совсем некстати, я напрягла мышцы ног и живота, заставляя кровь при нарастающей перегрузке хотя бы частично вернуться в мозг. Я не сводила глаз с приборной панели, полагая, что таким образом вовремя определю, когда вернусь к прямолинейному движению.

Так оно и произошло, и я, слегка оттолкнув от себя штурвал, полетела параллельно земле. Мое зрение мало-помалу прояснилось, и я наконец-то сделала полный, глубокий вдох.

Мне нужно было еще приземлиться, но даже с ограниченным обзором и отказавшим двигателем это не было слишком сложной задачей.

Я различила невдалеке взлетно-посадочную полосу.

«Мустанг» был чертовски хорошим планером, а запас высоты у меня был пока вполне приличным. Я пролетела над полосой, затем развернулась, облетела ее по неширокой дуге, опять развернулась и теперь уже зашла на посадку. Тут я попыталась сбросить скорость, но закрылки из-за повреждений, нанесенных птицами, оказались бесполезными. Пришлось совершать воистину экстренную посадку.

Я посмотрела направо и налево и, используя незапятнанные участки лобового стекла, оценила свое положение относительно земли, а та вдруг поднялась мне навстречу, и я немедля и что было мочи нажала на педаль тормоза, блокирующего колеса. Скорость была весьма значительной, и самолет принялся подпрыгивать несколько более рьяно, чем мне того бы хотелось, но я умудрилась остановить его в самом конце взлетно-посадочной.

Теперь его следовало отбуксировать в сторону, а затем уж осмотреть двигатель.

Из меня вдруг непроизвольно вырвался нервный смешок.

Птицы. Чертовы птицы! До чего ж я их ненавижу!

Но следует признать, что им-то пришлось куда хуже, чем мне. Ведь я-то как-никак все же жива!

Отодвинув подвижную часть фонаря назад, я поднялась, и тут над моею головой, все еще сохраняя безупречный строй, пронеслись «Мустанги».

Очевидно, что пилоты «Мустангов» на время очистили небо, давая мне максимум возможностей для успешной посадки, но сейчас должны были и сами приземляться.

Я находилась в самом конце взлетно-посадочной полосы и помехой им послужить уж никак не могла.

Ведь так?

Я посмотрела через плечо, чтобы удостовериться.

Взлетно-посадочная оказалась забита людьми – к моему самолету бежали операторы, репортеры и просто любопытствующие. Бежали все. Я помахала им из кабины, давая понять, что цела и невредима и помощь мне вовсе ни к чему, а им выбегать на полосу не следует.

Горло мне сдавливал ремешок летного шлема, да сдавливал так, что я едва могла дышать. Я принялась возиться с замком ремешка, но мои перчатки для такой операции оказались слишком толстыми и дубовыми, да и снять их мне тоже сразу не удалось.

– Миссис Йорк, миссис Йорк! Вы не пострадали? Что произошло? Ваша аварийная посадка была частью шоу? Или вы потеряли контроль над самолетом? Сюда! Миссис Йорк! Сюда!

Кто там кричит?

Народу было так много, что разобрать не представлялось возможным, а если бы я не находилась все еще в пилотской кабине, то, поди, оказалась бы раздавленной людской гущей, что собралась вокруг самолета. А люди снова и снова выкрикивали мое имя.

На крыло самолета, вещая в микрофон, взобрался мужчина:

– Я стою на крыле «Мустанга», управляемого миссис Йорк, которая только что пережила смертельно опасную аварию в воздухе. Миссис Йорк, не расскажете ли вы нам, что произошло?

По другую сторону самолета мужчина установил на землю штатив с камерой. Другой мужчина, стоя перед камерой, указал на меня рукой.

Мне даже не позволяли вылезти из кабины. Я рванула перчатку с правой руки и опять в том не преуспела. В негодовании вскричала:

– Отпустите меня, пожалуйста!

– Бедняжка! Она вся дрожит.

Все больше людей вокруг звали меня по имени. Человек на крыле сунул мне микрофон прямо под нос.

– Расскажите нам, пожалуйста, что вы чувствуете?

Я отвернулась от него, перелезла через противоположный борт кабины и спрыгнула на крыло. Оттуда – на землю и оказалась – вот уж идиотка идиоткой – прямо перед объективом телекамеры.

– Ой! И вот она уже здесь, перед нами. Миссис Йорк, вы чудом остались в живых. Скажите, когда с вами случается нечто подобное, вам становится страшно?

– Чудом, говорите? – Он думал, что я испугалась штопора. Они все полагали, что из-за штопора-то я и дрожу. Я прижала руку к крылу и попыталась успокоиться. – Я осталась цела благодаря обучению, которое получила как женщина-пилот Военно-воздушных сил во время войны.

– Разумеется. Но все же вам было страшно?

– Да в общем-то нет. Птицы в воздухе, конечно же, поначалу застали меня врасплох, но разбираться достойным образом с подобными сюрпризами являлось частью подготовки, которую я приобрела, прежде чем вошла в состав подразделения «ОС». – Я указала в воздух, где все еще кружили самолеты, управляемые женщинами моей группы. – Любая из них вышла бы из штопора не хуже меня.

– И каково это – оказаться в спирали смерти?

– Если вас должным образом обучили, то, попав в штопор, вы сосредоточитесь только на своих дальнейших действиях, а не на эмоциях. – Я попыталась изобразить на лице светскую улыбку, какую не раз при мне демонстрировала Николь. – А панику я приберегаю для разговоров с журналистами. – Последняя моя реплика вызвала в толпе смешки, и я прибавила: – К счастью, в полетах на Луну и Марс направляющимся туда пилотам беспокоиться о столкновении с птицей не придется. – Опять послышался смех. – Очень надеюсь, что всем понравится остальная часть авиашоу, и многие призадумаются о том, что наши леди-пилоты могут сделать для космических полетов, если их к таковым допустят. Да и вообще, если мы хотим создать колонии в космосе, то… То нам без женщин никак не обойтись.

– Мысль, конечно, небезынтересная. Может, поделитесь, что им, по вашему мнению, там делать?

– О господи… Я вовсе не уверена, стоит ли мне объяснять на телекамеру, откуда берутся дети. – И тут я увидела Натаниэля. Скорее даже не «увидела», а лишь почувствовала его. Почувствовала его ужас. Представила себе, как он протискивается сквозь плотную толпу, стремясь побыстрее оказаться рядом со мной. – А теперь, уж извините, меня зовет супружеский долг.

Толпа засмеялась громче прежнего, хотя я и не имела в виду никакой двусмысленности. Хотя бог с ними. Сейчас меня заботило лишь то, что, даже если я и выплачу супружеский долг полностью, да еще и с процентами, Натаниэля это в ближайшее время вряд ли успокоит.

Пробираясь сквозь толпу, я опустила голову, сосредоточившись лишь на твердом асфальте. Кроме асфальта я видела перед собой только мужские ботинки, дамские туфли на высоких каблуках, серые манжеты брюк да чулки с перекошенными задними швами. А еще были руки – руки, касавшиеся моих плеч, рук или спины.

И отовсюду слышалось:

– Миссис Йорк! Миссис Йорк!

И затем наконец:

– Элма!

Меня обхватили руки Натаниэля, и я, оказавшись точно под прикрытием щита, воспользовалась силой мужа и собралась. Люди наблюдали, и исчезнуть с их глаз я никак сейчас не могла. Чувствуя их взгляды, мне едва удавалось дышать.

Но мой муж был здесь. Был рядом. Я подняла голову. Поймала его взгляд. Его кристально-голубые глаза блестели от слез, а по краям век вовсю проявилась красная кайма. Его рука на моей спине дрожала.

Я прижала свою ладонь к его щеке.

– Я – цела. Любимый мой, у меня все замечательно. А в небе не произошло ничего особенного. Просто в штопор вошла.

– Тридцать процентов смертей пилотов происходят вследствие штопора. – Он привлек меня к себе и крепко-накрепко прижался своей щекой к моей. – Ничего особенного, говоришь? Уж мне-то сказки не рассказывай!

Не знаю, что породило во мне тогда смех. Может, причиной стало то, что я по-прежнему была не мертва? А может, понимание того, что паника и истерия – лишь две стороны одной и той же монеты? А может, я осознала, что муж мой любит меня так сильно, что в выражении своих чувств даже прибег к статистике?

Разберусь ли я хоть когда-нибудь с нахлынувшими на меня тогда чувствами? Крайне сомнительно.

– Ну теперь тебе, очевидно, придется пересмотреть цифры, дорогой. Ведь я не разбилась.

Он рассмеялся и поднял меня на руки, а толпа отступила назад.

А фотограф нас в ту секунду и щелкнул, и снимок тот был опубликован в «Нэшнл таймс». Ему на той же странице предшествовал снимок моего самолета, терпящего в небе бедствие.

Снимок «Я на руках мужа» оказался единственным запечатлевшим меня в тот день, поскольку, как только мы достигли аэровокзала, я тут же заперлась там в туалете. Каждый раз, когда я полагала, что уже собрала себя воедино и намеревалась выйти, то слышала в зале голоса репортеров, и меня немедля начинало снова выворачивать наизнанку. Пришлось терпеливо ждать окончания авиашоу. К тому времени желудок мой оказался совершенно пуст, а беспокойство стучащего в дверь Натаниэля было столь сильным, что дверь все же пришлось открыть.

Разумеется, мне бы было куда разумнее бояться катастрофы и ее последствий, но боялась я репортеров, и мне за то было ужасно стыдно.

Было стыдно еще и оттого, что на поверку я оказалась совсем уж слабой.

15

ПРОДЕМОНСТРИРОВАННОЕ ЛЕДИ-ПИЛОТАМИ АВИАШОУ НЕ ОСТАВИЛО РАВНОДУШНЫМ НИ ЕДИНОГО ИЗ МНОГОЧИСЛЕННЫХ ЗРИТЕЛЕЙ

ЭЛИЗАБЕТ РАЛЛС

Специально для «Нэшнл таймс». КАНЗАС-СИТИ, штат Канзас, 27 мая 1956 года

Вчера сотни энтузиастов авиации собрались у муниципального аэропорта, желая лицезреть первое международное авиашоу женщин-пилотов.

Особый интерес у собравшихся, безусловно, вызвала уроженка России – принцесса Шаховская, которая исполнила на своем старинном биплане несколько искуснейших петель в воздухе.

От запахов чеснока и имбиря, разносящихся по кухне Хелен, у меня уже давно текли слюнки, но я, будучи ответственной за коктейли, занималась делом – смешивала очередную порцию мартини для нас всех. Женщины-пилоты сидели на всех свободных местах, а Бетти – так и вообще на стойке. Она держала в одной руке газетную вырезку, а в другой – стакан с еще недопитым мартини, и голос ее был слышен каждому:

– Я цитирую: «Леди-пилоты проявили себя замечательными мастерами своего дела, чем привели присутствующую публику в восторг. Пилоты совершили множество удивительных подвигов, не последним из которых была военная точность их полета в строю, возглавляемом мисс Идой Пикс из Канзас-Сити».

Ида сидела за столиком в углу, рядом с Имоджин. Напротив них – Перл, которая таки нашла в самую последнюю минуту няню для своих тройняшек и теперь в недоумении оглядывала нашу группу, будто была поражена тем, что вышла из дома после наступления темноты. Удалось даже уговорить Сабиху Гекчен присоединиться к нам, прежде чем та отправится обратно в Турцию, ну а принцесса «с сожалением отклонила наше любезное приглашение».

– «Самый захватывающий момент авиашоу наступил, когда миссис Йорк, жена Натаниэля Йорка…»

– Почему журналюги не используют твое имя? – поинтересовалась Хелен, помешивая ложкой в большой кастрюле, в которой тушились овощи.

– Так уж у них повелось. – Я налила порцию вермута в кувшин с джином. – Да мне и, признаюсь, нравится быть замужем за Натаниэлем.

– А станешь ли ты настаивать на том, чтобы в газетных статьях использовалось твое нынешнее имя после того, как Деннис попросит тебя выйти за него замуж? – Бетти помахала перед Хелен газетой. – Ведь ты станешь миссис Чиень.

– Не поняла, о чем речь. – Я, на время отставив приготовление мартини, обратилась к Хелен: – У тебя, оказывается, есть кавалер?

Та, зажав в одной руке ложку, уставилась на меня и беззвучно, одними губами произнесла слово.

– Кавалер? – немедленно подхватила произнесенное мною слово Перл. – Это по-французски вроде бы значит «парень». И почему мы о нем ничего еще не знаем?

Хелен сначала закатила глаза, а затем снова уставилась в кастрюлю с овощами. Нехотя произнесла:

– Только потому, что он – китаец, вовсе не значит, что мы с ним встречаемся.

Я моргнула.

– Подожди. Деннис Чиень? Тот, что из инженерного отдела? Да он же – рохля рохлей.

– Мы. Не. Встречаемся. – Хелен развернулась и указала мокрой ложкой на Бетти. – А ты, раз взялась, читай уж статью до конца.

– Да, да, мэм. – Бетти сделала приличный глоток из своего стакана с мартини и, снова поднеся к глазам газету, продолжила: – «Самый захватывающий момент авиашоу наступил, когда миссис Йорк, жена Натаниэля Йорка, врезалась в стаю диких гусей и двигатель ее самолета заглох».

Я вздрогнула и, взглянув на Имоджин, обронила:

– По-прежнему сожалею о случившемся.

– Да уж, уверена, что полет стаи гусей ты не контролировала. – Имоджин покачала головой. – К тому же ты сполна оплатила ущерб, так что… Так что просто расслабься.

Хелен фыркнула.

– Удачи тебе в том, чтобы заставить ее не чувствовать себя виноватой хотя бы в чем-нибудь.

Подняв руку, я заявила:

– Я – еврейка. – Именно потому, что я не хотела, чтобы кто-то думал, что мы, евреи, скупы, я и настояла на том, чтобы мы с Натаниэлем возместили ущерб, хотя такой поступок и полностью уничтожил все наши сбережения. – Кроме того, я еще и южанка. Получается, что платить долги сполна закодировано в моей ДНК.

– Попробуй хоть иногда быть католичкой, – предложила мне от плиты Хелен.

– Дельное предложение. – Перл кивнула. – А то я оказываюсь в чем-то виноватой лишь оттого, что сижу здесь рядом с тобой, Элма.

– Да не отвлекайтесь же вы на пустяки! – вмешалась Бетти и помахала газетной вырезкой над головой. – Главное сейчас то, что моя статья попала в Ассошиэйтед Пресс, из чего следует, что ее перепечатали все крупные газеты и уже прочитали миллионы. Так что нам теперь самое время планировать свой следующий шаг.

Сабиха Гекчен подняла руку.

– Еще одно авиашоу? Пользуясь популярностью. Да?

– Может быть, мы могли бы повторить свой успех в другом городе, – предположила Ида. – Допустим, в Чикаго или Атланте.

Кивнув, я добавила льда в кувшин с мартини.

– Или в Сиэтле. Натаниэль разговаривал с руководством «Боинга» об их заправщике KC-135. И нет, к сожалению, управлять таким мы не сможем, но все же… Даже если «Боинг» лишь одолжит нам одну из первых своих серийных моделей для статической демонстрации на поле, это привлечет к нам значительное внимание.

Бетти покачала головой:

– Лица, принимающие решения, находятся здесь, в столице. И нам следует что-то сделать именно здесь. Например, транслировать авиашоу по телевидению. В прямом эфире.

Я чуть не уронила поднос со льдом.

Сталкиваться после авиашоу с многочисленными репортерами было для меня весьма тяжко, а уж предстать в прямом эфире, транслируемом на всю страну?..

Нет уж, спасибо! Только без меня!

– А как насчет шоу Дайны Шор? – Перл хлопнула в ладоши. – У нее частенько бывают самые разные гости.

– И она, замечу я, миссис Йорк, – тоже еврейка. – Бетти наклонилась ко мне через стойку. – Как тебе она? Хочешь, попытаюсь протащить тебя на ее шоу?

– Почти уверена, что для попадания туда мне придется петь. – Я, помешивая мартини, смотрела на кувшин. Джин охлаждался, и на стенках кувшина собирался конденсат. – Петь ни на каких телешоу я не намерена, а участие готова принять лишь в следующем авиашоу. Может, на шоу Дайны Шор меня заменишь ты, Ида?

– Почту за честь, а поскольку я – черная, то, разумеется, и петь умею.

– А у Дайны Шор разве был когда-нибудь чернокожий гость? – прозвучал чей-то голос.

Я вытащила ложку из кувшина.

– Поднимаю более насущный нынче вопрос… Кто еще хочет мартини?

Захотели, разумеется, все, а что до меня, так я сразу налила себе двойную порцию.

* * *

Перед нами стояла все та же сложнейшая цель – достижение Луны.

Я работала над серией расчетов для орбитального сближения. Теоретически все необходимые для коррекции курса данные могли бы постоянно и своевременно приходить на космический корабль с Земли, да только радиосвязь не обещала быть непрерывной, и оттого требовалось, чтобы астронавты в любой точке своего нахождения могли бы принимать решения самостоятельно. Если бы машины IBM были поменьше, полегче да понадежнее, то на них можно было бы возложить эту задачу, но только они были такими, какими были, и даже будь иначе, проведение предварительных расчетов все равно требовалось. Однозначно получалось, что все расчеты необходимо производить загодя.

Я была максимально сосредоточена на текущей своей задаче, и тут на мой стол упала тень. Это рядом остановилась руководительница отдела вычислений, миссис Роджерс. Выражение лица ее было хмурым, а собранные сзади в пучок серо-стальные волосы придавали ей совсем уж суровый вид, хотя назвать ее суровой руководительницей, разумеется, ни у кого из ее подчиненных язык бы не повернулся.

– Элма? Вам звонят в мой кабинет.

Звонят на работу?

Я мысленно пробежала по списку знакомых, прикидывая, кто бы из них мог позвонить мне на работу. Достойных кандидатов нашлось ровно два, а именно: мой муж, Натаниэль, который сидел от меня сейчас лишь чуть дальше по коридору, и мой брат, Гершель. Мое сердце упало. Сглотнув, я слегка откатила назад свое офисное кресло.

– Спасибо, миссис Роджерс.

Через наш общий стол на меня посмотрела Басира и озабоченно спросила:

– Что-то случилось, Элма?

Я пожала плечами, слишком уж, как надеялась, не выказывая своего беспокойства. Лишь пообещала:

– Вскоре сообщу тебе.

Неужели у меня в жизни опять выдалась черная полоса? Был ли ранен кто-то из детей моего брата? Или его жена? Или, боже… что, если звонила Дорис и что-то совсем уж худое случилось с Гершелем? Полиомиелит, может, повторился. Или он получил серьезную травму?

Я проследовала за миссис Роджерс в ее кабинет. Там она жестом указала на лежащую на столе телефонную трубку, а сама, оставшись у двери, сообщила:

– Дам тебе возможность уединиться, но постарайся надолго мой кабинет не занимать. Договорились?

– Разумеется, – согласилась я и с запозданием, но все же добавила: – Спасибо.

Начальница моя, выйдя в коридор, закрыла за собой дверь. Вздохнув, я вытерла ладони о юбку и лишь потом поднесла трубку к уху.

– Элма Йорк слушает.

Ответил мне мужской голос, владельца которого я не узнала:

– Извините, что беспокою вас на работе. Я – Дон Герберт.

Дон Герберт?

Имя показалось мне знакомым, но не более того. В отсутствие каких-либо подсказок я прибегла к методу, усвоенному от своей матери, – спросила неизвестного:

– Как поживаете?

Из трубки послышался смешок.

– Спасибо за вопрос. Я – так неплохо. А как вы?

– Тоже ничего. Спасибо.

Я принялась перебирать в руке телефонный шнур. А еще я ждала. Ждала того, что скажет мне неизвестный.

– Вот уж не ожидал, что и вы меня помните. Ведь мы встречались всего лишь дважды. Во время войны вы переправили мне два бомбардировщика в 767-й бомбардировочной эскадрилье в Италии.

– Капитан Герберт. Как же, как же, разумеется, помню вас. – Разумеется, я его немедля вспомнила. Чего он не соизволил упомянуть, заявляя «встречались», так это того, что, следуя его наставлениям, несколько пилотов-истребителей после нашей второй посадки освистали меня и моего второго пилота. Как бы то ни было, выяснилось, что звонок этот с моим братом никак не связан, и все промелькнувшие у меня в голове его беды – лишь мною надуманны. Я облегченно выдохнула. Да не только выдохнула, а даже и села в кресло перед столом. Не торопясь продолжила беседу: – Чем могу помочь?

– Ну… В общем, даже самое невероятное временами случается. Сразу после войны я слегка переквалифицировался, а недавно увидел газетную статью о вас и о том, как вы успешно выкрутились, угодив в сложнейший штопор, и обо всем прочем, а также об астронавтах и… В общем, слышали ли вы о шоу «Наблюдай за мистером Волшебником»?

– Я… – Его слова вовсе не касались того, о чем, как я полагала, пойдет разговор. Лишь на мгновение мне вдруг представилось, что он пригласит меня стать астронавтом, хотя, разумеется, я знала, что приглашение это может исходить только от директора Клемонса. – Да. Да, знаю о нем. Моей племяннице оно весьма нравится, хотя, признаюсь, сама я его ни разу не видела.

– Что ж, и такое бывает.

– Видите ли, телевизора у нас нет.

Он рассмеялся.

– И такое тоже бывает. Действительно бывает. Ну, так вернемся к цели моего звонка. Понимаете ли, я занимаюсь просветительством. В общем, просто науку пропагандирую, а в науке, как я убедился, вы сами так далеко продвинулись, что любые мои разговоры на научные темы, затей их я, наскучили бы любому до слез.

– Подождите, подождите. Так вы и есть мистер Волшебник?

– Так я же сообщил вам уже, что радикально изменил свою профдеятельность. – Из телефонной трубки снова раздался смех, и смех тот был абсолютно таким же, как и минуту назад, и я пожалела, что не посмотрела хотя бы одно шоу, хотя бы отрывочек с его участием. Захотелось мне вдруг знать, как он сейчас выглядит. – Дело в том, что дочь моего продюсера увидела по телевизору кадры, в которых было показано, как вы выходите из злополучного штопора, и сразу же заявила, что хочет быть, как вы, пилотом.

– Что ж… Признаюсь, такая оценка моей деятельности мне весьма лестна.

– Итак, мы разговорились, и я подумал, не захотите ли вы поучаствовать в НАШЕМ шоу.

Я в сердцах швырнула трубку на рычаг телефона и обеими руками оттолкнула его по столу от себя, да сделала это так резко, что еще чуть-чуть, и кресло бы подо мной опрокинулось. Я мгновенно покрылась по́том.

Оказаться в прямом эфире национального канала?

Нет, нет и еще раз нет. Абсолютно невозможно. Люди будут пялиться на меня. Тысячи, сотни тысяч людей разом. И что произойдет, если я совершу ошибку? Что эти люди обо мне подумают?

Зазвонил телефон, и я подскочила и, кажется, даже пискнула. Моя рука прижалась к груди, и биение моего сердца под ладонью участилось раза в два.

Телефон зазвонил снова.

Я, все же совладав с собой, облизнула губы и подняла трубку. Выдавила из себя:

– Миссис Йорк слушает.

– На проводе Дон Герберт. Похоже, нас разъединили.

– Похоже. Я… – Я прикрыла глаза и, наклонившись вперед, оперлась локтями о стол. – Вы что-то говорили?

– Говорил, что хотел бы видеть вас в своем шоу. Я подумал, что мы могли бы поговорить с вами на камеру о физике полета. Может быть, провести простой эксперимент с подъемной силой. Формат повествования, поверьте уж мне, непритязателен.

– Я бы того же тоже желала, да только полностью занята подготовкой к очередному запуску. Я просто и не знаю, смогу ли я выкроить для вас хоть толику времени.

– Я постараюсь, чтобы ваше участие в шоу вписалось в ваше расписание.

– Весьма любезно с вашей стороны, но… Может, для вашего шоу подойдет и какая-нибудь другая женщина-пилот?

Про себя я подумала, что Бетти великолепно бы вписалась в подобное шоу.

– Возможно, и подойдет… Возможно, подойдет даже гораздо лучше вас, да только мой продюсер настаивает, чтобы девушкой-пилотом были только и именно вы. Мне не нужен ответ прямо сейчас, но все же подумайте над моим предложением. Договорились?

– Конечно, конечно. Я подумаю.

Конечно, подумаю. Подумаю о том, как бы помягче сказать «нет», вот что я непременно сделаю.

* * *

Следующие две недели оказались по-настоящему заняты работой, которая, казалось, вовсе продохнуть не давала, и потому мне не пришлось даже лгать Дону, когда тот перезвонил мне неделю спустя, просто желая узнать, нет ли у меня к нему каких-либо вопросов. Я заявила, что слишком занята, даже чтобы разговаривать – запуск, судьба человечества и все такое, – но он оставил мне свой номер, надеясь, что ему теперь перезвоню я. Разумеется, я этого не сделала.

А жизнь за пределами МАК продолжалась.

Так, после работы, мы с Миртл соскочили с трамвая у рыночка, где торговали амиши[14]. Рынок располагался точно на полпути между нашими квартирами, и торговцы на нем мне нравились значительно больше, чем продавцы в продуктовом магазине, что находился ближе к тому месту, где жили мы с Натаниэлем.

– Как долго, по-твоему, твой задержится на работе? – спросила меня Миртл и, перепрыгнув через лужу, достигла тротуара.

– При желании успею и печенье ему испечь, и потом еще и на проходной встретить.

На тротуаре возле автобусной остановки, подтянув к себе колени, сидел бездомный. Сжимая в руках обрывок одеяла, к нему прислонилась девчушка. Я бросила в чашку бездомного доллар. Миртл последовала моему примеру, и я услышала звон падающих в чашку монет.

Вскоре Миртл меня догнала.

– Получается, у нас достаточно времени для разговоров.

Я толкнула дверь, ведущую в крытое помещение рынка. Бросила через плечо:

– Лучше и начинать не стоит. Наслушалась уже.

– Да я просто подумала, что неплохо бы нам устроить девичник. – Глаза ее были широко раскрыты и невинны. – Юджин нынче дежурным на военно-воздушной базе, и у меня потому вдруг неожиданно выдалась уйма свободного времени.

– Хм… – Я взяла корзину для покупок и кивнула мистеру Йодеру – управляющему рынком амишей. Порывшись в сумочке, извлекла свою продовольственную книжку. Открыла ее. – Да чтоб тебе! У меня закончились марки на мясо.

– Тебе все же следует принять участие в шоу «мистера Волшебника». – Миртл взяла пучок редиски и положила его в свою корзину для покупок.

Мое сердце бешено заколотилось при одном только названии шоу. Разумеется, ошибкой было рассказать женщинам из моего собственного вычислительного отдела о том, что меня туда настоятельно приглашают, но я-то наивно полагала, что над дурацким предложением единодушно посмеются, и никак не ожидала, что меня примутся подначивать на участие в нем. Оглядываясь назад, я, разумеется, поняла, что изначально поступила не слишком разумно.

– Поднимаешь этот вопрос просто так? – спросила я Миртл. – Ни с того ни с сего? Без вступления или перехода к теме вопроса?

Салат на прилавке выглядел вполне себе, но у нас в квартире в ящиках вдоль окон росло вполне достаточно салата, и пока один из нас – речь идет обо мне или Натаниэле – не забывал полить салат в ящиках водой, этих листьев нам вполне было достаточно.

– Не в первый раз, заметь. Прошлый девичник, помнишь? Так что… – Миртл взвесила гроздь винограда в руке, но, посмотрев на цену, положила ее обратно.

– Даже и не знаю… – Я понятия не имела, как объяснить то, что я ни с того ни с сего паникую. Каким образом уверить ее в том, что для нее смысла вовсе не имело? Ни для нее, ни для кого-либо еще? Ни даже для меня самой. – Это что, помидоры?

Среди зелени уютно устроилась коробка, в которой находились бледно-зеленоватые шары с едва заметным розовым окрасом по бокам. Уже целую вечность в течение летнего сезона не выдавалось достаточно долгого теплого периода для созревания местных помидоров. Конечно же, были еще тепличные помидоры с дальнего юга, но те почти всегда, добравшись до Канзас-Сити, оказывались совершенно безвкусными.

Позади меня мистер Йодер сообщил:

– Сегодня у нас было даже несколько спелых яблок, но они быстро разошлись.

– Оно и понятно. – Я взяла три помидорины, взглянула на Миртл и, улыбнувшись ей, предложила: – Давай отправимся ко мне. Там я тебя угощу жареными зелеными томатами, а ты приготовишь для нас обеих мартини и попытаешься убедить меня, что мне непременно следует поддаться уговорам мистера Волшебника.

16

ПЕНДЖАБЦЫ СТАЛКИВАЮТСЯ С НЕХВАТКОЙ ПРОДОВОЛЬСТВИЯ

Специально для «Нэшнл таймс». КАРАЧИ, Пакистан, 26 июня 1956 года

Действующий главный министр Пенджаба, житницы Пакистана, Миан Мумтаз Даултана, заявил Законодательному собранию, что если вызванная падением Метеорита зима продолжится, то в следующем году жители Пенджаба столкнутся с острейшей нехваткой продовольствия.

Я ненавижу рвоту, а рвало меня за сегодня уже второй раз, но даже и после этого в горле у меня все еще остался приторный вкус утреннего кофе.

Да чтоб вам всем! Мне теперь необходимо хоть как-то подправить макияж. И это после того, как милые женщины-ассистентки уже вовсю сотворили на моем лице презентабельный идеал для телевизионных камер.

Тело мое вечно меня предает, и я его за это люто ненавижу, а еще больше ненавижу себя саму за то, что толпы я боялась не всегда. Страхи эти появились лишь в колледже. Там вечно на меня пялились молодые люди. Насмехались, подначивали… И причиной тому было то, что я с легкостью решала в уме задачи, которые юношам-студентам не давались даже и на бумаге, и преподаватели, будь они неладны, вечно тыкали это недорослям в лицо, мне же при этом хотелось лишь поскорее спрятаться… Но я всегда вела себя достойно, поскольку была дочерью своего отца, а он в меня истово верил. Верил настолько сильно, что мне приходилось все терпеть. Я и теперь по-прежнему хочу, чтобы отец мною гордился, хотя его, да и мамы уже четыре года как не стало.

В итоге я научилась блевать незаметно для окружающих, хотя за слабость ту себя по-прежнему ненавижу.

Кто-то постучался в дверь выделенной мне гримерки.

– Миссис Йорк?

Я схватилась за край унитаза, а желудок мой снова свело судорогой. Сглотнув, я оторвала кусок туалетной бумаги и, поспешно обтерев им губы, крикнула:

– Одну минутку.

На то, чтобы, покинув туалет при гримерке, промокнуть лицо влажной салфеткой и нанести перед зеркалом новый толстый слой красной губной помады, мне действительно потребовалась всего лишь минута.

Подойдя к двери, я ущипнула себя за щеки, надеясь, что они снова засияют. Мои руки все еще дрожали, но если, как я знала, прижать их покрепче к бокам, то дрожь будет почти незаметна. В колледже я пробовала даже курить, надеясь занять хотя бы одну руку, но оказалось, что с зажатой между пальцами сигаретой руку мою трясет ничуть не меньше, чем пустую, а запах табачного дыма у меня неизменно ассоциировался с запахом выхлопных газов из дюз ракеты, заправленной свиным дерьмом.

– Извините, что заставила вас ждать, – мой голос звучал почти нормально для тех, кто меня прежде не знал. На самом же деле звучала я хрипло и низко и этим весьма походила на Мэрилин Монро, но отнюдь не на саму себя.

Ожидающий меня помощник коротко улыбнулся поверх своего блокнота с ярко-красной обложкой.

– Для извинений нет причин, миссис Йорк.

Но по коридору к студии он повел меня весьма энергичным шагом, а мой желудок меж тем снова свело судорогой.

3,1415926535897932384…

По крайней мере, «Наблюдай за мистером Волшебником» было детским шоу, так что зрителей у него, весьма вероятно, было немного. Хотя вроде бы транслировала его целых девяносто одна станция, и получалось, что смотрят его миллиона два зрителей. Или все же несколько больше?

Почему циркуляция воздуха в студии столь дрянная?

Простые числа. Именно они – то, что мне сейчас надо. Решив так, я начала другой отсчет:

2, 3, 5, 7, 11, 13, 17, 19, 23, 29, 31, 37, 41…

Съемочная площадка была ярко освещена. Ранее мне устроили небольшую экскурсию, и теперь ассистент привел меня за уже знакомое мне фальшивое заднее крыльцо дома мистера Волшебника.

43, 47, 53, 59, 61, 67, 71…

Мне предстоял просто разговор с человеком, которого я знала по войне. Если мне удастся не думать о нем как о мистере Волшебнике и если я смогу воспринять его как капитана Дона Герберта, то проблем не возникнет. Мне всего-то и нужно просто с ним говорить. С ним и только с ним.

За дверью кто-то начал отчет:

– В эфире мы будем через пять, четыре, три…

И началась прямая трансляция.

Я прижала руку к животу и вдохнула через рот. Дон был хорошим человеком, и живой аудитории перед ним не было. Были лишь он да ребенок-актер рядом.

Какого черта я все же сказала «да»?

Ассистент – мне его имя называли, и я должна была бы его знать, да только позабыла – не выпуская из рук свой ярко-красный блокнот, кивнул. Кивнул в сторону сцены. То, очевидно, было мне намеком.

За стеной, ожидая, когда я войду через дверь, разговор вел Дон. Мне просто предстояло открыть дверь. Ручка была именно там, где ей и полагалось.

Возьми же себя в руки, Элма. Если бы твой отец видел тебя дрожащей в темноте перед незапертой дверью на задворках сцены…

Мою проблему решил ассистент, постучав в дверь.

По другую сторону фальшивой стены Дон произнес:

– Входите.

Немедленно в моей голове зазвучал мамин голос:

«Расправь плечи. Выше голову. Помни, что ты – юная леди, а вовсе не верблюд».

Расправив плечи и подняв голову, я распахнула дверь и вышла на сцену.

У кухонной стойки стоял Дон, рукава его рубашки были закатаны, в руках он держал модель самолета. Рядом с ним находилась девочка лет десяти. На ней были вишнево-красная юбка и облегающий розовый кардиган, а ее блестящие каштановые волосы были убраны с лица замысловатым образом. На мне, когда я была ребенком, подобная прическа и пяти минут не продержалась бы.

– Посмотрите, кто к нам пришел! – Дон поставил самолет на стойку и повернулся к маленькой девочке. – Рита, это моя подруга, Элма Йорк.

– Как поживаете, миссис Йорк?

Дон назидательно поднял палец.

– Вообще-то ее следует называть доктором Йорк, поскольку она – доктор. Она доктор, но не врач.

– Как так? Доктор, но не врач? А разве такое бывает?

У меня защипало глаза, поскольку подобного начала я не предвидела. Я сообщила:

– Полагаю, что Волшебник совершенно прав. У меня докторская степень по физике и математике в Стэнфорде. Тем не менее большинство людей называют меня просто миссис Йорк.

– Ну, сегодня вы именно доктор Йорк, поскольку я намерен разобраться с некоторыми вопросами физики, и для этого мне настоятельно потребуется ваша помощь. – Дон поднял модель самолета. – Видите ли, я здесь просто пытаюсь объяснить Рите законы аэродинамики.

– Буду весьма рада вам в этом помочь.

Я подошла к отметке, нарисованной для меня на полу мелом, и мистер Волшебник снова наклонился к Рите.

– Также замечу, что доктор Йорк к тому же еще и пилот.

Рита улыбнулась, и улыбка ее была непревзойденной. Детской. Артистичной.

Она произнесла:

– Отлично! Она-то нам и поможет разобраться в том, как летают самолеты.

– Безусловно, поможет. – Мистер Волшебник тоже артистично улыбнулся. – А еще, надеюсь, она нам и с движителями ракет разобраться поможет. Но с ракетами давай разберемся позже. А пока посмотрим на крыло самолета.

* * *

Мы поднимались в нашу квартирку, и мою сумку тащил Натаниэль. Он отвел сумку в сторону, когда мы проходили мимо блондинки из квартиры 3Б. Та, пошатываясь, спускалась по лестнице. Туфли ее были на высоченных каблуках, а губы накрашены ярко-красной помадой. В руке у нее была зажата уже початая бутылка. В общем, все наводило на мысль о том, что двинулась она на ночную прогулку.

Она мне улыбнулась.

– Видела вас прошлой ночью по телевизору.

– Правда? – Я ухватилась за перила и неопределенно ей улыбнулась. Подумала, следует ли мне сказать «спасибо», да все же воздержалась.

– Прежде мы жили-поживали рядом, а я и не знала, что вы столь умны!

Ее передние зубы были безобразно желты от табачного дыма, и одному только богу было известно, как ей удавалось и позволить себе табак в изобилии, и своевременно оплатить арендную плату.

– Спасибо на добром слове, – слегка растерянно обронила я.

Натаниэль сделал шаг назад, ко мне. Проговорил:

– Моей жене поскорей бы уж домой. Только-только вернулась из Чикаго.

– Чикаго! – почти нараспев произнесла соседка. – Да, там чудесно!

Я протиснулась мимо нее.

– Я почти ничего там не увидела. Только в телестудии побывала, а потом сразу же домой вернулась.

Повернувшись на лестнице, она сосредоточенно посмотрела на меня снизу вверх и сложила вместе ладони.

– Подумать только, я знаю кого-то, кто выступал по телевидению.

Знает меня? Мы жили в квартирах, двери которых выходили в один и тот же коридор, но я понятия не имела, как ее зовут. Мы просто иногда друг друга видели на лестнице.

– Я сама с трудом в это верю.

– На что это было похоже? – Она сделала шаг ко мне.

Натаниэль, положив руку мне на плечо и притянув к себе, сказал:

– Уверен, дамы, не останови вас, так вы всю ночь проболтаете, но поймите же, что я не видел свою жену целых два дня. Может, поговорите позже?

– Конечно, конечно! – Соседка хихикнула. – Поговорить позже тоже будет здорово. А теперь спокойной ночи!

Мы тоже пожелали ей «спокойной ночи» и вбежали на свой этаж. Натаниэль оглянулся напоследок через плечо и спросил меня:

– Правильно ли я сделал, что вызволил тебя?

– Разумеется, дорогой. – Я говорила тихо, поскольку звуки по лестничной клетке разносились гулким эхом. – А ты хоть ее имя знаешь?

Он покачал головой:

– Полагал, что его знаешь ты. Да не беда, завтра взглянем на ее почтовый ящик. Однако сегодня вечером… Я очень скучал по тебе.

– Признаюсь, я тоже. – Я наклонилась, но чмокнуть его в щеку не смогла, поскольку он возился с ключами, и оттого лишь спросила: – Как мне восполнить время своего отсутствия?

– Хм… – Он повернул ключ в замке и толкнул дверь. – Я, как и прежде, всегда думаю о том, как бы убедить тебя впредь не странствовать, а оставаться дома.

– Меня-то и не было всего две ночи. Разве стоило о том… – Пронзительно зазвонил телефон, но я все же закончила фразу: – Беспокоиться?

Натаниэль нажал на настенный выключатель. Тот привычно щелкнул, но светлее в комнате не стало.

– Должно быть, пробки перегорели, – предположил Натаниэль. – Уверен, проблему вскоре решу.

А на другом конце комнаты все настырно звонил и звонил телефон.

Я поспешно, не разуваясь, прошла через нашу комнатенку. Абсолютно темно не было, поскольку свет все же проникал из общего коридора через проем незатворенной двери и через окна снаружи, где присутствовало городское освещение.

Я подняла трубку. Сказала в нее:

– Элма Йорк слушает.

– Меня слушает знаменитый доктор Элма Йорк? – Смех моего брата немедленно вызвал в моем воображении его лицо. Вспомнилось также, что, когда он улыбается, в уголках его глаз неизменно появляются морщинки – гусиные лапки.

– Да перестань же ты. Никто меня так не называет.

– Кроме мистера Волшебника. Элма, признаю, ты была воистину великолепна.

Разумеется, слышать такое от брата мне было чертовски лестно.

– Комплиментами сыплешь? – Я обмотала телефонный шнур вокруг руки и села на диван. – Да ты, должно быть, на старости лет мягче становишься.

– Какое там мягче? Считал вырезки из газет, что вы нам прислали, интересными. Но телевидение? Кто бы от тебя такого ожидал. Мама и папа тобой бы, несомненно, гордились.

Я вытерла глаза тыльной стороной ладони и невольно призналась:

– Ну, на съемочной площадке меня чуть не вырвало.

– Ничего подобного я не заметил. – Последовала непродолжительная пауза, и мне показалось, что он намерен что-то спросить, но он просто сказал: – Ты была великолепна. Действительно великолепна. И у тебя уже есть свой фан-клуб. Кстати, поговорить с тобой намеревается один из твоих фанатов.

В телефонной трубке зашуршало – очевидно, он передавал ее кому-то. Натаниэль в темноте все еще рылся в ящике комода. Я потянулась к настольной лампе, что стояла на столике по другую сторону дивана.

– Привет, тетя Элма, – заполнил трубку сладкий взволнованный голос моей девятилетней племянницы.

– Рейчел! И как поживает моя любимая племянница? – Я потянула за цепочку, но лампа не загорелась. Как идиотка, я попробовала еще раз. Результат, разумеется, оказался тем же. – Не вешай трубку, дорогая. Натаниэль? Что там со светом?

– Пока неясно. Ищу тут фонарик.

– О, извини. Он – на аэродроме. Субботние свечи – в нижнем ящике. – Я вернулась к телефону. – Прости, Рейчел. Пришлось помочь дяде Натаниэлю кое-что срочно отыскать.

– Мистер Волшебник был с тобой милым?

– О да, он был очень мил, милая моя. Ты смотрела телепередачу?

– Я всегда смотрю «Мистера Волшебника». Смотрела даже до того, как ты там появилась, но ты понравилась мне даже больше, чем он.

Я засмеялась, поджимая под себя ноги на диване. Натаниэль наконец-то зажег свечу, и в нашей крошечной студии стало почти светло. Я показала ему большой палец, и он с довольным видом кивнул в ответ.

– Ну, ты же меня знала и прежде.

– Конечно же, знала. Но не в этом дело. Я прежде думала, что хочу стать ученым, как мистер Волшебник, но теперь я хочу, как ты, быть астронавтом.

– Но я не… Я не астронавт. – Я ломала голову, пытаясь вспомнить, что я говорила на шоу. – Я – всего лишь пилот.

– Но ты же стремишься стать астронавтом. Ведь верно? И ты – еще и доктор. И папа говорит, что ты действительно умная, и можешь быть кем захочешь, и когда-нибудь обязательно станешь астронавтом. И я тоже хочу им стать.

Прижав руку ко рту, я хоть и трудом, но все же удержалась от слез.

– Твой папа много чего говорит. Разумеется, он всегда и во всем прав, но сейчас ты спрашиваешь меня, и я тебе сообщаю, что хотеть чего-то само по себе недостаточно.

– Да знаю я это, знаю! Знаю также, что необходимо много работать. Вот ты все понимаешь. Так скажи, что мне нужно сделать, чтобы стать астронавтом?

– Многое из того, что нужно, тебе совершенно не понравится. Например… Прямо сейчас, чтобы стать сильной и здоровой, тебе необходимо есть так тобою не любимые овощи. А еще без чьей-либо помощи регулярно делать домашку по математике.

– Да ты говоришь точь-в-точь как мой папа.

Я рассмеялась.

– Так ты же сама сказала, что хочешь стать астронавтом, вот я и даю тебе дельные советы.

– Ну да… Понимаю.

– Весьма надеюсь на это. – Маленькая девочка в телешоу Волшебника также сказала, что хочет быть астронавтом, что, как я полагала, было лишь частью сценария, но она повторила это же и после завершения эфира. Я тогда пребывала в полном изнеможении, и даже осознание того, что пытка публичностью наконец-то закончилась, сил мне еще не прибавило, и ответить ей хоть что-либо вразумительное я просто не смогла, о чем, конечно же, потом пожалела. – Итак, тебе нужно составить список всего, чему тебе обязательно следует научиться, а затем начать работать. Хорошо? Если у тебя все получится, то когда-нибудь непременно мы с тобой вместе окажемся на Марсе.

– Не шутишь? – Голос племянницы стал приглушенным, но я все же услышала: – Тетя Элма говорит, что мы вместе полетим на Марс!

До меня донесся смех Гершеля в отдалении, а затем из трубки уже явственно прозвучал его голос:

– Теперь мне уж никак не отвертеться от покупки деталей для модели самолета.

– Я отправлю ей на день рождения набор по почте.

– Заметано, сестричка. И вот еще что. Скажи, ты получила приглашение на бар-мицву Томми?

– Подожди, сейчас проверю. – Я, схватив телефонный аппарат за основание, встала. Несомненным преимуществом нашей крошечной квартиры было не только то, что на уборку ее у меня обычно уходило совсем немного времени, но и то, что телефон можно было перетащить через всю комнату, и даже на кухню, и длины шнура везде хватало. – Уж извини, но последние два дня меня в городе не было.

Оправдание было вполне достойным, но правда заключалась в том, что, как только я вовсю впряглась в организацию авиашоу, то забросила просматривать собственную почту. А с тех пор…

Натаниэль вывинчивал из коробки предохранитель, но, увидев меня, отвлекся и зажег еще одну свечу. Я, прижав плечом телефонную трубку к уху, взяла ее у него.

На столе лежала стопка конвертов, и я их пролистала. При свете свеч занятие это оказалось почти романтичным. Может быть, окончив разговор с братом, я даже предложу Натаниэлю повременить с заменой пробок.

– Так когда бар-мицва, говоришь? – произнесла я в микрофон трубки.

– Пятнадцатого декабря. Дорис просит передать тебе, что мы уже приготовили для вас гостевую комнату.

– Замечательно… – Один из конвертов был желтым, и на нем ярко-красными чернилами был нанесен штамп «ПРОСРОЧЕНО». – Ой!.. Гершель, миленький, не возражаешь, если я перезвоню тебе позже? И непременно скажи Томми, что мы будем на его бар-мицве. Пропустить такое было бы тяжким грехом.

Мы коротко попрощались и повесили трубки, и я немедленно разорвала конверт и вынула из него просроченный счет. Мой желудок скрутило, как будто я собиралась обратиться к многотысячной толпе. Мне было отчаянно стыдно. Я была так занята авиашоу, интервью и телевидением, что вовремя не оплатила счета, а своевременная их оплата, как известно, была частью нашего с Натаниэлем неписаного брачного договора.

– Я… Я совсем позабыла оплатить счет за электричество.

После этих моих слов воцарилась тишина. На столе мерцали свечи, и я наконец углядела в вазе розу. В нынешнее время роза эта стоила дороже, чем дюжина таких же всего лишь несколько лет назад.

– Натаниэль… – пробормотала я. – Мне так жаль, так жаль.

Он оставил коробку с предохранителями открытой. Обратился ко мне:

– Да ничего страшного. Понятно же, что на тебя в последнее время обрушилось множество всяческих хлопот.

Мой взор не отпускала стопка почты на столе.

И мне все же было несказанно стыдно.

– Непременно просмотрю все счета завтра, – пообещала я. – Удостоверюсь, что не пропустила ни единого.

– Да не бери ты в голову. – Он задул свечу и, обойдя стол, приблизился ко мне. – Я просто счастлив, что ты снова дома.

Потом он задул и свечу подле меня, и мы оказались в блаженной темноте. В темноте, испеченной по нашему собственному рецепту.

17

СПЕЦИАЛИЗИРУЮЩАЯСЯ НА ПРОИЗВОДСТВЕ ТЕПЛОИЗОЛИРУЮЩИХ МАТЕРИАЛОВ КОМПАНИЯ В ХОДЕ ДВУХЛЕТНИХ ИСПЫТАНИЙ УБЕДИТЕЛЬНО ДОКАЗАЛА, ЧТО ОБОГРЕТЬ ДОМ МОЖНО ВСЕГО ЛИШЬ ЗА 12 ДОЛЛАРОВ В МЕСЯЦ

КАНЗАС-СИТИ, штат Канзас, 14 июля 1956 года

В сотрудничестве с Комитетом ООН по климату корпорация «Оуэнс-Корнинг фибергласс» провела двухлетнюю программу испытаний, в которой приняли участие сто пятьдесят новых домов во всех климатических регионах Соединенных Штатов, Европы и даже в некоторых частях Африки. Все тестируемые дома были «спроектированы с учетом комфорта» и требовали тени от деревьев поблизости или специальных решеток, широкого свеса крыш, теплоотражающего экранирования и непременно вентиляции чердака.

Мы возвращались домой из синагоги, и было так тепло, что я волей-неволей все же сняла пальто.

Думалось мне, что, слава богу, наконец-то потеплело, но… Но я все же отлично понимала, что именно означает это потепление, а означало оно лишь то, что мы вплотную приблизились к наступлению Эры Глобальной Жары, вызванной усилением парникового эффекта.

Я, перекинув пальто через руку, стояла в ожидании, а Натаниэль, присев, возился с нашим почтовым ящиком, сдвинув шляпу на затылок.

– Ха. Интересно, что это такое…

Внутри почтового ящика почти все пространство занимал здоровущий мягкий конверт. Натаниэль принялся с силой вытягивать конверт из ящика, а тот не давался, но вдруг, словно ослабев, разом выскочил наружу, а Натаниэль, потеряв равновесие, завалился на спину.

– Ты не ушибся? – поинтересовалась я и, наклонившись, подняла несколько выпавших на пол обычных конвертов.

– Да все нормально, нормально… – Он подобрал и вновь нахлобучил себе на голову шляпу. В недоумении уставившись на огромный конверт, произнес: – Похоже, эта корреспонденция для тебя.

Я даже прекратила засовывать обычные конверты к себе в сумочку.

– Для меня?

– От Эн-би-си. – Он сунул конвертище под мышку и, вновь наклонившись, закрыл почтовый ящик. – Держу пари, тебе пришло письмо от фанатов.

– Глупостей не мели. Наверняка это просто подарок в знак благодарности или что-то в том же роде.

Мы начали подниматься по лестнице, а сердце мое при этом принялось бешено колотиться. Хотелось все же верить, что никто не смотрел то чертово телешоу.

Мы добрались до квартиры, и там гигантский конверт сразу же занял бо́льшую часть кухонного стола. Я обошла его, будто конверт был коброй или чем-то столь же смертоносным. Натаниэль сел за стол и вытащил из портфеля чертеж ракетного ускорителя, над которым работал, когда я вчера наконец уболтала его покинуть свой кабинет.

– Подозрительно похоже, что кое-кто собирается работать в Шаббат… – Я открыла холодильник и порылась в нем, пытаясь сообразить, что у нас будет на ужин.

– А ты, как я погляжу, в Шаббат готовить вознамерилась. – Он подмигнул мне. – А что до меня, то, выходя за меня замуж, ты уже и тогда знала, что я – никудышный еврей.

– Я всего лишь своим предположением с тобой поделилась.

– М-м-м-гм… Полагаю, что если ты сама не намереваешься соблюдать правил субботы, то и шантажировать меня субботой тоже не надо.

– Будь по-твоему, нарушать правила не стану. – Я захлопнула дверцу холодильника. – А готовить начну лишь после окончания Шаббата, а солнце сегодня зайдет не раньше девяти вечера. Но сразу говорю, что делать я это если вообще и стану, то только если ты возьмешь сегодня полноценный выходной.

– Подожди, подожди… Очевидно, ты отговариваешь меня от работы, и если я твоим уговорам все же поддамся, то в качестве награды ты не станешь меня кормить? – Натаниэль постучал карандашом по подбородку. – Хм… Не находишь ли, что твои посулы лишены даже самой элементарной логики.

– О, если хочешь, так я тебя, дорогой, все же накормлю до захода солнца. Мясной нарезкой и чувством вины. – Я засмеялась и, усевшись напротив него, подтянула к себе конверт. – Но это чуть позже, а прямо сейчас посмотрю я таки, что там.

Он, засмеявшись, встал и поцеловал меня в затылок.

– Я сооружу для нас обоих бутерброды, и если я окажусь прав и письмо это – от твоих фанатов, то тогда…

– Что тогда?

– Тогда тебе придется поломать себе голову и придумать достойный способ вознаградить меня за то, что я оказался прав.

– Праведность сама по себе является наградой. – Я вскрыла конверт, и оттуда выпало еще несколько конвертов поменьше. – Вот тебе и раз!

– Ха! – Натаниэль открыл холодильник и снова сказал: – Ха!

– Бутерброды, муженек. – Адрес на некоторых конвертах был выписан красивым почерком чернилами, на других же – вкривь и вкось цветным карандашом. Ошеломленная, я взяла один из конвертов с надписью карандашом и громко рассмеялась. – Послание адресовано Леди-Астронавту – ну… Точнее, Ледди-Астронауту.

– Так тебя впредь и буду ласково называть, дорогая. – Натаниэль поставил чашку чая со льдом на стол рядом со мной. – Куриная грудка на ржаном хлебе тебя нынче устроит?

– Ага. И немного лука туда еще, пожалуйста. – Я вскрыла письмо, адресованное Ледди-Астронауту, и извлекла из конверта вырванный из прописей, испещренный пятнами от мелков и отпечатками детских пальцев лист. – О… Мое сердце сейчас разобьется. Послушайте-ка только: «Драгой Ледди-Астронаут, я хочу с вами отправиться в космос. У вас есть корабль “рокет”? Я хочу корабль “рокет” на Рождество. Ваш доруг, Салли Хардести». А еще там изображена ракета.

– Подожди, то ли еще будет, когда ты действительно попадешь в космос. – За моей спиной загремела посуда – это Натаниэль принялся изготавливать бутерброды. – Тогда нам, несомненно, придется приобрести почтовый ящик значительно крупнее нынешнего.

– Если попаду, и то – большущее «ЕСЛИ», а на пути к нему есть еще и множество «если» поменьше, и уж совсем крошечных «если».

Я засунула письмо Салли обратно в конверт и отложила в сторону. Пока не закончится Шаббат, ответить ей я все равно не могла, но сортировать письма была вполне вправе.

– У меня есть вера…

– Откуда ж она взялась? Ведь ты же только что сам заявлял, что ты – никудышный еврей.

– Я верю в тебя, моя дорогая. Кстати говоря, мне бы не помешала твоя помощь в расчетах орбитальных параметров. – Натаниэль вытащил из хлебницы буханку и положил ее на столешницу.

– Используй, пожалуйста, разделочную доску.

– Именно так я и намеревался поступить. – Натаниэль отложил в сторону нож и, на несколько секунд замолкнув, извлек из-под раковины разделочную доску. Затем продолжил: – Полагаю вполне возможным, минуя траекторию свободного возврата, сразу вывести корабль на орбиту вокруг Луны. Сделав так, мы сэкономим и время, и топливо.

– И подвергнем жизни астронавтов значительным дополнительным рискам.

Я придвинула к себе еще одно письмо и, просунув палец под клапан, вскрыла его. Начала читать:

Дорогая доктор Йорк, я и не знала, что девушкам разрешено быть докторами…

– Я не говорю, что следует пропустить околоземную орбиту. Речь идет лишь о транслунной. В сентябре мы отправляем беспилотник вокруг Луны. Он сделает снимки обратной стороны нашего естественного спутника, а заодно опробует перспективность предложенного мною варианта движения, так что дополнительному риску людей мы почти не подвергнем…

…А мне бы хотелось стать доктором…

– Лунная орбита включает в себя переход на ее орбиту и выход с нее, – продолжал вещать любимый мой муж. – Необходимо будет учесть переход из сферы влияния гравитации Земли в сферу влияния Луны и…

– Да знаю я, знаю. О небесной механике я тебя и не спрашиваю. Спрашиваю только, есть ли веские причины для отказа от траектории свободного возврата при полете пилотируемого астронавтами корабля.

– Похоже, тебе следует спросить об этом Паркера.

Я швырнула письмо на стол, даже не понимая, почему столь сильно разозлилась на Натаниэля.

– Его-то чего спрашивать? Ведь он же не физик и не математик. Или я ошибаюсь? – Я глубоко и медленно вздохнула и аккуратно сложила письмо. С нажимом провела ногтем большого пальца вдоль сгиба на бумаге. Помолчав, произнесла: – Прости, погорячилась. Я просто… Просто… Хорошо, объясняю подробнее. Если в изначальные расчеты вдруг вкрадется неточность или пилотирование корабля окажется не совсем корректным, то благополучно вернуться на Землю с траектории свободного возврата у корабля будет вполне реальный шанс, но если же этого промежуточного этапа полета не будет, то и малейшая ошибка окажется для экипажа фатальной – они либо пролетят мимо Земли, либо сгорят при входе в атмосферу. В общем, ни единого шанса на спасение у них не будет, и тогда уж любая, пусть даже и самая радикальная экономия времени и топлива окажется полной бессмысленностью.

– Но можно же все математически рассчитать и…

– Милый мой… Я – вычислитель, но я – еще и пилот, и, видимо, оттого прекрасно понимаю, что намеренно пропускать пункты полетного регламента ради экономии ресурсов ни в коем случае не следует, а если меня попросят сказать обратное, то делать этого я не стану. – Я сунула сложенное уже мною письмо в конверт и заявила: – И в Шаббат работать я тоже не стану.

– Ой ли? Ведь прямо сейчас ты отвечаешь на письма своих фанатов. Разве это не предполагает написания? – Его голос звучал абсолютно беззаботно, но я-то точно знала, что беззаботность его – деланая, и далась она ему с величайшим трудом, а труды он эти приложил лишь ради того, чтобы не обидеть меня. Разумеется, труды его я всегда ценила. Не просто ценила – я его любила.

– Я лишь читаю, но не пишу.

Он положил рядом со мной бутерброд. Наклонившись, поцеловал меня в макушку.

– Ты, как всегда, права. И мне очень жаль.

– А мне не следовало бы капризничать.

– Ну, давай перекусим, а потом… – Он подошел к полке и вынул из ряда стоящих книгу. – Потом я, пожалуй, почитаю.

Я сложила письма стопкой на краю стола. Прищурившись, вгляделась в корешок книги в его руке. Произнесла:

– Вижу в названии книги слово «Марс».

Он засмеялся и показал мне обложку.

– Книга эта – всего лишь роман. А быть может, сборник рассказов – пока не понял. Ее мне Клемонс одолжил. Говорит, что с точки зрения космических полетов ахинея полная, но ознакомиться с ней непременно стоит. Чтение такого рода беллетристики после трапезы считается за то, что я взял все же выходной?

– Да. – Я лучезарно ему улыбнулась. – Несомненно. И спасибо тебе.

* * *

Последние два часа и двадцать три минуты мы сидели в «темной комнате», ожидая того, что «проблема» будет наконец решена и часы обратного отсчета затикают вновь. В самой ракете, похоже, не было никакого дефекта, а просто произошло автоматическое отключение при T-минус тридцать секунд. Трем мужчинам, пристегнутым ремнями в кабине гигантской ракеты «Юпитер V», ожидание, несомненно, давалось гораздо тягостней, чем нам, находящимся в бункере.

Ответственным за нынешний запуск был Стетсон Паркер. Коммуникационная гарнитура его была слегка сдвинута за ухо, сам же он то и дело подбрасывал в воздух и непременно ловил теннисный мяч. Каждые минуты две, ухмыльнувшись, что-то произносил в микрофон. Похоже, он, профильтровав все потоки информации, поступавшие от множества инженеров и вычислителей, доводил необходимое до заключенных в капсуле астронавтов.

Разговаривал ли он с Жан-Полем Лебуржуа, Рэнди Б. Клири или Халимом «Хот-Догом» Малуфом? Впервые все астронавты были не американцами, а сам Паркер, в очередной раз изумив меня, оказался полиглотом. В его арсенале оказались французский, итальянский и, что самое удивительное, даже гэльский.

Через наш общий стол ко мне наклонилась Хелен:

– Привет. В эти выходные в «Девяносто девятые» собираешься?

Я покачала головой и поправила карандаши на своей стороне стола:

– Боюсь, что этот запуск окончательно выбьет меня из колеи.

Она цокнула языком и вернула свой взгляд к шахматной доске, на которой разыгрывала партию с Рейнардом Кармушем. Цоканье ее было мастерским использованием одного-единственного звука, но выразил он одновременно и разочарование, и смирение.

Я, уставившись на ее тускло освещенный профиль, спросила:

– Что не так?

Она вновь посмотрела на меня. Промолвила:

– На прошлой неделе ты сама уверяла всех и вся, что уж этот-то запуск для тебя тяжелым не станет. – Она, мельком взглянув на шахматную доску, передвинула пешку на клетку вперед, и Кармуш сквозь зубы выругался по-французски.

– Признаюсь, была тогда полностью в том уверена, но теперь от моей былой уверенности и следа не осталось. – Я взяла листы миллиметровки и, стремясь создать из них хотя бы относительно ровную стопку, похлопала их торцами по поверхности стола. Немедля с удивлением обнаружила, что бумаги липнут к моим пальцам. – Да и ты уже получила лицензию пилота на соло, так что я тебе особо и не нужна.

Кармуш поднял на нее глаза.

– Ты – лицензированный пилот?

– Да, я теперь – лицензированный пилот малой авиации. – Хелен указала на доску. – А ты намереваешься играть или просто и дальше будешь на фигуры только пялиться?

– Я думаю! – запротестовал он и наклонился к самой доске, да так, будто полагал, что его просунутый между фигурами нос поможет ему закончить партию в свою пользу.

Хелен вновь перегнулась через стол ко мне и спросила:

– Почему ты больше не появляешься в «Девяносто девятых»?

– Я… Я просто… Там собирается много новеньких. – Основная группа из нашей старой компании все еще приходила, и к нам даже присоединились Ида и Имоджин, но после мистера Волшебника и статей обо мне к нам внезапно нахлынули новые участницы, и они вечно клянчили у меня автограф, а то и вовсе настаивали, чтобы я сфотографировалась вместе с ними. Я пожала плечами и снова поправила карандаши на столе. – Я просто… Просто скучаю по прежней нашей маленькой сплоченной группе.

Хелен, постукивая пальцами по столу, кивнула.

– Дай всему свое время. Пена схлынет, и затесавшиеся случайно вскоре потеряют к нам интерес. Уж поверь мне.

Напряжение, точно запоздалый выдох, покинуло меня. Слава богу, у меня есть друзья, которые поняли причину моих страхов, хоть я о них даже и не заикалась.

Кармуш наконец-то двинул коня. Хелен немедля вернулась к игре и, молниеносно переместив в свою очередь слона, уведомила противника по партии:

– Шах.

Тут от стола Стетсона Паркера на всю комнату раздалось:

– Что там теперь известно о задержке? Для Малуфа уже подходит время молитвы.

– Из противоперегрузочного кресла он для молитвы все равно встать никак не сможет. – Клемонс ткнул сигарой в сторону Паркера.

– О том даже и речи не идет. Он просто опасается, что начнет молитву, и тут совершенно неожиданно возобновится обратный отсчет, и ему в таком случае волей-неволей придется прерваться.

– Как только начнется обратный отсчет, мы ему дадим знать. – Клемонс отвернулся от Паркера и рявкнул: – Йорк! Каков сейчас наш статус?

Натаниэль оторвал взгляд от крошечного экранчика, над которым был склонен, и прекратил писать, но продолжил, сосредоточенно сморщив нос, прижимать левой рукой телефонную трубку к уху, правую же поднял, призывая Клемонса к тишине.

Господи, до чего же я любила своего мужа!

Паркер хмыкнул и что-то пробормотал в микрофон, обращаясь, очевидно, к астронавтам.

Я взглянула на огромные часы на стене. Если задержка продолжится еще хотя бы час, то мы упустим окно запуска, и старт придется отложить до завтра. Это станет не первым отложенным запуском, но и радости в том не будет.

– Шах. – Хелен откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди. – И через ход – мат.

У француза отвисла челюсть, и он уставился на доску, силясь проследить разом все шаги, приведшие его к поражению.

Я встала, подняла локти на уровень плеч и с хрустом расправила спину.

– Не понимаю, доктор Кармуш, почему вы продолжаете свои попытки.

– Когда-нибудь… Когда-нибудь я непременно возьму над ней верх. Порукой мне – закон больших чисел. – Он, все еще глядя на доску, потер лоб. – Подтверждаю шах и мат следующим ходом.

– Йорк – Элма Йорк. – Паркер, подбросив и поймав мяч для гольфа, поманил меня к себе свободной рукой. Пронзительный свет от пульта связи отбрасывал тяжелые тени под его бровями.

Мы с Хелен обменялись многозначительными взглядами, а затем я пересекла комнату и предстала перед Паркером. Натаниэль принялся наблюдать за мной с такой интенсивностью, что в комнате вроде бы даже повысилась температура, я же, придав лицу максимально нейтральное выражение, к мужу своему и не повернулась.

– Да? – обратилась я к Паркеру.

– Подождите, – велел он мне.

Он же, меня подозвав, теперь заставил ждать перед собой, сам же, то и дело кивая, принялся слушать одного из астронавтов.

Я стояла, сопротивляясь желанию разгладить юбку или хотя бы пошевелить рукой. Взгляд Натаниэля все еще обжигал правую сторону моего тела, но я даже глаз на него не скосила.

– Понял. Ellesetientici… Ouais, ouais. Vousetmoi àlafois[15]. – Паркер отпустил кнопку на микрофоне и откинулся на спинку кресла. Из его руки вертикально вверх взмыл мяч и шлепнулся обратно ему в ладонь. – Жена Лебуржуа делает все на американский манер. Итак, их дочь состоит в отряде девочек-скаутов, и они просят, чтобы вы перед ними выступили.

Прежде чем вновь обрести дар речи, я раза два моргнула.

– Я?

– Да, именно вы. Они создали клуб «Леди-астронавт». Я поначалу полагал, что пообщаться они захотят с настоящим астронавтом, но девочки есть девочки… Ну, вы, надеюсь, понимаете? В общем-то и это довольно мило, что поговорить они желают именно с вами. – Он ухмыльнулся, и возникшие на его щеках ямочки, признаюсь, душевного спокойствия мне не придали. – Вы же не подведете нас, ведь верно?

Сказать «нет» Паркеру в данном случае не представлялось возможным. Мало того, даже если бы я говорила по-французски и каким-то немыслимым способом отобрала микрофон у Паркера, отказаться все равно бы не смогла.

Потому я просто улыбнулась.

– Разумеется, рада буду поговорить с ними. Только скажите мне, где и когда.

Паркер снова поднес микрофон ко рту и заговорил по-французски:

– Elle va le faire,mais Dieu sait ce qu’elle va parler. Les bébés dans l’espace, probablement. Les femmes, eh?[16] – Затем он прислушался, а потом уж повернулся ко мне: – Его жена наблюдает за запуском из павильона неподалеку. Если бы вы поболтали с ней после запуска, наш француз-астронавт был бы вам весьма признателен. Да и с дочерью его, пока ее отец в космосе, вам бы побеседовать тоже не грех. Успокойте ее.

– Конечно, поболтаю. С ними обеими. С радостью.

Я вовсе не обижалась ни на жену Лебуржуа, ни на его дочь, ни даже на него самого, если уж на то пошло. Если бы я была на его месте, то, безусловно, тоже бы сделала все, что в моих силах, чтобы отвлечь Натаниэля от тягостных дум и предчувствий.

Обижалась, а скорее даже злилась, я только на Паркера и его дерьмовое самодовольство. Да, да. Он был первым человеком, побывавшим в космосе. Да, он был чертовски хорошим пилотом и на самом деле очень-очень храбрым человеком. Но также был он и корыстным тупицей.

Тем не менее я ему сейчас пообещала:

– Как только я здесь закончу, то сразу же отправлюсь в зону для приглашенной публики.

– Отлично. – Он снова ухмыльнулся, обнажив ослепительно-белые зубы. – И будем надеяться, что ваш муж скоро скажет нам, что же препятствует сейчас взлету.

– Уверена, что скажет. – Я взглянула на Натаниэля, который сейчас массировал свой правый висок, и то было нехорошим знаком. – А как поживает ваша жена?

Паркер опустил глаза и прокатил мячик по столу.

– Лучше. Спасибо за заботу.

Это было… Это был вовсе не тот ответ, которого я ожидала.

– Мне было жаль, что она не смогла присутствовать на вечеринке у Уоргинов.

– Ну, может, в следующий раз. – Он прочистил горло. – Вы собирались посоветоваться со своим мужем? Вроде бы о задержке запуска?

– Конечно, конечно. – То была не моя работа, но, во всяком случае, реплика Паркера дала мне повод поговорить с мужем, и к нему я немедля и направилась.

Что-либо писать мой муж уже перестал, но карандаш все еще сжимал, да так, что костяшки его пальцев были белы. Кроме того, его челюсти были плотно сжаты. Он неподвижно сидел, уставившись на поверхность стола, а за его спиной непрерывно расхаживал Клемонс.

Завидев меня, Клемонс выхватил изо рта сигару. Рыкнул:

– Что там у вас?

– У полковника Паркера возникли вопросы к вам, директор Клемонс. – Мои слова были вполне близки к правде, поскольку я была уверена, что он уж точно на вопросы Паркера о запуске ответит лучше, чем Натаниэль.

Клемонс удалился, даже не взглянув на меня.

Остался мой бедняга-муж, и он был так напряжен, что казалось, еще вот-вот, и ладонь его окажется проткнута карандашом, но прикоснуться к нему я не посмела.

Мы же оба на работе!

Я немного постояла рядом, жалея, что не могу снять напряжение с его шеи. Вскоре он кивнул и хмыкнул в ответ кому-то на другом конце провода. Вздохнув, я повернулась и побрела обратно на свой пост. Для Натаниэля в сложившихся обстоятельствах я не могла толком ничего сделать, а мое присутствие рядом являлось для него лишь дополнительной досадной помехой.

Я подошла к своему столу. Там Кармуш складывал шахматные фигуры в коробку. При моем приближении он поднял глаза, а затем, наклонившись ко мне, приглушенным голосом произнес:

– Этот полковник Паркер… Вы ему, очевидно, не очень нравитесь.

– Так оно и есть. – Я подобрала под себя юбку и села. – Хелен? Я приду в «Девяносто девятые» в эти выходные, но если только… Если со мной полетишь ты и мне не придется делить свою «Сессну» с кем-то, кого я не знаю.

– Айе, айе! – Ее торжествующая усмешка была нагляднее всякого перевода, и я не удержалась от ответной улыбки.

– Есть! – Натаниэль выпрямился. – Мы обошли автоматическое отключение. Заводите часы обратного отчета заново и скажите Малуфу, что его молитвы таки сработали, а мы же давайте за успех миссии зажжем свечу.

18

ВО ВРЕМЯ БЕСПОРЯДКОВ ФРАНЦУЗЫ-АЛЖИРЦЫ УБИЛИ ТРОИХ

МАЙКЛ КЛАРК

Специально для «Нэшнл таймс». АЛЖИР, Алжир, 22 августа 1956 года

Сегодня в Алжире прошли похороны председателя Федерации мэров Алжира, Ама Эдема Фрогера, убитого вчера антикосмическим террористом. Во время шествия похоронной процессии, участие в которой приняли тысячи французов, вспыхнули серьезные беспорядки.

Я была напугана до полусмерти, но на встречу с отрядом девочек-скаутов, к которому принадлежала и дочь Лебуржуа, пойти со мной вызвалась Бетти. Бетти вообще была в восторге от – как она то назвала – «Широкой рекламы». Вот и сейчас, представляя грядущие заголовки в газетах, она широко раскинула руки и почти прокричала:

– «Леди-Астронавт встречается с Дочерью Астронавта!»! Отлично звучит! – Она засмеялась, но тут трамвай в очередной раз дернулся, и ей невольно пришлось вцепиться в вертикальный поручень. – Было бы замечательно, если бы ты позволила мне привести на встречу фотографа.

Я дернула шнур, протянутый вдоль стенки трамвая, сигнализируя вагоновожатому о том, что мы намереваемся здесь сойти, и сообщила Бетти:

– Эта остановка – наша. – Двери открылись, мы сбежали по ступенькам на тротуар, и я немедленно ей выговорила: – И прежде всего перестань, пожалуйста, называть меня Леди-Астронавтом.

– Но именно так тебя публика и называет.

Она запахнула пальто, уберегаясь от ветра, безраздельно царившего здесь, на вершине холма.

– Да, называет, но в космосе-то я никогда не бывала, и такое обращение ко мне выказывает явное неуважение к тем, кто там действительно побывал.

Я вытащила из сумочки бумажку с адресом, сверилась с ним и повела нас по улице дальше.

– А я-то полагала, Элма, что ты и в самом деле стремишься отправить женщин в космос… – Бетти подняла руки в притворной капитуляции.

– Да, стремлюсь, но помыслы мои вовсе не означают, что я с благодарностью приму титул, которого пока не заслуживаю.

Встреча с девочками-скаутами была намечена в приходском зале при католической церкви, что располагалась в недавно застроенной части Канзас-Сити, в которой я прежде не бывала. На широких улицах по пути туда стояли здания, выстроенные полностью в соответствии с требованиями их нынешних владельцев-толстосумов – с узкими проемами окон, массивными стенами и низкими потолками. Половина помещений в таких домах, а то и большая их часть, очевидно, располагалась этажами ниже земли, как это стало популярным сразу после падения Метеорита.

Безумные власть имущие! Радикально подготовились к новому удару, которого, разумеется, никогда не случится. Понастроили подземных этажей, но не нашли в себе здравого смысла даже и помыслить о том, что от глобального перегрева атмосферы подземелья спасут их совсем не надолго.

Сама церковь оказалась видна с расстояния в несколько кварталов, и причиной тому были и ее фасад из красного кирпича, и не слишком высокая, но все ж какая-никакая колоколенка.

Учитывая количество машин, припаркованных у церкви, представлялось, что там сейчас происходит какое-то событие. Скорее всего, свадьба, что было весьма мило, а то сразу после падения Метеорита наметилась тенденция к свободной любви, и тенденция та, разумеется, была реакцией на предполагаемый вскоре конец света. Отношение к браку мало-помалу все же стало меняться, и люди все чаще стали жениться, и это было замечательно. Выходило, что будущего они почти или совсем уже не страшатся. Хотя, с другой стороны, всеобщее успокоение по поводу собственной долговременной судьбы и судьбы всей нашей планеты замечательной тенденцией никак не назовешь.

– Не злись же без должного повода. – Бетти схватила меня за руку. – Просто улыбнись. У тебя же потрясающая улыбка.

– Что ты?..

Оказалось, что тротуар рядом с церковью заполнен репортерами.

Мою спину залил пот. Пот также потек и по внутренней стороне моих рук, а желудок мой так скрутило, что даже сглотнуть поначалу мне удалось лишь с великим трудом. Если бы Бетти не держала меня за руку, я бы, несомненно, опрометью устремилась прочь.

– Улыбнись же, Элма, – поговорила Бетти, не отпуская моей руки. – Твоя улыбка нам сейчас крайне нужна.

– Я же была против даже одного фотографа, а ты мне устроила такое!..

Я рывком вырвала из ее руки свою. По ребрам моим изнутри, словно тяжеловесный маятник огромных напольных часов, долбило сердце. Произошедшее ощущалось чудовищной несправедливостью, и оттого меня тянуло немедленно расплакаться.

А еще я была зла. Зла, черт побери!

Я повернулась спиной к репортерам.

– Элма! Элма, уходить сейчас никак нельзя… Скоро выйдут маленькие девочки. Элма, ты же не оставишь их. Не оставишь дочь астронавта, папа которой находится сейчас в…

– Чтоб тебя! – Дочь мистера Лебуржуа попросила меня приехать, потому что ее отец находился в космосе, и она была напугана. – Черт, черт, черт!

В итоге я повернулась лицом к камерам и… И как оказалось, и к восьми маленьким девочкам в космических шлемах, сооруженных ими из картона и фольги.

– Элма… Пожалуйста, не злись, – с улыбкой заговорила оставшаяся рядом со мной Бетти. – Пожалуйста. Я изначально знала, что ты скажешь «нет», но ведь ты… Ты так хороша перед камерой. Пожалуйста, не злись.

Я одарила ее своей самой яркой, самой лучезарной стетсон-паркеровской улыбкой.

– Что ж, благослови тебя Господь. А с чего бы мне на тебя злиться?

Маленькая девочка.

Я помнила, что явилась сюда ради одной маленькой девочки.

Я изо всех сил старалась заслониться от камер и мужчин за ними, призывающих нас смотреть в объективы и улыбаться.

Одна маленькая девочка. Ее звали Клэр Лебуржуа, и ее папа находился сейчас в космосе.

От рвоты я в тот день удержалась, и потому у меня вполне себе получилось заверить ее, что папа непременно скоро вернется домой.

* * *

Через четырнадцать дней после того, как они отправились в космос, Лебуржуа, Клири и Малуф благополучно возвратились на Землю.

Всех поставленных перед ними целей они не достигли, но все же доказали главное – что лунный модуль способен поддерживать жизнь экипажа достаточно долго для успеха исследовательской миссии на Луне. Нам теперь оставалось лишь доставить туда следующий экипаж.

Сидя за общим столом с Басирой, я старалась не обращать внимания, что инженер рядом с нами, которого совершенно не случайно прозвали Пузырем, постоянно подпрыгивает. Когда он вошел, я, конечно, предложила ему стул, но ему, похоже, стул был совершенно ни к чему.

Я положила подбородок на расправленную ладонь левой руки, локоть которой уперла в поверхность стола, пальцами же правой попыталась незаметно потереть себе висок, интенсивно изучая цифры на листках, которые и принес мне Кларенс Пузырь Бобиенски, а листки те содержали отчет о результатах стендовых испытаний последнего разработанного инженерами двигателя.

Этим утром я проснулась двумя часами ранее обычного, да заснуть вновь так и не смогла, и теперь меня одолевала головная боль, но она, в чем я была совершенно уверена, к моим выводам относительно перспектив новейшего двигателя ни малейшего отношения не имела.

– Пузырь, принесенные тобой выкладки совершенно не имеют смысла.

– Я знаю! – Он ткнул пальцем, ноготь на котором был обгрызен почти до основания, в бумагу. – Вот почему я и настаиваю, чтобы расчеты были перепроверены.

Я покачала головой, водя кончиком карандаша по выданным машиной цифрам.

– В расчетах ошибки нет.

– Пожалуйста. Известно ведь, что машина частенько лажает, едва температура в ней превысит шестьдесят пять градусов[17]. – Манжеты его рубашки были испачканы серым карандашным грифелем. – Мне нужна настоящая компьютересса.

Каждый в нашей группе ненавидел это прозвище. Подняв глаза, я уставилась на него мертвящим взглядом, которому научилась у миссис Роджерс. Боковым зрением углядела, что Хелен сделала то же самое. Сквозь зубы я процедила:

– Тебе нужна вычислительница, а не компьютересса.

Он бездумно отмахнулся от моего исправления.

– Помочь мне сможешь?

– Разумеется. Уже помогаю – говорю тебе, что в расчетах ошибок нет, так что либо неверны исходные данные, либо ты нашел невероятно эффективную компоновку дюз двигателя. – Вполне возможно было, что переход к звездообразному расположению дюз привел к гораздо более производительному горению твердого топлива в двигателе. На самом деле… – Такое решение полностью соответствует теории Гарольда Джеймса Пула.

– Да! Именно!!! – Он подпрыгнул выше прежнего, а затем так и замер на цыпочках, а позади него прыснула Миртл, но вовремя прикрыла рот рукой, и смех ее оказался почти не слышен. – Ты все понимаешь! Именно потому я и хочу, чтобы… О боже правый! Я настаиваю, чтобы расчеты произвела именно ты! Ведь только у тебя, из всех прочих здесь, – докторская степень.

О моей степени на работе вряд ли кто прежде догадывался, ибо о ней я не упоминала, даже когда пыталась кому-либо что-то втолковать, и, разумеется, степень моя не делала меня лучшей вычислительницей в нашем отделе, да и выставлять свои регалии напоказ мне всегда казалось позерством. Ведь любой, у кого есть образование в области физики, был вполне способен выполнять ту же работу, которую выполняли мы. Мало того, у нескольких женщин здесь вообще не было высшего образования, но это, как оказалось, было вовсе и не обязательно, поскольку и без него те женщины вполне успешно справлялись со своими должностными обязанностями.

Очевидно, Пузырь наш смотрел «Мистера Волшебника» или слушал выпуск новостей ABC, где моя ученая степень и упоминалась.

– Моя степень в данном случае никакого значения не имеет. – Я пролистала страницы, принесенные Пузырем. – У тебя есть исходные данные?

– Конечно, есть! Конечно! – Он пожал плечами, как будто я задала ему совершенно глупый вопрос. Я терпеливо ждала, улыбаясь ему. Наконец-то до него дошло, и он щелкнул пальцами. – Ой! И то верно. Понял-понял. Исходники в лаборатории. Сейчас я их принесу.

– Надеюсь.

Я сложила страницы на своем столе, а он выскочил из комнаты, и галстук его развевался при каждом шаге. Отовсюду немедленно раздалось хихиканье.

Средь нас уже давно сложилась поговорка: «Инженеры создают проблемы, а вычислительницы их решают». А Пузыря мы, хоть над ним и подтрунивали, но все же искренне любили. Возможно оттого, что он являл собой идеальную иллюстрацию придуманной нами поговорки.

Басира отодвинула кресло. Резко поднялась. Переступая с ноги на ногу, вполне убедительно изобразила подпрыгивающий на полу детский надувной шарик и с преувеличенным американским акцентом провозгласила:

– Мне нужна компьютересса! Господи, помоги мне! Помоги! Мне срочно нужна компьютересса!

– Наш Пузырь просто бесподобен! – Я рассмеялась и откинулась на спинку кресла. – А ведь у него, верь мне, только благие намерения.

– Разумеется. Только благие. – Из-за своего стола встала Миртл и подошла к нам. – Ну и как выглядят приведенные им цифры?

Я пододвинула к ней пачку листов. Рядом появилась Хелен и, склонив голову, тоже принялась изучать распечатки.

– Должно быть, что-то изначально оказалось неправильно пробито на перфокартах.

– Оттого-то я и настояла на получении исходных данных, которые действительно…

В вычислительный зал вошел Натаниэль. Хихиканье тут же прекратилось, и все немедленно вернулись на свои рабочие места. Натаниэль был моим мужем, но он также был и ведущим инженером. Я подмигнула Хелен, а затем, немедленно повернувшись, обратила все свое внимание на мужа.

Его рот был сжат в узкую линию, челюсти стиснуты, а меж бровями наблюдалась глубокая морщинка. В одной руке у него был свернутый журнал, и на ходу он похлопывал им себя по бедру.

– Элма. Могу я поговорить с тобой? В моем кабинете.

– Разумеется. – Обменявшись взглядом с Басирой, я отодвинула от стола свое кресло. Встала. – Если Пузырь появится до того, как я вернусь, просто вели ему оставить исходники на моем столе.

Я последовала за Натаниэлем из вычислительного зала. Мои коллеги притворились, что вовсе не пялятся на нас, хотя, конечно же, пялились. Спина Натаниэля перед моим взором была напряжена, и шаги его по коридору были длинны и равномерны, удары же моих каблуков по линолеуму звучали часто и вразнобой.

Натаниэль, уставившись в пол, придержал для меня дверь в свой кабинет. Челюсти его ходили ходуном, и в такой ярости я его прежде, пожалуй, даже и не припомню.

В его кабинете мне в глаза сразу бросилась грифельная доска на стене, которая оказалась испещрена, как я немедля поняла, уравнениями, описывающими облет Луны космическим кораблем, что, несомненно, имело смысл, учитывая следующую фазу нашего космического проекта.

Натаниэль осторожно и почти бесшумно затворил за нами дверь. Пересек комнату и тут же демонстративно швырнул на стол журнал. То был последний ежемесячный выпуск журнала «Лайф», и в нем, как мне уже было известно, красовалась я. Слава богу, фото мое помещалось не на обложке, но тем не менее оно в журнале имелось. Имелось на развороте. В статье о девочках-скаутах.

Натаниэль, все еще глядя в пол, ослабил галстук. Устало произнес:

– Элма. Я в ярости. И дело не в тебе. Хотя и в тебе тоже.

– Ты… Ты меня пугаешь. – Я опустилась в кресло рядом со столом, надеясь, что и он сделает то же самое.

Он остался стоять. Провел пятерней по волосам, а затем вдруг воскликнул:

– Ты поступила чертовски глупо.

– Натаниэль!

– Да чтоб вам всем! – Он повернулся и пристально посмотрел на меня. – Я только что провел целый гребаный час в кабинете директора Нормана Гребаного Клемонса, который, дьявол его дери, сказал, и я цитирую: «Контролируй свою жену». Не уверен даже, что он оценил то, что я, дьявол его дери, после таких слов ему от всей души не врезал.

Мой рот непроизвольно открылся, но через считаные секунды я хоть и с трудом, но все же вымолвила:

– Что?

– Контролируй. Свою. Жену. – Он сжал кулаки и прижал их ко лбу. – Контролируй свою… Да и черт с ним.

– Подожди… Вся катавасия из-за журнала? – Если бы Клемонс сказал мне это, я бы, возможно, пришла в ярость, но теперь, как бы то ни было, я была просто в ужасе от того, что втянула Натаниэля в неприятности. – Или проблема во внешности девочек-скаутов? Я не… Что я такого сказала?

Он схватил со стола журнал.

– Полагаешь, проблема в дурацком снимке? Вовсе нет. Проблема в том, что он – идиот и трус.

– Ты ему этого не сказал, надеюсь?

Головная боль, с которой я боролась весь день, усилилась. Мало того, через мой правый глаз принялись один за другим следовать электрические заряды. Во всяком случае, сопровождаемые болью периодические вспышки в нем я таковыми восприняла.

– Нет. – Натаниэль нахмурился. – Разумеется, нет. Я заверил его, что поговорю с тобой. Вот я с тобой и разговариваю.

– Я перестану давать интервью.

– Что? Перестанешь давать интервью? Но я вовсе того не хочу.

– Но если мое общение с журналистами негативно влияют на твою работу, то…

Его гнев превратился в ужас.

– Нет, нет. Ты меня неправильно поняла. Я сержусь вовсе не на тебя. Это Клемонс, а не ты, выходит за рамки дозволенного. Ему ненавистно то, что твои действия имеют эффект, и в результате его критикуют за то, что он не включил в свои планы женщин. Он испытывает давление со стороны некоторых довольно влиятельных людей, и все они говорят, что видели тебя, или слышали тебя, или читали интервью с тобой или статьи о тебе.

Мой желудок скрутило, но я все же вымолвила:

– Сожалею.

– О чем тут сожалеть? Ведь ты не совершила ничего дурного.

– Но я все же доставила тебе неприятности… Проблем тебе более не создам. – Я подняла руки, но оказалось, что они дрожат, я немедленно сложила их на коленях. Ощущение у меня было такое, будто я вновь оказалась в колледже, где вечно кого-то злила, а теперь подобным образом досадила и Натаниэлю. – Я перестану. Не беспокойся. Я перестану.

– Я вовсе не прошу тебя перестать!

– Я знаю, и я люблю тебя в том числе и за это, но все же… – Я сглотнула, чувствуя вкус желчи в горле. В комнате было чертовски жарко, и от головной боли у меня, похоже, изображение в правом глазу пошло бело-зелеными полосами. – Если я продолжу свой натиск, то это так же неблагоприятно скажется на моральном духе астронавтов, а им, как мне и без того известно, вовсе не нравится то, что я делаю.

– Паркер ведь сам просил тебя, если ты припоминаешь, пообщаться с девочками-скаутами! А что касается телешоу с мистером Волшебником, так даже он признал, что ты проделала хорошую работу. Признал, разумеется, в своей обычной манере.

– И он тоже смотрел то чертово телешоу? – спросила я и вдруг обнаружила, что стою. Я не помнила, как встала. Неужели меня все видели по телевизору? От напряжения мой желудок превратился в огненный шар, и он, казалось, был готов взлететь по пищеводу прямо в космос. Я попыталась отдышаться, но все системы моей жизнедеятельности были в критическом состоянии. – Скажи ему, что я перестану. Скажи Паркеру, что я попрошу Дона пригласить в следующий раз его. Мне очень жаль. Скажи ему, что я сожалею.

Натаниэль уставился на меня, будто я была ненормальной, а брови его сошлись вместе.

– Элма… – произнес он.

Меня вырвало. Вырвало шумно и стремительно, и то немногое, что мне удалось съесть за обедом, грязными кусками разлетелось по линолеуму. Натаниэль отпрянул, а мой желудок снова сжался. Теперь мне все же удалось добраться до мусорной корзины, но эта чертова штуковина, к сожалению, оказалась всего лишь переплетением проволочек.

– О боже. – Натаниэль схватил меня за плечи, обнял и притянул к себе.

Меня в очередной раз вырвало, и я зарыдала. Сквозь рев запричитала:

– Мне жаль. Мне так жаль. Мне жаль. Мне очень жаль.

– Да что ты, милая. Все нормально. Тихо. Тихо. Тебе не за что извиняться.

Натаниэль убрал волосы с моего лица и продолжал что-то бормотать. Что именно, я понятия не имею. Но точно что-то ласковое, ободряющее.

В конце концов он меня успокоил и усадил в свое офисное кресло. Держа меня за обе руки, Натаниэль опустился передо мной на колени.

Рациональная часть моего мозга призывала меня взять себя в руки. Или, быть может, то был голос моей матери?

Элма! Элма! Что о тебе люди подумают?

Я вытерла глаза носовым платком… Вздрогнув, удивилась, когда же это я успела обзавестись носовым платком?

– Всему виною я. Прежде чем заводить разговор с тобой, мне следовало бы перестать отчаянно злиться. – Натаниэль сжал мои руки. – Элма, я не сержусь на тебя. Вообще на тебя не сержусь. Ведь ты ничего дурного не сделала.

– Из-за меня у тебя неприятности на работе. Кроме того, я не оплатила счет за электричество. А еще мы задолжали и за газ. Да и по дому я почти ничего не делаю – лишь посуду мою да постель по утрам застилаю. А на работе у меня проблемы с концентрацией внимания. Если бы я не создавала проблем…

– Ладно, ладно. Остановись. Ш-ш-ш… – Он сжал мои руки и поднялся с колен. – Элма. Элма? Сколько будет 441 умноженное на 48?

– 21 168.

– А если разделить полученное на двенадцать?

– 1764.

Мое дыхание немного успокоилось.

– Извлеки теперь квадратный корень из результата.

– Сорок два.

– Отлично. – Он вытер слезы с моих щек. – Посмотреть на меня сможешь?

Я кивнула, но мой взгляд, казалось, приковывала к полу сила тяжести. Я использовала свой следующий вдох в качестве топлива и все же подняла глаза. Увидела перед собой небесно-голубые глаза Натаниэля. Они были прищурены и встревожены.

– Я люблю тебя. Горжусь тобой. Я прошу прощения за все, что сделал и что заставило тебя вдруг усомниться в моей любви к тебе.

– Ничего. Я имею в виду… – Я вытерла глаза тыльной стороной ладони. – Я лишь… Мне очень жаль.

– Если я приму твои извинения, ты перестанешь передо мной извиняться? – Он попытался улыбнуться, но улыбка у него толком не вышла, а голос его все еще дрожал от беспокойства за меня. – Вот что я тебе скажу. Давай возьмем отгул на остаток дня и поедем домой.

– Нет. Не хочу отрывать тебя от работы. И Пузырь по-прежнему нуждается в моих расчетах. А если меня на рабочем месте не будет, то миссис Роджерс придется перепланировать задачи для всех моих коллег, а я доставлять неприятности более никому не желаю.

Он приложил палец к моим губам.

– Пузырь и миссис Роджерс потерпят, ты же останешься здесь и произведешь требуемые расчеты. Договорились?

Я кивнула.

Разумеется, я стану полезной и произведу все расчеты, которые моему мужу сейчас требуются.

– Отлично. А теперь, Элма, вот… – Он встал и, порывшись в ящике своего стола, выудил оттуда листок бумаги. Протянул его мне. – Вот список оборудования с полной спецификацией, необходимого навскидку для посадки на Луну. Рассчитай, пожалуйста, сколько запусков нам потребуется, чтобы все это добро вывести на орбиту.

Я пододвинула кресло поближе к столу.

– А какого типа ракеты для поднятия груза на орбиту будут использованы?

– Ракеты класс «Юпитер». – Он положил руку мне на спину. – Просто посиди пока здесь и поработай. Я скоро вернусь.

19

ДЕТОРОЖДЕНИЕ В КОСМОСЕ ВПОЛНЕ ВОЗМОЖНО

Психологи считают, что человек вполне способен произвести на свет детей, приспособленных к новой, космической среде.

ГЛЭДВИН ХИЛЛ

Специально для «Нэшнл таймс». ЛОС-АНДЖЕЛЕС, штат Калифорния, 19 сентября 1956 года

Сегодня на собрании ведущих ученых, изучающих экспансию в космосе, всерьез обсуждалась возможность находящихся вне Земли супружеских пар зачать, а впоследствии и дать рождение детям.

Вскоре я рассчитала, что лунная миссия может вполне быть осуществлена с помощью пяти запусков ракет класса «Юпитер» или двух ракет находящегося еще в разработке, но уже почти готового к эксплуатации класса «Сириус». А еще я поняла, что те уравнения, которые Натаниэль мне подсунул, были даны мне лишь ради того, чтобы я пришла в себя. Я еще раз проверила цифры, и они оказались совершенно верными. Сделав медленный, глубокий вдох, я отложила карандаш и подняла глаза.

Оказалось, что передо мной на кресле с противоположной стороны стола сидит Натаниэль. Перед ним лежал отчет, и он, изучая его, едва слышно постукивает по столу тыльной стороной карандаша.

– Уверен, что ты уже полностью успокоилась. – Он отложил карандаш и посмотрел на меня. – Хочешь поговорить со мной о своих проблемах?

– Тут и говорить-то особо не о чем.

Он, хмыкнув, кивнул и вновь постучал карандашом по столу.

– Не против, если я задам тебе вопрос?

– Разумеется, не против.

– Если тебя в моих словах что-либо огорчит, только скажи, и мы немедленно сменим тему.

– Я уже сказала, что успокаивать меня нужды нет.

Натаниэль разом поднял обе руки, сдаваясь.

– Ладно. Хорошо. – Он положил руки обратно на стол и прочистил горло. – Пойми, твоя скрытность меня вовсе не расстраивает, но я все же волнуюсь за тебя. Итак… На каком ты сроке?

– На каком сроке? – Я в непонимании взглянула на бумаги, и тут в мозгу моем произошла вспышка, и я от души рассмеялась и тут же ему сообщила: – Я не беременна.

– Ой ли?

– У меня были мои… На прошлой неделе у меня были обычные месячные. Разве не помнишь?

– И то верно. – Он потер лоб. – Так почему же тебя то и дело рвет?

– Сама не знаю. В общем, я совершенно точно не беременна.

Он пристально наблюдал за мной, а я… Я вдруг ощутила, что в легких у меня вовсе нет воздуха.

– Так от чего же тебя тем не менее то и дело рвет?

Я все же умудрилась сделать глубокий вдох. Понимая, что если уклонюсь от прямого ответа, то этим только еще больше встревожу его, выложила:

– Я… Я прихожу в ужас каждый раз, когда вынуждена выступать перед аудиторией. Возможно, причиной тому моя мама и ее, помнишь ли, вечное «Что подумают о тебе люди?».

– Ты понимаешь, что я просто беспокоюсь о тебе. Ведь верно? – Натаниэль, сосредоточенно глядя на меня, потянулся к моей руке.

– Понимаю. Сообщаю тебе, что так плохо мне не было с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать. Мама моя тогда вовсю беспокоилась о впечатлении, производимом на окружающих. Производимом ею самой и мною. Своим, видимо, потому что только-только в очередной раз выскочила замуж, а моим… Я, по ее мнению, всегда должна была выглядеть идеальной. Всегда. Всегда и во всем… И… И… Так я тогда ее устремлений не понимала.

– Ясно. И мнение Клемонса о тебе, ты считаешь, более-менее соответствует мнению других людей?

Я кивнула и, зажав рот руками, заплакала. Слава богу, хоть не зарыдала в голос, а заплакала лишь едва-едва.

Натаниэль встал и обошел стол. Опустился на колени рядом с моим креслом и обнял меня.

– Он собой ничего не представляет. Понимаешь? Он позвал меня сегодня потому, что люди считают тебя умной, храброй, веселой и доброй и хотят быть похожими на тебя. А знаешь, что сказал президент Бреннан?

Плач свой я утихомирила и, все еще прижимая руки ко рту, покачала головой.

– По словам Клемонса, президент Бреннан сказал, что дочь его спросила, почему она не может быть астронавтом.

Я отняла руки ото рта. Рассмеялась и, не думая ни секунды, предположила:

– Поди, интереснейший разговор меж теми мужчинами выдался!

– Выяснилось, что дочь президента Бреннана сказала: «Я хочу отправиться в космос с доктором Йорк и хочу стать такой же женщиной-астронавтом, как и она».

И вот тогда уж все мои попытки воздержаться от слез потерпели полную неудачу, а вместе со мной слезу пустил и Натаниэль.

Представляете, за какого замечательного мужчину я вышла замуж!

Любой, кто посмотрел бы на нас тогда, подумал бы, что мы скорбим, но я-то, сказать по правде, была тогда счастливее всех на свете.

* * *

Понятно, чем обеспокоен был мой муж, записывая меня на прием к врачу, но винить его в том я не могу, хотя, да, признаюсь, и была на него тогда чертовски зла.

Он отвез меня в клинику, провел до кабинета врача и сел в коридорчике. Он, разумеется, зашел бы и в кабинет, если бы я ему позволила.

А я… Я угодила прямиком в холодное смотровое кресло, ноги мои оказались вставлены в стремена, а незнакомый мне мужчина принялся дотошно изучать мои самые интимные места.

Вскоре доктор отодвинул свое вращающиеся кресло. Сообщил:

– Теперь вы можете сесть, миссис Йорк. – Он был худощав, говорил с красивым шотландским акцентом, а бледно-голубые глаза его из-под густых бровей изучали меня въедливо, сосредоточенно. – Ну, вы определенно не беременны.

– Я знаю. Но все же спасибо вам.

– Может, расскажете мне немного больше о своей рвоте?

– О рвоте?

– Ваш муж упомянул о ней, назначая встречу.

Мне немедленно захотелось пристукнуть Натаниэля, но все же, сжав губы и стиснув зубы, я вымучила подобие улыбки и произнесла:

– О, на самом деле ничего особенного. Вы же знаете, какими бывают мужья.

Он вперился своими глазами в мои. Едва слышно заговорил:

– У вас, возможно, есть полное право злиться на него, но я попрошу вас быть со мной совершенно откровенной. Ничего не скрывать. Ведь я, как вы, надеюсь, помните, – ваш доктор. Так расскажите мне, пожалуйста, о частоте и характере рвоты, которая вас преследует.

– Понятно. – Я потерла лоб. Доктор хотел просто располагать голыми фактами. Точно так же, как я хотела видеть исходные цифры до того, как они пройдут через машину-компьютер. – Понимаете ли, моя проблема болезнью вовсе не является. Просто я теряюсь, когда мне приходится выступать перед большой группой людей, и такое происходит уже давненько. Началось, пожалуй, как только я стала подростком.

– Теряетесь непосредственно перед тем, как заговорить?

– Иногда перед… А иногда после. – Я, склонив голову, поддернула подол своего платья, а голова моя непроизвольно дернулась.

– Как часто такое с вами случается?

– Случается, если я… Сейчас такое происходит лишь изредка. – Я вовсе не была подготовлена к подобному разговору с доктором, но теперь на меня нахлынули воспоминания, и щеки мои вспыхнули. – Но были времена… Бывало, что я чувствовала себя… Подавленной, что ли? Такое случалось, если я допускала подряд несколько ошибок или чувствовала себя вдруг… никчемной.

– А вас когда-нибудь лечили от подобных проблем?

Я покачала головой:

– Нет.

Мой брат, Гершель, когда-то настаивал, чтобы я обратилась к врачу, но я боялась, что врач тот вынесет приговор, согласно которому я окажусь негодной для университета. Или расскажет о моих проблемах родителям, что для меня тогда было еще хуже.

– Когда у вас возникают проблемы с окружающим миром, вас одолевает одышка? Вы начинаете интенсивно потеть? У вас учащается сердцебиение? И вообще, те симптомы, о которых я веду речь, присутствуют ли у вас до наступления рвоты?

– Да. Да, присутствуют.

Он кивнул и придвинул к себе блокнот с бланками рецептов.

– У вас наличествует тревожное расстройство, что неудивительно, учитывая эпоху, в которой мы живем. Газеты называют ее Эпохой Метеорита, но я полагаю, что Эпоха Треволнений – более подходящие для нее название. Я пропишу вам «Милтаун» и направлю вас к…

– Никаких препаратов принимать я не стану.

Он поднял голову и пристально посмотрел на меня.

– Прошу прощения?

– Я не больна. Просто иногда расстраиваюсь, и никаких пилюль мне не надо.

– Препарат, который я вам рекомендую, – совершенно безопасен. Верьте мне, ведь выписываю его я своим пациентам чуть ли не каждый божий день.

– Но в нем для себя я не вижу ни малейшей необходимости. – Перспектива присоединяться к армии женщин, сидящих на успокоительных, мне вовсе не улыбалась. – У меня же – отменное здоровье.

Доктор указал на меня ручкой.

– Если бы я сказал вам, что ваша рвота вызвана гриппом, вы бы тоже отказались от соответствующих лекарств?

– Грипп – совсем другое дело.

– Безусловно, совершенно другое, из чего вовсе не следует, что вам не надлежит лечение. – Подвинув свое кресло поближе, он протянул мне рецепт. – Моя дорогая леди, ваше тело не должно так реагировать на стресс. Вы в буквальном смысле заболеваете из-за воздействия стресса, вызванного внешними обстоятельствами. Теперь возьмите рецепт, и еще я вам дам направление к моему коллеге, с которым вы обсудите и некоторые другие методы лечения.

Легче было взять два бумажных листка, чем спорить. Так я и сделала и даже поблагодарила его, но, черт возьми, накачивать себя одурманивающими таблетками вовсе не намеревалась.

* * *

Натаниэль сидел на стуле у окна в коридоре; сидел именно там, где я его и оставила. Его правое колено подпрыгивало вверх-вниз, что случалось с ним только тогда, когда он был действительно на взводе. Перед собой он держал открытым журнал, но, уверена, он его не читал, а лишь бессмысленно пялился на выбранную наугад страницу.

Я подошла к нему. Он закрыл журнал и поднялся.

– Как ты?..

Я оглядела коридор с дверьми по обоим сторонам его, ведущими в кабинеты врачей. На многих стульях здесь сидели люди. То были матери с младенцами, женщины, терпеливо вынашивающие своего ребенка, и такие же нервные, как и Натаниэль, мужчины.

Я взяла его за руку.

– Нет. – Я прочистила горло. – Как тебе и говорила.

Его брови сошлись вместе, как будто он пытался решить инженерную задачу.

– Не уверен, радоваться ли мне этому или печалиться.

Я наклонила голову.

– Если я тебя огорчила, то мне не жаль.

Поцеловав меня в лоб, он отпустил мою руку. Проследовал к выходу и открыл передо мной дверь. Снаружи в коридор немедля ворвались разом прохладный воздух и шум, исходящий из центра Канзас-Сити.

– Хочу, чтобы ты была счастлива.

– Да уж постараюсь. – Я не стала рассказывать ему о диагнозе, поставленном мне доктором, поскольку была уверена, что диагноз тот – весьма близок к истине, но обсуждение его сейчас привело бы к спорам. Я прислонилась к мужу и, почувствовав щекой шерсть его пальто, пробормотала: – Прости, что побеспокоила тебя.

– Может, стоит взять отпуск?

Я рассмеялась.

– Отпуск тебе? Человеку, который грезит только о ракетных двигателях? Сам же знаешь ответ.

– Коротенький отпуск. Ты же знаешь… Осторожно. – Натаниэль отстранил меня с пути бегущей по тротуару женщины, сжимавшей в руке сумку с покупками. Он хмуро посмотрел ей вслед, а затем продолжил: – Мы едем в Калифорнию на бар-мицву твоего племянника, так почему бы не превратить эту поездку в настоящий отпуск? Мы могли бы, кстати, заглянуть там и в ЛРД.

Он сказал это так, будто наше посещение Лаборатории Реактивного Движения и в самом деле следовало считать каникулами.

– Похоже, что ты… – Мимо пробежала другая женщина с мешком муки на плече, и я прервала свою реплику. Затем продолжила: – Твое представление об отпуске предполагает непременное созерцание ракет.

– Просто пытаюсь быть эффективным.

– М-м-хм… «Эффективность» вовсе не входит в тот набор слов, который я связываю с отпуском.

Мы следовали по улице, а та становилась все пустыннее, и все же шум Канзас-Сити, казалось, становился все громче и злее.

– Ха! Ты – та, кто рассчитывает наш расход топлива, даже когда мы едем… Что за?..

Я крепче сжала руку Натаниэля, и мы завернули за угол к нашей трамвайной остановке. Улица там была заполнена толпой репортеров.

В моей груди будто вспыхнула стремительная ракета, и я дернулась назад. Камеры, микрофоны и…

И ни один из них не был направлен на нас.

Поперек тротуара шеренгой выстроились полицейские, а за ними собрались репортеры с фотоаппаратами над головами. Время от времени полицейские расступались и пропускали гражданского, и репортеры тут же устремлялись к нему.

Я потянула Натаниэля за руку.

– Давай вернемся.

– Подожди. Хочу сам увидеть… – Он взглянул над моей головой на происходящее, и рот его приоткрылся. Не знаю, что уж он там увидел, но тут же кивнул. – Да. Извини. Ты права. Давай немедля вернемся.

Тут уж меня обуяло любопытство.

Дьявол всех и вся дери! Получалось, что я – мужа своего не хлипче.

Я ослабила хватку на его руке и, кивнув в сторону выстроившихся в линию полицейских, спросила его:

– Может, все-таки доподлинно выясним, что там происходит?

Он покачал головой:

– Нет. Пусть уж каждый делает свою работу, мы же прочитаем о случившемся в завтрашней газете.

20

СТОЛИЦУ США СОТРЯСЛИ ПРОДОВОЛЬСТВЕННЫЕ БУНТЫ

ГЛЭДВИН ХИЛЛ

Специально для «Нэшнл таймс». КАНЗАС-СИТИ, штат Канзас, 22 сентября 1956 года

Целый район вокруг Нового Капитолия был сегодня оцеплен после того, как вандалы с домохозяйками в первых рядах, протестуя против чрезмерно, по их мнению, завышенных цен, стали врываться в продуктовые магазины и мясные лавки, громить их и выбрасывать оттуда товары на улицы. В результате столкновений с силами полиции по меньшей мере полсотни человек получили ранения и не менее двадцати пяти были арестованы.

Несомненной замечательной особенностью нашего многоквартирного дома являлось наличие прачечной прямо в подвале, что сейчас оказалось весьма кстати, поскольку я не совсем уверена, что Натаниэль позволил бы мне в одиночестве после продуктовых бунтов, свидетелями которых мы невольно стали накануне, отправиться в прачечную, расположенную где-либо еще, даже пусть и совсем поблизости. Вряд ли беспорядки в ближайшее время охватят и прачечные, но все же… Мой муж частенько бывал чрезмерно мнительным. Хотя…

Иметь прачечную в подвале дома, в котором живешь, было, конечно, великолепно, но, подняв здоровущий мешок на четыре лестничных пролета до нашего этажа, я вконец запыхалась. Было заманчиво опустить мешок со свежевыстиранным бельем и далее просто волочить его по полу коридора, однако я так не поступила, а на весу дотащила его до нашей двери, там прижала к стене коленом и лишь затем почти на ощупь отперла замок. Далее, плечом толкнув входную дверь, я вновь подхватила мешок и втащила его в нашу студию, в которой, как оказалось, возложив ноги на кофейный столик, на диване восседал и общался по телефону Натаниэль.

– Угу. А, вот и она собственной персоной. Только-только вошла. Сейчас сам с ней поговоришь. – Он положил трубку на стол и поднялся. – Позволь я приму у тебя недостойную женских ручек тяжесть.

Я со вздохом передала ему мешок.

– Кто там на другом конце?

– Гершель.

Муж мой отнес мешок к комоду и поставил его на пол.

– Что-то случилось? – с тревогой спросила я, поскольку сегодня был не наш обычный для общения с братом день.

Натаниэль покачал головой, вовсю возясь с узлом на мешке с бельем.

– Ничего экстраординарного не случилось. Он просто, как я полагаю, намерен поговорить с тобой, своей сестрой.

Я села на диван и поднесла трубку к уху.

– Привет. Чему обязана удовольствием общаться с тобой сегодня?

Мой брат, рассмеявшись, сообщил:

– Мне нужна от тебя услуга.

– Я не стану, как ты уже прекрасно знаешь, делать за тебя домашку по математике.

Он рассмеялся громче прежнего, и я невольно представила, как его глаза при этом настолько сузились, что почти закрылись.

– Ситуация гораздо хуже, чем та, что огребаешь вследствие невыполненного домашнего задания. Видишь ли, на бар-мицву Томми прибудет вся семья Дорис.

Я присвистнула, чего делать леди, как известно, не подобает, но этому меня научил именно он, мой брат, когда мы были еще детьми, так что вряд ли теперь он будет на меня в обиде.

– Да уж, тебе придется несладко, – проговорила я, привстав с дивана. – А от меня-то ты чего ждешь? Сочувствия?

– Может, пожалуешь к нам немного раньше, чем прежде планировала? На бар-мицву. Мне нужно… – Его голос немного дрогнул, что заставило меня вновь опуститься на диван. – Ах, черт возьми, Элма. Я намеревался пошутить по поводу сложившейся ситуации, но тут вдруг понял… В общем, других Векслеров на всем белом свете больше нет. Остались только ты, я да мои дети, а в организации праздника мне необходима посильная помощь.

Я прикрыла рот рукой и наклонилась вперед, пытаясь таким образом, разумеется, совершенно безрезультатно, справиться с охватившей меня болью. Болью, которая вроде бы во мне уже давно унялась. С болью, вызванной осознанием того, что после Холокоста и Метеорита из всех ближайших родственников действительно остались лишь мы с братом да его дети.

Мне хоть и с трудом, но все же удалось сглотнуть, и я заговорила:

– Да… Я сверюсь с расписанием запусков… Но да, да, да. Я непременно прибуду к тебе пораньше.

– Спасибо, сестричка. – Его голос прозвучал немного хрипло. – И кстати, у нас, в Калифорнии все еще вдоволь настоящей еды, а у вас, как я слышал, с продуктами возникли проблемы. Натаниэль поведал мне даже, что вы оба вчера лишь чудом не вляпались в самую гущу беспорядков, причиной коих стал вроде как продовольственный кризис.

Я позволила Гершелю сменить тему и как бы невзначай бросила взгляд на мужа. Тот пытался максимально аккуратным образом сложить мои трусики, и задача эта для него оказалась более сложной, чем решение дифференциального уравнения.

– Он слегка преувеличил. Нам пришлось лишь отправиться к другой трамвайной остановке, только и всего.

– Но, по его словам, выходило, что вы помимо своей воли угодили прямо в самый центр событий.

– Говорю же тебе, он преувеличил, и нам ничего не угрожало, да и полиция отлично с ситуацией справлялась. – Я вздохнула, вспомнив пересуды, которые слышала в прачечной. – Хотя… Похоже, пострадал наш любимый рынок да еще слегка и бедняга амиш, мистер Йодер. – Слушай, мне, наверное, пора. Видишь ли, Натаниэль намеревается измять все наше белье.

– Передай ему мои наилучшие пожелания.

– Непременно передам. И тебе – наши наилучшие. И Дорис и детям – тоже. – Разъединившись, я еще немного посидела на диване с трубкой в руке. Затем спросила мужа: – Гершелю позвонил ты?

Натаниэль, выпрямившись, неохотно согласился:

– Я.

– Ты ему сказал?

– Нет. – Он положил нижнее белье на комод и повернулся ко мне. – Сказал ему лишь, что ты слишком много работала.

– И этого говорить не стоило. – Я поднялась на ноги, подошла к комоду и принялась вытаскивать из мешка свежевыстиранное белье. Оно оказалось еще теплым после сушилки. – Я знаю, что ты хотел как лучше, но не делай, пожалуйста, подобного впредь.

* * *

На всех запусках я не работала. Я входила в Бордовую команду, а команд таких было три, и они при каждом запуске сменяли друг друга. Кроме того, внутри команды мы еще были разделены на смены, чередование которых позволяло укомплектовать станции на все время, пока корабли находились вне Земли, и вместе с тем сводило наше истощение к минимуму.

Три дня назад был осуществлен запуск беспилотника, и теперь этим спутником управляли Басира и Зеленая команда, так что у нас с Хелен выдалась свободная от дежурства ночь, но сегодня нам хотелось присутствовать в Центре управления, что было неудивительно. Еще бы, ведь спутник вскоре, как мы надеялись, облетит Луну и пришлет нам фотографии ее обратной стороны.

В пять часов Хелен подошла к моему рабочему месту и водрузила свою сумищу на пустую половину стола Басиры. В сумке что-то явственно звякнуло, да и сама матерчатая сумка была явно весьма и весьма тяжела.

Приложив палец к последнему ряду цифр, которые перепроверяла, я уставилась на Хелен и произнесла:

– Стильная у тебя сумочка.

– Там – прохладительные напитки. – Хелен ухмыльнулась и с гордостью похлопала по своей сумке. – Ты ведь остаешься? Ведь верно?

Я кивнула и нанесла черту на полях напротив того места, где свою битву с цифрами начну завтра.

– Разумеется, остаюсь. Хотя бы по той причине, что остаться здесь сегодня для меня – единственный способ наконец-то повидаться с Натаниэлем.

– Он при желании мог бы взять на нынешнюю ночь и выходной.

– Ха. Ты ведь знакома с моим мужем. Так чего предполагаешь невозможное?

– Досадно будет, если он перегорит. – Она забарабанила пальцами по столу. – Как думаешь, что мы увидим?

Вокруг нас сотрудницы моей смены, закончив свою дневную работу, принялись с шелестом засовывать свои расчеты в ящики столов. Я тоже сложила свои бумаги и, пожав плечами, предположила:

– Поверхность окажется серой? Я имею в виду… На фотографиях, считай, со всех телескопов никогда не присутствовало и намека на цвет. Как-то будет сегодня? Хотя чего с самого начала ждать, ведь четкие снимки мы получим только после того, как аппарат обогнет Луну.

– Пусть и так, но даже мутные снимки окажутся первыми снимками обратной стороны Луны.

Ухмыляясь, я отодвинулась от своего стола и встала.

– Признаю, что, вероятно, осталась бы сегодня, даже если бы и не надеялась повидаться с Натаниэлем.

Мы совершили удивительное – нам удалось запрограммировать полет аппарата так, что он без пилота совершит облет Луны. Во всяком случае, мы отчаянно надеялись на то, что наши расчеты в очередной раз окажутся безупречными.

Я последовала за Хелен из вычислительного зала и присоединилась к потоку сотрудников, направляющихся в Центр управления запусками. Конечно, все мы в Центре не поместились бы, но был еще и павильон для приглашенных, а для тех, кто обладал соответствующим доступом, имелась и вторая комната управления.

Когда-нибудь, несомненно, в космосе одновременно окажутся две миссии, и потому загодя и был создан дубликат Центра управления запусками, и тот, во всяком случае теоретически, пока пустовал. Или, по крайней мере, официально еще не использовался.

Мы с Хелен отделились от основной толпы и направились к лестнице, которая и вела во второй Центр управления.

– Эй! Подождите. – Позади нас в дверь проскользнули Юджин и Миртл Линдхольмы и оказались чуть ниже на гулкой лестнице из цементных блоков.

– Юджин! Миртл! – Я помахала им сверху рукой. – Я и не предполагала, что и вы заявитесь.

– Так Миртл о первом облете Луны твердит мне уже с неделю, и если я его теперь пропущу, то нам с ней потом и поговорить будет не о чем.

– Ее методы убеждения весьма эффективны, – заметила я. – Что ж, возьму их на заметку.

Юджин без проблем догнал нас с Хелен на лестнице. Совершенно не сбившись с дыхания, сообщил:

– Она не столько убеждает, сколько ультиматумы выдвигает.

– Не слушайте его, – заявила оказавшаяся рядом Миртл. – Он вечно все понимает превратно.

– Как думаете, что мы увидим? – Юджин со смехом повернулся и посмотрел на меня. – Миртл полагает, что поверхность Луны будет выглядеть совершенно серой.

– Возможно, она права. Изображение будет сканироваться с разрешением лишь в тысячу горизонтальных линий, а расстояние до объекта – весьма немалое, из чего следует, что… – Я на секунду запнулась. Затем спросила: – Перебарщиваю с научной терминологией?

– Хм. Может, слегка. Но в целом понятно. Изображение поступит не слишком четким. Правильно?

– Совершенно верно. Но надеюсь, мы получим более качественное, как только зонд повернет обратно к Земле.

Мы добрались до верхней площадки лестницы, и Юджин любезно распахнул передо мною дверь.

– Кстати, о… Натаниэль по-прежнему недоволен машинами IBM?

Кивком я поблагодарила Юджина, вошла через открытую дверь и лишь затем ему ответила:

– По его словам, они – гроша ломаного не стоят, и в процесс управления всеми без исключения пилотируемыми лунными миссиями непременно будут включены вычислительницы.

Что меня вполне устраивало. Не то чтобы мужчины не владели математикой; просто большинство из них увлекались инженерией, а не методиками вычислений, и мир цифр на бумаге не обладал, казалось, для них той же привлекательностью, какой обладало оборудование, взрывчатые вещества и ракетные двигатели, и в том, на мой взгляд, они сами себя обделили.

Юджин понимающе кивнул.

В зале было уже порядком людей, но все ж толпы не набралось. Большинство из собравшихся сейчас здесь были из Зеленой команды. Присутствовали также и несколько астронавтов. Я заметила Дерека Бенкоски и Халима «Хот-дог» Малуфа, и оба они, склонившись над консолью, общались сейчас с Паркером. Рядом с большим дисплеем, на котором, как мы все надеялись, будут по мере поступления информации возникать изображения с зонда, стояла миссис Роджерс в окружении группы людей.

– Как думаешь, где нам лучше всего притулиться? – спросила меня Хелен. Она уже встала на цыпочки, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь поверх голов.

Я оглядела комнату и заметила несколько пустых стульев рядом со столом – штатным местом полетного врача. Туда я и направила нашу группу, не отрывая при этом взгляд от большого темного экрана.

Нынешние события приблизят нас на один шаг к Луне. Потом будет выбрано место посадки, а потом… Потом уж кто-нибудь, разумеется, отправится на Луну.

– Хелен, твои «прохладительные напитки» придутся нам уже как нельзя кстати.

– «Прохладительные напитки»… Звучит весьма многообещающе. – Юджин подмигнул Хелен. – Вообще наткнуться на вас, как я погляжу, оказалось для нас настоящей удачей!

– Разумеется. Быть с нами однозначно веселее, чем глазеть на бестолковый бейсбольный матч.

Хелен извлекла из сумки и поставила на стол отсутствующего сейчас костоправа несколько бумажных стаканчиков и здоровущую стеклянную банку, наполненную самодельным крепленым вином из ежевики. Напиток был маслянистым, а также сладким и весьма и весьма забористым. Как раз таким, какой нам сейчас и требовался. А еще Хелен водрузила на стол бутылку с содовой. Тут же похвасталась:

– Нашла рецепт чудесного коктейля. Сейчас зацените.

– Боже милостивый. – Юджин взглянул на ее сумку, которая вроде бы даже и не потеряла в размерах. – У вас там что, целый бар?

– К сожалению, ни кусочка льда там не найдется, – призналась Хелен.

– Да черт с ним, со льдом. Главное, крепости бы хватило. Надеюсь, хватит. – Миртл взяла в каждую руку по стаканчику, и Хелен влила в них сначала крепчайшее самодельное вино, а затем слегка разбавила его содовой.

Я рассмеялась и взяла стаканчик. В нос ударили пузырьки, и в аромате их, несомненно, содержалась память о летнем тепле. Хелен наполнила свой стаканчик, а я подняла свой.

– На Луну.

– На Луну – и дальше. – Юджин постучал своим стаканчиком по нашим.

Мы выпили. Газированная вода немного уменьшила приторность и крепость напитка.

К нам подошли два инженера.

Запах алкоголя их, что ли, к нам привлек?

Одним из них был Рейнард Кармуш. Я даже слегка забеспокоилась, а не прихватил ли он с собой и Паркера, но, к счастью, тот был заинтересован лишь в общении с другими астронавтами.

Кто-то еще принес джин, и нам, разумеется, пришлось поэкспериментировать с другими вариациями коктейлей.

Чего не сделаешь ради науки, а химия – важнейшая ее часть. Ее и ракетостроения.

Держа в руках стаканчик с джином и ежевичным вином, Хелен толкнула меня плечом.

– О тебе спрашивала Бетти.

– Весьма мило с ее стороны, – произнесла я, что с того английского, что в ходу среди южан, на обычный английский переводилось как «да и черт с ней». – Я тебе говорила, что мы едем в Калифорнию на бар-мицву моего племянника?

– Она хотела как лучше и теперь о содеянном сожалеет.

Никакие хотения «как лучше», что известно во всем мире, предательство не оправдывают.

– Надеюсь даже, что уговорю Натаниэля взять отпуск. Можешь себе представить его сидящим на пляже с отчетом о выводе на орбиту?

– Может быть, ты хотя бы в «Девяносто девятые» вернешься?

– Внимание! – прорвался сквозь гул разговоров чей-то голос. – Началось.

Я поднялась на цыпочки, стремясь заглянуть поверх голов. Одновременно с тем постаралась отойти от Хелен, которая вроде бы стремилась сделать как лучше.

Но Бетти…

Бетти! Та всегда была бесподобна! Использовала любой шанс, чтобы засветиться на страницах солидного журнала. Например, на страницах «Лайф».

Но сегодня ее амбиции не имели значения. Сегодня значение имела только Луна. Точнее, вид ее обратной стороны.

Я сделала очередной глоток шипучей ежевичной смеси и позволила волнению собравшихся вокруг охватить и меня. Против такого волнения в составе такой группы я вовсе не возражала. Возражала лишь… Да что там возражала! Категорически не желала вообще оказываться в центре внимания сколь-нибудь значительного скопления малознакомых людей.

В зале воцарилась тишина, и мы услышали приглушенные голоса из Главного центра управления запусками. Я на мгновение закрыла глаза и прислушалась к голосу Натаниэля, который присутствовал среди прочих.

Рядом со мной резко вдохнула Миртл.

Я открыла глаза.

– Что там?

Там, на экране, появилось первое крупнозернистое изображение. Признаюсь, я не сразу разобралась в серых и черных пятнах на экране.

По комнате разнесся голос Натаниэля из громкоговорителя:

– Изображение, которое вы видите, дамы и господа, изначально было снято камерой и переведено в единицы и нули. Затем единицы и нули были переданы сюда через бездну космоса, а тут уж преобразованы обратно в понятную нам картинку. В итоге мы с вами видим поверхность обратной стороны Луны.

И как по волшебству я в пятнах и всполохах на экране узрела изгиб горизонта.

У меня невольно вырвался радостный возглас, а люди вокруг меня принялись кричать и подпрыгивать.

Я подняла свой бумажный стаканчик. Подняла его за успех миссии и за команду, которая эту миссию планировала.

Так же торжествующе поднял руки Малуф. Миссис Роджерс принялась, точно девчонка, нарезать танцевальные па. С криком по воздуху кулаком ударил Паркер. Юджин поднял Миртл и закружил в объятиях. А я все смеялась и смеялась.

– Я – следующая! – Хелен ударила Юджина по руке, и тот усмехнулся.

Юджин поднял Хелен и закружил и ее вокруг себя, я же, уставясь на экран, смеялась так неистово, что у меня вскоре заболели щеки.

Луна. Когда-нибудь. Когда-нибудь я отправлюсь туда. Когда-нибудь непременно побываю на Луне.

* * *

Когда мы начали получать изображения с более высоким разрешением, то нам открылась истинная красота Луны. Да, пейзаж был суровым и неприступным, но весьма и весьма величественным. Уверена, что все в МАК тогда ощутили прилив энергии.

Кроме того, выкладки Пузыря оказались совершенно верны. То есть изменение расположения дюз на первой ступени носителя делало их суммарную тягу значительно более стабильной, что в свою очередь позволило им генерировать большую мощность. Благодаря этому полезную нагрузку можно было увеличить аж на двадцать три с половиной процента, что значительно сокращало необходимое в дальнейшем количество запусков для создания лунной базы.

Только что неожиданно открывшиеся возможности заставили пересмотреть весь ранее намеченный план экспансии Луны, чем и занялся Натаниэль. Новая программа потребовала совершения огромного объема расчетов в весьма сжатые сроки, и оказалось, что без большой машины IBM уже никак не обойтись, и Натаниэлю волей-неволей пришлось преодолевать свою хроническую ненависть к ней.

Запуск программы занимал несколько часов, но все ж оказалось, что нянчиться с машиной ему весьма даже нравится. Нравится, несмотря даже на то, что рядом с ним – Басира, ее настоящий программист. Разумеется, он отдавал себе отчет в том, что исправить что-либо в случае даже малейшей поломки, например, если приемник просто зажует перфокарту, ему не по силам, но все же… В общем, мужчина есть мужчина, и разумом его, как известно, вечно повелевают чувства.

– Итак… – Я крутила меж ладоней две перфокарты, которые только что выудила из мусорной корзины. Свет, проходя через прямоугольные дыры в них, создавал весьма интересную игру. – Я получила еще одно приглашение от «Мистера Волшебника».

– Понятно. – Натаниэль оторвал взгляд от листов с машинописным текстом, который читал. – И каким же стал твой ответ? Надеюсь, ты согласилась.

Я отрицательно мотнула головой.

– А я так давно в Чикаго не бывал. – Он поерзал на кресле. – Может, возьмешь отпуск, и мы отправимся туда вместе?

– Для тебя, может, поездка в Чикаго и станет отпуском, а для меня выступление там, несомненно, окажется тяжелейшем испытанием. – Улыбаясь, я принялась надрывать край карточки, и та вскоре стала походить на заднюю кромку крыла птицы.

– Что ж, решать тебе, а я поддержу любое твое решение.

– Знаю.

Я и впрямь знала, что он окажет мне максимальную поддержку, как бы я ни поступила, из чего следовало, что решение возложено на меня и только на меня. Если продолжу бороться за включение женщин в космическую Программу, то вызову раздоры на работе, в противном же случае разочарую Натаниэля.

Я знала. Все я знала. Знала, как мне надлежит поступить. Знала, что следует сделать. Я просто…

Басира, будто бы не обращая ни малейшего внимания на наш разговор, сидела в другом конце комнаты. Рядом с ней гремел компилятор, и из его чрева одна за другой выскакивали карточки и, издав «туик, туик, туик», гулко ударялись о металлическое ограждение.

Я приложила вторую карточку торцом к первой. Получились крылья.

В этом-то и была суть дела, не так ли? Крылья, полет и космос, и я хотела отправиться в космос любым способом, пусть тот на первый взгляд и не имеет изначального смысла.

А у меня меж тем была жизнь, которой я вроде бы должна быть довольна. Да мне и в самом деле нравилась моя жизнь. Мне нравилось быть вычислительницей. Нравилось быть миссис Йорк. У меня были любимые муж и достойная, интересная работа. Чего еще желать? Но я тем не менее, отчетливо понимая, что способна на большее, хотела большего и от жизни.

Собираюсь ли я довольствоваться лишь вычислениями чужих идей?

Я подвернула передний край «крыльев», и в таком виде они запросто стали бы отменным проектом для мистера Волшебника – продемонстрировали бы, каким образом возникает подъемная сила. А еще я бы рассказала Рите о том, как устроена аэродинамическая труба.

Я сложила «крылья», и сквозь прямоугольные дырки, смещенные друг относительно друга, искорками стали пробиваться лучики света.

Ох. Я думала о том, кого разочарую – что подумают люди? – если откажусь от участия в шоу.

Я уже знала ответ на этот каверзный вопрос.

Разочарую маленькую девочку, участницу шоу. Разочарую девочек-скаутов в самодельных шлемах из фольги. Разочарую автора писем, написанных карандашом. Разочарую еще и свою племянницу.

Что подумают люди?

Маленькие девочки полагали, что я сделаю все, что мне угодно. Они были уверены, что женщины полетят на Луну. И именно ради них мне необходимо продолжать то, что я и делала прежде. Им я сейчас нужна, как и мне в их возрасте была нужна рядом такая женщина, как я.

– Я тут подумала, подумала и все ж намерена сказать «да».

Натаниэль, не отводя от меня понимающего взора, кивнул.

– Я, сколько в моих силах, тебя поддержу.

– Но ты, может, позабыл, что на этой неделе состоится очередной запуск.

– Всего лишь запуск беспилотника со строительными материалами для орбитальной платформы. Команда у нас сплоченная, справится, да и ни одной пресс-конференции с моим участием на ближайшее время не намечено.

Он встал и, хотя Басира была совсем рядом, подошел и поцеловал меня.

– Натаниэль! Что подумает Басира?

– Она подумает, что я люблю тебя, и она будет совершенно права.

21

РУССКИЕ ВОСХИЩЕНЫ ДОСТИЖЕНИЯМИ МАК

Специально для «Нэшнл таймс». ПРИНСТОН, штат Нью-Джерси, 3 декабря 1956 года

Сегодня Международной аэрокосмической коалицией было получено от правительства России официальное заявление, в котором буквально было сказано: «Народы России восхищены научно-техническими достижениями МАК». Далее из текста следует, что Россия надеется на взаимопонимание и в будущем хотела бы, чтобы ее собственные аналогичные структуры сотрудничали с МАК.

В Чикаго мы прилетели за день до проведения телешоу, и Натаниэль предпринял все от него зависящее, чтобы я до того, как окажусь в студии, была под завязку занята.

Прежде я отчаянно хотела, чтобы он делегировал хотя бы часть своей работы подчиненным, но теперь мне казалось странным, что очередной запуск произойдет без него. Мне раньше и в голову не приходило, что запуск ракеты станет делом рутинным, производимым каждый месяц, а то и чаще.

Мы пересекали знаменитый разводной Мост Мичиган-Авеню[18]. Я приостановилась у таблички «Круизы по живописным местам на Меркурии» со стрелкой, указывающей под мост. Спросила своего благоверного:

– Как насчет прогулки на теплоходе?

– Звучит весьма… прохладно.

Натаниэль несколькими минутами ранее, перестав наконец-то бороться с ветром, что неистово задувал с озера, снял свою шляпу и взял ее в руку, а уши его уже порозовели от холода.

Вероятно, он был прав. Ветер был жестоким, но в те редкие минуты, когда он утихал, солнце грело весьма достойно, а на дворе меж тем вовсю хозяйничал декабрь. Зима, похоже, наконец-то отступала. Конечно, вскоре придет лето, чтобы остаться навсегда.

Я кинула взгляд вниз, на судно, пришвартованное к пристани прямо рядом с лестницей у подбрюшья моста.

– Похоже, на экскурсионной лодочке есть и внутренний, закрытый от ветра отсек с отличным обзором. Ну же. Давай наконец отдохнем да поглазеем на достопримечательности.

– Но телефона-автомата на борту уж точно не окажется.

Я вложила свою руку в его.

– Ты же в отпуске. Разве забыл? И доступ к телефону тебе всякую минуту вовсе сейчас не обязателен.

Он рассмеялся и повернул нас к лестнице.

– Сдаюсь. Извини. Действительно, постараюсь хотя бы на время позабыть о своей чертовой работе.

– Вовсю надеюсь. – Я похлопала его по руке. – Но если тебе все же без телефона никак, то давай немедля вернемся в отель.

Он, вздохнув, покачал головой, и мы проследовали по лестнице вниз, к билетному киоску, а едва оказались ниже уровня мостовой, как ветер нас оставил в покое.

Сегодня было чертовски ветрено, да и вторник к тому же, отчего желающих отправиться на водную экскурсию набралось совсем немного. Так, перед нами за билетами оказалась только одна пара. Мы подошли. Джентльмен продолжил общаться через окошко с кассиром, а его жена повернулась к нам и улыбнулась так, как частенько улыбаются незнакомцам в очереди.

Затем выражение ее лица изменилось.

Не надо. Не надо меня узнавать!

Да, изменить общественное мнение о женщинах и об их способности быть астронавтами я желала страстно, но быть девушкой-афишей, рекламирующей полеты в космос, вовсе не хотела.

Я немедленно принялась неистово любоваться рекой и волнами, набегающими на камни и оставляющими на них, уходя, пену. Будто полагала, что занятие сие избавит меня от необходимости общаться с кем-то, кто явно узнал меня.

Боковым зрением я углядела, что женщина все еще не отрывает свой взгляд от меня.

Послышался вздох. Она явно была намерена заговорить. Мало того, она, привлекая к себе мое внимание, прикоснулась к моей руке. И лишь затем произнесла:

– Извините меня.

– Хм? – Я мельком взглянула на нее и тут же перевела взор свой на лодку, делая вид, что лодка эта представляется мне сейчас самым значимым объектом во всей наблюдаемой вселенной.

– Ненавижу навязываться… Да только вы выглядите знакомо.

Я пожала плечами и потянулась к Натаниэлю, но, как назло, он был вне досягаемости; оказалось, что муж незнакомки закончил свои дела у окошка кассы, и его место занял мой муж.

Я, не желая выглядеть сердитой, изобразила на лице абсолютно нейтральную улыбку. Столь же нейтральным голосом предположила:

– У меня, должно быть, одно из тех лиц, которые многим кажутся знакомыми.

– Вы, случайно, не Элма Векслер?

Векслер. При звуке своей девичьей фамилии я во все глаза уставилась на незнакомку, и тут же невольно призналась:

– Да. Да, я – Элма Векслер. – Я ее по-прежнему не узнавала. Пухленькая, светловолосая, начинающая седеть… – Мне жаль, но…

– Понятное дело. Прошли годы. Я – Линн Вейер. Мы два года жили по соседству. В Уилмингтоне. Помнишь?

– О боже мой, – вскричала я. – Линн Вейер?

– Ну, теперь – Линн Броменшенкель. – Она повернулась к мужчине, стоявшему рядом. Произнесла: – Лютер, это – Элма Векслер…

– Сейчас уже Йорк, – сообщила я.

Она тут же затараторила, как делала это, когда мы были еще детьми:

– Те два года были самым долгим временны́м отрезком, когда я жила на одном месте. Мы постоянно переезжали, а причиной тому была служба моего папы. – Она улыбнулась, а вдоль ее носа, как и в детстве, пошли морщинки. – А ты помнишь «Грязевой пирог»?

– Еще бы не помнила! Ведь у меня из-за того пирога потом была куча неприятностей. А ведь еще была и история со «Стеклянным Домом». Тогда Гершель споткнулся и основательно расшиб себе колено.

Смех Линн совсем не изменился. Он вырвался из нее, как звуковые колебания из сопел взлетающей ракеты.

– О да, тогда была кровь. – Она положила руку на плечо мужа. – Честно говоря, я и не знаю, почему смеюсь. Видимо, просто рада тому, что снова вижу тебя.

Спрашивать о родителях другого ни один из нас не осмелился.

Тут Натаниэль отвернулся от окошка кассы с билетами в руке, и нам пришлось представляться по полной программе. Один из мальчиков поблизости оказался сыном Линн, но он не отрывал носа от книги, из чего я заключила, что он едва ли видел меня в «Мистере Волшебнике», и это было воистину замечательно.

Вскоре судно наше отошло от причала, мы с Натаниэлем вместе, а также с Линн и ее супругом обосновались во внутренней обзорной надстройке. Я устроилась на сгибе руки Натаниэля и принялась рассматривать чинно проплывающие за окном красоты Чикаго.

Вскоре из громкоговорителей на потолке, потрескивая, раздался голос капитана:

– Добрый день, мои любезные. Посмотрите направо, пожалуйста. Там глазам вашим откроется спроектированный Джеттом Брайни отель «Мурано». Все его округлые балконы, несомненно, напоминают вам лепестки цветов на ветках дерева. И подобно дереву отель этот уходит под землю целой сетью корней-бункеров, которые спроектированы так, чтобы обитатели их в достатке имели тепло и уют. Имейте в виду, что сам я в том отеле никогда не бывал, поскольку дневное гостевание там превышает годовой заработок капитана такого судна, как мое. – Он рассмеялся собственной не слишком искусной шутке.

Я откинула голову и посмотрела на Натаниэля. Тот, обменявшись со мной взглядами, слегка качнул головой. Несомненно, у него была та же мысль, что и у меня, и мысль эта заключалась в том, что подземные бункеры, расположенные непосредственно у реки, хороши лишь на случай падения нового Метеорита, а никак не при глобальном потеплении. Ясно же, что, как только слегка повысится среднегодовая температура, повысится и уровень грунтовых вод, а те неминуемо разрушат и подземные бункеры. В общем, строить таковые – глупость несусветная!

– А теперь вам предстоит незабываемое: мы покидаем реку и отправляемся в круиз по озеру, – продолжал звучать голос из динамиков.

Лодка замедлила ход. Мы добрались до шлюза между рекой и озером Мичиган.

Натаниэль поерзал на своем сиденье. Ему хотелось понаблюдать за действием шлюзов.

Инженер – он инженер и есть, и быть ему таковым до скончания его лет!

А капитан продолжил вещать, да так громко, что разговоры между пассажирами стали совершенно невозможны:

– В прошлом году озеро замерзло, и мы в него вообще выйти не могли, но нынешняя зима – весьма мягкая, и мы с вами совершим круиз вокруг Военно-морского пирса и планетария Адлера[19], а вам представятся великолепные виды на Чикаго. Кстати, знаете ли вы, что наши славные астронавты используют именно наш планетарий для овладения навыками навигации?

Мы с Натаниэлем обменялись понимающими взглядами, и я, давясь смехом, спросила:

– Где здесь выход?

В притворном ужасе Натаниэль сказал:

– Да уж, от космической Программы нигде уже не укрыться.

На другом конце салона муж Линн проворчал:

– И то верно. Чертова космическая Программа сейчас повсюду.

– Лютер. – Линн шлепнула мужа по руке. – Язык свой попридержи.

Натаниэль рядом со мной замер.

– Что вы имеете в виду?

– Всего лишь два-три года не самой благоприятной погоды, и нам уже вовсю твердят, что всем следует отправляться в космос. – Он пожал плечами, от чего мышцы на его шее вздулись. – Чушь несусветная! Деньги следует тратить только здесь, на Земле, и тратить их нужно на улучшение жизни обычных людей.

– Так и происходит. – Я положила руку на колено Натаниэля, давая ему понять, что проблему осилю сама. – Оттого-то повсюду и стремятся устранить все, что усиливает парниковый эффект.

– «Вечная зима»! О ней в последние годы нам уже все уши прожужжали. Но вы теперь только полюбуйтесь! – Лютер махнул рукой в сторону переднего окна. – Да и капитана вы слышали.

– Полагаю, его слова вы неправильно истолковали. Разумеется, долгая зима была временной, и проблема состоит в том, что температура скоро начнет неуклонно повышаться. «Вечное лето» – вот о чем нам следует вовсю беспокоиться. – Находясь в Канзас-Сити, в составе команды МАК, мы уже основательно попривыкли к тому, что всякий день окружены людьми, которые отчетливо понимают неизбежность прихода «Вечного лета» и что есть сил стремятся к одной и той же цели. Соприкосновение же с иным – обычным, житейским миром показало нам вдруг, что мир этот дремуч и невежественен и что давно уже доказанная истина здесь истиной вовсе не является. – Кроме того, держать все яйца в одной корзине – идея далеко не из лучших, – продолжила я свою мысль. – Ведь верно? И космическая Программа создает лишь дополнительную, страховочную корзину для яиц.

– Мэм. Я высоко ценю ваше мнение, но в данном конкретном случае вы, очевидно, позабыли об экономике, а речь прежде всего идет именно о ней. Все дело в том, что на нас, прикрываясь космической Программой, вовсю наживается крупный бизнес, и «Вечное лето», говорю вам я, – ни больше ни меньше чем заговор, и во главе его, несомненно, стоят руководители МАК.

Натаниэль перевел дыхание и начал было:

– Я тот самый…

Я, уронив сумочку на пол, вовремя тормознула его.

– Ой! Какая ж я недотепа. – Позволить ему сказать, что он – ведущий инженер космической Программы? Сказать, пока мы заперты на крошечном суденышке с недовольными той самой Программой людьми? Ну уж нет и нет. – Линн, ты помнишь, как я всегда роняла вещи?

Та охотно поддержала меня, благослови ее господь, и тема разговора изменилась, а далее он стал совершенно нейтральным.

О чем мы говорили? Ума не приложу, но помню лишь, что разговор в общем-то был… ни о чем.

Лишь столкнувшись с Линн, я поняла, насколько далека от нормальной стала в последнее время моя жизнь. У них подрастал сын, и они надеялись на то, что все перемены в дальнейшем будут только к лучшему. Ради бога, у них была ипотека.

Ипотека на десятилетия!

Мне же с Натаниэлем будущее представлялось таким, что более оптимального варианта для нас, чем наша крошечная съемная студия, как ни крути, пока сыскать было невозможно. Броменшенкели же, взяв ипотеку, планировали свою жизнь, по меньшей мере, на двадцать лет вперед.

Блажен кто верует, и лучше, увы, в подобном случае не скажешь!

* * *

На следующий день в телецентр вместе со мной прибыл и Натаниэль, что для меня оказалось неимоверным облегчением. Еще бы, ведь доктор Натаниэль Йорк из МАК был настоящей знаменитостью, и мне удалось на некоторое время оказаться на втором плане и побыть просто миссис Йорк, из чего следовало, что мне не было нужды вести с кем-либо светскую беседу.

В общем, перед шоу меня вырвало лишь раз, и я почти уверена, что никто, кроме Натаниэля, о том не прознал.

А потом пришло время для истинного моего испытания – у гримерного стола нарисовался ассистент, чье имя по-прежнему категорически отказывалось всплыть из глубин моей памяти.

– Доктор Йорк? Все готово для вашего выхода.

Натаниэль наклонился ко мне и поцеловал в щеку. На ухо прошептал:

– Помни. Простые числа – твои друзья.

Уж кто-кто, а он-то знал меня отменно. Я прошептала ему на ухо:

– Позже посмотрю, на что делишься ты.

Сдавленный смешок был мне наградой, и мой благоверный, слегка покраснев, пробормотал:

– Надеюсь, что только на себя самого да на тебя, моя дорогая единичка.

Выпрямившись, подмигнул мне и отступил назад.

На этот раз идти с ассистентом «Волшебника» было чуть менее страшно, чем впервые. Причиной тому, несомненно, было то, что я уже знала, чего ожидать. Так, во всяком случае, поначалу мне казалось. Но тут ассистент повернулся к Натаниэлю и сказал:

– Подождите меня, пожалуйста, здесь, доктор Йорк. Я вскоре вернусь и проведу вас туда, откуда вам будет удобно наблюдать за шоу.

– Нет! – само собой сорвалось с моих губ. Хотя почему бы и «нет»? Ведь пришел же он со мной, так почему бы ему не посмотреть и шоу? В конце концов, он уже видел другое, аналогичное шоу с моим участием, правда, по телевизору, а не вживую. Но теперь… Теперь я, опять же, ничего из ряда вон делать не намеревалась. Он прекрасно меня знал, и не было ни малейшего смысла перед ним красоваться. Бог свидетель, он много раз уже видел, как я порой вела себя донельзя глупо. Ну и пусть этот раз станет очередным. Пусть смотрит. – Я… Да неважно. Возражений не имею.

Натаниэль несколько мгновений глядел на меня с сочувствием.

– Понимаю… – произнес наконец он. – Пройдусь-ка я по телецентру. Посмотрю, как здесь что делается.

Я кивнула.

– Звучит прекрасно.

Затем я, не помню уж как, очутилась перед меткой у фальшивой двери. За дверью помощник режиссера произнес:

– Мы в прямом эфире через пять, четыре, три…

Три было простым числом.

Как и пять.

Я дышала через рот.

Семь. Одиннадцать. Тринадцать.

Тоже простые числа.

Ассистент с планшетом в руке кивнул. То был явный намек, адресованный исключительно мне. Я, изобразив на лице широченную улыбку, положила руку на ручку двери. Повернула ее и, распахнув дверь, вошла в студию.

Дон с усмешкой поднял на меня глаза.

– Доктор Йорк! До чего же я рад, что вы опять с нами. Мы тут с Ритой без вас пытались выяснить, какое топливо лучше всего подойдет для нашей бутылочной ракеты.

Рядом с Доном стояла Рита. На ней было усыпанное звездами голубое платье. В руках она держала пластиковую бутылку, к которой по бокам были прикреплены тоже пластиковые плавники, от чего бутылка эта и в самом деле походила на игрушечную ракету.

– Так уж получилось, что помочь вам в моих силах. – Я подошла к меловой отметке на полу и обнаружила, что улыбаюсь Рите. Та улыбнулась мне в ответ. Скорее всего, улыбка ее была притворством, но все же…

Все же ее улыбка вдохновляла меня, и ради таких улыбок, полагаю, я и явилась сегодня в студию.

И теперь мне отчаянно захотелось, чтобы меня сейчас и здесь увидел и Натаниэль.

* * *

Миниатюрная ракета, которую мы соорудили из пустой пластиковой бутылки, наполнив ее пищевой содой и уксусом, как и предполагалось, рьяно взлетела с импровизированной стартовой площадки. За нашей самопальной ракетой следовала струя пенящегося газа. Ракета, обогнув по дуге верх самой высокой в студии декорации, унеслась за нее, а там ее, уже, разумеется, за кадром, одеялом изловили двое рабочих сцены.

Рита от восторга захлопала в ладоши.

– Боже мой! Боже! Здорово же у нас получилось, доктор Йорк! – Она повернулась к Дону: – Скажите, мистер Волшебник, что бы произошло, если бы мы использовали ракету побольше?

Он засмеялся и положил руку на бедро.

– Ты помнишь те расчеты, которые тебе показывала доктор Йорк?

– Да, конечно. – Она просияла, глядя на меня. – Выходит, мне и нужно-то для начала выяснить, сколько весит новая ракета… Уверена, я с этим справлюсь!

Мистер Волшебник протянул ей лист бумаги, подготовленный нами заранее.

– Ну так дерзай. Увидимся на следующей неделе.

Возникнув из-за камер, которые в задней части студии скрывала полутьма, режиссер воскликнул:

– Разумеется, увидимся. А сейчас поздравляю всех. Отличная работа, ребята.

А из меня немедля словно стержень вынули, и я невольно прислонилась к стойке, за которой совсем недавно восседал Волшебник. Тут мне удалось с трудом вздохнуть.

Участие в телешоу было совсем не похоже на привычное мне выполнение вычислений, поскольку все возможные проблемы тут были обсуждены заранее. Но все же той точностью, с какой все работали при прямой трансляции, студия доподлинно напомнила мне «темную комнату» в день запуска, когда десятки компетентных людей оказывались сосредоточены на достижении одной-единственной конкретной цели.

Рядом облокотился о стойку Дон.

– Да у вас природный дар, – произнес он.

Я издала смешок. Поделилась своим открытием:

– В телевидении нет ничего от природы.

– Гм. Да, может, вы и правы. – Он ослабил галстук и поманил меня за собой. – Как бы то ни было, математика с вами кажется интересной.

– Ну, так математика – она математика и есть. – Я пожала плечами. – Просто большинство людей боятся чисел, и тому, несомненно, виной горе-учителя.

– Отличный задел на будущее. – Он придержал передо мной дверь, ведущую из студии в лабиринт коридоров, где, как я надеялась, найдется и гримерка, из которой я сегодня и стартовала. Он меж тем спросил: – Натаниэль где-то поблизости?

– Наверняка.

– Соединить бы вас в одной программе, так получилось бы отменное шоу про космос. Пожалуй, даже получше да подоходчивее, чем «Научное обозрение Джона Хопкинса». – Дон остановился у двери в свою гримерную. – Скажите, как долго вы двое еще задержитесь в Чикаго?

– Завтра же улетаем домой.

– Если у вас двоих на сегодняшний вечер нет планов, то, быть может, отужинаете со мной и моей девушкой?

– Прекрасно было бы, но у нас уже назначена встреча в планетарии Адлера. – Я печально пожала плечами, сохраняя при этом на лице улыбку.

– Тогда, быть может, в следующий раз.

– В следующий раз – несомненно.

Мы попрощались, а я вскоре добралась до собственной гримерки, а затем в нее почти и вползла. И тут-то меня проняло.

Трясущейся рукой я закрыла дверь и опустилась на крошечный диванчик вдоль стены.

В следующий раз?

Да никогда в жизни!

Вообще-то ничего плохого со мной не случилось, и я пребывала в добром здравии, но…

3,14159…

Наклонившись вперед, я положила голову на колени и спрятала свое лицо в шерсти юбки.

Моя дорогая леди, ваше тело не должно столь бурно реагировать на стресс.

Мне необходимо было взять себя в руки прежде, чем сюда заявится Натаниэль.

Ведь к чему ему волноваться? Ведь правда?

Я же не больна.

Глубокий вдох.

Все у меня отменно.

Медленные, глубокие вдохи. Вызванный нервным напряжением узел в животе почти рассосался.

2, 3, 5, 7, 11…

Шоу прошло замечательно. Дон был доволен, а меня не съели медведи. А еще…

В дверь постучали. Я, быстренько утерев глаза, нацепила на лицо улыбку. Воскликнула:

– Войдите!

Дверь открыл Дон. Его лицо было напряженным, брови сдвинуты на переносице.

– Элма… Вам бы пойти со мной. Похоже, Натаниэль получил плохие новости.

Комнату будто стужей охватило. Я и не заметила, как оказалась рядом с Доном.

– Что за новости?

– Я толком ничего не знаю. – Он повел меня по коридору. Сказал на ходу лишь: – По радио говорят, что взорвалась ракета.

22

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ПРОПАНА ВМЕСТО БЕНЗИНА ПОКОНЧИТ С ВЫХЛОПНЫМИ ГАЗАМИ АВТОБУСОВ

Глава службы контроля за чистотой воздуха призвал городские власти использовать так называемый «Баллонный газ»

ЧИКАГО, штат Иллинойс, 4 декабря 1956 года

Руководитель городской службы по борьбе с загрязнением воздуха, доктор Леонард Гринбург, призвал вчера к использованию вместо бензина пропана, известного также как «Баллонный газ», что, по его мнению, радикально сократит вредные выбросы от работы двигателей внутреннего сгорания автобусов, усиливающие «парниковый эффект», вызванный падением Метеорита, однако мэр Чикаго усомнился в целесообразности проведения столь дорогостоящих работ по реконструкции всех автобусов во вверенном ему городском хозяйстве.

В комнате, предназначенной, очевидно, для проведения совещаний, стоял длиннющий стол с десятком стульев при нем. Натаниэль, склонившись над телефоном, сидел в одиночестве у самого дальнего от входа конце стола. Одна его рука была прижата к глазам, в другой же была зажата телефонная трубка. На столе перед ним валялся сломанный карандаш.

При моем появлении он даже взгляда не поднял.

Дон почти бесшумно затворил за мной дверь. Я пересекала комнату. Стук моих каблуков был неестественно громким, но голова Натаниэля тем не менее осталась опущенной.

– Да… Если имеются данные с датчика высоты, то вычислительницы быстро рассчитают, сколько топлива осталось в баках.

Стараясь, чтобы ножки не заскрежетали по линолеуму, я выдвинула из-под стола стул и, зашелестев невольно кринолином, пристроилась на сиденье. Положила руку на спину Натаниэлю. Его спина оказалась напряженной и влажной от холодного пота.

С трудом я различила отдельные слова, произносимые человеком на другом конце провода. То, несомненно, был кто-то из МАК, и, вероятнее всего, сам директор Клемонс.

– Нет, нет, я понимаю. Но… Хотя правильно. По крайней мере, подскажем пожарным, насколько долгим и бурным будет горение.

– Да, именно. – Натаниэль глубоко вздохнул и понурил голову еще ниже. – Нет. Мы не можем принять в расчет топливо, что, вероятно, имелось и на самой ферме.

Мое сердце отчаянно заколотилось.

Ферма? Траектория полета ракет была тщательно рассчитана так, чтобы не проходить над какими-либо городами или даже фермами, а из того, что сказал Дон, я решила было, что ракета взорвалась на стартовой площадке, как это уже случалось в ходе испытаний, хотя и никогда прежде с уже многократно проверенными ракетами класса «Юпитер».

– Да, верно… Элма здесь свою миссию уже завершила, так что мы немедленно возвращаемся. – Натаниэль кивнул, подтягивая к себе ближе корпус телефона. – М-м-хм. Понимаю.

Он повесил трубку и остался сидеть, отреченно уставившись на поверхность стола перед собой. Хотя, быть может, глаза его и были закрыты. Определить точно не представлялось возможным, поскольку он все еще прикрывал их рукой.

– Что случилось? – вопросила я.

Он откинулся на спинку стула и наконец опустил руку. Его глаза были налиты кровью, а на щеках виднелись дорожки слез.

– Пока еще до конца ничего не ясно, но, похоже, первая ступень отделилась слишком рано, от чего ракета сбилась с курса и вскоре упала.

– О боже!

– Упала на ферму. – Он снова прижал руки к лицу.

– А на ферме в то время кто-нибудь был?

– Ничего пока толком не известно, поскольку значительная площадь все еще охвачена пламенем. Черт возьми. – Он вытер глаза рукавом и, оттолкнувшись от края стола, встал. – Необходимо как можно быстрее вернуться.

– Разумеется. – Я, тяжело вздохнув, добавила: – Но помни, что твоей вины в случившемся нет.

– Я как-никак – ведущий инженер. – Натаниэль отвернулся от меня и замер, уперев руки в бедра и наклонив голову.

Шли секунды, он порывисто дышал. Торопить его, разумеется, не следовало, но все же я в конце концов пробормотала:

– Мне очень жаль.

Напряжение спало с его плеч, и он обмяк.

– Да, Элма, ты, пожалуй, права. – Он повернулся ко мне. Лицо его было осунувшимся, а взгляд – отрешенным. – Запуск был самым обычным, а мое присутствие в Центре управления во время запуска ничегошеньки бы не изменило.

Хотелось бы мне надеяться, что он и сам своим словам хоть отчасти верит.

* * *

Когда мы вернулись в отель, муж мой тут же оказался всецело поглощен радиотрансляцией, которая велась с места катастрофы в прямом эфире. Выяснилось, что на ферме были дети.

Не удивительно, что собирать чемоданы выпало полностью на мою долю.

Летя из Чикаго четырьмя часами после падения ракеты, мы узрели над фермой справа по курсу столб дыма с языками голодного оранжевого пламени у основания. Катастрофа была вызвана падением ракеты, а не очередного метеорита, но все же разрушения и, возможно, даже смерть опять неотвратимо явились с небес.

На кресле рядом со мной застонал Натаниэль. Я глянула на него. Его руки на коленях были крепко сжаты в кулаки, а плечи ссутулены.

– Сможешь пролететь прямо над пожарищем? – спросил меня он.

– Твоя идея мне здравой не представляется, – ответствовала я.

– Может, хотя бы рядом?

– Натаниэль…

– Так да или нет?

– Да.

Я направила самолет к ферме. Летели мы в соответствии с визуальными правилами полета, и потому изменение нашего курса согласовывать с вышкой мне не пришлось.

Вблизи стало видно, что большая часть огня сосредоточена на полях, но огонь тем не менее уже вовсю перекинулся на дом, сарай и хозяйственные постройки по соседству. Гулу нашего двигателя и свисту воздуха, рассекаемого крыльями, вторили теперь всплески пламени чуть впереди и под нами.

Я лишь несколько раз мельком взглянула на землю. Смотреть туда отчаянно не хотелось, и я, покрепче сжав штурвал, сосредоточила свой взгляд на небе перед собой.

– Ракета не должна была столь сильно отклониться от курса. – Натаниэль, наклонившись вперед и почти прижавшись лицом к стеклу, неотрывно вглядывался в то, что происходило внизу. – Должно быть, отказал гироскоп.

– Все данные телеметрии, несомненно, были получены Центром управления запусками. Там ты и получишь ответы на все свои вопросы.

– Да знаю я, знаю, – почти рявкнул он.

– Ладно, не кипятись…

Клубы дыма перед нами стали уже вовсю застилать обзор, и я отвернула самолет от фермы к югу.

– Что ты делаешь?

– Избегаю восходящих потоков. – Я выровняла высоту полета и направила нас к находящемуся поблизости комплексу МАК. Там была взлетно-посадочная полоса, которую для своих «Т-33»[20] использовали астронавты. – Свяжись, пожалуйста, с башней МАК. Получи разрешение на посадку там, а не в авиацентре Нью-Сенчури, откуда мы прибыли.

Вид за стеклом еще несколько секунд привлекал внимание Натаниэля, а затем он кивнул и потянулся к микрофону.

* * *

Мы приземлились, и Натаниэль немедля направился в Центр управления запусками, я же на самой малой скорости закатила свой самолет в ангар. Вылезла наружу, и ноздри мои тут же заполнились запахами сгоревшего керосина, дерева и плоти. Я невольно сглотнула.

Моя маленькая «Сессна» рядом с «Т-33», изящными и великолепными, выглядела детской игрушкой. Я возжелала было стать обладателем такой вот «Звезды», но тут же устыдилась своего желания, нахлынувшего на меня вдруг столь не к месту, в столь трагичное время.

К ангару подрулил только что приземлившийся «Т-33», и я проворно посторонилась, отлично зная, что самолеты эти великолепны в воздухе, но видимость из них на земле весьма ограничена.

«Т-33» безукоризненно занял предписанное ему в ангаре место, двигатель его смолк, колпак кокпита распахнулся. С переднего места вылез Стетсон Паркер и тут же заспешил прочь, на заднем же кресле остался Дерек Бенкоски. Паркер покинул место пилота так быстро, что было сомнительно, что он полностью выполнил послепосадочную процедуру. Скорее всего, перепоручил ее Бенкоски.

Увидев меня, Паркер резко изменил курс.

– Насколько все плохо?

Выбиравшийся уже было из кабины Бенкоски замер и принялся, словно радар дальнего обнаружения, напряженно ловить хотя бы намеки на наличие любой информации, но у меня, к сожалению, таковой не имелось, и я отрешенно покачала головой.

– Мы, как и вы, только что прибыли. – Затем сама спросила Паркера: – Ты пролетал там?

Он, помрачнев, кивнул и, намереваясь снова следовать к зданию Центра управления, отвернулся от меня. Через плечо, не глядя, все же бросил:

– Хотелось бы знать, как скоро теперь снимут запрет на запуски?

– Так вот, оказывается, о чем ты сейчас печешься! Вероятно, погибли люди, а тебя лишь запуск следующей ракеты беспокоит?

Он так и замер на месте. Всем телом напрягся. Хрустнув шейными позвонками, неестественно распрямился. Затем резко крутанулся ко мне и разразился:

– Да! Именно о новых запусках я и беспокоюсь! А знаешь почему? Да потому, что самому подобную железяку пилотировать довелось, а теперь я готовлю ребят из своей команды к тому же. И чем больше испытательных беспилотных запусков до начала их миссий будет совершено, тем надежнее станут ракеты. А время поджимает. Давай, давай! Ускоряйся! Вот я и пекусь о том, как скоро технари разберутся в причине произошедшего сегодня. К счастью, потерпевшая катастрофу ракета была беспилотной, но могло случиться и так, что на ее борту находился бы я. Или Бенкоски. Или Лебуржуа, чью дочь ты, наша глубокоуважаемая леди-астронавт, буквально очаровала.

Разумеется, поначалу мне хотелось на месте сокрушить его своим веским возражением, но я вовремя сообразила, что он по большому счету прав.

– Я… Мне жаль. Я не подумала.

– Как обычно с тобой и случается. Ты никогда ничего и никого в расчет не берешь. Просто прешь к своей цели, и плевать тебе на всех, кто окажется на пути.

Он повернулся и зашагал в сторону Центра.

Бенкоски едва слышно присвистнул. Выждав немного, слез с крыла самолета, подошел ко мне и спросил:

– Что это было?

– Да все как обычно. Он просто ненавидит меня.

– Это всякому известно. Я имел в виду, почему? В чем причина его ненависти к вам? – Долговязый астронавт, склонив голову набок, пристально изучал меня, будто силясь заглянуть ко мне в мозг. – Ведь ненавидит он весьма немногих.

– Я… Мы знали друг друга еще во время войны. – Я покачала головой. – Не имеет значения. И он – чертовски хороший пилот, и это сейчас – самое важное.

Бенкоски, пожав плечами, сообщил:

– Видал я пилотов и получше.

– Таких, как ты сам?

Он ухмыльнулся и произнес:

– Вы сами знаете, о ком я толкую.

Мы тоже направились к Центру управления запусками. Бенкоски на ходу порылся в кармане и извлек на свет божий маленький черный блокнот, какие частенько носят с собой многие астронавты.

– Знаете… Моя племянница видела вас в «Мистере Волшебнике». Есть у меня шанс заполучить для нее ваш автограф?

– Да чего уж там.

Желудок мой вознегодовал, но я, привычно подавив его позывы к рвоте, взяла у Бенкоски ручку и воспроизвела свое имя на чистой странице.

А на горизонте меж тем горел мир.

* * *

В Центре управления запусками имелись комнатенки для отдыха членов экипажей ночного дежурства, и Натаниэль заверил меня, что вздремнет в одной из них, меня же почти силком отправил домой. Ночью той я не спала ни минуты и полагаю, что мой благоверный спал не больше моего.

Утром, неся для мужа смену одежды, я прямиком направилась к его кабинету, и все, мимо кого я проходила по коридору, выглядели солдатами, только что вышедшими из окопов с передовой, и лицо каждого было напряженным и изможденным.

Не желая застать Натаниэля врасплох, я громко и продолжительно постучала в дверь его кабинета и лишь затем вошла.

На столе перед ним стопками громоздились бумаги с данными телеметрии, и муж мой водил карандашом по цифрам на них. Его светлые волосы торчали по сторонам, словно соломинки из стога сена, а когда он поднял взгляд, то оказалось, что под глазами у него залегли темные круги, а в углу рта подергивается жилка.

– Спасибо, – промолвил он.

– Ты уже поел? – Я перекинула его чистую рубашку через спинку кресла.

– Я не голоден.

– Скоро откроется кафетерий.

– Я не… В общем, не голоден я.

– Коли так, то ладно, – пробормотала я и попятилась к двери.

Мне отчаянно хотелось ему помочь, но потуги мои сейчас, как видно, приходились совсем некстати.

Натаниэль вздохнул и опустил голову так, что подбородок почти уперся ему в грудь.

– Подожди. – Проведя тыльной стороной ладони по глазам, он встал. – Элма, я вовсе не сержусь на тебя. Мне жаль, что в последнее время был резок с тобой и груб, и я… Ты заперла дверь?

Я, находясь уже у самого выхода, поспешно повернула поворотную защелку под ручкой двери, и замок со щелчком заперся. Я кивнула Натаниэлю, и он, испустив громкий вздох, осел в кресло и сообщил:

– Я пребываю в полном раздрае.

– Почему бы тебе не сделать перерыв?

– Потому что… Все и каждый требуют от меня немедля истинной причины произошедшего, а я и сам ее не знаю. – Он в сердцах швырнул карандаш на стол. – Я ничегошеньки не понимаю. Руководитель того запуска, едва уяснив, что ракета сбилась с курса, обязан был бы отдать приказ на ее самоуничтожение, но он этого почему-то не сделал. Да и вообще, почему она взорвалась, черт ее дери! Я должен бы это знать, но не знаю.

Я обошла стол и встала у него за спиной. Положив руки ему на плечи, наклонилась и поцеловала его в макушку. От него пахло потом и сигаретным дымом.

– Ты все поймешь, во всем разберешься, – заверила его я.

Дым от сигарет? Как бы не так! То была вонь горящей фермы.

Натаниэль покачал головой, и его мышцы под моими руками дернулись.

– Вероятно, будет проведено правительственное расследование.

Навалившись на мужа всем телом, я вонзила большие пальцы обеих рук в его напряженные мышцы и принялась массировать их маленькими кругами, он же почти немедленно издал гортанный звук.

– Паркер задается вопросом, как скоро будут возобновлены запуски.

– На все про все, пожалуй, уйдут месяцы. – Натаниэль потер лоб. – И запуск на Луну нам тоже, очевидно, придется отложить.

Запуск на Луну планировался с использованием ракеты совершенно другого типа, но вряд ли сей довод в чем-либо убедит чинуш из правительства.

Натаниэль прочистил горло, и мышцы на его шее снова напряглись.

– Скажи… Элма?

– Слушаю тебя, дорогой.

Он сглотнул.

– Я не думаю, что смогу… В общем, остаться безвылазно здесь мне придется в течение ближайшего месяца, а то и двух.

– Это для меня уже стало очевидным.

Лицо мое невольно дернулось.

Разумеется, взять отпуск для него теперь, как бы я на том ни настаивала, было делом совершенно нереалистичным. А я-то еще отчитала Паркера за то, что он выразил обеспокоенность временным прекращением запусков, а сама вот, как оказалось, всерьез опечалена лишь тем, что у мужа моего весьма не скоро выдастся отпуск.

Ну и чудовище же я!

– Из этого следует, если ты еще не сообразила, что отправиться на бар-мицву твоего племянника я не смогу.

Руки мои сами собой замерли на шее мужа.

– А ведь и впрямь. – Я наклонила голову и возобновила массаж, пытаясь собраться с мыслями. Сейчас оставлять Натаниэля одного я отчаянно не хотела, но во мне нуждался и мой собственный брат, Гершель, и предстояла к тому же еще и бар-мицва Томми, чтоб тебе. – Ты… Ты не станешь возражать, если я отправлюсь на бар-мицву одна?

– Слава богу! – Натаниэль развернулся на кресле лицом ко мне. – А я-то уже был полностью готов к тому, что придется тебя понуждать к такому решению.

Я откинула волосы с его лица.

– Видишь, для беспокойства у тебя не было ни малейших причин. Видишь, при любом подходящем случае я в труднейшую годину, не колеблясь, брошу тебя.

Он улыбнулся, но улыбка у него вышла страдальческой.

– Более лживых слов я в жизни не слыхивал. – Он обнял меня и притянул к себе. – Спасибо тебе.

– Спасибо за что?

– За то, что позволяешь мне наедине с тобой не сдерживаться. Спасибо, что даешь мне право совершать то, чего мне сейчас отчаянно хочется, а хочется мне покричать, дав волю, поскрежетать зубами. Ведь только благодаря тебе потом я становлюсь человеком и на коллегах не срываюсь.

23

ПРИЧИНОЙ ВЗРЫВА РАКЕТЫ «ЮПИТЕР» ЯВИЛАСЬ ОШИБКА ЧЕЛОВЕКА

КАНЗАС-СИТИ, штат Канзас, 12 декабря 1956 года Юнайтед Пресс Интернэшнл

Как известно, во вторник вторая ступень ракеты класса «Юпитер», предназначенной для полетов на Луну, радикально отклонившись от курса, упала на ферму и взорвалась, в результате чего погибли одиннадцать человек. Согласно предварительным выводам срочно сформированной комиссии МАК, причиной тому послужила неправильная расшифровка программы, что, несомненно, свидетельствует об ошибке оператора. В дальнейшем запланировано правительственное расследование, целью которого является выяснить, можно ли было предотвратить катастрофу.

Я была не в восторге от того, что оставила Натаниэля, но, как он и предрекал, было назначено правительственное расследование причин катастрофы, и помимо собственной, уже привычной работы в обязанность сотрудников МАК теперь вменялась еще и подготовка документов в доступном пониманию непрофессионалов виде, зачастую весьма отдаленно относящихся к рассматриваемому делу.

Разумнее всего было бы отправиться в Калифорнию регулярным рейсом, но мне хотелось проветрить голову, и я вознамерилась было лететь на собственной крошке «Сессне», да только на своем настоял Натаниэль, и вот я – не во всех же случаях мне вести себя законченной идиоткой – впервые в жизни оказалась на борту коммерческого самолета. Единственной отрадой для меня послужило то, что пассажирам на борту подавали содержащие алкоголь коктейли – насладиться подобными будучи пилотом я бы и помыслить не посмела. Вообще же полет на меня впечатления не произвел, а при посадке самолет аж дважды подпрыгнул, и пилоту в качестве оправдания даже боковой ветер послужить не смог бы, поскольку такового и в помине не наблюдалось.

Покинув самолет безо всякой привычной мне послепосадочной канители, я тут же увидела своего брата, и то было воистину славно.

Рядом с братом стояли Дорис, Томми и Рейчел. Прошло три года с тех пор, как я видела их в последний раз. Похоже, Калифорния по-прежнему благоволила к моему брату, ибо предо мной он предстал в легкой гавайской рубашке с рисунком гибискуса, а сам он весьма загорел. Дети выросли, что сорняки за домом, а Томми так вообще ростом вымахал почти с отца. Рейчел держалась слегка в стороне от группы встречающих, но все ж улыбалась мне, и на круглых ее щечках явственно выявились ямочки.

– Тетя Элма! – Томми, никогда застенчивостью не страдавший, первым бросился ко мне и силой своих объятий даже слегка отбросил меня назад. – Ты все ж прилетела! А в нашем новом доме есть отличное место, откуда здорово запускать планеры. И я смастерил действительно классный такой, и даже не из набора.

Гершель качнулся на своих костылях вперед.

– Полегче, тигр. Давай отвезем тетю Элму домой, а уж потом ты спланируешь весь ее дальнейший распорядок.

Отпустив племянника, я поманила к себе Рейчел.

– Можно мне тебя обнять?

Она кивнула и с готовностью приняла мои объятия, мне же при этом пришлось пригнуться, но не так низко, как в прошлый раз, когда я ее видела.

Дорис положила руку на плечо дочери.

– Расскажи ей о своем клубе, Рейчел.

Та, обратив на меня широко раскрытые глаза, с придыханием сообщила:

– Мы основали клуб женщин-астронавтов. Первыми во всем штате!

– Замечательно, милая. Вы – молодцы. – Мой желудок скрутило, когда стала ясна причина, по которой она внезапно застеснялась меня. Ведь я больше не была просто ее тетей. Я была Кем-То. Была приходящей на зов Леди-Астронавтом. – Может быть, я смогу посетить ваш клуб, как считаешь?

Рейчел кивнула, и глаза ее стали больше и ярче, а затем она повернулась к матери, сжав руки вместе, будто заполучила вожделенный приз.

Чего я ожидала? Я не видела ее три года, и теперь я…

Кто?

Теперь я помимо своей воли – Леди-Астронавт. Будь я настоящим астронавтом, то возражать против того, что люди меня так называют, пожалуй бы, не стала, но сейчас прилипшее ко мне прозвище вызывало во мне лишь раздражение и досаду.

Я выпрямилась. Наконец путь к объятиям брата стал свободен. Он переложил костыль из правой руки и оперся левой сразу на оба, а я обхватила его обеими руками. Несмотря на то что на его гавайской рубашке был нарисован гибискус, пахла она лавандой.

– Вот же раз! Да, я, оказывается, и впрямь соскучилась по тебе.

– А ты похудела. – Он, прищурив глаза за очками, слегка отстранился. – Надеюсь, еще поговорим.

– Разумеется, поговорим.

Я отпустила брата и повернулась к невестке. Та, издав характерный только для нее звонкий, восходящий тоном смешок, сообщила:

– А я планирую по самое нельзя загрузить тебя работой. Гершель тебя о таких моих намерениях, надеюсь, предупреждал?

– Именно ради работы я сюда и прибыла пораньше. Только ради помощи вам, признаюсь, отпуск и взяла.

* * *

Я помню бар-мицву Гершеля. Он – на семь лет меня старше, и то празднество явилось одним из немногих ярких воспоминаний моего раннего детства, которые накрепко застряли у меня в мозгу. Или, по крайней мере, его части. Помню, как я вставала на цыпочки, силясь углядеть его поверх скамьи; помню, как он спотыкался чуть ли не через каждое слово, выполняя почетную роль мафтира[21]. Помню также, как чуть позже, полная в свои шесть лет веры в собственную непогрешимость, я заявила, что на своей бар-мицве уж нипочем подобной оплошности не совершу. Брат надо мной не смеялся, как посмеялись бы на его месте, пожалуй, все без исключения мальчики его возраста. Он сел и похлопал по дивану рядом с собой. Я опустилась рядом, а он мне объяснил, что девушкам бар-мицву устраивать не разрешается.

Сейчас обычаи, конечно, значительно изменились к лучшему, но в 1934 году мир был именно таковым.

Помню, я тут же разревелась, и он обнял меня.

Тогда-то я и поняла, что значит старший брат. Кроме того, в первый раз осознала, что значит быть девушкой.

* * *

Сидели мы на скамьях. Шла бар-мицва Томми. Я хотела посадить Рейчел к себе на колени и сказать ей, что она может делать все, что соблаговолит, но не стала, поскольку вовремя осознала, что слова мои явятся ложью.

Племянником я несказанно гордилась.

В течение предшествующей недели он снова и снова практиковался в иврите. Очевидно, услышал от Гершеля историю о том, как тот на свою бар-мицву произносил мафтир с запинками. Томми допустить подобного не желал.

Он заявлял это, поднимаясь бегом по лестнице. Он говорил это, вынося мусор. Он повторял то же самое, когда вместе со мной парил на планере над холмами и обозревал безбрежный океан чуть ниже и прямо по курсу перед собой.

Когда его вызвали на биму[22], он выглядел щеголеватым молодым человеком в цивильном костюме с галстуком-бабочкой и аккуратно отглаженной молитвенной шалью, накинутой на плечи. Гершель, грохоча своими костылями и громко топая каблуками парадных туфель, ввалился в проход и последовал за Томми.

Рядом со мной Дорис тихонько всхлипнула и прижала платок к глазам.

Гершель без дрожи в голосе произнес:

– Благословен будь Тот, кто освободил меня теперь от ответственности за него.

Слава богу, в руке моей уже был носовой платок, хотя очевидно было, что к концу службы понадобится новый, поскольку первый промокнет насквозь.

Тут Томми расправил плечи и продекламировал:

– Ло марбечем микол ха’амим чашак Хашем ба’чем, вайичбар ба’чем ки атем хахмат микол ха’амим…

И не было в голосе его неуверенности. Не было и малейших признаков страха. А услышан нами был лишь чистый, молодой голос, достигающий Небес и ушей Бога.

«…Не потому, что вы самый многочисленный из народов, ГОСПОДЬ положил на вас Свое сердце и избрал вас – действительно, вы самый малый из народов…»

Мне сразу же понадобился еще один носовой платок, который, к счастью, при мне уже имелся.

* * *

Вечеринка семейству моего брата, должно быть, обошлась в целое состояние. Мы с Гершелем сидели за столиком под навесом рядом с арендованным банкетным залом, Дорис на противоположном конце зала разговаривала с одной из своих многочисленных кузин, а посреди танцпола беззаботно кружился со стайкой своих друзей и подруг Томми в белоснежной тройке.

Он, да и все вокруг него выглядели совершенно счастливыми и были, разумеется, иным на зависть, беззаботны и молоды.

Да только какой мир они унаследуют?

Гершель спросил меня:

– Что так тяжко вздыхаешь?

Я махнула рукой, другой же поднесла к губам свой бокал с шампанским. Не спеша отхлебнула и ответила ему:

– О Судном Дне размышляю.

– А, понятно… Тоже смотришь на детей и строишь прогнозы погоды на сорок лет вперед? – Он кивнул и, подняв свой бокал, произнес тост: – За долгое лето.

– За космос. – Я чокнулась с ним и снова отхлебнула из своего бокала. Затем спросила: – Как думаешь, в памяти у них останется то, как выглядят звезды?

Он покачал головой:

– Вряд ли. Рейчел их вообще уже не помнит.

У меня перехватило дыхание. О том, что нынешней молодежи ни разу не доводилось видеть звезды, я, признаюсь, прежде даже и не задумывалась.

Конечно же. Конечно!

Когда упал Метеорит, Рейчел было всего пять. Спустя некоторое время поднятая им пыль осела, но в воздухе оказалось столько пара, что небеса стали вечно застланы облачным покровом.

– Ужасно трагично.

– Не для нее. – Он указал своим бокалом с шампанским туда, где Рейчел активно общалась с друзьями, от чего ее вечернее платьице из тафты развевалось вокруг нее. – Она полагает, что именно таков и есть нормальный мир.

– Несмотря даже на то, что ее отец – метеоролог?

– Да умом-то она все понимает, но ты спрашиваешь, помнит ли она… Вот и я умишком своим понимать все понимаю, да только как ходить без подпорок уже не ведаю. – Он положил руку на свои костыли, прислоненные к столу. – Полиомиелит поразил меня, когда я был совсем молод, знаешь ли.

Странно, но мне это прежде даже и в голову не приходило. Мой брат пользовался костылями еще до моего рождения, и мне это всегда казалось совершенно естественным. А нынешние дети, судя по всему, и понять не смогут, насколько сильно изменился окружающий их мир всего за несколько последних лет.

– Как… Насколько серьезны уже теперь изменения глобального климата? Я в последнее время, признаюсь, была всецело сосредоточена на текучке, которой меня и моих коллег неустанно озадачивает МАК, так что данную проблему вовсе не отслеживаю уже давненько.

– Ну… Похолодание длится уже ощутимо дольше, чем было спрогнозировано, но, полагаю, несоответствие вызвано лишь тем, что все наши модели изначально были основаны на статистике изменений климата, вызванных извержениями вулканов, но в нашем же случае мы имеем дело с совершенно иной, доселе не исследованной первопричиной. Кроме того, толком не были учтены объемы вызванных падением Метеорита пожаров, поскольку данные о таковых довольно скудны и противоречивы… – Он пожал плечами и глянул на потолок, от чего стекла его очков пронзительно блеснули. – В общем, усиление парникового эффекта на изменении климата сказывается пока в меньшей степени, чем считалось прежде, и причина, похоже, в том, что озоновый слой атмосферы пострадал в значительно меньшей степени, чем предполагалось, а предположения те строились исключительно на основании моделирования подобных последствий исходя из испытаний атомных бомб.

– Так что же… Вымирание нам уже не грозит?

Он вытер тыльной стороной ладони уголок рта и продолжил свои откровения:

– С прессой мне общаться не разрешают. Тебе же скажу, Земля нагревается и будет нагреваться и впредь, но если мы радикально, подчеркиваю слово «радикально», ограничим выброс парниковых газов, то все же сохраним матушку Землю пригодной для жизни.

– Ну… Рада слышать хоть что-то позитивное. – Я помолчала, любуясь танцующими парами в зале. Затем, прочистив горло, посетовала: – Жаль, что Натаниэль не смог присоединиться к нам.

Гершель, бездумно махнув рукой, сказал:

– Чего уж там. Понимаю – катастрофа. А как у него вообще дела?

– В общем-то ничего.

В зале джаз-бэнд стал исполнять новую композицию. Какую именно, внимания я не обратила, поскольку понимала, что Гершель задаст свой следующий вопрос. И он, конечно же, пристально глядя на меня, тихим голосом его и задал:

– А как дела у тебя, сестричка?

Я могла бы отделаться ничего не значащими словами. Могла бы соврать. Но сегодня была бар-мицва моего племянника, а сидела я напротив единственного оставшегося у меня ближайшего родственника. И я, не отрывая взгляда от танцоров и сохраняя безмятежную улыбку, которой меня научила мама, призналась:

– Чем дальше, тем больше я боюсь людей. Боюсь их скопления. Боюсь публичности. – Я, пытаясь снять напряжение, сделала глубокий вдох, задержала дыхание и выдохнула. – Так, к примеру, перед первым шоу с мистером Волшебником меня многократно рвало.

– Боже! Элма. Надеюсь, ты все же сейчас шутишь и уж точно не пыталась сотворить подобное тому, что произошло в том семестре.

О каком семестре шла речь, я спрашивать, разумеется, не стала и лишь покачала головой.

– Не пыталась, но я все же сломалась, и Натаниэль меня такой видел. Он также знает, что в колледже у меня был срыв. Знает и почему, хотя подробности ему и неведомы. Пожалуйста, не говори ему. Пожалуйста, пожалуйста, не говори ему.

– Не скажу. – Он сжал мою руку. – Никогда никому не скажу. Обещаю быть нем, как могила.

Мой собственный громкий смех удивил даже меня саму. Он пронесся через банкетный зал, растолкав все прочие звуки, и отразился от дальней стены. Головы почти всех собравшихся повернулись в нашу сторону, но уверена, что увидели они лишь сидящих вместе брата и сестру.

Разумеется, наши воспоминания о том, что незадолго до окончания колледжа я пыталась повеситься, остались им недоступны.

24

СКОРОСТЬ – КЛЮЧ К УСПЕХУ ВСЕЙ КОСМИЧЕСКОЙ ПРОГРАММЫ

ДР. НАТАНИЭЛЬ

ЙОРК, ведущий инженер Международной аэрокосмической коалиции 4 февраля 1957 года

ВРЕМЯ – сейчас самый дефицитный и самый важный из всех необходимых человечеству для покорения космоса ресурсов. Поскольку увеличить этот ресурс не представляется возможным, то, очевидно, единственной разумной моделью поведения для нас является наиболее эффективное использование того небольшого, доступного пока нам и быстро сокращающегося его количества.

Контраст между интерьерами полностью покрытого светло-голубой штукатуркой и позолотой банкетного зала, арендованного для бар-мицвы Томми, и залом для слушаний конгресса в Новом Капитолии – здоровенные гранитные квадраты по стенам, обрамленные полосами из сияющей нержавеющей стали – разительнее и быть не мог. Да и вообще весь Новый Капитолий являл собой идеал строгой, современной эстетики постметеорного стиля.

Я очутилась в том зале слушаний вместе с Натаниэлем во время рассмотрения специально созданной правительственной комиссией причин крушения «Ориона-27».

Едва я вернулась из Калифорнии, как Натаниэль временно востребовал меня из отдела вычислений в помощь себе для обработки данных, необходимых для предстоящих слушаний. Разумеется, и другие вычислительницы справились бы с той работой меня не хуже, да только выбор Натаниэля не вызвал ни у кого возражений, поскольку мне единственной из всех был отлично знаком его весьма замысловатый почерк.

В итоге за два месяца мы подготовили исчерпывающие отчеты со множеством графиков и алфавитных указателей. Кроме того, было решено, что если конгрессмены запросят конкретные числа, которыми не располагал Натаниэль, то их предоставлю им я. Во всяком случае, таков был наш план.

На второй день слушаний Мейсон – сенатор от Северной Каролины, – нахмурившись, потребовал разъяснений.

– Подождите минуточку, сэр, – неспешно произнес он. – Подождите минуточку. Я правильно понимаю, что вся ракетная Программа настолько хрупка… Настолько хрупка, сэр, что одна-единственная циферка может подорвать ее всю?

Директор Клемонс не спеша перетасовал бумаги.

– Нет, сэр, циферка, как вы выражаетесь, подорвать ее не способна. Хотя признаю, что в данном конкретном случае мы и в самом деле стали жертвой всего лишь единственной ошибки в транскрипции.

– Я нахожу это… Да, сэр, мне трудно в это поверить, сэр. Мне трудно в это поверить. – Хмурясь пуще прежнего, заявил Мейсон, и мне вдруг даже представилось, что на голове у него – один из тех нелепых париков, какие и сейчас вроде бы носят судьи в Англии. Вообще же, по-моему, возьмись Марк Твен описывать идиота, то идеальнейшим прототипом для него и послужил бы этот самый сенатор Мейсон. – Мне очень трудно в это поверить.

Сенатор Уоргин, являвший собой одно из немногих светлых пятен в комитете, откашлявшись, предложил:

– Может, все же позволим представителям МАК разъяснить нам их мудреные уравнения.

Сердце у меня в груди неистово сжалось, а к позвоночнику будто подключили провод под высоким напряжением, и через все мое тело пошел нестерпимо болезненный ток.

Был мой выход, и именно ради подобного случая я здесь и находилась.

Я попыталась глубоко вдохнуть, но вдох мне не дался. Я попробовала еще раз. Результат оказался столь же никчемным, и я принялась вытирать мгновенно вспотевшие ладони о юбку.

Тут поднялся Натаниэль.

– Позвольте мне дать вам все необходимые разъяснения.

Я подняла взгляд от полированной поверхности стола перед собой, Натаниэль же отошел в сторону, и взгляды всех в зале, оторвавшись наконец-то от меня, последовали за ним.

Он не… Ему не следовало поступать так. Я бы выкрутилась. Уж как-нибудь. Ведь готовила же я себя загодя к возможности выступления перед членами комиссии.

Я утерла со лба пот и принялась наблюдать, как муж мой пункт за пунктом разъясняет произошедшее. Рассказал он, как получилось, что работник, ответственный за перенос наших рукописных формул на перфокарты, пропустил точку над переменной[23], что в общем-то было вполне легко объяснимо. В результате переменная вместо второй производной от координат объекта во времени стала первой производной. Поинтересовался, следует ли ему растолковать физический смысл той злополучной точки над переменной. Предложил собравшимся ознакомиться с формулой в общем виде, поскольку, несомненно, для понимания частности совершенно необходимо понимание целого. И так далее, и так далее…

Я должна была бы быть тем, кто все произошедшее сенаторам и объяснит. Натаниэль сторицей выполнял мою миссию, и сделал он это лишь потому, что, взглянув на меня – потную, трясущуюся, – увидел во мне только досадную помеху нашему общему делу. Прижав руки к юбке, я склонила голову и принялась терпеливо ждать.

Наконец он сел, и на вопрос о непосредственных обязанностях руководившего запуском должностного лица отвечать в свою очередь взялся директор Клемонс.

Я наклонилась к мужу.

– Завтра тебе следует вместо меня привести с собой Хелен. Ведь именно она и написала бо́льшую часть той злополучной программы.

Торопливо разбирая на столе свои бумаги, он бросил:

– Хелен – китаянка.

– Она – родом из Тайваня.

– Да сенаторам это без разницы, а такие, как Мейсон, разобрать ее акцент не сумеют, да и не пожелают. – Он положил руку мне на колено. – Мне нужно… – Но тут он отвернулся от меня и принялся отвечать на вопрос Мейсона: – Да, сэр. Все наши ракеты оснащены устройством самоуничтожения на случай неисправности.

– Так подобное случается частенько, сэр? Выходит, катастрофы вами заранее запланированы?

– Мы были бы безответственными, если бы у нас не было планов на случай непредвиденных обстоятельств, пусть даже только теоретических, – елейным голосом сообщил Клемонс. – Сэр.

Далее вплоть до самого конца утренней сессии разбирательства я оставалась всего лишь наблюдателем, а к концу оного в зале появилась жена сенатора Уоргина, Николь, и когда наконец был объявлен перерыв на обед, ее лимонно-желтое платье оказалось единственным желанным ярким пятном на фоне гранита и нержавеющей стали зала слушаний.

– Ты неважно выглядишь, – заявила она мне и тут же крутанулась к Натаниэлю, и юбка ее, не поспевая за телом, взвилась у ее колен веером. – Да вы оба выглядите не приведи Господь. Без обид, но вам обоим нужно поскорее выбраться из этой могилы. Присоединитесь ко мне за обедом?

Натаниэль встал, потягиваясь.

– Спасибо, миссис Уоргин, но мне до начала следующего раунда необходимо кое-что обсудить с директором Клемонсом.

– Мы обойдемся принесенными с собой бутербродами. – Клемонс поднялся со стула. – Однако спасибо за любезное предложение.

– Ну, по крайней мере, украсть у вас Элму вы мне позволите?

Я покачала головой:

– Мне тоже, к сожалению, нужно остаться.

Натаниэль взял меня за плечи и, отвернув от себя, распорядился:

– Ступай. Кстати, и мне кусок пирога принесешь.

Николь переплела свою руку с моей и почти нараспев сказала:

– Кусок пирога? Звучит весьма разумно, а там, куда мы отправимся, пирог выпекают, уверяю уж вас, наивкуснейший.

Она почти силком вытащила меня из зала в коридор – единственное, похоже, место во всем здании Конгресса, где благодаря устланным по полу толстенным синим коврам камень и четкие прямые углы стен и потолка, обозначенные полосками стали, не довлели над человеком, коридор же тот сейчас заполняли спешащие помощники и секретари сенаторов.

– Слишком удаляться нам не стоит, – предостерегла подругу я, постоянно моргая, поскольку вдруг оказалась не в силах сфокусировать на чем-либо свой собственный взгляд. – Мне совершенно необходимо вернуться до начала следующего тура слушаний.

– Да не дергайся ты понапрасну. Мы, несомненно, вернемся вовремя.

– Откуда тебе это известно?

– Видишь ли, я случайно знаю одного сенатора, имя которого называть, естественно, не стану, так он всегда обедает не менее двух часов, так что, уж поверь мне, свободного времени у нас предостаточно. Уж точно наговоримся всласть, тем паче что нам есть что обсудить.

* * *

Ресторан, в который меня привела Николь, был великолепен – высокие потолки, хрустальные люстры, зеркала и позолота повсюду. Очевидно, что столь же великолепным он был и до Метеорита, и, оказавшись сейчас в нем, я будто попала в любовный роман эпохи Регентства. То есть почувствовала себя здесь безнадежно не на своем месте, поскольку для слушаний ограничила свой гардероб темными юбками-карандашами, а сегодня на мне была именно такая – темно-синяя, да еще и простая белая блузка – я таким образом намеревалась максимально слиться с морем мужчин в деловых костюмах. Очевидно, что цветочный шарф на шее Николь значительно лучше подходил к месту нашей трапезы, чем мое теперешнее, донельзя строгое, офисное одеяние.

Рядом будто из ниоткуда беззвучно возник официант.

– Два мартини, – заказала Николь. – Двойных. И для начала принесите нам, пожалуйста, фаршированные яйца, а затем – для каждой по порции филе-миньон минимальной прожарки с кровью.

– Какой там двойной мартини? – возразила я. – Разве ты не понимаешь, что мне не следует…

– Расслабься, подруга. Нам предстоит двухчасовой обед. Времени вполне достаточно, чтобы насладиться алкоголем, а затем полностью восстановиться. – Она сложила меню и отодвинула его по столу от себя. – Кроме того, ты выглядишь весьма хрупкой. Того и гляди сломаешься. Вот я и пытаюсь хотя бы самую малость вдохнуть в тебя искру былой жизни. Надеюсь, у меня хоть что-то да получится, и затем лишь я выложу тебе свое предложение.

– Что за предложение?

– Ты и Натаниэль… – Она покачала головой и положила свою руку на мою. – Элма, голубушка. Я видела более чем достаточно, и вы оба – прямо пример из учебника психологии. Твоя одежда свободна, из чего следует, что ты порядком уже похудела, поскольку толком давненько уже не ешь. Несмотря на толстый слой тонального крема, у тебя явственно видны круги под глазами… Из чего следует, что ты давненько толком и не спала. Поди, вне работы ты с мужем почти и не разговариваешь?

Она, к сожалению, не ошибалась. Меня спасло появление мартини.

– Что предлагаешь?

Николь решительно подтолкнула один из бокалов ко мне.

– Коктейль.

– О! И только-то?

– Для начала – только коктейль. – Она подняла свой бокал в приветственном жесте и подождала, пока я коснусь краешком своего бокала ее бокала. Подождала еще и только после того, как я пригубила напиток, сделала приличный глоток сама, с удовольствием закрыла глаза и поставила бокал на стол. – Почему Натаниэль полноценно не использует твои возможности?

Я глотнула из своего бокала и тут же ощутила во рту вкус рассола и можжевельника.

– Ну, мы сделали все необходимые приготовления перед слушаниями, а запросов на новые расчеты еще пока не поступало.

– Я говорю о том, чтобы ты дала показания.

Я едва не выронила свой бокал с мартини.

– Свидетельствовать? Мне? С чего это вдруг?

Она наклонила голову и вдруг переменилась, да так радикально, что даже шарф у нее на шее перестал придавать мягкость ее виду.

– Элма. Сенатор Мейсон попытается вовсю использовать аварию в надежде полностью остановить вашу Программу.

– Ну да, он всегда ненавидел космическую Программу, всегда пытался откусить максимум от федерального бюджета и направить эти деньги на восстановление своего штата. Понятное дело, ведь Северная Каролина сначала пострадала от множества пожаров, а затем кислотные дожди там уничтожили бо́льшую часть сельскохозяйственных угодий. Но какое я к тому имею отношение?

– Но ведь ты же – Леди-Астронавт.

– Да никакая я, к чертям собачим, не астронавт!

Мой голос прорезал низкий гул разговоров вокруг нас, и к нам повернулись лица состоятельных и влиятельных людей.

Что они обо мне подумали?

Слегка опустив голову, я от души глотнула из бокала, и холодное жжение джина на короткое время отвлекло меня от происходящего.

– А как же клубы Леди-Астронавтов по всей стране?

Были поданы фаршированные яйца, но у меня не оказалось ни малейшего шанса съесть хотя бы одно. Да хотя бы даже кусочек.

Мое тело не должно столь рьяно реагировать на…

Сглотнув, я отодвинула от себя бокал с мартини.

– Создание всех этих клубов было идеей телевизионщиков. Поверь мне, я к ним не имею ни малейшего отношения.

– Дурь у тебя в голове несусветная.

– Но я говорю тебе чистую правду. А Дон… Мистер Волшебник даже возражал против этого имени, потому что и мальчики, и девочки должны, по его мнению, иметь равные возможности стать астронавтами или хотя бы участвовать в его научных клубах «Мистер Волшебник».

Николь покачала головой и перегнулась через стол.

– Я говорю вовсе об ином. Ты, может быть, клубы и не организовывала, но то, что они существуют, напрямую связано с тобой, а Натаниэль опрометчиво не пользуется твоей популярностью.

– Я не…

– Ты фотогенична. Ты рассказываешь о ракетной технике легко и притягательно. Ты несешь радость, и ты…

– Меня сейчас вырвет. – Зажав рот ладонями, я закрыла глаза и сосредоточилась на дыхании. Николь пыталась мне помочь. Если бы я была кем-то другим, ее посулы, скорее всего, и сработали бы, но со мной не выгорело. – Я не могу, – выдавила наконец я.

– Когда? – Ее голос стал мягче.

Опустив руки, я открыла глаза.

– Перед каждой съемкой. А иногда и после.

– Но не во время?

– Там мне не до того.

Николь вздохнула, а потом, закусив нижнюю губу, придвинула свой стул поближе ко мне.

– Я… Пообещай мне, что ничего подобного никому впредь не скажешь. Господи, помоги нам всем! Если газетчики об этом только пронюхают… Обещай мне, Элма!

Я покачала головой, пытаясь разобраться в происходящем, но потом поняла, что жест мой истолкован так, будто я говорю «нет», и поспешно произнесла:

– Извини. Да. Конечно, обещаю. Хотя, скажи на милость, с чего ты вообще столь обеспокоена моими проблемами?

Наклонившись ко мне еще ближе и понизив голос так, что он стал едва слышен из-за звона столовых приборов вокруг, она проговорила:

– Видишь ли, сразу после Метеорита… Ну, в общем, признаюсь, у меня возникли некоторые проблемы. Аналогичные твоим. А потом Кеннет баллотировался в Конгресс, и мои проблемы… Мои проблемы стали нашими общими проблемищами, хотя, конечно же, реальной проблемой была я и только я. – Она огляделась, как будто мы попали в шпионский роман. – Считаю, тебе необходимо познакомиться с моим доктором.

– Я категорически отказываюсь подсаживаться на лекарства.

Она отстранилась, а на лице ее застыла светская улыбка.

– Разве я что-то говорила о лекарствах? Я, жена сенатора? Что подумают люди?

Ее страхи мне были отлично понятны. Я подняла руки, успокаивая ее.

– Я… Знаешь ли, я уже однажды разговаривала с врачом, и он порекомендовал самые лучшие пилюли, но…

– Да знаю я. – Она взяла свой бокал с мартини и уставилась сквозь него на меня, а плотно сжатые губы ее при этом искривились. – Поверь уж мне, я знаю множество «но». Но к доктору тебе обратиться совершенно необходимо. И лучше всего, чтобы доктор тот был тем же, с каким дело имела я.

* * *

Лишь через неделю слушаний я однозначно поняла, что Николь была абсолютно права.

Во-первых, хотя Натаниэль и отчаянно нуждался во мне, но попросить меня дать показания он так и не решился.

И во-вторых, от подобных показаний, отважься я на них, мне станет чертовски хреново.

А еще я осознала, что Николь совершенно права и в том, что терзаться тяжкими физическими и моральными муками всякий раз, когда я общаюсь с группой малознакомых людей, мне все же негоже.

Забавно, но как только что-то укореняется в вашем сознании, вы начинаете непрерывно воображать, что это что-то окружает вас повсюду. Так, после разговора с Николь я стала постоянно видеть рекламу препарата «Милтаун». Так, например, в аптеке висела вывеска с надписью «Мороженое!», а чуть ниже таким же крупным шрифтом было начертано: «Да! У нас есть “Милтаун”!» Или в продуктовом магазине, листая журнал, я наткнулась на рекламу «таблетки счастья». Черт возьми, оказалось, что даже Милтон Берл[24], в шутку, разумеется, вознамерился переименовать себя в «Милтаун Берл».

В общем, как нас в том и уверяли философы, однажды количество перешло в качество, и я таки позвонила рекомендованному Николь врачу, который, разумеется, специализировался на психотерапии. Врачом оказалась женщина, что для меня стало абсолютной неожиданностью, но также и облегчением.

Я не сказала Натаниэлю, куда отправляюсь. Он меня, несомненно, понял бы и поддержал, а затем непременно отправился бы со мной, а я просто… Я просто не хотела признавать, что настолько слаба, что для ведения безобидного разговора с большим количеством людей мне нужен наркотик. Я была умна. Черт! Когда меня к грунту не припечатывали мои проклятые комплексы, я была даже великолепна, и я знала это. Но и врач, и Николь были правы, и мне нужна была помощь, и будь у меня какое иное заболевание, то от лекарств изначально я бы напрочь не отказывалась.

В общем, я собралась будто бы просто по делам, максимально приблизившись таким образом к откровенной лжи, чего в отношениях с мужем себе никогда прежде не позволяла, и от омерзения к себе самой кожа моя словно покрылась слоем гнусной слизи.

Кабинет доктора Хаддад располагался на первом этаже дома из коричневого песчаника, и ее приемная была похожа скорее на гостиную, чем на медицинский кабинет, а по углам здесь стояли лампы, создавая своим приглушенным светом в потолок обстановку уюта и покоя. Сама доктор была стройной женщиной с прямыми темными волосами до плеч.

Она провела меня к креслу. Усадила. Спросила доброжелательно:

– Чаю выпьете?

– Нет, спасибо.

Налив себе чашку, она улыбнулась.

– Я нахожу, что чай всегда успокаивает меня, а особенно в такую погоду, как сегодня.

– Снова начинает теплеть.

– М-м-м-м… По-моему, еще не слишком. – Она подняла чашку и улыбнулась мне, глядя через ее край. – Итак, что привело вас сюда сегодня вечером?

Я сглотнула и тут же пожалела, что отказалась от чая, чашка с которым бы дала моим рукам хоть какое-то занятие.

– Похоже, что при общении со сколько-то ни было значительной группой малознакомых мне людей меня одолевает паника… И как с этой паникой бороться, я себе не представляю.

Она поставила чашку и наклонилась вперед:

– Дорогая моя. Замечательно уже то, что свою проблему вы осознали, а теперь нам с вами всего и осталось лишь ее одолеть.

И тут я, признаюсь, разревелась почти в голос.

25

ПЕКИН, ПОХОЖЕ, ЗАПУСТИТ НА ОРБИТУ СПУТНИК УЖЕ В 1958 ГОДУ

Разведка США отмечает рост активности Космической Программы Китайской Народной Республики.

ДЖОН У. ФИННИ

Специально для «Нэшнл таймс» КАНЗАС-СИТИ, штат Канзас, 9 января 1957 году

В официальном отчете Правительственного разведывательного управления приводятся данные, на основании которых прогнозируется, что коммунистический Китай почти наверняка в ближайшие два года запустит свой собственный искусственный спутник Земли.

На ладони у меня лежала маленькая белая таблетка, а сама ладонь была покрыта тонюсеньким слоем блестящего пота. Над головой, точно разбалансированный двигатель самолета, грохотал вентилятор, отчего услышать, находясь в ванной, хотя бы какие-то звуки из квартиры было невозможно.

Натаниэль сидел в кресле с новым романом Рэя Брэдбери. Поначалу я надеялась, что муж мой уйдет, но он остался дома, что, пожалуй, было и к лучшему, поскольку, если со мной что-то пойдет не так, непременно поможет.

Сказать ему, что я собираюсь принять транквилизатор, было бы разумно, но я этого не сделала.

Не спрашивайте почему. Не то чтобы я не доверяла своему собственному мужу, но все же… Не знаю. А доверяла ли я себе самой? Тоже вопрос!

Принятие таблетки было признаком того, что я уже потерпела неудачу. Что бы ни говорили врачи о том, что тревога и есть настоящая болезнь, меня преследовал голос матери:

«Что подумают люди? Что о тебе подумает твой собственный муж?»

Я открыла кран, сунула руку под струю холодной воды, а затем смочила губы, проведя по ним указательным пальцем. Поспешно положила таблетку в рот. Язык мой тут же ощутил ее горечь, и я немедля хлебнула воды. Сглотнула и поставила стакан на край раковины.

Дело сделано!

Мое лицо в зеркале не претерпело ни малейших изменений. Те же карие глаза. Тот же немного скошенный налево нос. Тот же, по моему мнению, слишком округлый подбородок. Но даже ни малейшего намека на рога… Не отросли у меня таковые. Во всяком случае – пока.

И все же знаю, знаю я, что двухсотмиллиграммовая пилюля таила в себе огромные возможности.

Сработай. Пожалуйста, сработай!

Двадцать минут. Пройдет всего лишь двадцать минут, и я почувствую эффект. Я открыла ящик туалетного столика и спрятала склянку с таблетками среди гигиенических прокладок. В нашей крошечной квартирке было всего несколько таковых мест, куда, как я уверена, Натаниэль ни в коем разе не сунется, и это было одним из них.

Вытерев руки о юбку, я вышла из ванной. Натаниэль, лишь на краткое мгновение оторвавшись от книги, взглянул на меня и тут же вновь углубился в чтение. Учитывая по-прежнему продолжающиеся слушания в Конгрессе, было удивительно, что он все же взял выходной. С другой стороны, возобновить запуски до завершения слушаний было совершенно невозможно, а на работе он мало бы что смог сейчас сделать.

Необходимо было оплатить счета, и я села за стол, подтянула к себе стопку скопившихся там бумаг и принялась за дело.

Через час со всеми счетами было покончено. И я чувствовала себя превосходно.

Я придвинула к себе чистый лист и начала прокладывать траекторию посадки на Луну.

Часа через полтора проанализировала свое самочувствие, и оказалось, что чувствую я себя вполне и вполне. Быть может, слегка усталой, но и только. В общем, чувствовала я себя… Да как обычно к вечеру.

На следующее утро я проверила чековую книжку, но ошибок там, к собственному удивлению, не обнаружила.

* * *

Сквозь занавески из хлипкой ткани снаружи в нашу квартиру проникал янтарный свет уличных фонарей. Я лежала, свернувшись калачиком и положив голову на плечо Натаниэля.

Он провел ладонью по моей руке и пальцами обвел обручальное кольцо у меня на пальце, у меня же по коже побежали мурашки.

– Я лгала тебе, – призналась ему я и сама себе подивилась.

Вот ведь! Иногда то, что я спонтанно выпаливаю, удивляет даже меня саму.

Его дыхание прервалось, а биение его сердца под моей щекой ускорилось.

– И в чем же именно?

– Уроки, на которые я хожу… В общем, я… Я посещаю психотерапевта.

Напряжение покинуло его тело.

– О, слава богу.

– Я ожидала… Ожидала от тебя несколько иной реакции, дорогой.

Он притянул меня к себе ближе и поцеловал в лоб.

– Я рад, что ты заботишься о себе.

– Ты вовсе не расстроен тем, что я солгала тебе?

– Ну, признаюсь, немного все же расстроен, но тем не менее чертовски рад тому, что ты наконец-то не станешь вновь и вновь паниковать по малейшему поводу. – Его рука нашла мои волосы и отвела их от моего лица. – Ведь не станешь же?

В глазах у меня защипало, и я моргнула. Не ответив на его вопрос, заявила:

– Ты бесподобен.

– И я по-прежнему в тебя влюблен. – Натаниэль поцеловал меня в лоб. – Не будь тебя, я бы так и оставался посредственность посредственностью.

Я рассмеялась и ткнула его в ребра.

– Ты, да посредственность? Чушь несешь!

– Какую там чушь? Разумеется, я – неплохой администратор. Неплох с цифрами. – Моя рука опустилась ниже. – Хорош даже с ракетами. – Он застонал и потянулся ко мне. Затем расслабился, и мы прижались друг к другу. – Я… Я бы сказал, что с ракетами ты в ладах даже лучше меня.

– Ты в этом уверен, доктор Йорк? – Я прижала его руки к кровати и, встав на колени, оседлала его.

– Несомненно, доктор Йорк.

– В таком случае у меня, доктор Йорк, очень… – Я поцеловала его в шею. – Серьезный… – Мой язык слизнул пот с его подбородка. – Вопрос.

– Да. Что бы это ни было. Боже, да.

– Поможет ли это продвижению Программы, если я… – Под его подбородком оказалась шероховатость, которую он пропустил во время бритья. Мое сердце ускорилось, и я галопом помчалась вперед, произнося свои слова перед тем, как меня одолеют страхи. – Если смысл уравнения комитету разъясню я?

Натаниэль, открыв тут глаза, глянул на меня.

– Элма…

В произнесенном им сейчас моем имени прозвучало многое. Многие невысказанные им прежде и терзающие его сейчас мысли. Привожу понятое мною в своей интерпретации:

Да – мое деятельное участие помогло бы. Но нет – он никогда не попросит меня принять на себя столь тяжкое бремя. Да – он боится, что мне станет больно, и тем паче не хочет, чтобы я сломалась. Да – он любит меня и безмерно ценит за высказанное мною только что предложение. Нет – принять его ни под каким соусом он не может.

Я соскользнула с него и села на кровати рядом.

– А помнишь, я рассказывала тебе, что, учась в университете, была единственной девочкой на всем курсе, и преподаватели, желая привлечь внимание всех студентов в аудитории к своему предмету, вечно использовали меня. Вечно просили меня доходчиво разъяснить всем присутствующим, каким образом решается очередная сложная математическая задача.

– Да знаю я о том, знаю. Потому и прошу тебя…

– Выслушай уж меня до конца.

– Как скажешь… – Он, сгорбившись, сел рядом. – Извини, что не дал твоей мысли развиться.

– А дело в том… В общем, уловка преподавателей неизменно срабатывала, и недоросли начинали шевелить извилинами, поскольку им становилось обидно, что маленькая девочка понимает что-то, что им не по силам, а уж подобного они потерпеть никак не могли.

– Но по отношению к тебе такой «педагогический» прием профессоров представляется мне адски жестоким.

– Да. Да, конечно. Но… Но ради дела я готова претерпеть еще разок подобное, и то будет не выбор преподавателей, а мой собственный. И… – Я, непроизвольно потупив взгляд, выпалила: – Сейчас я принимаю «Милтаун».

– Вот уж от тебя никак не ожидал.

– Препарат мне помогает, и в значительном скоплении людей я чувствую себя теперь вполне уверенно, – заявила я, и ладони мои меж тем вспотели, и сейчас уже вовсе не от предвкушения секса.

– Рад за тебя. – Он поцеловал меня в лоб. – И спасибо, что сказала.

– Давай уже перейдем от моих проблем в общении с большой аудиторией к нашим баранам.

– Как скажешь, дорогая.

– Итак, сенатор Мейсон вновь и вновь заставляет вас повторять уравнение, из-за ошибки в котором, по его мнению, ракета и сбилась с курса.

– Вот именно… – произнес Натаниэль. Лица его видеть я не могла, но будто воочию представила, как его брови в сосредоточении нахмурились.

– Но если то же самое ему примется растолковывать женщина, то волей-неволей ему придется либо притвориться, что он сказанное понял, либо признать, что недостаточно умен, чтобы принимать какое-либо решение по этому поводу, – заявила я.

– Хм. – Натаниэль, поникнув плечами, потер затылок. – Твой план вроде сгодится. Надеюсь, наконец Мейсон перестанет гнобить нас из-за досадной ошибки, но… Проблема была не только в сбое транскрипции, и… Господи, когда же наконец бюрократы от правительства оставят нас в покое!

Я схватила его за руку и отвела от его головы.

– Тебе по-прежнему снятся кошмары, дорогой?

Его плечи опустились пуще прежнего.

– Снятся.

– Я сказала тебе свое…

– Когда ракета отклонилась от курса, офицер, отвечающий за безопасность запуска и соответственно за инициализацию системы самоуничтожения, кнопку не нажал. – Большой палец Натаниэля нашел мой безымянный палец и принялся туда-сюда крутить обручальное кольцо. – Он до последнего надеялся, что курс скорректируется, но этого не произошло. Результат нам известен – погибли одиннадцать человек, двое из которых – дети. – Натаниэль тяжело вздохнул и, высвободив свою руку из моей, уперся лбом себе в колени и обхватил голову руками сверху. – Сенатор Мейсон, используя это, намеренно подрывает всю нашу космическую Программу. Заставляет людей протестовать против использования ресурсов на нашу Программу, а не на помощь пострадавшим от падения Метеорита районам здесь, на Земле. Без малейших колебаний совести использует смерти ради того, чтобы повлиять на общественное мнение.

– Так я расскажу конгрессменам о принятых нами новых процедурах безопасности. Порекомендую перенести стартовую площадку ближе к экватору. – Мы намеревались сделать это еще несколько лет назад, но денег на то от Министерства финансов не получили, поскольку, по мнению тамошних бюрократов, уже существовал «Подсолнух», а большее нам, по их мнению, и не требуется. – Разъясню, что произойдет в самое ближайшее время с нашей планетой и почему нам как можно скорее следует осваивать космос.

– Твои речи прозвучат для них оскорбительно, и все же… – Он выпрямился. С улицы проникало достаточно света, чтобы я видела его глаза, а их он сейчас в задумчивости прикрыл. – Но скажи мне, с какой стати им вообще слушать тебя?

– Потому что я – Леди-Астронавт.

* * *

В утро моего выступления на слушаниях в Конгрессе говорить я не боялась. Боялась лишь, что лекарство вдруг не подействует. Я сидела рядом с Натаниэлем, а в голове у меня вновь и вновь прокручивалось:

«Я спокойна?»

Спокойной, признаюсь, я не была. Я пребывала в ужасе. В ужасе от предстоящего мне вскоре настоящего испытания…

Натаниэль положил руку мне на колено. Спросил:

– Готова?

Мне удалось, похоже, кивнуть. Кажется, я даже улыбнулась. Глотать было невозможно, так как в горле у меня пересохло.

1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34…

– Джентльмены… – Клемонс подошел к столу так, что мне были видны только его спина да сцепленные за нею руки. – Во время наших обсуждений мне пришло в голову, что мы пренебрегли тем, что даст вам адекватную основу для понимания причины аварии.

…55, 89, 144, 233, 377…

– Слышали уже, слышали, – протянул сенатор Мейсон, откидываясь на спинку кресла. – Ошибка транскрипции.

– Разумеется, ошибка, но все же с вашего позволения вернемся к обсуждению той самой злополучной ошибки, и одна из наших лучших вычислительниц подробно разъяснит вам последствия оной и предпринятые нами в дальнейшем шаги, гарантирующие от совершения подобных ошибок в будущем. – Он повернулся и указал на меня: – Позвольте представить вам доктора Элму Йорк. Она по своей основной специальности – физик, и она же в свое время детально просчитала влияние падения Метеорита на предстоящее изменение климата на нашей планете. Она также – гордость нашего компьютерного отдела, хотя вы, возможно, знаете ее лучше как «Леди-Астронавта» из «Мистера Волшебника».

Последовательность Фибоначчи напрочь вылетела у меня из головы.

Услышать такое из уст Клемонса? Из уст того самого человека, кто заявил моему мужу: «Контролируй свою жену»?

Признаюсь, ничего подобного я от него не ожидала. Каковыми бы ни были его изначальные намерения, слова его возымели эффект. Во всяком случае, меня страхи мои оставили.

Но стала ли я спокойной? Нет, вовсе нет, но все ж и думать позабыла, что меня вот-вот вырвет.

Глубоко вздохнув, я отодвинула стул и встала.

– Спасибо, директор Клемонс. Уважаемые господа – члены комитета. – Я сосредоточила свой взгляд на сенаторе Уоргине, который не то чтобы улыбался, но глаза его все ж представлялись мне добрыми. – Если вы обратите внимание на доску, то я разъясню вам все тонкости уравнений, посредством которых ракета и управляется…

Сенатор Мейсон ткнул в направлении меня пальцем.

– Мы это уже обсуждали, мэм.

– Да, обсуждали, – охотно согласилась я. Этот человек, при всем своем политическом влиянии, в математике был, несомненно, сущим ребенком. – Мне жаль, что вынуждена возвращаться к тому, что уже обсуждалось, и заранее прошу прощения за то, что толком еще не владею ситуацией… Но не могли бы вы все же для начала объяснить нам ту часть уравнения, по поводу которой у вас и возникли вопросы?

Рот сенатора Мейсон скривился, а затем он кивнул.

– Вопросов к уравнению у меня уже нет. Продолжайте, пожалуйста.

Сенатор Уоргин прикрыл рот рукой. Морщинки в уголках его глаз явно свидетельствовали о том, что он улыбается. Он, прочистив горло, сказал:

– Доктор Йорк, начните, пожалуйста, с самого начала.

– Отличная идея. Для расчета траектории набора высоты имеем следующее уравнение для ускорения в направлении траектории полета: = ΔV/dt = [(F + A * (P 1 e,1 – P)… [25] Где F, конечно же, равно силе тяги первого ускорителя. – Я окинула взглядом слушателей. Отметила про себя, что глаза сенатора Мейсона сделались оловянными. Возможно, от переизбытка почерпнутой им сейчас информации. – Не слишком ли быстро для вас я свои мысли излагаю?

– Нет… Нет, совсем нет. Продолжайте.

И я так и сделала. К тому времени, когда я закончила, они либо поняли, либо сделали вид, что поняли, что для целей Натаниэля в общем-то было равнозначно.

А еще я и вишенку на торте получила! Представляете, сенатор Мейсон попросил у меня автограф для своей внучки.

* * *

Хотелось бы, чтобы на моих показаниях правительственные расследования и закончились, да не тут-то было, хотя надежду все же вселяло то, что от стадии «кто виноват» конгрессмены все же перешли к стадии «бюджет».

Три недели спустя я стояла перед дверью в приемную директора Клемонса. Даже в коридоре вонь от его сигар возвещала о том, что он пребывает на своем рабочем месте.

Глубоко вздохнув, я уставилась в потолок. Отметила про себя то, что «Милтаун» вовсе не является чудодейственной таблеткой, а будь иначе, сердце мое сейчас столь бешено не колотилось бы.

Хотя чего я боюсь? Мне назначена встреча, и встретиться мне предстояло всего лишь с одним человеком, а не с целым комитетом Конгресса.

Выдохнув, я вошла в приемную и улыбнулась секретарю директора, миссис Кар. Та, оторвавшись от пишущей машинки, произнесла:

– А вас уже ждут, доктор Йорк. Проходите, пожалуйста, в кабинет.

– Спасибо.

Когда она начала использовать в обращении со мной мою научную степень и с чего это вообще вдруг?

В своем кабинете Клемонс с сигарой в зубах склонился над сброшюрованным отчетом. Стоявший позади него Паркер при виде меня нахмурился.

Я замерла в дверях. Спросила:

– Прибыла слишком рано?

– Нет, нет… Заходите, пожалуйста. – Клемонс поманил меня к себе, и я, сделав несколько шагов в глубь кабинета, поняла, что здесь присутствует еще один мужчина. Был он высоким и светловолосым, и вроде бы даже я с ним где-то когда-то пересекалась, но где именно, когда и при каких обстоятельствах, припомнить не смогла. – Вы, как я, несомненно, знаю, знакомы уже с майором Паркером. Быть может, вы также уже прежде встречались и с Вернером фон Брауном?

Вот оно что! Оказывается, в кресле у окна сидит не кто иной, как Вернер фон Браун, ракетный гений и нацистский ученый. Натаниэль много лет назад работал с ним, но я знала его только понаслышке.

Я оказалась в одной комнате с самым настоящим нацистом!

Была ли то идея Паркера? Весьма вероятно.

– Как дела? – бездумно спросила я, а затем, благодаря все той же то ли спасительной, то ли проклятой социальной привычке, уразумела его ответ, который едва разобрала, и даже пожала ему руку.

Да, слышала я истории о том, что «настоящим» нацистом он не был, и о том, как его «вынуждали» использовать еврейских заключенных, но свой выбор-то он изначально сделал сам.

1, 3, 6, 10, 15, 21, 28…

– Полковник Паркер предположил, что нам понадобится помощь в понимании вашего доклада. – Клемонс взмахом руки указал на стул рядом со своим огромных размеров столом. – Присаживайтесь.

Клемонс вообще знал, что я еврейка?

Я села и разгладила юбку. Хотя чего там тереть рукою ткань. Ясно же, что прикосновение моей руки к руке нациста останется со мной уже до конца моих дней. Хотелось, конечно же, немедленно выйти, но если я поддамся сейчас своему жгучему желанию, то мои шансы убедить Клемонса окончательно канут в Лету.

Облизнув губы, я заговорила:

– Надеюсь, вы не станете возражать, если я начну с коротенького экскурса в историю. В отчете такого отступления от заданной темы нет, но тем не менее полагаю, что отступление это поможет вам понять суть проблемы.

Клемонс, откинувшись на спинку кресла, взмахнул сигарой, за кончиком которой, как за подбитым самолетом, потянулся шлейф дыма.

– Продолжайте, пожалуйста. Разъясните нам, не торопясь, свои идеи, будто обращаетесь вы к конгрессменам, мы же, поверьте уж мне, станем вашими самыми внимательными слушателями.

– Когда впервые появились швейные машины, люди были напуганы, поскольку машины те были внове, и иглы их двигались с беспрецедентной скоростью. Было опасение, что можно ослепнуть, наблюдая за их работой, и производители сделали машины красивыми: добавили позолоту и цветочные орнаменты.

Паркер фыркнул.

– Значит, ты хочешь отправить в космос несколько леди-астронавтов в качестве украшения?

– Как мы уже с доктором Йорком объяснили на слушаниях в Конгрессе, конечная цель нашего проекта – распространить человечество на другие миры, и там, несомненно, понадобятся женщины, а иначе колонии самодостаточными не станут. – Я пристально посмотрела на Паркера. – Надеюсь, вам не нужно объяснять биологию младенцев?

– Младенцы там или нет, но космические полеты все же небезопасны. – Паркер покачал головой и улыбнулся. – Я ценю ваши амбиции. Правда, правда ценю, но авария «Ориона-27», безусловно, в очередной раз продемонстрировала, что не следует подвергать женщин опасности.

– Предлагаемая вами тактика освоения космоса верна в точности до наоборот. Так, если мы признаем, что взрыв – знак того, что ракетостроение небезопасно, космическая Программа вскоре потерпит неудачу. – Я оглянулась на директора Клемонса, но дым от сигары у него во рту не позволил мне прочесть выражение его лица. – Если же мы намерены доказать, что Программа наша угроз для человека не несет, то нам надлежит наглядно продемонстрировать, что ракеты вполне безопасны даже для женщин.

Паркер пожал плечами, в меру своих сил демонстрируя, что слова мои ни малейшего значения не имеют.

– Так мы и поступим… – разъяснил мне он. – Сразу после того, как создадим лунную базу.

Я поплотнее прижала ладони к юбке, намереваясь все же не соорудить из них кулаки. Заговорила вновь:

– Если вы обратитесь к шестой странице моего отчета, то прочитаете… После Второй мировой войны нет недостатка в женщинах, которые летали в составе подразделения «ОСы» и посему обладают ныне нужными для космического проекта навыками, но, если выжидать слишком долго, женщины эти станут слишком стары для создания колоний.

– Она права. – Вернер фон Браун шагнул в облако дыма, испускаемое сигарой Клемонса. – И целесообразность использования женщин в авиации наглядно доказали русские «Ночные ведьмы» во время войны.

Паркер наклонил голову.

– Я всегда считал женские авиационные эскадрильи всего лишь пропагандой Советов.

– Соглашусь, да, пожалуй, выдуманных историй об их подвигах было больше, чем реальных, но так было лишь поначалу, и со временем «Ведьмы» все ж убедительно доказали свою эффективность. – Фон Браун пожал плечами. – Да и вообще пропаганду никто пока вроде бы не отменял, а ее роль, похоже, вашей командой совершенно недооценена. Ведь вы же хотите, чтобы космическая Программа продолжалась?

Пропаганда? Да. Я прекрасно понимала, на что способна пропаганда.

Клемонс хмыкнул и постучал кончиком сигары по медной пепельнице на столе.

– Понятно… Возьмем за основу. Теперь давайте пройдемся по пунктам.

Я перевела дыхание. Встала и присоединилась к Паркеру позади Клемонса. Я держала их обоих между собой и фон Брауном. Не потому, что опасалась, что он схватит и утащит меня, а потому, что был он мне донельзя неприятен.

И все же я оставалась здесь, давая тем самым свое, пусть и молчаливое, согласие на его присутствие.

Ну а если бы я отказалась? Тогда бы Паркер, несомненно, использовал мое нежелание находиться рядом с фон Брауном в качестве наглядной демонстрации того, какими истеричными бывают женщины.

Ну, у меня была и еще более веская причина остаться… Если космическая Программа потерпит неудачу, человечество окажется в ловушке на Земле, а здесь становится все жарче и жарче. Поэтому я перегнулась через плечо Клемонса и открыла первую страницу своего отчета.

– Правильно… Давайте начнем с рассмотрения выгод для бюджета от использования женщин в качестве астронавтов. Выгоды заключаются в том, что масса женщины обычно меньше массы мужчины, из чего, помимо экономии топлива, следует и то, что и кислорода женщине понадобится меньше, чем мужчине.

Далее речь шла лишь о цифрах, а среди них я чувствовала себя как рыба в воде.

26

РАЗРАБОТАН РОБОТ ДЛЯ ИССЛЕДОВАНИЯ ЛУНЫ

Шестилапое ползающее устройство со встроенной в него телекамерой вскоре передаст на Землю детальное изображение лунной поверхности.

22 марта 1957 года

Что имеет шесть ног, одну клешню, телекамеру и спит по шестнадцать часов в сутки? Согласно вчерашнему отчету Международной аэрокосмической коалиции, таким существом станет исследовательский робот. Робот невелик, и предполагается, что в рамках проекта «Разведчик» его удастся мягко прилунить. Уже создан слегка уменьшенный действующий образец, а будущий полноразмерный луноход будет иметь в высоту около пяти футов, весить приблизительно 110 фунтов и питаться от солнечных батарей площадью чуть более квадратного ярда.

Первый пуск после слушаний был беспилотным.

Таковым было требование сенатской Комиссии, и решение то, на мой взгляд, было весьма мудрым, поскольку позволяло всем сомневающимся наглядно убедиться в надежности нашей системы.

Первый запуск, что вовсе не удивительно, прошел без проблем.

Второй был пилотируемым, и к нему все в МАК относились со всей серьезностью, хотя и напускали на себя вид, будто ничего особенного не происходит.

В ту смену, когда производился этот пилотируемый запуск, я, к сожалению, не дежурила, но пропустить его, разумеется, не намеревалась, поскольку, если корабль успешно выйдет на орбиту, а затем астронавты пристыкуют к своему кораблю ранее запущенный на ту же самую орбиту беспилотный аналог лунного модуля, мы должным образом встроимся в первоначальный график и станем еще на шаг ближе к Луне, но если что-то пойдет не по плану, то мы, весьма вероятно, угробим не только членов экипажа – Дерека Бенкоски, Халима Малуфа и Эстевана Терразаса, – но и всю космическую Программу. Имелся, разумеется, ныне и еще целый ряд промежуточных не слишком приятных возможностей, включая спонтанное прерывание запуска или просто ожидание подходящей погоды, но эти меньшие из всех возможных зол ничьих умов особо пока не занимали.

В общем, к началу обратного отсчета я оказалась в смотровом павильоне, предназначенном для приглашенных лиц, оттуда сквозь огромные стекла было вольготно наблюдать как за самим пуском, который вскоре будет, как все мы надеялись, произведен с пусковой площадки, так и за происходящим во многих помещениях здания напротив – здания ЦУП. Сюда же, в смотровой, поддержать мужчин в капсуле прибыли их жены и дети, а также и все уже побывавшие в космосе астронавты и их жены. Не оказалось средь них лишь Паркера и, разумеется, его жены, которую, похоже, вообще никто из присутствующих никогда и в глаза не видел. Мы все смеялись и болтали, делая вид, что ни малейшего повода для беспокойства у нас нет.

Завидев меня, от мужа отделилась миссис Лебуржуа и поплыла ко мне через все помещение. Она была худенькой блондинкой с длинной, как у лебедя, шеей и обладала склонностью время от времени, будто кошечка, изящно поджимать губки. Приблизившись, она улыбнулась, а затем неспешно поцеловала меня в каждую щеку.

– Ах, моя дорогая! Наша дочь все еще восторженно говорит о вас. Признаюсь, что даже ее отец не производит на нее столь неизгладимого впечатления.

– Но она должна быть впечатлена именно им! Ведь в космосе был он, а я об этом только мечтаю.

– Полагаю, мечты ваши недолго останутся всего лишь мечтами. – Ее лебединая шея изогнулась, и она заговорщически подмигнула мне. – А знаете, мой муж заставляет меня брать уроки пилотирования. Считает, что и я должна быть готова.

Такой подход к проблеме, быть ли женщинам астронавтами, являлся, на мой взгляд, чрезмерно оптимистичным, хотя, признаюсь, меня и весьма порадовал.

– Он… располагает какими-нибудь новостями?

– Боюсь, что новостей на сей счет пока не имеется. – Она нахмурилась. – Но он сказал директору Клемонсу, что, по его мнению, женщины непременно должны быть включены в состав отряда астронавтов. А я так думаю, он просто хочет… ну, знаете… Полететь в космос вместе с женой. Ну, вы замужняя женщина, несомненно, понимаете, о чем я?

Узрев, очевидно, ошеломленное выражение на моем лице, она прикрыла ладонью рот и хихикнула, и я немедля рассмеялась вместе с ней. Признаюсь, мне прежде и в голову не приходило, что порукою мне станут астронавты-мужчины, задумавшиеся о преимуществах… Ну, скажем так, исполнения супружеских обязанностей в состоянии невесомости.

– О небеса! Может, мне стоит на эту тему поговорить и со всеми женами астронавтов?

– Да мы уже все эту тему меж собой обсудили.

– Здорово! А вы?.. Вы встречались с миссис Паркер?

– К сожалению, нет. Она вечно «болеет» или чем-то неустанно занята. Сказать по правде, я полагаю, что она просто не хочет якшаться с иностранцами. Но кто я, в конце концов, такая, чтобы строить беспочвенные догадки? – Она пожала плечами и перевела разговор на другую тему: – Знаете ли вы… Невесомость, она делает, как бы это сказать, «интересные» преобразования в анатомии мужчины. Кровоток оказывается совершенно… не ограничен гравитацией.

– Ну, теперь и мне тоже хочется не просто отправиться в космос, но и оказаться там со своим мужем.

Я взглянула через стеклянное окно на сгорбившегося над своим столом Натаниэля. Одной рукой он прижимал к уху телефонную трубку, в другой держал сломанный карандаш. И тут в голову мне пришло, что давненько я уже не слышу объявлений по громкой связи, извещающих о степени готовности к грядущему запуску.

Может, динамики выключены?

Но когда и самое главное – зачем их выключили?.. Может, потому что?..

Очевидно, что-то пошло не так, что-то случилось вопреки плану.

Видимый в другом окне расположенного напротив здания стоял Клемонс и явно что-то кричал в свою телефонную трубку.

Часы обратного отсчета остановились на Т-минус двадцать восемь.

Другие приглашенные на смотровую площадку тоже заметили что-то неладное и устремились к окнам.

Миссис Лебуржуа схватила своего мужа за рукав, когда тот проходил мимо.

– Que se passe-t-il?

– Je ne sais pas. Ce ne fut pas une Explosion ou nous aurions senti. – Он вздрогнул и посмотрел на меня. – Доктор Йорк, скажите. Если бы произошел взрыв, мы бы его почувствовали?

– Несомненно. Скорее всего, случился просто сбой предстартовой процедуры, и аппаратуру в самое ближайшее время исправят. – Я улыбнулась его жене. – Честно говоря, запуски и прежде частенько останавливали, и может статься, что на этот раз причина тому – всего лишь банальный каприз погоды.

За исключением того, что во всех описанных мною случаях каждый в команде, обслуживающей взлет, становился хотя и раздраженным, но тем не менее оставался спокойным, а сейчас явно произошло что-то вовсе не рутинное, а из ряда вон.

Я наклонилась поближе к стеклу, ища глазами Басиру, которая, как мне то было доподлинно известно, дежурила на этом пуске. Разглядела ее, а рядом с ней – еще и Миртл, и обе они карандашей в руках не держали и обе выглядели потрясенными.

За моей спиной заговорил Паркер:

– Причин для беспокойства нет. Да и с ракетой ни малейших проблем не наблюдается.

Я, как и большинство находящихся в зале, повернулась к нему. Он стоял рядом с одним из многочисленных здесь диванов, держа в руке телефонную трубку. Он повесил трубку, а все мы в немом ожидании подались вперед.

– Произошла всего лишь задержка запуска из-за неблагоприятных погодных условий, и пока все службы запуска находятся в режиме ожидания.

Слова его были явной ложью. Я отлично знала, как выглядит задержка из-за погодных условий, и если бы проблема была лишь в погоде, то множество инженеров от скуки крутились бы в своих офисных креслах – сейчас же они пребывали в крайней степени беспокойства.

Я открыла было рот, намереваясь бросить ему вызов, но тут же его закрыла. Время для того было явно неподходящим. Да и вообще слова первого человека, побывавшего в космосе, разумеется, звучали гораздо весомее моих, пусть пока и не высказанных.

Паркер поймал мой взгляд и едва заметно кивнул. Будто благодарил за то, что не вмешиваюсь.

Случилось что-то очень, очень неправильное, но я, что меня саму удивило, поверила ему в наличие веской причины не называть сейчас ложь ложью.

Я повернулась к миссис Лебуржуа и рассмеялась, качая головой.

– Разумеется, погодные задержки – штука чрезвычайно неприятная, но нам ничего не остается, как просто ждать.

– Чертовски рада, что подобного не произошло, когда взлетал Жан-Поль. Я бы от ожидания, пожалуй бы, свихнулась.

– Ну, а теперешние астронавты, наверное, просто вздремнут, – солгала я, усилием воли заставляя себя не глядеть в окно. – Помнится, когда на орбиту поднимался Криштиану Самбрано, так у нас выдалась двухчасовая задержка, и я действительно слышала, как он храпит.

Кто-то подошел, и я немного отступила, позволяя ему войти в круг нашего разговора. То был Стетсон Паркер собственной персоной. Оказавшись рядом со мной, он улыбнулся и промолвил:

– Полагаете, что человек не способен спать в экстремальных условиях? Как правило, так оно и есть, но в данном конкретном случае кресло каждого астронавта изготовлено на заказ в соответствии с особенностями его анатомии. Каждое для своего владельца – чрезвычайно удобно. Вовсе не удивительно, если владелец такого в нем и уснет. Скажи… Миссис Йорк, можно тебя на минуточку? У меня есть вопрос о твоих выступлениях в качестве Леди-Астронавта.

Я встретила его взгляд и улыбнулась ему столь же широко и неискренне, как и он улыбался мне.

– Конечно, полковник Паркер.

Моей первой мыслью было, что что-то случилось с Натаниэлем.

Мы отошли немного в сторону и остановились: оба лицами к окну, а спинами – к людям в зале. Оказалось, что муж мой все еще разговаривает по телефону, но чем дольше я смотрела на него, тем больше с каждым мгновением убеждалась, что произошло что-то ужасное.

Ко мне наклонился Паркер и, понизив голос, произнес:

– Надеюсь, кричать ты все ж не станешь.

– Уж постараюсь. Так какова в действительности проблема?

– На пусковую проник неизвестный и приковал себя к раздвижной ферме. – Паркер перевел взгляд с меня туда, где у переключателя громкой связи стоял Бенкоски. – У прикованного за спиной – рюкзак, а на груди табличка, прикрепленная к веревке через шею. На табличке написано, что в рюкзаке у него – бомба. Если это правда, то бомба у него с собой здоровенная. Более пока ничего толком не известно.

В моей голове пронеслись разом тысячи вопросов.

Как он там вообще оказался? Проморгала охрана? Что там за бомба? Что будет, если он ее взорвет?

– Ситуация более-менее понятна, – произнесла я. – А чего ты от меня-то хочешь?

– Хочу, чтобы ты, не пугая их, отвела всех жен астронавтов и их чад в столовую. – Он оглянулся через плечо. – И насколько это у тебя получится, не подпускай к ним журналистов, пока не будет улажена ситуация. И особенно внимательно отнесись к детям Малуфа и Бенкоски.

Конечно. Их отцы были на ракете, ожидая запуска.

– Астронавтов о бомбисте уже известили?

– Не знаю. – Он поморщился и посмотрел на пол. – Однако, похоже, именно это сейчас и делает Клири.

– Я расскажу женам астронавтов, разумеется, осторожно, о том, что случилось.

– Лучше до поры воздержись. – Он пожал плечами. – Им и без того стресса хватает.

Было заманчиво сделать замечание по поводу отсутствия его собственной жены. Но это потом. Потом наберу еще себе очки.

Я отвернулась от него и принялась хлопать в ладоши.

– Дамы? Предлагаю переместиться в столовую, где, как мне только что сказали, в ожидании нас томится огромный чудесный торт. И к тому же пауза перед запуском, похоже, затянется, а там ждать нам будет гораздо уютнее, чем здесь.

* * *

Я неважно себя чувствую, когда возникает проблема, решить которую не могу. Два часа, проведенные в столовой, были ужасны. Я все время прислушивалась в ожидании взрыва. Прислушивалась, развлекая маленьких детей, которым обещали запуск ракеты, и некоторым из которых давно пора уже было спать, и они, разумеется, капризничали. Дочь миссис Лебуржуа оказала мне неожиданную помощь. Она одолжила у шеф-повара рулон фольги, а я села рядом с одним из маленьких мальчиков миссис Бенкоски и помогла ему расплющить туго скрученный цилиндрик фольги в заостренный столбик.

– Отлично! Теперь у нас есть своя собственная ракета.

Я болтала с детьми, пытаясь не выдать мимикой все те вопросы, что роились в моем собственном мозгу.

Что происходит наверху? Что мне делать дальше?

Волей-неволей вспоминались рассказы отца и его друзей о войне. Как бы поступил в подобных обстоятельствах мой отец? Штурмовал бы пусковую? Вряд ли. Сидел бы рядом с пятилетним ребенком, который мастерит неуклюжую модель ракеты? Весьма вероятно.

– О, Макс, да ракета у тебя получилась отменной.

Дверь столовой открылась. Все наши головы как по команде повернулись к вошедшему. То был Паркер, за ним, все еще одетые в летные комбинезоны, следовали Бенкоски, Малуф и Терразас.

– Папочка! – Маленький мальчик, сидевший за столом рядом со мной, подняв над головой свою ракету из фольги, бросился через столовую к отцу. – Смотри, что я смастерил!

Его мать, закрыв глаза, привалилась к столу и принялась креститься. Мне удалось сдержаться и не выкрикнуть то, что из меня вовсю рвалось: «Что случилось?!»

Все верно. Был бомбист, и пока он угрожал космической Программе, я делала то, что и было должно, а именно: изготовляла с детьми ракеты из фольги и терпеливо слушала, как помогавшая нам миссис Лебуржуа не торопясь излагает сюжет недавно просмотренного ею фильма.

Я отвернулась от всех и начала собирать на краю стола оставшиеся после наших праведных трудов клочки фольги.

Подошедший к столу Паркер, несколькими движениями уплотнив ладонью уже собранную мною в кучу фольгу, промолвил:

– Спасибо.

Замерев на краткое мгновение, я посмотрела на него и все же отважилась спросить:

– Что произошло?

– Астронавты воспользовались аварийной горкой, а затем проблему решили наши доблестные десантники. – Он глянул через мое плечо на радостно вопящих детей.

– И каким же образом десантники решили проблему?

– Да они просто изрешетили пулями бомбиста. – Паркер взглядом своим впился в меня. – Видишь ли, он был против «отвержения божьего творения на Земле», а ракета в его представлении была «грехом и нарушением божьего замысла».

Я склонила голову и принялась пальцами рвать оставшийся передо мной приличных размеров кусок фольги. Почти бесстрастно произнесла:

– Рада, что инцидент закончился вполне благополучно.

– Кстати, ты отменно справилась со своей задачей.

Подняв голову, я в упор посмотрела на Паркера. Он непринужденно стоял; на нем был отменного пошива костюм, напоминавший летный, хотя и синий цвет его был менее ярким. Волосы Паркера были немного взлохмачены, что было ему в общем-то несвойственно.

– Похоже, ты впервые сделал мне комплимент.

– Так ты впервые таковой и заслужила.

Мышцы моей правой руки зажглись желанием ударить его, но, отчетливо понимая, что если только двинусь, то проиграю битву, я лишь спросила:

– Намеренно практикуешься на мне? Или искренне считаешь свое поведение вполне достойным?

Он мне подмигнул.

– На тебе-то? Конечно же, практикуюсь. – Паркер, глядя мимо меня, кому-то улыбнулся и помахал рукой. – Буду честен. Мне нужен был кто-то, кто знает, как разговаривать с женщинами и детьми, а у тебя это отменно получается, и твои выкрутасы Леди-Астронавта тому лишь порукой.

– Два комплимента мне за день? Не перебор ли?

– Быть посему, наслаждайся моими комплиментами, но даже не сомневайся при этом, что в космос ты никогда не полетишь, и уж я об этом позабочусь.

Его высказывание было самым что ни на есть искренним и намного более прямолинейным, чем я от него ожидала. Язвить друг другу было, разумеется, делом меж нами вполне естественным, но заявить открыто, что он приложит все свои силы, чтобы держать меня на Земле?.. Я даже слегка опешила и оттого лишь спросила его:

– Но почему?

– Желаешь знать правду? – Он, сдвинув брови, покачал головой. – Да ты же пыталась отдать меня под трибунал и теперь думаешь, что тебе это запросто сойдет с рук?

– Что? Отдать тебя под трибунал… О чем это ты?

Он распластал руки на столе и наклонился ко мне.

– А что именно, по твоему мнению, должно было произойти после того, как ты заявила, что я веду себя «неподобающим офицеру образом»? Разве не на суд ты меня обрекала? Да не придуривайся. Ведь ты же – дочь генерала, уж ты точно знала, что последует за твоими обвинениями в мой адрес.

– Предполагала, – согласилась я, сдерживая свой голос, поскольку позади нас находились дети. – И признаюсь, надеялась, что справедливость все-таки восторжествует. Кроме того, насколько мне известно, я была не первой женщиной, кто сообщил о твоих домогательствах.

– Ты – единственная, о ком мне достоверно известно. – Паркер отодвинулся от стола и дернул руками, словно отмахиваясь от моих слов. – И когда дело дошло до разбирательства, оказалось знаешь что? Оказалось, что ни у единой девушки со мной проблем не было. Ни у единой!

Из меня сам собой вырвался смех. Тут же одолев его, я сказала:

– Яснее ясного, они тебя просто боялись. Боялись, что их посадят за клевету.

– А ты не побоялась?

– Я не побоялась. Потому что, как ты и говоришь, я была генеральской дочерью. – Я покачала головой и попятилась от него. – Как тебе вообще удалось жениться хоть на ком-то? Или… очевидно же, что твое «замечательное» отношение к женщинам в прошлом и объясняет, почему никто и никогда не видит твою жену!

Его лицо окаменело, а голос сделался совершенно ровным, бесцветным:

– Моя жена – не твоего ума дело.

– Держу пари, что вскоре станет.

Я, повернувшись к Паркеру спиной, подошла к женам астронавтов. Меня сотрясал гнев, вены судорожно пульсировали.

Сволочь! Самовлюбленный, самоуверенный ублюдок. Полагает, что ему по силам удержать меня от вступления в отряд астронавтов? Но чья возьмет, мы еще посмотрим.

А затем гнев мой слегка унялся. Он-то астронавтом уже стал, а удастся ли стать мне – все еще очень большой вопрос.

* * *

Той ночью МАК отправил Натаниэля в отель с вооруженной охраной на случай, если кто-то попытается выстрелить в ведущего инженера Программы. Такое решение Агентства радости ни в кого не вселило, и я отправилась в изгнание вместе с мужем. Агентство отослало своего сотрудника в нашу квартиру, и тот доставил нам оттуда чистую одежду на смену.

Натаниэль, усевшись на краю гостиничной кровати, отрешенно уставился на ковер на полу. Я пристроилась рядом и прильнула к нему. Предложила:

– Может, представим, что нам выдались каникулы?

Натаниэль, рассмеявшись, охватил рукой мою спину и привлек к себе.

– Агентство в корне неверно освещает свою деятельность, и нам надлежит космическую Программу преподносить населению более выразительно и наглядно.

– Всегда найдутcя несогласные, – возразила я.

– Опять кто-то с бомбой? – Он откинулся на кровать и притянул меня за собой. – Не исключено, но я все же надеюсь, что скоро центр запуска будет перенесен.

Я была готова следовать за Натаниэлем в любое место, куда бы его ни привели его скачущие в припляс мысли. Повернувшись на бок, я прижалась к нему и положила руку ему на грудь. Пробормотала:

– Звучит отменно, но не перебор ли это?

– Клемонс уже и раньше говорил о переносе стартовой площадки. Намеревался использовать катастрофу «Ориона», чтобы увести нас подальше от населенных пунктов.

– И лучше бы нам двинуться к экватору. Сэкономим приличное количество топлива при выводе ракет на орбиту. – Пуговица на рубашке моего мужа расстегнулась под моей рукой, и я провела пальцами по его груди. – А что по этому поводу думаешь ты?

– По этому поводу думает Клемонс, ну и пусть себе и дальше думает, я же просто продолжу строить ракеты.

– Но все же экваториальная локация и собственный домишко поблизости от стартовой площадки, по твоему мнению, нас устроит, дорогой?

– Гм. – Он прижал меня к себе плотнее. – Звучит вроде бы весьма заманчиво, но знаешь… У меня постоянно возникают видения, что на той упавшей ракете находилась ты.

– Ну, беспокойства эти выбрось-ка напрочь из головы. – Я откатилась от него и уставилась в потолок с гипсовой лепниной, представляя, что взору моему открылась поверхность незнакомой планеты. – Сегодня Паркер заявил, что сделает все, что в его силах, чтобы астронавтом я не стала.

– Что? – Натаниэль сел и глянул на меня сверху вниз. – Что именно он сказал?

Что именно, по твоему мнению, должно было произойти после того, как ты донесла на меня…

Я прочистила горло.

– Он сказал, что в космос я никогда не полечу, и к тому он приложит все свои силы и возможности. Но, милый мой, ничего об этом сейчас и говорить.

– Не… С какого перепуга мне об этом следует молчать?

Я тоже села и обратилась к нему лицом.

– Потому что были только он и я, и никто больше диалога нашего не слышал, а ты сам знаешь, какой он верткий.

– Верткий-то он верткий, но все ж…

Он был первым в космосе, и у Агентства имеются более чем веские причины сохранять его имидж безупречным, и принести вычислительницу в жертву руководству не покажется чрезмерно дорогой ценой.

– Кроме того, пока женщин в астронавты вовсе не берут, а когда начнут, то тогда и только тогда о поведении Паркера появится реальный смысл заговаривать.

* * *

Прошло два месяца. Расследовавший аварию Комитет США в конце концов проголосовал за продолжение участия Соединенных Штатов в составе МАК, и произошло это, уверена, хотя бы отчасти потому, что сенаторы не без основания опасались, что в колонизации Луны Америку обгонят другие страны. Были предписаны структуре МАК и изменения. Многие, разумеется, не от широты ума надуманные, но их нам надлежало внедрить в своей работе в самое ближайшее время.

Кроме того, была повышена безопасность на объектах МАК, что потребовало установки забора – забора нового, красивого, с подведенным к проволоке поверх него электричеством – и вооруженных охранников, круглосуточно дефилирующих вдоль его периметра. А Клемонс, использовав несостоявшийся взрыв бомбы и трагедию на ферме Уильямса, получил ощутимо больший бюджет, что позволило закупить давно уже требуемое нами дорогостоящее оборудование и нанять дополнительный персонал.

Как и предсказывал Натаниэль, МАК решился-таки, стремясь уменьшить свою уязвимость от внешних факторов, на перенос нашей стартовой площадки в Бразилию. Имейте в виду, что мы просили об этом давным-давно, но получить деньги на строительство прежде не удавалось, а все оттого, что чиновники из правительства США подозревали абсолютно все подряд страны в том, что они используют в дальнейшем наши ракетные технологии для создания оружия для своих собственных армий.

Решено было, что собираться и проходить стендовые испытания ракеты будут только на заводе вблизи «Подсолнуха» в Канзасе, и лишь затем их отправят для запуска на новую площадку почти на самом экваторе у побережья Бразилии, что, несомненно, станет действительной порукой нашим лунной и марсианской Программам.

Из всего вышесказанного следовало, что вычислительный отдел наш был занят переделкой всех прежде рассчитанных нами траекторий с учетом новой стартовой площадки, хотя, вероятно, пройдет еще года два, прежде чем та будет на все сто введена в эксплуатацию.

В общем, в привычном нам устоявшемся мирке все шло более-менее своим чередом.

* * *

В то утро я корпела над очередными дифференциальными уравнениями, и тут на мой лист пала тень.

Я, моргая, подняла взгляд. У моего стола стоял Натаниэль. Лицо его было столь серьезным, будто он стал обладателем секрета, поделиться которым ни с кем и ни при каких обстоятельствах ему было нельзя.

– Извини, что беспокою тебя, Элма, но я уверен, что тебя это заинтересует. – Он, слегка помедлив, положил на стол передо мной лист бумаги. – Материал открытый, так что оставь распечатку себе.

Сидящая напротив Басира подняла голову и, взглянув на те же строки, что и я, ахнула.

И было от чего!

Строки те гласили:

«ПРЕСС-РЕЛИЗ: ДИРЕКТОР МАК ОБЪЯВЛЯЕТ НОВЫЙ НАБОР В ОТРЯД АСТРОНАВТОВ: ПОДАТЬ ЗАЯВКУ ПРИГЛАШАЮТСЯ ТАКЖЕ И ЖЕНЩИНЫ».

Кто-то вскрикнул. Оказалось, что вскрикнула я. Мало того, я вскочила и точно гимнастка стремительно вскинула над головой руки. Остальные вычислительницы в зале, оторвав карандаши от рассчитываемых ими уравнений, замерли и уставились на меня во все глаза, а мне было все равно.

– Женщин наконец-то берут в астронавты! – во весь голос вскричала я.

Немедленно раздались смех и крики «ура», и в воздух полетели карандаши и листы бумаги, а мои коллеги-вычислительницы вскочили и принялись обнимать друг друга. Все мы смеялись и плакали, будто только-только снова закончилась война. Я заключила Натаниэля в столь крепкие объятия, что он едва не задохнулся, он же, едва мой порыв стих и объятия мои ослабли, прогнул меня в пояснице столь глубоко, что почти заставил усомниться в законе всемирного тяготения, и пламенно поцеловал в губы.

У открытых дверей столпились инженеры, желающие выяснить, с чего это вдруг в вычислительном зале разразился невообразимый прежде гвалт.

В зал, как всегда, прыжками ворвался Пузырь. Начал было:

– Что за?..

– Леди-астронавты! – вскричала я, находясь по-прежнему в руках мужа. – Леди-астронавты отправляются-таки на орбиту!

27

СОЗДАНО «СУПЕРТОПЛИВО» ДЛЯ НЕОГРАНИЧЕННОГО ПОЛЕТА РАКЕТ В ОКОЛОЗЕМНОМ ПРОСТРАНСТВЕ

18 апреля 1957 года

На прошлой неделе Питер Х. Вайкофф, специалист по ракетам из исследовательского центра «Подсолнух», сообщил о «прорыве» в создании супертоплива, позволяющего ракетам с помощью атомарного кислорода, захваченного в верхних слоях атмосферы, создавать практически бесконечную во времени тягу. Как известно, атмосфера Земли в основном содержит молекулы кислорода, каждая из которых состоит из двух атомов этого элемента, однако на высоте порядка шестидесяти-семидесяти миль ультрафиолетовые лучи, испускаемые Солнцем, расщепляют эти молекулы на отдельные атомы. Доктор Вайкофф сообщил, что найден катализатор, вызывающий рекомбинацию атомарного кислорода в молекулярный, что, по его словам, приводит к выделению огромного количества энергии, и энергию эту вполне возможно использовать в дальнейшем для движения космических кораблей.

В ближайшее воскресенье после того, как Натаниэль положил мне на стол черновик пресс-релиза, я, прихватив с собой бланки заявлений, отправилась в «Девяносто девятые», где, почитай, уже несколько месяцев не бывала.

Я шла по летному полю к ангару, а меня обдувал ветерок, и присутствовал в нем легкий запах бензина и гудрона, коим покрывают взлетно-посадочную, и это своеобразное сочетание ароматов, к моему удивлению, вызвало у меня приступ ностальгии.

На скамейке для пикников возле ангара никто не сидел, что было, впрочем, неудивительно, поскольку ныне уже выдались первые по-настоящему ощутимые октябрьские заморозки. У двери был припаркован «Кадиллак» Николь, так что я однозначно уразумела, что внутри находилась, по крайней мере, одна моя знакомая.

Перед маленькой дверью, расположенной в правой створке огромных ворот ангара, я остановилась, почти испытывая искушение постучать, но все ж покачала головой и толкнула дверь.

Стучать? С чего бы это! Ведь пилоты «Девяносто девятых» пользуются моим самолетом, а я все еще вношу свой вклад в арендную плату за пользование ангаром, так что оказаться незнакомкой среди них я вроде бы не рисковала.

Я шагнула внутрь, и царивший там смех мало-помалу унялся.

Перл оторвала взгляд от куска торта, и ее глаза расширились.

– Ну привет, незнакомка.

Все же, похоже, я таки оказалась здесь незнакомкой.

Со скамьи поднялась Перл, и стал явственно виден ее значительно округлившийся живот. Несомненно, у ее тройняшек вскоре появится новый братик или сестричка. А то и целых два.

Я, немного смущаясь, помахала ей рукой.

– Привет.

За столом сидели Ида Пикс и Имоджин Брэггс, а также несколько незнакомых мне женщин. Самолетов в ангаре находилось несколько больше, чем при моем последнем посещении, и оказались среди них «Мустанг» и даже непонятно как сюда затесавшийся Р-38 «Молния».

Интересно, кому принадлежит эта «Молния» и как бы мне стать лучшей подругой этой кому-то.

Николь, увидев меня, вскочила с края стола, на котором только что восседала, лениво покуривая сигарету, и просияла.

– Черт возьми, самое время.

Хелен тоже поднялась из-за стола, излучая радость, будто я своим появлением преподнесла ей лучший в ее жизни подарок.

– Я только что им поведала!

Конечно же. Хелен работала в вычислительном отделе и была там, когда мы и получили эту потрясающую новость.

И Бетти… Была здесь и Бетти. Та при моем появлении принялась неотрывно рассматривать поверхность стола.

– Ну, просто помни, что новость эта еще не обнародована, – обратилась я к ней. – Пресс-релиз выйдет только во вторник.

– Я никому ни слова не скажу, – обратилась Бетти к столу. – Обещаю.

Реагировать или не стоит, вот в чем был вопрос. Я, все же не сдержавшись, вскричала:

– Черт возьми, кто бы сомневался! Ты великолепно хранишь секреты, да только тогда и лишь только тогда, когда сама считаешь, что это принесет тебе самой выгоду.

Между нами встала Николь.

– Расслабьтесь, девочки… – Она поцеловала меня в щеку. – Рада, что ты вернулась, моя дорогая.

– Да будь что будет… – Я порылась в сумке. – У меня есть заявки на участие в Программе астронавтов, и если кому…

Меня немедленно, точно гряда облаков, окружили женщины. Еще секунду назад небо было совершенно чистым, и тут вдруг – нулевая видимость. Смех, который присутствовал до моего появления, снова, отражаясь от стен, заполнил ангар.

Вскоре выяснилось, что вовсе не все крики были восторженными.

– Ученая степень? – Плечи одной женщины поникли. – Так я даже в колледже не училась.

Так же быстро, как меня окружили, женщины разошлись и принялись заполнять анкеты, я же свою давным-давно уже заполнила, и та уже лежала в коробке на столе секретарши доктора Клемонса.

Хелен тоже выхватила бланк из моих рук. Она видела объявление, но не анкету. Вскоре с ее лица сползла улыбка счастья.

– Тысяча часов налета на скоростном самолете и минимум четыреста из них – в качестве командира воздушного судна? А еще и минимум пятьдесят часов налета на реактивном самолете? Как-то эти требования мне представляются чрезмерными. Да и у какой из женщин такое есть?

Я поморщилась.

– Например, у меня. А еще и у многих, многих моих, кто летал в составе «ОС».

– Химия считается? О боже мой. О боже мой! – Ида Пикс подпрыгнула на цыпочках. – У меня степень магистра химии, и я соответствую всем требованиям… черт возьми. За исключением, пожалуй, налета на высокоскоростных самолетах.

Имоджин уставилась на свой бланк, как будто решала, то ли поцеловать его, то ли, скомкав, в сердцах отшвырнуть.

– То же самое… И невольно на ум приходит Сара Колман и то, как во время войны ее настоятельно попросили отозвать свое заявление.

– Заявления наши не будут отозваны, даже если мы не подходим.

Имоджин, все еще глядя на бланк, кивнула.

– И все требования подогнаны под женщин – участниц программы «ОСы». Ничего не скажешь, чрезвычайно эффективный способ сохранить корпус астронавтов полностью белым, делая вид, что он открыт для всех и каждого.

Мне подобное даже и в голову не приходило. Я моргнула, пытаясь решить, что сделать или сказать, но прежде, чем я привела свои мысли в порядок, фыркнула Ида.

– Ну, это уж чушь собачья. Уверена, что доктору Кингу[26] будет что сказать по этому поводу, и то будут очень громкие и острые высказывания. – Ида повернулась к столу: – Мне нужна ручка.

Имоджин размашисто взмахнула автоматической ручкой.

– Одолжу тебе мою, как только заполню свою чертовщину. Пятьдесят часов за штурвалом реактивного самолета, говорите? Но космические корабли, насколько мне известно, реактивными двигателями даже не оснащены. Или я ошибаюсь, Элма?

– Разумеется, оснащены не реактивными, а ракетными. – Я колебалась, не желая обещать то, чего не могла с уверенностью выполнить. Потребовалось и без того изрядно времени только для того, чтобы заставить руководство космической Программы задуматься, что в ней необходимы женщины. – Расскажу обо всех ваших замечаниях Натаниэлю, и, быть может, он убедит директора изменить требования. Еще не все потеряно, голубушки, и бланки никому пока, кроме вас, не предложены.

Бетти из-за стола сказала:

– Их разошлют вместе с пресс-релизом, а затем считайте, что все напечатанное в них уже высечено на камне.

Я, сжав губы, кивнула. Проглотив свою гордость, подошла к столу и положила перед ней бланк. Сказала:

– У тебя вроде бы достаточно летного опыта.

– А еще и степень магистра журналистики. Хотя почти уверена, что моя ученая степень не самая востребованная для обретения специальности астронавт.

– Попробовать, на мой взгляд, все же стоит. – Я пододвинула бланк к ней. – Ведь верно?

Она кивнула, но к бланку руку не протянула, а встряхнувшись, точно только что вылезшая из пруда собака, залезла обеими руками в свою сумочку.

– Я носила это письмо с собой несколько месяцев. Следовало бы, наверно, просто переслать его тебе, но… Не знаю. Опасалась, что ты, получив его, не глядя выбросишь.

Склонив голову, я уставилась на нее, а она все рылась и рылась в сумочке.

– С чего бы это вдруг?

– Решила бы, что письмо от меня, едва увидев адрес отправителя. – Она наконец извлекла на свет божий потрепанный конверт и возложила его на стол.

Вероятно, она была права, и я, скорее всего, действительно бы выбросила письмо, приди оно сразу после инцидента с девочками-скаутами.

Конверт был фирменный, принадлежал журналу «Лайф», одно только название коего немедля вызвало во мне вспышку гнева.

Бетти продолжала говорить, теребя пальцами ремешок своей сумочки:

– Хотя и адресовано оно тебе, прислали его мне, и лишь потому, что я была автором статьи, а в редакции журнала твоего адреса не знали, и… Мне, безусловно, следовало бы просто переправить его тебе с Хелен, как я теперь понимаю.

Внутри конверта «Лайф» был еще один, в лучшем состоянии, на котором незнакомым витиеватым почерком был выведен абсолютно неизвестный мне обратный адрес: «Дом красных крыш», Ред Бэнк, Южная Каролина. Внутренний конверт был тоже вскрыт, и то, несомненно, было делом рук Бетти – собственное любопытство, очевидно, оказалось неподвластным журналистскому сердцу. Полагаю, мне все же следовало быть ей благодарной, поскольку скрыть то, что прочитала предназначенное мне письмо, она даже не пыталась.

Почерк был витиеватым, незнакомым – точно таким же, что и на конверте.

Дорогая доктор Йорк!

Я пишу Вам от имени одной из наших пациенток. Она увидела Вас в передаче мистера Волшебника и заявила, что Вы – ее внучатая племянница, но назвала Вас Ансельмой Векслер. Мы предположили, что она пребывает в замешательстве, так как она – женщина весьма пожилая и далеко не всегда находится в здравом уме.

Затем вышел журнал «Лайф», и она увидела вас и там, и снова назвала вас своей внучатой племянницей. В этой статье я заметила, что Векслер – ваша девичья фамилия, поэтому я подумала, что все же следует обратиться непосредственно к вам на тот случай, если вы – действительно родственница нашей мисс Векслер – Эстер Векслер.

Жила она прежде с сестрой, но та скончалась несколько лет назад, и, насколько нам известно, у нашей пациентки нет живых родственников или иных друзей семьи.

Искренне ваша,

Старшая медсестра «Дома красных крыш»,

Лоррейн Первис

Страница задрожала в моей руке, но я все ж перечитала его вновь.

Тетя Эстер жива?

Я прижала руку ко рту, препятствуя звукам, что непроизвольно рвались из меня наружу.

Моя тетя жива, и мы с Гершелем были не одни-одинешеньки на всем белом свете!

Немедленно следует позвонить ему, и мы вместе поедем в Ред-Бэнк, Южная Каролина, и заберем тетю Эстер…

– Элма? – Мне на плечо положила руку Николь и притянула в свои объятия. – Элма, милая, успокойся.

– Я звоню Натаниэлю.

– Конечно, позвонишь, Элма. Конечно, позвонишь.

С помощью Николь мне удалось слегка отдышаться. Я вытерла глаза обеими руками, и щеки мои поцарапала оказавшаяся в ладони измятая бумага письма.

– Прости. Я повела себя… Донельзя неловко.

Николь, все еще держа меня в своих объятиях, подбодрила меня:

– Куда тебе до того. По-настоящему неловко лишь пролить на официальном дипломатическом приеме вино на мундир его превосходительства принца Монако. Или оглушительно и не к месту пернуть в приличном обществе.

Я от души рассмеялась.

Да воздаст бог Николь должное.

Выпрямившись, я снова вытерла глаза, оставив за пальцами полосы туши. Должно быть, в итоге я выглядела ужасно.

– Прости. На самом деле я получила отличную новость. Моя тетя… – Мне пришлось сделать прерывистый вдох, и лишь затем я хоть и с трудом, но все ж продолжила: – Моя тетя жива.

* * *

Я толкнула дверь в нашу квартиру. Вошла, а вернее, ворвалась туда. Натаниэль лежал на диване и читал отчет. Он опустил его. Улыбнулся.

– Ты дома раньше, чем… – Он сел, и страницы отчета рассыпались по полу. – Что-то случилось?

За приоритет соревновались разом пять разных предложений. То, что выиграло, звучало, пожалуй, наименее информативно, но все же произнесла я именно его:

– Мне нужно сделать телефонный звонок.

К счастью, со мной явилась и Николь. Она опять положила руку мне на плечо и сообщила:

– У Элмы был небольшой шок.

Верно. Все верно. Я вдруг поняла, что следовало изначально дать Натаниэлю контекст, и тут же постаралась исправить ситуацию:

– Бетти получила письмо из журнала «Лайф», да только то письмо было для меня, и… – Я покачала головой. Все вышесказанное не имело значения. – Тетя Эстер жива.

– Боже мой! – Натаниэль поспешно пересек комнату и притянул меня в свои объятия. – Отличная новость!

Я уткнулась ему в грудь, и рука Николь покинула мое плечо, а вскоре с тихим щелчком позади закрылась дверь. Натаниэль принялся укачивать меня в своих объятиях, позволяя мне хотя бы отчасти выплакать горе последних пяти лет.

Я совсем недавно была абсолютно уверена, что мы с Гершелем – одни, и никто из наших, кто жил в радиусе пятидесяти миль от Вашингтона, не выжил… И тут у нас снова была тетя.

Шмыгнув носом, я отстранилась. Вытирая глаза в сотый раз за день, порылась в своей сумке и вытащила письмо.

– Я позвоню в дом престарелых.

Я прежде пошла на множество компромиссов с самой собой в надежде обрести успокоение. Я прошла через весь процесс траура по всей своей семье. Я мысленно сложила их прах в коробку и похоронила ее на задворках собственного сознания. Но тут…

Тут настало время большой радости.

Глаза Натаниэля сияли, а лицо его озаряла улыбка.

– Ну… если когда-нибудь и было время сказать «лехаим», так именно сейчас оно и подоспело.

Лехаим. К жизни.

Отступив слегка назад, муж мой мысленно рассчитал расстояние от меня до телефона. Спросил:

– Хочешь, чтобы я вышел, или?..

– И думать не думай. Подать салфетки мне кто-то же должен.

– Салфетки… Ну да, подам, и надеюсь, вовремя.

Я села на диван и притянула к себе телефонный аппарат.

На фирменном бланке был указан номер дома престарелых «Дом красных крыш». Его я и набрала. После незначительной паузы получила ответ:

– Добрый день. Вы позвонили в «Дом красных крыш». – На другом конце провода прозвучал мягкий, сладкозвучный голос коренной южанки.

Голос мой помимо воли изменился и приобрел тот же привычный мне когда-то южный выговор:

– Не могли бы вы, пожалуйста, соединить меня с одним из ваших постояльцев? С Эстер Векслер?

– Извините, мисс Векслер сейчас на обеде.

Я прежде с ужасом почти ожидала, что услышу «мертва», но теперь, прочистив горло, спросила:

– Тогда могу ли я оставить для нее сообщение? – Я меж тем подняла одну из бумаг, которые уронил Натаниэль. На странице был предварительный расчет траектории запуска из Бразилии. – С вами говорит ее племянница. Я…

– Доктор Йорк?

– Э-э… Да, она самая.

– Это – Лоррейн Первис. Это я написала вам. – Моя собеседница на другом конце провода от души рассмеялась. – Господи. Поверить не могу, что вы действительно ее внучатая племянница. Мы просто… В общем, иногда Эстер Векслер и сама запутывается в том, что говорит… Минуточку, я сейчас за ней схожу.

– Может, мне стоит перезвонить позже?

– По-моему, вам все же стоит немного подождать. Хотя, конечно, я не стану вытаскивать ее из-за стола, пока она ест. Тем не менее не разъединяйтесь, пожалуйста. Вскоре вернусь. – О стол или о стойку на другом конце грянула телефонная трубка, а через ее микрофон явственно донеслись до меня звуки удаляющихся шагов.

Натаниэль тоже пересек нашу крошечную студию и в закутке, что служил нам кухней, принялся извлекать из сушилки тарелки и аккуратно раскладывать их по полкам в шкафу. Тарелки при этом вовсю гремели, ударяясь друг о друга, что, вероятно, вполне себе отвлекало моего мужа от сиюминутных проблем.

Я наклонилась и собрала с пола оброненные им листы. То оказался отчет с уравнениями, написанными, судя по почерку, Хелен. Складывая те страницы, я, хоть разум мой был и далек сейчас от космической Программы, мгновенно распознала, что это были расчеты орбитальных траекторий, исходящих из Бразилии, Кении и Индонезии. Все три точки располагались почти у экватора, из чего следовало, что запуск космических кораблей оттуда потребует меньшего расхода топлива для выхода на околоземную орбиту, чем если бы запуск производился из любой точки Соединенных Штатов или Европы. И все три точки находились вблизи побережья, и океаны располагались к востоку от них, что было замечательно, поскольку означало, что вышедшая из строя, не дай бог, в процессе запуска ракета непременно упадет в воду, вместо того чтобы…

В телефонной трубке зашуршало и задребезжало – очевидно, кто-то с той стороны ее поднял. Я поднесла трубку к уху. Услышала оттуда:

– Доктор Йорк?

– Я здесь, – сообщила я в микрофон.

– Еще минутка терпения, и с вами будет говорить ваша тетя.

– Спасибо. – Я положила мельком просмотренные страницы на кофейный столик рядом с собой и, ожидая, прикрыла глаза.

Из телефонной трубки опять послышалось шуршание, а затем – голос, похожий на трель канарейки:

– Ансельма?

– Тетя Эстер, – мой голос дрогнул, и комната расплылась за очередной сводящей с ума завесой слез. Я будто услышала привидение. Что бы вы сказали тому, кого считали давным-давно умершим? У меня ничего лучшего не нашлось, как спросить: – Как дела?

– Пристойно… Вполне себе пристойно. Живу пока и дышу. С несказанным удовольствием сейчас слышу твой чудесный голос. Следует ли мне желать большего?

– Мне очень жаль, что не связалась с тобой прежде. Понимаешь ли, я лишь только что получила письмо и ничего о тебе прежде не знала.

– Послушай, дитя, я тоже не знала, что ты – жива. После того как мы с Роуз выбрались из Чарльстона… Ну, я тогда полагала, что нас, Векслеров, на всем белом свете осталось лишь двое, но теперь несказанно рада, что ошиблась.

Хорошо, что телефонная линия не передает всех эмоций на противоположный конец, ибо при упоминании имени моей бабушки я невольно отринула от себя телефонную трубку и даже прикрыла рукой рот.

Чего только в жизни не бывает, и моя тетя выжила. Черт возьми! Моя бабушка, судя по всему, тоже пережила приливные волны, затопившие Чарльстон, а я ничего не предприняла, чтобы тогда ее отыскать.

Ну и дрянь же я!

28

АСТРОНАВТЫ ПОДВЕРЖЕНЫ ПОТЕРЕ КОСТНОЙ МАССЫ

Специально для «Нэшнл таймс» КАНЗАС-СИТИ, штат Канзас, 18 апреля 1957 года

В отчете о состоянии здоровья астронавтов, недавно завершивших 43-дневное пребывание на орбитальной станции «Лунетта», приводятся данные, однозначно свидетельствующие о том, что длительное нахождение в невесомости пагубно влияет на здоровье человека. В частности, было обнаружено, что за время полета каждый из астронавтов потерял около 14 процентов красных кровяных телец. Экстраполируя полученные результаты, приходится с сожалением констатировать, что, возвратившись на Землю после грядущих долгосрочных экспедиций, покорители космоса непременно превратятся в инвалидов, и оттого основной задачей «Лунетты» теперь стало выяснить, смогут ли специально разработанные медиками упражнения, подразумевающие ежедневные интенсивные многочасовые физические нагрузки, замедлить вызываемые долговременным пребыванием в состоянии невесомости негативные изменения в организме человека.

Я положила трубку, и Натаниэль, давным-давно уже расставивший посуду по полкам в шкафу, оторвал свой взгляд от газеты.

– Новости, надеюсь, самые радужные?

– Как сказать… – Я встала с дивана и потерла лоб, по-прежнему пребывая в некотором ошеломлении. – Похоже, там, в доме для престарелых, она несчастлива, вот я и подумала…

– Что ей надлежит жить с нами? – Муж опустил газету и откинулся на спинку кресла. – Или считаешь, что ей лучше будет переехать к Гершелю?

Пожав плечами, я тоже присела у стола.

– Само собой, она может переехать к Гершелю. Но у него своих детей – двое, а еще один рот, несомненно, станет для него тяжким бременем.

Натаниэль хмыкнул и забарабанил пальцами по столу.

– В таком случае нам придется переехать в жилье попросторнее, и я… Я вовсе не против…

– Но?

Наша студия была в самую пору для семейной бездетной пары, однако вселить в нее третьего жильца представлялось полнейшей утопией.

– Но купить дом нам пока не по карману, а платить ежемесячно за аренду больше… – Он развел руки, тактично не упомянув, что почти все наши сбережения ушли на ремонт поврежденного мною во время авиашоу самолета. – В общем, есть о чем пораскинуть мозгами.

– Недвижимость в Канзас-Сити, как известно, в последнее время изрядно упала в цене, а мы уже давненько к ней плотно не присматривались, а между прочим, возле «Подсолнуха» недавно возвели несколько новых микрорайонов.

– Жилплощадь жилплощадью, но есть и еще одно соображение. Если МАК перенесет стартовую площадку в Бразилию… Тамошний климат вряд ли твоей тете Эстер пойдет на пользу. – Натаниэль выразительно пожал плечами. – Хотя, конечно, с чертежами и расчетами я, бед не зная, поработаю и в «Подсолнухе». Уж некоторое время – так точно.

– Некоторое время… – Задумавшись, я закусила губу. Затем предположила: – Ну, сомнительно, что нас переведут туда, пока идет стройка, и в запасе у нас – как минимум год. Я права?

– Я бы сказал, что даже года два, учитывая, что место для строительства пока еще окончательно не выбрано. – Натаниэль подался вперед и положил свою руку на мою. – Но если тебя возьмут в астронавты, то… Только представляю себе интенсивность предстоящей тебе подготовки. Свободного времени у тебя станет кот наплакал, и уделять своей тете должное ее возрасту внимание ты вряд ли тогда сумеешь. Будет ли это честно по отношению к ней?

– Считаешь, что мою тетю следует оставить в доме престарелых? Полагаешь, что, едва повторно обретя, я ее брошу?

– Боже мой, конечно же, нет! – Свободной рукой он взъерошил себе волосы. – Но если Гершель с семьей все же окажутся готовы ее у себя разместить, то в конечном счете такой вариант, на мой взгляд, станет наиболее разумным, хотя, конечно, время все обмозговать пока у нас еще наличествует.

* * *

После разговора с тетей я, разумеется, обрадовала Гершеля известием о том, что она жива, и вот две недели спустя я, держа в дрожащей руке новое письмо, снова позвонила брату.

Я загодя приняла таблетку «Милтауна», но, увы, пульс мой в результате снизился лишь с галопа до рыси.

– Национальный центр погоды, Гершель Векслер вас слушает.

– Привет. Это – Элма… Минутка для меня найдется? – Я сжала черную телефонную трубку так крепко, что вспотела ладонь.

– Что-то случилось? – Из динамика послышался звук захлопнувшейся в его кабинете двери.

– Меня только что пригласили на первый этап отбора в Программу астронавтов.

Сжимавшая только что пришедшее письмо рука моя по-прежнему тряслась. Я почему-то изначально рассчитывала, что ответ на мою заявку придет рутинным образом прямо на мое рабочее место, но получила его по почте… Хотя, конечно, если задуматься, выглядело это вполне логично, поскольку только бог ведает, сколько всего анкет от потенциальных кандидаток поступило, и ни времени, ни желания у начальства разбираться, кто есть кто на начальном этапе отбора, разумеется, не было.

– Мазаль тов![27] Как только сумею, так немедля расскажу о том Рейчел. Она… Она, несомненно, будет на седьмом небе.

Я тяжело вздохнула:

– Ты неисправим.

– Если серьезно, то я тобой донельзя горжусь. Когда начинаются испытания?

– В том-то и загвоздка. – Я присела на диван и положила наконец письмо на журнальный столик. – Именно в ту самую неделю, в которую, как уже известили тетю Эстер, мы ее навестим, но испытания займут не менее пяти полных дней.

– Так-так-так. – Гершель переложил какие-то бумаги на своем столе. Потом вздохнул. – Хорошо, попробую передвинуть свой отпуск.

– Извини, что так вышло. – Я неосознанно принялась крутить телефонный провод свободной рукой.

– Да ты в общем-то не спеши. Пройдешь отбор, так и прилетай к нам повидать тетю.

В комнате вдруг явственно пахнуло холодом.

– Я полагала… Ведь решили же мы уже, что встретимся в доме престарелых, повидаем тетю, затем все обговорим и лишь потом… Да что я тебе тут тру, ведь ты и без того наш разговор прекрасно помнишь.

Гершель расхохотался:

– Ага, помню, помню. Да только исходные данные с той поры радикально изменились, и теперь вовсе не известно, будешь ли ты в ближайшем будущем на нашей планете или нет.

– Таки возьмут ли меня в астронавты, пока еще лишь вилами на воде писано.

– Элма, Элма! Бога ради, не морочь ни себе, ни другим голову! Ясно же, что руководители вашего проекта не круглые дураки и от тебя по доброй воле вовек не откажутся. Ведь общественное мнение для них весьма и весьма значимо, а ты, как-никак, являешь сейчас собой его громогласный рупор.

– МАК, поверь уж мне, устроен совершенно иначе, чем те организации, что тебе знакомы, и нипочем только ради привлечения общественного интереса не отправит не подготовленного должным образом человека в космос. Во всяком случае, не ранее, чем полеты станут обыденностью. Кроме того, каждый на борту должен непременно приносить пользу, должен выполнять определенную и весьма значительную работу. Как знать, а вдруг непредвзятый отбор выявит мою профнепригодность?

– Конечно, конечно, но если я прав, а я, несомненно, прав, то, когда моя правота станет очевидной, с тебя будет причитаться свежий выпуск комикса «Черный ястреб». – Самоуверенность моего старшего брата иногда зашкаливала. – А еще, как я понимаю, тебе все еще требуется время на поиски нового жилья. Потому-то мы и наметили встречу с тетушкой только на следующий месяц. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаешься, – неохотно согласилась я, поскольку на кухонном столе лежала свернутая аккуратной трубочкой газета, и нам с Натаниэлем сегодня предстояло внимательнейшим образом прошерстить ее и хотя бы предварительно оценить напечатанные в ней рекламные объявления о сдаче жилья в аренду.

– Ты и вправду намерена заниматься подбором дома и переездом и одновременно готовиться к предстоящим испытаниям?

Ну почему, почему он всегда прав?

Поставив локоть на колено, я принялась тереть лоб и размышлять. В конце концов, Паркер заявил, что космоса мне вовек не видать, и обещал приложить к тому все свои силы. Так не разумнее ли и мне сосредоточить все свои силы на интересах своей собственной семьи?

– Знаешь, а я вовсе уже не уверена, что мне стоит сфокусировать себя лишь только на отборе. Полагаю, что… Да и вообще имеет ли смысл вкладываться в лотерею, не зная, то ли выиграешь, а то ли нет? Не следует ли мне все ж планировать лишь то, что в моей власти? Как считаешь?

– Элма. – По его тону я представила, как Гершель испепеляет меня взглядом поверх своих очков. Подобный фокус он проделывал в моем детстве не раз, и выглядело сие весьма устрашающе, хотя однажды он и признался, что, опустив вдоль носа дужки очков, перестает хоть что-нибудь видеть. – Ты до конца своих дней будешь кусать локти, если по собственной инициативе упустишь свой теперешний шанс.

– Но что, если я провалю испытания?

Он рассмеялся:

– Если провалишь, то с меня – годовая подписка на «Космические тайны».

– Договорились. В конце концов, утоплю свои печали в комиксах.

– Слушай… Вот что мне секунду назад пришло на ум. Наше путешествие в Калифорнию в любом случае без пересадки невозможно. Так сделаем ее в Канзас-Сити. Тете Эстер все равно нужен будет отдых, так что мы переночуем у вас, и ты с ней увидишься. Возражать, надеюсь, не станешь?

– Возражать? Шутить изволишь? – Брат обладает удивительной способностью превращать меня в ребенка. Уразумев, что вскоре встречусь с тетей, я вдруг осознала, что руки мои перестали трястись. – И быть может, хотя и не обещаю, вам даже посчастливится узреть тут запуск очередной ракеты.

* * *

Тетя осталась в живых, и в самом ближайшем будущем я ее увижу! А еще меня пригласили на отбор в отряд астронавтов…

Придя следующим утром на работу, я вся светилась от счастья, и даже линолеум в здании МАК, как показалось мне, заиграл чистейшими природными красками.

Прежде чем мы разошлись по разным коридорам, меня в щеку поцеловал Натаниэль и предостерег:

– Осторожнее, а не то твоя улыбка лишит какого-нибудь бедолагу зрения.

– Не волнуйся. Улыбка с моих уст спадет, лишь только я выясню, какую именно свинью на сей раз подсунули нам твои обожаемые инженеры.

Он рассмеялся и легонько пожал мою руку, а потом неторопливо зашагал к своему кабинету, я же направилась в отдел вычислений.

Уже издали слышен был оттуда утренний гул: в основном доносились упоенные обсуждения новых нарядов сослуживиц да скороговорки, посредством коих обычно из уст в уста передавались наилучшие в текущем сезоне кулинарные рецепты. Но как только мы возьмемся за работу, звуки эти, несомненно, изменятся, и станут слышны лишь шорох логарифмических линеек, треск калькуляторов Фридена и негромкие дискуссии, касающиеся только математических формул, а чуть позже, разумеется, добавятся еще и зачастую невразумительные проклятия в адрес, как обычно, перегревшегося компьютера окаянной компании IBM.

Войдя в зал, я за нашим общим столом узрела Басиру. Руки ее порхали в воздухе, словно она дирижировала симфоническим оркестром.

– …и люстры там, люстры кругом! Я такого и не ожидала. А как они там поют! Любо-дорого!

Миртл покачала головой:

– Надо же. А мы лишь в боулинг играли. В зачет нашего любительского чемпионата.

– О чем речь?

Положив сумочку на стол, я одну за другой расстегнула пуговицы пальто. Как бы неистово меня ни жгло желание огорошить окружающих новостью про первый этап отбора, я однозначно уразумела, что в центре всеобщего внимания сейчас находится Басира, и потому время для моей новости еще не настало.

– Мы с Хэнком вчера вечером ходили на мюзикл в театр «Мидлэнд», что на противоположной стороне Миссури… – Она сложила руки в восхищении. – Девочки, да за такое и полжизни отдать не жалко. Там даже туалеты в лепнине.

Я сняла пальто, все еще непоколебимо держа свою ошеломительную новость при себе. Заметила лишь:

– А я уж и не припомню, когда мы последний раз с мужем в театр выбирались.

– Ну, если соберетесь… – Басира оборвала фразу, устремив взгляд мне за спину. – Боже, Хелен! Что с тобой?

– Ерунда, просто аллергия. – Хелен с улыбкой отмахнулась, но улыбка ее выглядела фальшиво, а голос прозвучал хрипло, и было очевидно, что глаза ее покраснели и распухли, а сама она сидит, неестественно сутулясь.

Вот же черт! Дело ясное! Ее не взяли.

* * *

На работе я так и не похвасталась тем, что меня пригласили на отбор, в воскресенье же отправилась в «Девяносто девятые», где обойти сей факт молчанием не имелось ни малейшего шанса, и оттого в сумке через плечо у меня лежало заветное приглашение.

Признаюсь, пообщаться с пилотами из Летного клуба мне не терпелось, но сталкиваться с Бетти я все еще совершенно не желала.

Отдаю ей все же должное, она воссоединила нас с тетей, но тем не менее продержала у себя письмо несколько месяцев, а ведь могла бы передать мне его, допустим, через Хелен или Николь гораздо раньше. У меня снова возникло подозрение, что она мной манипулирует и что я в ее глазах – лишь средство для достижения ее личных амбициозных целей.

Даже внутри помещения дыхание от холода превращалось в белый пар, и Ида и Имоджин зябко кутались в свои пальто.

Перл принесла домашний кекс, и он красовался на столе посреди ангара. Николь, сняв перчатку, отрезала кусочек.

Дойдя до стола, я почувствовала тепло от крошечного электрообогревателя на полу. Здесь и замерла, и теперь пальцы рук у меня мерзли, а лодыжки припекало. Как блестящий оратор, я начала разговор с констатации факта:

– Ого! Кексик.

Вышло глуповато, но альтернативной темой для зачатия беседы мог бы быть разве что разговор об увеличивающемся в размерах животе Перл. А он действительно несказанно увеличился за последнее время, и я искренне удивлюсь, если у нее родится менее чем двойня.

Она, будто уловив ход моих мыслей, погладила свой живот, а затем с довольным видом сообщила:

– Было настроение что-нибудь испечь.

Николь взглянула на часы:

– Ждем только Хелен…

Тут же, словно от волшебного заклинания, дверь в ангар распахнулась, и в проеме появилась Хелен с сумкой через плечо. Войдя, она с силой захлопнула за собой дверь.

По крайней мере, печаль вроде бы ее оставила.

Она взглянула на меня, потом обвела взглядом остальных. Обронила:

– Мне пришел отказ.

– И мне тоже. – Ида подняла руку. – И вряд ли тому, кто удивлен.

Я, откашлявшись, сообщила:

– Меня пригласили на дальнейший отбор.

Николь, отставив кусок кекса на столе в покое и стряхнув крошки с юбки, обронила:

– Меня тоже.

Имоджин, отрицательно покачав головой, пробормотала:

– Отказали в связи с недостаточным временем налетов на реактивных самолетах.

– А меня взяли. – Бетти взглянула на Перл. – А тебя?

– А я заявку не подавала. – Перл погладила свой вовсю округлый живот. – Мы подождем, когда будет основана колония, а тогда уж и решим.

В ангаре воцарилась мертвая тишина, и лишь гул самолетов снаружи свидетельствовал о том, что жизнь по-прежнему идет своим чередом. Очевидно было, что пусть мы и собрались все вместе за одним столом, через нашу компанию пролегла трещина, и причиной тому было то, что некоторых из нас взяли в отбор, а иных – нет, что само по себе было далеко не во всех случаях справедливо. Мало того, в глаза бросалась вопиющая несправедливость, основой которой, несомненно, послужил цвет кожи.

Тишину нарушила Хелен. Она вывернула наизнанку свою здоровущую сумку, и на стол с шумом вывалились справочники и учебники. Я подхватила один, норовивший упасть на пол. Это оказалось руководство по управлению «T-33». Хелен, выудив из кучи оказавшегося на столе добра свой блокнот, воскликнула:

– Вот список авиабаз с реактивными самолетами.

– Но ведь срок уже истек… – Николь покачала головой. – Обидно до слез, спору нет, но что тут поделаешь?

– Будут и еще наборы, и я к ближайшему уж подготовлюсь. – Хелен перевела взгляд с Николь на Иду c Имоджин. – И вы двое тоже.

Лицо ее выглядело свирепо, и мне подумалось, что она-то свое непременно возьмет. Ведь не случайно же она уже добилась чемпионского титула в шахматах.

Ида, взяв наугад книгу и принявшись ее листать, резонно предположила:

– Часов налетать нам предстоит немало.

– И немало еще чего предстоит. – Имоджин обернулась к Бетти: – А ты же ведь напишешь статью о вопиющей несправедливости, которую намеренно учинили начальнички МАК?

– Есть о чем подумать…

Искусство вопросительно поднимать бровь у Имоджин было отточено до совершенства, сейчас же она добавила еще и поджатую нижнюю губу, так что ее недовольство стало почти таким же слышимым, как потрескивание разгорающегося костра в вечерней тиши.

Бетти, подняв руки в знак капитуляции, пояснила:

– Мне лишь нужно решить, под каким именно углом подать озвученную тобой информацию.

– А как насчет «Отбор астронавтов находится в руках расистов»? – Имоджин взяла со стола нож и с силой вонзила его в кекс. – Держу пари, что доктор Кинг пройдется по упомянутым тобой расистам катком, и пройдется не раз. Готова поспорить, кандидаты – все до единого белые.

– Я бы, наверное, могла… – Мне пришлось в очередной раз за сегодняшний день прочистить горло. – Поможет ли делу восстановления справедливости полный список отобранных?

Ида взяла любезно отрезанный кусок кекса и, кивнув, подтвердила:

– Несомненно, поможет. И не волнуйся, Бетти, негритянские газеты посчитают за счастье опубликовать, а затем одна за другой и перепечатать твою статью. И уж у кого-кого, а у них так точно проблем с «углом» подачи не возникнет.

29

ОРБИТАЛЬНАЯ ПЛАТФОРМА «ЛУНЕТТА-2» ГОТОВА УСТАНОВИТЬ НОВЫЙ МИРОВОЙ РЕКОРД ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТИ ПРЕБЫВАНИЯ ЧЕЛОВЕКА НА ОРБИТЕ

КАНЗАС-СИТИ, штат Канзас, 26 апреля 1957 года

Завтра утром, если ввиду объективных обстоятельств не будет нарушен график, экипаж в составе трех астронавтов отправится на международную орбитальную станцию «Лунетта-2», где и пробудет, согласно утвержденному МАК плану, рекордные 59 дней. Успешное завершение задания астронавтами станет, несомненно, очередной вехой на пути к предстоящим в будущем долгосрочным пилотируемым космическим полетам к Марсу, Венере и даже спутникам Юпитера.

Бо́льшая часть моего утра в понедельник ушла на то, чтобы помочь Пузырю Бобиенски разобраться с данными последних тестов двигателя, а тот, склоняясь над моим столом, то и дело подпрыгивал. Его энтузиазм был просто… просто неистовым.

– Ладно, Пузырь… Величина тяги на всех режимах очевидно стабильна. – Я пододвинула к нему лист с расчетами. – Получается, что для выхода на орбиту с полезной нагрузкой нам понадобится ракета с всего лишь двумя ступенями вместо нынешних трех.

– А я в том и не сомневался! – Он в порыве энтузиазма рассек кулаком воздух. – Стартовая площадка, мы уже на пути к тебе!

Разработанная им топливная система действительно была самой мощной и самой стабильной из когда-либо мною виденных и к тому же потребляла ощутимо меньше топлива, чем любая из уже имеющихся. Ее использование в корне меняло правила игры при осуществлении лунных миссий, поскольку, и то, на мой взгляд, было наиболее существенным, позволяло запускать ракетоносители всего лишь с двумя ступенями, а не с тремя, что, разумеется, радикально снижало вероятность неудачи.

Я прочистила горло.

– На бумаге «Сириус» полностью готов к эксплуатации, но все ж учти, что окончательное решение – за доктором Йорком.

Он ухмыльнулся.

– Так ты и есть доктор Йорк.

Закатив глаза, я покачала головой:

– Сам же отлично знаешь, кого я имею в виду. Тебе нужен ведущий инженер, а я – всего лишь вычислительница. Но все же продолжай неизменно гнуть свое, докажи свою правоту и ему.

Он, пожав плечами, взял страницы.

– Даже и не сомневайся – докажу. Жаль только, что он и директор сейчас в отъезде. Но как только вернется, так уж точно докажу! И спасибо тебе!

Из всех инженеров Пузырь был, пожалуй, моим любимым. И пожалуй, самым талантливым.

Он, размахивая листами бумаги, устремился прочь, а конец его галстука при этом, развеваясь, на каждом шаге ударял его то в правое плечо, то в левое.

Басира прекратила свою борьбу со смехом и, не стесняясь уже, спрятала лицо в ладонях. Из-под ладоней донеслось:

– Он каждое свое предложение непременно заканчивает восклицательным знаком?

– Пожалуй, что так, а вопросительное я от него слышала только однажды. – Я непроизвольно хмыкнула. – Тем не менее отдадим ему должное – сконструированный им двигатель действительно прекрасен. По крайней мере, на стадии проекта.

Встав из-за своего стола, к нашему подошла Хелен. Обратилась ко мне:

– Твой любимец вроде бы уверил тебя, что директор сейчас покинул пределы МАК?

У меня по коже пошли мурашки. Тем не менее я согласилась:

– И то верно… Полагаю, осматривает с моим мужем в «Локхид-Мартин» капсулу для высадки на Луну.

– И до конца нынешнего рабочего дня они вряд ли вернутся?

– Вряд ли. – На моем столе лежали, по крайней мере, еще три запроса на вычисления, но я встала и потянулась так безмятежно, как только смогла. Хорошо, что судьба человечества не зависела от наших с Хелен шпионских навыков, поскольку помыслы наши были столь же незаметны, как помыслы кошки во время течки. – Скоро вернусь. Посещу только дамскую комнату.

Кивнув, Хелен направилась к своему столу и, усевшись там, взяла карандаш, будто вовсе и не отрывалась от работы над уравнениями. Миртл посмотрела на нас в некотором замешательстве, но, к счастью, не спросила, что мы такое задумали.

Я вышла из зала вычислений и зашагала по коридору. Пропустив дамскую комнату, направилась прямиком к кабинету Клемонса.

Хотя мы с Хелен имели абсолютно идентичный статус в структуре МАК, я все же подвергала себя гораздо меньшему риску, чем она, отважившись совершить то, что сейчас намеревалась. Я, в крайнем случае, заявлю, что выполняла поручение Натаниэля, и он, разумеется, меня прикроет, ее же в случае провала, несомненно, в два счета уволят, а далее, разумеется, отправят обратно на Тайвань.

Дверь в приемную Клемонса, как обычно, была распахнута, и оттуда доносились отрывистые звуки, издаваемые печатной машинкой, – это миссис Кар, сидя за своим столом, перепечатывала отчет и, судя по количеству копирки между страницами, по меньшей мере в четырех экземплярах.

При виде меня она, как всегда, продемонстрировала отменно наработанную годами практики дежурную улыбку.

– Здравствуйте, доктор Йорк. – Продолжая небрежно тыкать всеми десятью пальцами в клавиши, она произнесла свое обычное: – Чем могу вам помочь?

– Мне нужен список кандидаток в астронавты.

– О… К сожалению, не смогу на сей раз быть вам полезной, поскольку только что отправила все копии в офис Стетсона Паркера. – Она тут же просияла. – Так вы без проблем получите копию там.

– Спасибо. Так я и сделаю.

Помахав нарочито небрежно секретарше рукой, я вышла из приемной Клемонса. Проследовала по коридору в дамскую комнату. Войдя там в ближайшую кабинку, заперла за собой дверь на щеколду и уперла свой пылающий лоб в прохладную металлическую перегородку. Мало-помалу сердцебиение у меня стало приходить в норму.

Я искренне пыталась помочь Иде, и Имоджин, и Хелен, и всем остальным цветным, кого из гонки в самом начале незаслуженно вышибли. Но не совать же мне, в самом деле, голову в пасть льва? Не отправляться же в офис Паркера, который меня всем своим естеством ненавидит? Да и сама я в список, совершенно очевидно, попала вопреки его желанию.

В общем, приходилось признать, что заполучить полный список женщин, допущенных к первому этапу испытаний, мне не удалось и в дальнейшем вряд ли уже удастся. Оставались еще сами испытания… Уж там-то я воочию узрю всех тех, кого допустили, и создам свой пусть и весьма неполный рукописный список.

* * *

В понедельник, 13 мая 1957 года, в 9 часов утра я явилась на отборочные испытания, которые проходили вовсе не в кампусе МАК, а в здании, расположенном на военном испытательном полигоне в Форт-Ливенворте. То было здание из красного кирпича дометеорного периода с несвойственными для нынешних построек огромными окнами.

Девушка за стойкой регистрации тотчас отыскала мои данные в списке, а затем выдала мне браслет с номером «378».

– Ого! Немало же женщин к вам сегодня прибывает на тест, – небрежно заметила я.

Служащая за стойкой покачала головой.

– Вас – всего лишь тридцать четыре, а номер на вашем браслете всего лишь соответствует номеру, присвоенному вашей заявке сразу после ее подачи.

Вот тебе на! Только тридцать четыре из по крайней мере трехсот семидесяти восьми, а скорее всего, и из несколько большего количества женщин…

Но я-то, по крайней мере, первый рубеж одолела, а незначительное число уже отобранных для испытаний существенно облегчит мне сбор их имен.

– Что ж, не стану более отнимать ваше время. Мне куда?

– Дальше по коридору и налево, – произнесла она и тут же вернулась к работе со своими бумагами, коих перед ней громоздилось великое множество.

Путь по коридору и налево привел меня к очереди женщин. Все они были белыми. Заметила бы я это, если бы Ида и Имоджин не присоединились к «Девяносто девятым»? Откровенно говоря, вряд ли.

Когда я шла вдоль очереди, из нее мне рукой помахала Николь. Я остановилась рядом и проговорила:

– Приятно встретить тебя здесь. Видела кого-нибудь еще из наших общих знакомых?

– Видела Бетти, Джерри Коулман и Джеки Кохрен, да и все остальные – белые. – Она пожала плечами, и ткань ее платья затрепетала от этого движения. Это было темно-синее платье с белым воротничком, и фасон его однозначно сообщал окружающим, что она – женщина серьезная, но ремешок, туго перетянувший талию, говорил о ее… скажем так, «доступности». Она указала вдоль очереди. – Хотя, как видишь, есть и исключение? Мэгги тоже здесь.

– И то правда.

В шести или семи местах позади стояла одинокая китаянка. Мэгги Джи была «ОСой» во время войны. Мы с ней на самом деле толком друг друга не знали, но я, направляясь по коридору обратно, все ж помахала ей рукой, но сомневаюсь, что она меня узнала.

Я встала в конец очереди. Вокруг, шурша кринолином и накрахмаленным хлопком, сновали женщины, и чем дольше я там стояла, тем яснее мне становилось, что Мэгги была единственной не белой, а черных и вовсе не было.

Достав из сумочки блокнот, я записала имена всех, кого узнала. Пятнадцать или около того были «ОСами», имен всех их я не припомнила, но все же сделала соответствующие пометки.

Некоторое время спустя я попыталась завязать разговор с женщиной, занявшей место позади меня, – Франческой Гурриери из Италии, но светская беседа меж нами не задалась – уж больно нас обеих угнетало ожидание предстоящего. К тому же у меня от стояния на непривычных мне высоких каблуках вскоре разболелись пятки.

Из-за двойных дверей периодически появлялась сотрудница и предлагала очередной группке из двух-трех претенденток пройти внутрь, и очередь затем слегка продвигалась.

Основываясь на том, как претендентки держат себя после первого испытания, я принялась было строить догадки о том, что происходило внутри, но в устремлениях своих нисколечко не преуспела. Поскольку у всех выходящих были расправлены плечи и подняты подбородки, то, задумайся я хотя бы слегка, становилось вполне понятно, ведь все они без исключения были пилотами.

Из дверей неторопливо вышла Сабиха Гекчен. На ней был брючный костюм и теннисные туфли.

Дурам на зависть! Ее наряд был именно тем, что идеально подходил к случаю, я же, пытаясь в наилучшем свете представить себя, попала в ловушку, поскольку требовались сейчас и здесь именно пилоты, а вовсе не представительные дамы для офиса.

Но не все еще было потеряно!

Я разгладила шерстяную юбку и, немного успокоившись, глубоко вздохнула. Ведь большинство в очереди тоже были в юбках, да и выходившие из двойных дверей женщины имели одинаковые выражения лиц, независимо от выбранного ими на сегодня гардероба.

Николь вместе с четырьмя женщинами исчезла внутри, и я прошаркала несколько шагов вперед.

Я уже начала жалеть, что не приняла утром «Милтаун», но препарат замедлил бы мои реакции, да и ясность мыслей, пожалуй бы, тоже затуманил, а рисковать я не желала. Вряд ли, конечно, претенденткам предложат сегодня полетать, но продемонстрировать свои способности на симуляторе – вполне вероятно.

А ожидание все более и более приводило мой желудок в замешательство.

Вышла Николь и, улыбаясь, направилась по коридору прямо ко мне. Наклонившись к самому моему уху, прошептала:

– Нынешняя часть испытаний – не испытание вовсе. Всего лишь кровь на анализ берут да в пробирку выдохнуть заставляют. Ни дать ни взять – такие же нехитрые начальные тесты, коим нас подвергали сразу после того, как мы подали заявки в «ОСы».

Я облегченно выдохнула.

– Было бы неплохо, если бы нас о том известили заранее.

– Подозреваю, что кроме всего прочего выясняют, как кандидатки реагируют на стресс. – Она подмигнула. – Но у меня, разумеется, на сей расклад имелся туз в рукаве.

Мои глаза расширились, затем я выдавила из себя смешок.

Неужели она приняла сегодня утром «Милтаун»?

– Полагаешь, что, будучи женой сенатора, ты – почти неуязвима?

– А то. А теперь… Теперь я сдам письменный тест на втором этаже. – Она положила руку мне на плечо. – И нисколечко не волнуйся, у тебя все непременно получится.

После ее ухода я еще некоторое время шаркала вдоль коридора. Наконец подошла и моя очередь, и я, пройдя через двойные двери, попала в белую с вкраплением полос блистающего хрома палату, в которой присутствовали медсестры в белоснежной, под стать цвету стен, униформе.

Приставленная ко мне медсестра усадила меня на стул рядом с низкой эмалированной тележкой. То была энергичная белая женщина лет пятидесяти пяти с аккуратно убранными под стандартную медицинскую шапочку-колпак седыми волосами, а на бейджике ее значилось «миссис Род».

– Теперь, миссис Йорк, мы просто заберем у вас немножечко крови. Надеюсь, вы возражать не станете?

– Разумеется, нет. – Я невольно порадовалась тому, что в пару к юбке выбрала свитер, так как рукава его с легкостью закатывались. – Вены на моей левой руке получше.

Миссис Род подняла бровь.

– У вас – медицинское образование?

– Моя мать в Первую мировую была врачом.

Я, не дожидаясь указаний, вытянула руку с уже закатанным рукавом, и она взялась за резиновый шнур, намереваясь перетянуть им меня выше локтя. Начала даже было:

– Понятно… О!

Она вдруг вскочила и бросилась к женщине рядом.

Я повернула голову. Женщина оказалась той самой итальянкой, что стояла в очереди позади меня. Медсестра, занимавшаяся ею, сейчас отчаянно пыталась удержать ее от падения на пол. Подоспевшая на помощь миссис Род поспешно схватила итальянку за руку. У той лицо было бледным, как облачная гряда, и почти таким же влажным. Две медсестры вскоре совместными усилиями все же усадили ее обратно на стул.

– Я ей даже иглу в вену еще не ввела, – посетовала медсестра, изначально занимавшаяся итальянкой, нащупывая ее пульс.

Миссис Род пожала плечами:

– Все, что ни делается, – все к лучшему, и времени на нее в дальнейшем нам тратить не придется. – Она махнула рукой санитару. Тот подошел, и миссис Род ему велела: – Когда сможет стоять, препроводите ее в комнату ожидания. Посидите с ней там и убедитесь, что она полностью пришла в себя, и лишь затем ее отпускайте.

Я вздрогнула.

Вряд ли астронавтам доведется делать забор крови в космосе, и слабость итальянки, быть может, и вовсе ее единственная слабость, но она вывела ее из игры.

Мне, быть может, все же следовало принять «Милтаун» нынешним утром? Или, может быть, к лучшему то, что я его все же не приняла? Сомневаться можно было хоть до скончания дней, но и без успокоительного я совершенно твердо знала, в обморок из-за иглы в собственной руке уж точно не грохнусь.

Моя медсестра вернулась ко мне, отряхивая руки.

– Извините за задержку.

– Чего уж там. Ясное дело, всякое случается.

Я повернула свой стул так, что свалившаяся в обморок женщина оказалась вне поля моего зрения.

Миссис Род своим ремеслом владела отменно, и я едва почувствовала, как игла, пронзив кожу, вошла мне в вену.

Необходимо ли мне было наблюдать за тем, как стеклянный цилиндрик постепенно наполняется моей кровью? Разумеется, я могла и отвернуться, но все же наблюдала, ведь нужно же мне всем вокруг доказать, что страха во мне нет ни капельки. Как бы между прочим спросила сестру:

– Вы, должно быть, устали, весь день-деньской проделывая одно и то же?

Она едва заметно пожала плечами:

– С женщинами легче, чем с мужчинами. Пытались ли вы когда-нибудь выведать у мужчин, чем они болели, пусть даже и в детстве? Уж уверяю вас, что выяснить удастся лишь то, что не болели они никогда и ничем, да и родились, по их собственному мнению, в результате непорочного зачатия.

Я рассмеялась, и смех мой прозвучал, несомненно, неподобающе сложившимся обстоятельствам чрезмерно громко.

– Знаете ли, а ведь все мы независимо от пола – пилоты.

– Да знаю я, знаю. – Она сняла с иглы пробирку с кровью и закупорила ее. – И всем вам внушили, что стоит вам только заболеть, так вас непременно на веки вечные отлучат от полетов.

Она протянула мне кусочек марли. Я его взяла. Она вытащила иглу.

– Ах… – невольно выдохнула я и прижала марлю к сгибу локтя. – Начальству, заверяю я вас, на здоровье пилотов «ОС» было по большому счету плевать. Мы были в их глазах всего лишь расходным материалом. Итак… что мне предстоит дальше?

– Всего лишь несколько вопросов.

Она написала мое имя на пробирке с кровью и зафиксировала ее на подставке, установленной на подносе, а затем, взяв с низкой тележки рядом с собой блокнот, деловито вытащила из верхнего кармана униформы авторучку.

Все ее вопросы оказались стандартными и суконно скучными.

История моих болезней.

Аллергия.

Беременности.

Мои последние месячные.

– Какие лекарства вы сейчас принимаете?

Я обмерла. Этим утром я «Милтаун» не принимала, а даже когда и принимала прежде, то делала это вовсе не из-за болезни. А ведь именно о моих болезнях она и выведывает у меня. Ведь верно?

– Миссис Йорк?

– Аспирин считается? Или витамин С? – Я прикусила нижнюю губу, пытаясь сделать вид, что не являюсь Пилотом с большой буквы. Но черт возьми, не позволять же своему беспокойству приземлить себя. – А еще «Дристан», когда одолевает кашель.

Она покачала головой:

– Расскажите лишь о препаратах, которые принимаете регулярно.

– Ну, тогда рассказать мне вам не о чем.

И это было чистой правдой. Или все же нет?

* * *

На второй день испытаний я надела брючный костюм и теннисные туфли. В вестибюле больницы мне стало ясно, что я не единственная, кто радикально изменил свою стратегию в выборе гардероба. Как только я зарегистрировалась, администратор направила меня на второй этаж. Там вдоль стен стояли деревянные стулья, а в центре располагался еще один ряд, спинка к спинке. В углу у окна находился огромный глиняный горшок, из которого, будто стремясь сбежать наружу, стелился по белой стене к свету из окна одинокий плющ. Большинство стульев было занято женщинами, и женщин в брюках здесь оказалось больше, чем я где бы то ни было видела прежде за всю свою жизнь.

Николь, заметив меня, помахала рукой. Она сидела рядом с Бетти и двумя женщинами, которых я прежде не встречала. Мы представились друг другу. Ими оказались: дочь владельца ранчо Ирен Левертон и мать восьмерых детей Сара Горелик.

Сара рассмеялась, узрев недоуменное выражение на моем лице, и доверительно разъяснила:

– Вижу такое частенько. Сразу сообщаю, что, по моему мнению, если я совладала с восьмерыми детьми, то и космос мне уже нипочем.

Николь наклонилась вперед и положила руку мне на плечо.

– Ты слышала? Троих уже выбраковали.

– При мне одна женщина, итальянка, вчера упала в обморок.

– Плюс еще у одной оказалась анемия, и… Еще говорят, что у Мэгги обнаружили шумы в сердце. – Николь многозначительно выгнула брови.

У Мэгги, единственной кандидатки из Китая, просто «случайно» обнаружился ранее не диагностированный шум в сердце. Об этом сегодня же вечером я расскажу Иде, и та, несомненно, придет в ярость.

У входа в вестибюль появился санитар с блокнотом.

– Йорк, Коулман, Херл и Стидман.

– Увидимся позже.

Я притворно весело помахала рукой на прощание. Санитар провел нас четверых по коридору и указал каждой на отдельную дверь.

За дверью, указанной мне, оказалась крошечная комнатенка, в ней находилось кресло, какие бывают в кабинетах окулистов. Пахло здесь явственно потом и едва уловимо рвотой.

Миссис Род – та же самая медсестра, что брала у меня вчера кровь на анализ, – жестом указала мне на кресло.

– Снимите рубашку, пожалуйста, и мы оценим деятельность вашего сердца.

– О… – растерянно пробормотал санитар и поспешно выскочил в коридор.

В комнате остались лишь я да медсестра.

– Разумеется, – покорно согласилась я, расстегивая верхние пуговицы своей блузки.

Миссис Род приклеивала к моей грудине большие плоские диски. Руки ее были холодны, а по моим побежали мурашки, и не скрестить их на груди мне стоило тогда немалых усилий. С проводами, тянущимися к громадному аппарату в углу, я устроилась в кресле, и спину мне тут же обжег холод металла.

– Хорошо, миссис Йорк. Прошу вас во время этой процедуры быть максимально сосредоточенной. Расскажите мне, пожалуйста, о том, как вы познакомились со своим мужем, и обязательно продолжайте говорить в течение следующих пяти минут. – Позади меня металл лязгнул о металл. – Несмотря ни на что, продолжайте говорить и глаз не закрывайте.

– Поняла… Я виделась с Натаниэлем три раза, прежде чем мы начали встречаться… – Что-то холодное коснулось моего уха. – Первый раз увидела его в Стэнфорде. Меня тогда назначили репетитором по математике его соседу по комнате… О боже, что?..

Мое правое ухо заполнила ледяная жидкость, и вокруг меня бешеной каруселью закружилась комната. Я вцепилась в сиденье кресла обеими руками. Глаза усилием воли я все ж оставила открытыми и даже говорить не прекратила:

– Репетитором… Меня назначили репетитором по математике его соседу по комнате. Мне вменялось натаскивать его на решения дифференциальных уравнений, но тот парень, когда я приходила, не всегда оказывался на месте, и… И…

Ощущала я себя хуже, чем когда попадала в штопор. По крайней мере, из штопора, имея должную подготовку, представлялось весьма возможным без значительного ущерба выйти, а сейчас и здесь… И все ж я продолжила:

– …И поэтому мы разговаривали с Натаниэлем. Разговаривали совсем немного. В основном о ракетах. В следующем семестре соседом по комнате моего подопечного стал другой парень. – Боже, в моих словах едва ли наблюдался хоть какой-то смысл. – Я не видела Натаниэля… Я не видела Натаниэля до самой войны, а тогда я уже вошла в состав «ОС». Я уже переправила несколько самолетов и была откомандирована на переподготовку в Нью-Мексико. А там был он. И он меня узнал. К тому времени я уже львиную долю своей застенчивости растеряла, и мы с ним снова разговорились о ракетах.

Комната кружилась вокруг меня, и взгляд мой категорически отказывался сфокусироваться хоть на чем-либо передо мной, и даже держать глаза открытыми от меня требовало неимоверных усилий.

– В третий раз мы встретились с ним в Лэнгли, в НАКА. Я была в гостях у своего отца. Я имею в виду, меня с собой туда взял мой отец. И Натаниэль оказался там. Опять мы говорили с ним о ракетах, и он задавал мне вопросы о траекториях, и я ему отвечала…

Удержаться на своем месте мне стоило немалых усилий, и в пальцы мне впились края кресла.

Падали ли с кресел в ходе подобных испытаний другие женщины? Или мужчины?

– Я ему отвечала вполне сносно, и он предложил мне работу. Он не имел на то права… Отдел вычислений ведь находился вне его компетенции. Он был инженером, хотя и не просто инженером, а ведущим инженером.

Я наверняка знала, что нас, женщин, подвергают точно таким же испытаниям, как и мужчин, а Стетсон Паркер с успехом прошел этот тест. Ему, несомненно, как и мне, тоже что-то брызнули в ухо, и он с собой совладал. Совладаю с собой и я.

– Позже он признался, что в общем-то хотел, чтобы я работала в инженерном отделе, но тогда бы он по этическим соображениям не смог пригласить меня на свидание.

От дверной ручки отражался безудержно яркий луч света. Я сосредоточила свой взгляд на нем и только на нем, заставляя свое сознание вращать комнату вокруг этой точки. Мне это удалось, хотя, признаюсь, помогло лишь отчасти.

– Мне никогда прежде даже в голову не приходило, что женщина может быть инженером, а вычислительный отдел состоял исключительно из женщин, так что оказаться там для меня было совершенно естественным. Я проработала там два месяца, прежде чем он предложил мне пойти с ним на рождественскую вечеринку. Тогда я сообщила ему, что я – еврейка. Оказалось, что он – тоже еврей, но вечеринка та была корпоративной, и мы…

Передо мной очутилась миссис Род и щелкнула секундомером.

– Замечательно, миссис Йорк. Четыре минуты и тридцать восемь секунд. Великолепный результат. Теперь глаза можете закрыть.

Темнота поначалу показалась мне верхом блаженства, но комната все же продолжила вращаться у меня в мозгу, но теперь уже постоянно сбавляя обороты.

– Что вы со мной сотворили?

– Вылили в ушной проход суперохлажденную воду, и она заморозила вам внутреннее ухо. То был тест на равновесие, он позволил нам проверить вашу координацию с ослабленным вестибулярным аппаратом. Теперь мы с нетерпением ждем, когда ваши глаза перестанут сами собой закатываться, что послужит несомненным признаком того, что вы вновь полностью обрели самоконтроль.

– И я смогла сосредоточиться только через четыре минуты и тридцать восемь секунд?

В самолете такая задержка на то, чтобы собраться с мыслями, несомненно, меня бы угробила.

– Да, но вы были в состоянии вполне себе сносно функционировать все это время. Наденьте, пожалуйста, рубашку, но оставьте кардиомониторы прикрепленными. Они потребуются нам для следующего теста. – Что-то матерчатое, предположительно, моя рубашка, упало мне на колени. – И спасибо вам, что успешно справились с рвотными позывами.

Остаток дня прошел в том же непонятном и неприятном русле.

Был, например, стол, привязав к которому меня перевернули вверх ногами и держали в таком состоянии в течение минут пяти, а затем рывком привели поверхность стола в горизонтальное положение – хотели посмотреть, не отключусь ли я от внезапной смены ориентации. Была еще беговая дорожка, у которой во время бега с нарастающей скоростью поднималась передняя часть, имитируя подъем в крутую гору. Были еще и другие испытания, некоторые из которых представляются мне даже менее подходящими к обнародованию, чем подробности моего визита к гинекологу, и о коих я, ясное дело, умолчу.

Когда я была потной, полностью выдохшейся и донельзя раздраженной, мне подсунули письменный тест по орбитальной механике, но уж с ним-то я, несмотря на усталость, справилась играючи.

С каждым раундом нас, участниц отбора, оставалось все меньше и меньше, а я, например, как убедилась из собственного досье несколько позже, пробежку «в горку» прошла с натяжкой, однако у тех из нас, кто не выбыл, присутствовали, как это ни странно, одновременно и дух товарищества, и яростное желание обойти всех своих конкурентов. В конце концов, все мы были пилотами и пилотами отменными.

30

34 ЖЕНЩИНЫ ПРОШЛИ ЭТАП ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ОТБОРА, И МНОГИЕ ИЗ НИХ, ВЕСЬМА ВЕРОЯТНО, ВСКОРОСТИ СТАНУТ АСТРОНАВТАМИ

КАНЗАС-СИТИ, штат Канзас, 16 мая 1957 года Агентство Ассошиэйтед Пресс

После предварительного тестирования в качестве астронавтов для лунной Программы специально созданной комиссией МАК были отобраны тридцать четыре женщины. Все тридцать четыре являются искуснейшими пилотами самолетов самых различных типов и конструкций, возраст претенденток варьируется от 23 до 38 лет.

К четвертому дню испытаний нас осталось всего лишь двадцать одна. Бетти и Николь, как и Сабиха, все еще присутствовали в игре. Иногда все мы – все претендентки – оказывались в одной и той же комнате для тестирования, но чаще, подобно проверке вестибулярного аппарата, испытание было индивидуальным.

После того как мне на глазные яблоки положили специальные металлические грузики, с помощью которых выяснили, что глаукома пока не моя болезнь, я вошла в комнату для собеседований. За столом там восседал Стетсон Паркер, по сторонам от него располагались Бенкоски и директор Клемонс.

– Идиотизм полный! – Клемонс в сердцах швырнул ручку на стол. – Мы ж ее как облупленную знаем. С чего нам тут ее кандидатуру обсуждать?

– Должна ли я… – Я оглянулась на дверь. – Следует ли мне послать за следующей?..

– Нет. – Паркер откинулся на спинку кресла. – Думаю, нам надлежит неукоснительно следовать протоколу, а иначе нас, чего доброго, обвинят в фаворитизме. Так что, пожалуйста, присядьте, миссис Йорк, и расскажите нам, почему вы непременно хотите стать астронавтом.

Фаворитизм. В его-то устах. Ха. Уж кто бы такое говорил!

Я села за стол лицом к мужчинам, положила руки на плотно сжатые колени и скрестила лодыжки, как меня тому учила мама. И даже не спрашивайте, почему я вознамерилась сидеть как леди, хотя на мне были мятые брюки и промокшая от пота рубашка. Возможно, поза моя тогда была единственной оставшейся у меня броней.

В кои-то веки я была рада всем интервью, которые дала прежде, поскольку в них я уже многократно отвечала на заданный мне сейчас вопрос.

– Почему хочу стать астронавтом? Да потому что считаю, что женщинам необходимо участвовать в создании колоний на других планетах. Если у нас есть…

– Меня не интересуют твои высокопарные речи. – Паркер резко выпрямился. – Если бы пожелал ознакомиться, без проблем отыскал бы их в журналах.

– Полковник Паркер! – Клемонс впился в него взглядом. – Мы ко всем кандидатам относимся абсолютно непредвзято.

– Да мы ж все знаем, почему она считает, что женщины должны лететь в космос. – Паркер снова повернулся лицом ко мне. – Меня лишь интересует, почему ты, конкретно ты, хочешь стать астронавтом. И почему добиваешься этого именно сейчас, на данном, раннем этапе Программы.

Я уставилась на него. Достойного ответа у меня навскидку не нашлось. Или, по крайней мере, такого, озвучить какой здесь и сейчас я бы рискнула.

А стать астронавтом я хотела точно так же, как хотела в юности стать пилотом. Я отбросила позывы что-либо внятно объяснить и воспользовалась ответом, подобный коему не раз слышала в многочисленных интервью, даваемых астронавтами.

– Я чувствую, что это – мой долг…

– И конечно же, всей душой желаешь служить своей стране… И бла-бла-бла. – Паркер покачал головой.

На сей раз ни один из двух сидящих по бокам от Паркера мужчин не вмешался, и все трое уставились на меня в ожидании моей реакции.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Затем произнесла именно то, что было у меня на душе:

– Сколько себя помню, полеты воспринимались мною неотъемлемой частью моей жизни. Мой отец был пилотом. Еще малышкой я вечно умоляла его исполнить бочку, потому что мне нравилось, как под нами расстилается земля, а гравитация вроде бы теряет значение… – Я открыла глаза, и оказалось, что взгляд мой устремлен на натертый до блеска линолеум на полу. – Пространство в таких случаях кажется… Я же – пилот, надеюсь, вы понимаете, а пилоту пространства всегда хочется больше… Пространство для него – сама жизнь. Или неизбежность. А где больше всего пространства?.. – Я невольно развела руками, изо всех сил пытаясь подыскать подходящие слова. – В детстве отец вечно подсовывал мне научно-фантастические романы и комиксы, и там был космос. И я в него влюбилась, и даже если бы Земля радикально не пострадала от Метеорита, я бы все равно стремилась туда. Ведь именно там, в космосе, – пространства больше всего.

Бенкоски что-то проворчал, царапая карандашом по листу в блокноте. Клемонс скрестил руки на груди и поджал губы, как будто держал в них сигару.

А Паркер кивнул.

Боже! Человек, который заверил меня, что, пока жив, о космосе мне дозволяется лишь мечтать, кивнул, будто понял меня.

Затем он пожал плечами и взял со стола блокнот.

– Каковы данные о надежности ракеты-носителя «Атлас»?

– Гм… – Внезапная смена темы слегка обескуражила меня, но я быстро сориентировалась: – По меньшей мере каждый десятый запуск ракет класса «Атлас» был не полностью успешным. Оттого-то мы теперь и используем в основном ракеты класса «Юпитер».

Клемонс скрестил руки на груди, а Бенкоски принялся опять что-то записывать.

– Каковы преимущества двигателей с замкнутым циклом сгорания по сравнению с давно привычными нам двигателями с открытым циклом?

– Ракетные двигатели с замкнутым циклом сгорания по сравнению с двигателями с открытым циклом имеют значительно большую тягу при том же расходе топлива. К сожалению, ракетные двигатели с замкнутым циклом конструктивно значительно сложнее и оттого дороже в производстве. Кроме того, сложность их конструкции и необходимость использования значительно большего количества узлов и деталей, чем того требуют двигатели с открытым циклом, снижают их надежность.

Последовали еще и еще технические вопросы, но отвечать на них мне было значительно проще, чем на личные, и дальше собеседование прошло для меня как по маслу.

* * *

Гершель попросил порекомендовать ему отель в нашем городе, и я направила его в «Аладдин», где мы с Натаниэлем останавливались после несостоявшегося взрыва. В вестибюле на втором этаже отеля был балкон с баром, в котором подавали мартини наивозможнейших составов. Балкон поддерживали колонны из черного мрамора, а позолота на перилах и на капителях колонн придавала этому месту элегантность дометеоритного золотого века. Каким бы привлекательным ни был мартини-бар, пить перед встречей с тетей Эстер, да еще и после пяти дней подряд выбивающего дух из тела тестирования, очевидно, стало бы далеко не лучшей затеей. Хотя потом… Потом я, быть может, даже выпью столько мартини, сколько в том баре сумеют приготовить.

Мы прошли через вестибюль в ресторан в задней части отеля. Место было весьма пристойным и даже с претензией на элегантность. Когда мы в этом заведении были ранее, то на личном опыте убедились, что еда здесь – весьма и весьма, хотя ассортимент кулинарными изысками и не балует.

Навстречу нам скользнул метрдотель с меню в вытянутой руке.

– Столик на двоих?

Из кабинки на дальнем конце зала высунулся Гершель и помахал нам.

Натаниэль покачал головой:

– Нет, спасибо. Нас уже ждут.

Возможно, муж мой сказал что-то еще, но я не услышала, поскольку немедля зашагала между столами, и Гершель при моем приближении схватил свои костыли и поднялся на ноги.

Он привел с собой Томми, и тот до кончиков ногтей выглядел как молодой человек, а вовсе уже не мальчик. На нем был смокинг с бар-мицвы, а волосы были набриолинены.

Гершель оперся на один костыль и протянул руку. Я обняла его. Он крепко сжал меня в объятиях и пробормотал:

– Ты выглядишь измотанной.

– Я тоже рада тебя видеть.

Я, похлопав его по спине, разомкнула объятия и повернулась лицом к своей тете. Она, глядя на меня, просияла. В облике ее явственно просматривались черты всех Векслеров, особенно моего отца. Ее белые кудри были заколоты в стиле восьмидесятых годов прошлого века, в морщинах на ее щеках застряла пудра, но глаза лучились светом так же ярко, как всегда.

Она протянула ко мне обе руки.

– Ансельма! Позволь мне полюбоваться тобой.

– И ты позволь мне рассмотреть себя. – Я опустилась рядом с ней на диванчик, надеясь, что Томми великодушно простит меня за то, что я его еще не обняла. – Ты ничуть не изменилась.

– Достигнув определенного возраста, трудно уже выглядеть старше. – Она протянула руку и ущипнула меня за щеку. – Тебя, как я погляжу, в твоей школе толком не кормят.

– В школе? – Я бросила недоуменный взгляд на Гершеля, который как раз пожимал руку Натаниэлю.

– Она имеет в виду тесты, которые ты ныне проходишь. – Гершель, опершись на спинку стула, уселся рядом с Томми.

– А, понятно. На самом деле тесты проводятся не в школе. Я подала заявление на заполнение вакансии астронавта.

Услышав это, Томми оживился.

– Отличная новость! Ты уже встретилась с самим Стетсоном Паркером? Как проходит тестирование? И папа сказал, что здесь мы, возможно, увидим запуск ракеты.

– Не уверена, на какой из твоих вопросов мне следует ответить в первую очередь.

Тетя Эстер приложила ладонь к уху.

– Что он сказал?

– Он спросил, как идет мое тестирование на астронавта.

Она, нахмурившись, склонила голову набок, точно птица.

– Ну да, ну да. Именно так он, по-моему, и сказал, но я, признаться, не совсем понимаю, что такое астронавт, хотя и частенько слышу это слово в новостях.

– Гм… Астронавт – это тот, кто отправляется в открытый космос.

– Ну, глупее ничего и не придумаешь. Зачем кому-то вообще понадобилось это делать?

Я провела день, пытаясь объяснить это нескольким психиатрам, которые, казалось, были полны решимости задавать почти все те же вопросы, что и Клемонс и иже с ним. Пускаться в разъяснения перед тетей, которую я только что заново обрела, было выше моих сил.

– Давай просто скажем, что я вроде как подала заявление на новую работу.

Тетя покачала головой и сказала что-то на идише, но так быстро, что я ее не поняла. Я никогда по-настоящему не говорила на идише, так как этого не делали мои родители, хотя, признаюсь, раньше мне нравилось слушать бабушку, тетю Эстер и других своих, вечно жалующихся на жизнь тетушек. Я положила свою руку на ее тонкую, словно веточка ивы, руку.

– Прости? Может, повторишь то, что ты только что сказала, но по-английски?

– Почему ты работаешь? – Она многозначительно посмотрела на Натаниэля. – Почему твоя жена работает?

– Ей это нравится, а я стараюсь ее всячески ублажать. – Натаниэль подмигнул тете Эстер, усаживаясь на скамейку рядом с Гершелем. – Ведь вы же хотите, чтобы ваша племянница была счастлива?

– Она – вся в отца. И в бабушку. – Тетя Эстер снова ущипнула меня за щеку, и я начала понимать, почему Томми сидит вдали от нее – рядом со своим отцом. Я совсем позабыла о некоторых особенностях характера тети Эстер. Она была тетушкой-ребенком, что, очевидно, является забавным термином для тех, кому уже за девяносто. – Я была бы мертва, если бы не Роза.

Я невольно сглотнула.

– Как вы вообще уцелели?

Она негромко рассмеялась и, хлопнув в ладоши, объяснила:

– Мы укрылись в церкви.

Взглянув на Гершеля, я вопросительно подняла брови, но он лишь неопределенно пожал плечами.

– Тетя Эстер, ты вроде бы говорила, что вы из Чарльстона выехали.

– Да, да. Позже мы так и поступили, но сначала Роуз отвела нас в городскую церковь. Помнишь, ту, с высоченным шпилем? То был первый раз, когда нога моя ступила в христианский храм, но Роза убедила нас, и мы забрались на самый верх колокольни. В жизни стольких ступеней я разом не одолевала.

Церковь с высоченным шпилем… Я понятия не имела, о какой именно церкви она толкует, поскольку, когда была ребенком, мы так часто переезжали, что мои знания о Чарльстоне ограничились лишь тем, как добраться от дома бабушки до дома моих двоюродных братьев, а также до синагоги, кладбища и продуктового магазина. По крайней мере, мне стало понятно, как именно им удалось спастись.

– Потрясающе! И как?..

– Всем добрый вечер. Вы уже ознакомились с нашим меню?

Чертов официант – не уверена, что в жизни ненавидела кого-либо столь люто, как его в ту минуту. Хотя, если подумать, его вины в том вовсе и не было. Просто он добросовестно выполнял свою работу – да и мне, честно говоря, следовало бы что-нибудь съесть, – но я отчаянно хотела услышать о церкви поподробнее.

– Мне понадобится еще минутка.

Натаниэль поднял глаза от своего экземпляра меню и предложил:

– Если все остальные уже сделали свой выбор, то еду для нас обоих закажу я, дорогая. Ведь твои вкусы мне прекрасно известны, а меню с тех пор, как мы были здесь в прошлый раз, не изменилось ни на йоту.

– Не торопитесь, пожалуйста. – Официант сверкнул зубами так, что стало очевидно, что он – прирожденный актер, но следующая его реплика свидетельствовала о том, что помимо актерских способностей от природы наделен он еще и безмерной глупостью: – Скажите, а вы случайно не Леди-Астронавт?

– Только на экране телевизора, но не в случае, когда ужинаю со своей семьей. – Высказывание мое было, пожалуй, чересчур резким, и, стремясь хоть отчасти сгладить его, я слащаво улыбнулась: – Вы ведь понимаете, правда, уважаемый?

Бедный, бедный ребенок. Он-то полагал, что польстит мне, «узнав» меня. Его лицо вытянулось, и было видно, что он уже мысленно распрощался со своими чаевыми. Гершель, сдерживая смех, прикрыл рот рукой и сосредоточенно углубился в изучение меню.

– Извините, мэм. – Официант сделал неопределенный жест в противоположную часть ресторана. – Там просто… Просто там семья с маленькими девочками, и они вас узнали. Я сказал… Они были весьма застенчивы, и я вызвался им помочь.

Что ж, его объяснение в корне изменило мое отношение к нему. И следовало отдать ему должное за то, что он не отступил от обещания, данного детям.

Тетя Эстер наблюдала за нашим разговором с неподдельным интересом, а голова ее склонялась набок, что сделало ее еще больше прежнего похожей на крошечную птичку. Когда я навещала ее в детстве, они с бабушкой всегда находили время для меня и моих бесконечных вопросов. Следовало ли и мне сейчас сосредоточить все свое внимание на своей тете или все же, взяв с нее пример, пообщаться с совершенно незнакомыми мне маленькими девочками?

Вздохнув, я повернулась к Натаниэлю:

– Сделай, пожалуйста, как ты и предлагал, заказ и для меня. А я скоро вернусь.

Направляясь в противоположный конец зала, я пребывала в полнейшем спокойствии. То ли просто была вконец измотана ежедневными тестами на профпригодность, то ли наконец-то привыкла к всеобщему вниманию. Я всей душой надеялась на последнее.

Семья сидела за столиком недалеко от входа. На шее жены висел кулон с маленькой Звездой Давида. Мое сердце порядком воспрянуло. Забавно, что, несмотря на то что в ресторане я пребывала со своей семьей, просто увидев кого-то еще, кто был евреем, почувствовала себя здесь менее одинокой.

Младшая из девочек заметила меня первой, и ее карие глаза расширились, а похожий на розовый бутон рот приоткрылся. Она ткнула сестру локтем в бок.

– Ой! Мама! Шошана тыкает меня… О боже мой! – Старшей девочке было лет десять, и у нее были такие же темно-каштановые кудри, как и у ее младшей сестры. – О боже мой!

Глава семейства проследил за взглядами своих дочерей. Увидев меня, он поспешно отодвинул свой стул и встал.

– Спасибо, что пришли, доктор Йорк. Надеюсь, мы не помешали вашему ужину.

– Вовсе нет. Да и не ужин у нас, а просто семейное собрание.

Сообщать ему, что я встречаюсь здесь с тетей, которую считала давным-давно погибшей, разумеется, не стоило, поскольку таким образом я бы разожгла в нем чувство вины.

– Я – Роберт Хорн, а это – моя жена, Джулия.

– Очень приятно. – Я пожала ей руку. Кожа ее оказалась грубой и потрескавшейся, как будто она много времени проводила за мытьем посуды или чего иного.

– А это – наши дочери, Чейни и Шошана. – В улыбке Роберта сквозила очевидная родительская гордость. – Они – ваши горячие поклонницы.

– Я обязательно стану астронавтом! – безапелляционно объявила Шошана.

– Держу пари, что так и будет. – Я переключила свое внимание на Чейни. – А как насчет тебя?

– А я буду писателем. – А затем, словно ища моего одобрения, она добавила: – Но писать я буду о космосе.

– Ну, тогда, несомненно, будущее нас ожидает исключительно прекрасное.

И мы принялись болтать о пустяках, в чем я, безусловно, весьма основательно поднаторела за последние несколько месяцев. Общаясь с такими детьми, как эти, я уже довольно давно поняла, что ничего во мне необычного нет и что могла бы я быть кем угодно, лишь бы выглядела в их глазах Кем-то, и они с не меньшей радостью, чем со мной, познакомились бы с Хеди Ламарр[28]. Хотя, сказать по правде, я тоже была бы рада познакомиться с Хеди Ламарр, но, разумеется, для меня нынешняя встреча с тетей Эстер представлялась сейчас куда более значимой, чем знакомство даже с горячо любимой мною кинозвездой.

Я вернулась к нашему столику, а там от смеха плакали и Натаниэль, и Томми, и Гершель. Буквально плакали. Натаниэль, даже покраснев от смеха, вытирал глаза салфеткой.

Я скользнула на диванчик, сожалея о том, что пропустила какую-то весьма забавную историю. На щеках тети Эстер явственно проявился румянец, а вокруг глаз ее лучиками собрались морщинки. К счастью, Натаниэль заказал для меня мартини, так что я, утешая себя, немедля прилично отпила из бокала.

Томми, глядя на меня, ухмыльнулся и воскликнул:

– Эта чертова штука чертовски горячая!

– Посмотри, что ты натворила. – Гершель погрозил пальцем нашей с ним тете, которая, похоже, ничуть не смутилась. – Теперь он непременно перескажет твою историю сестре, а затем мне голову уж оторвет моя жена.

– Эйлин возражать не станет, – уверила его тетя Эстер. – Уж кто-кто, а она в своем разуме.

– Дорис. – Гершель вытер глаза и немного протрезвел. Наш двоюродный брат Кенни и его жена Эйлин погибли при падении Метеорита. Вернее, предположительно погибли, поскольку, как и большинство иных, они просто бесследно исчезли. Сгинули вдруг с лица Земли-матушки. – Мою жену зовут Дорис.

– Разумеется. – Тетя Эстер взяла низкий стакан, от которого пахло ромом с колой, и подмигнула ему. – И как у нее дела?

– У Дорис все отменно. Она с нетерпением ждет встречи с тобой. Как и моя дочь, Рейчел. – Гершель тоже поднял свой бокал с мартини. – Теперь, когда мы все здесь… Лехаим!

Воистину, к жизни!

* * *

Я лежала на спине, растянувшись поперек кровати, а Натаниэль почти профессионально массировал мне ноги, и сейчас его большие пальцы, впившись в мою правую ступню, описывали круговые движения, точно радар, выискивающий объект напряжения.

– Итак… Я так понимаю, что танцы нынче отменяются? – Он провел большим пальцем по своду моей стопы.

Я застонала и прикрыла лицо подушкой.

– Мне нужна веская причина, чтобы покинуть кровать, да только таковой напрочь не наблюдается.

– Полагаю, вескую причину я уж для тебя, дорогуша, как-нибудь подыщу.

Нажим его пальцев стал более мягким, и у меня по спине побежали мурашки.

– Приводимая тобой сейчас причина пуще прежнего располагает меня оставаться в постели. – Я сильнее прижала подушку к лицу.

У моего мужа чудесный смех.

– Отлично. Оставайся, где есть.

– А что за историю рассказала тетя Эстер, пока я беседовала с маленькими девочками?

– О боже. Я чуть со смеху тогда не помер! – Его пальцы прошлись от задней части моей пятки к ахиллову сухожилию, а затем – вверх по икре. – Сомневаюсь, что мне по силам воспроизвести ее рассказ хоть сколько-нибудь близко к первоисточнику. Но все ж послушай, послушай. Когда твой отец был еще совсем крохой, на вечеринке он впервые в жизни узрел электрический свет. Он дотронулся до лампочки, в испуге отдернул ручонку и посетовал: «Эта чертова штука чертовски горячая». А теперь представь, как то же самое рассказала твоя тетушка Эстер.

Я будто воочию узрела тонкие черты лица и яркие глаза тетушки и почти явственно услышала, как она щебечет:

– Эта чертова штука чертовски горячая. – Такого мы обычно не ожидаем от маленьких детей или маленьких сухоньких старушек.

– Жаль, что я пропустила главную потеху всего вечера.

– А как насчет тебя? Я пока еще ничего не слышал о твоем сегодняшнем тестировании.

– М-м… – Под подушкой мир был теплым, и его наполнял пусть и не яркий, но все ж свет, сочащийся сквозь плотный облачный покров. Весьма ограниченная видимость меня сейчас вполне устраивала. Последние пять дней меня проверяли по всем возможным осям, включая даже такие, о существовании которых я в себе и не подозревала. – Центрифуга была забавной.

– Ха! Ты – единственный человек, которого я знаю, кто сказал бы такое без иронии.

Я приподняла подушку и показала ему язык.

– Есть идеи, сколько времени пройдет, прежде чем мне вынесут вердикт?

Он покачал головой и поднял мою ногу немного выше.

– Решение о приеме кандидатов, к сожалению, вне моей компетенции. Да меня, признаюсь, в основном волнуют здоровье и моральный дух… – Натаниэль наклонился, так что его волосы упали ему на лоб, и взял мой большой палец в рот. Его зубы прикусили кончик, и моя спина выгнулась. – …лишь конкретных кандидаток.

– Понимаю. – Отведя ногу назад, я скользнула ею вниз по его груди к бедрам. – И каковы же твои собственные критерии отбора кандидаток? Помимо способности успешно переносить пребывание в кресле центрифуги, разумеется.

Бедра Натаниэля изогнулись, и глаза его на мгновение закрылись. Затем он наклонился вперед, а на лице его проскользнула едва уловимая улыбка.

– Ну что ж… Очевидно, что центрифуга указывает на присущую тебе способность вполне сносно функционировать с частично нарушенным кровотоком, что… э-э-э… жизненно необходимо пилотам. Да и астронавтам тоже.

– Какими еще великолепными качествами наделена твоя воображаемая идеальная кандидатка? – Я провела пальцами ноги по внутренней стороне его бедра.

Натаниэль встал на колени, и кровать заскрипела.

– Очень важно, чтобы подходящая кандидатка имела опыт работы с ракетной техникой.

– Какой тип опыта? Должна ли я продемонстрировать свой опыт, гарантируя, что ракета заправлена и полностью готова к запуску?

Прокладывая путь к его поясу, я обнаружила, что тело его под моими руками будто переполнено жаром. Натаниэль наклонился, и моей щеки коснулось его горячее дыхание.

– Такое было бы приемлемо.

– Приемлемо? – Я обхватила ногами его талию и притянула его к себе. – Всего лишь приемлемо? А я-то намереваюсь стать не просто приемлемой, а именно превосходной!

31

ПАЛОМНИЧЕСТВО НЕГРОВ В СТОЛИЦУ ВОЗГЛАВИТ ДОКТОР КИНГ

На следующей неделе из Южных штатов в Канзас-Сити направятся пятнадцать тысяч негров и, как предполагается, отметят там у мемориала погибших от падения Метеорита четвертую годовщину постановления Верховного суда о десегрегации школ. Паломничество возглавит молодой негритянский священник, по чьей инициативе, как недавно стало известно, данная акция и предпринимается.

МОНТГОМЕРИ, штат Алабама, 18 мая 1957 года

В субботу утром мы все вместе пошли в синагогу. Несколько раз во время службы мне приходилось прижимать платок к глазам, а все оттого, что рядом со мной была тетя Эстер, и в ее присутствии здесь и сейчас я почти ожидала увидеть с другой от себя стороны бабушку, а позади – даже маму и папу. Я была искренне рада тому, что тетя Эстер вернулась, но, к сожалению, она привела с собой и призраков.

Присоединиться к нам Натаниэль не смог, поскольку тот день был днем очередного запуска, а после катастрофы «Ориона-27» муж мой не пропускал ни единого. Ракеты все еще, случалось, взрывались во время испытаний, но инциденты эти к жертвам не приводили и потому становились лишь статистическими данными, а вовсе не катастрофами.

В тот вечер, намереваясь посмотреть запуск, мы все отправились в Центр управления. Запускался пилотируемый корабль, и конечной целью его полета являлась орбитальная платформа. Я говорю «платформа», да, так говорят все, но на самом деле она вовсе не плоская, а имеет форму пончика, и пончик тот вращается, и создаваемая таким образом центробежная сила имитирует внутри пончика по его ободу пусть и слабенькое, но все же подобие гравитации.

Ночь была душной. Гряды облаков отражали огни от натриевых ламп на стартовой башне обратно в серовато-оранжевую дымку, стелющуюся вдоль по земле. Перегородки на крыше создавали некоторое подобие укрытия, но ветер пробирался и меж них и охлаждал пот на затылке. Я все еще не привыкла к тому, что на улице снова тепло и толком не холодает даже после захода солнца.

Внезапно, прервав наш разговор, загомонили громкоговорители. То принялся давать нам свои назойливые комментарии дежурный сотрудник по связям с общественностью:

– Четыре минуты пятнадцать секунд до старта. Руководитель запуска уже доложил директору Клемонсу о полной готовности ракеты-носителя к предстоящему старту.

Похоже, с потеплением люди вскоре начнут приходить на крышу задолго до запуска, а мы прежде обычно ждали до минус четырех минут и лишь потом выходили. Уж больно холодно было на продуваемой всеми ветрами крыше. И даже летом.

– Три минуты сорок пять секунд, отсчет идет. Руководитель запуска пожелал экипажу удачи и счастливого пути.

Тетя Эстер достала из старомодной, видавшей лучшие времена сумочки расписной веер и создала близ себя свой собственный миниатюрный рукотворный ветерок.

Я улыбнулась ей.

– Милый у тебя веер.

Тетя Эстер от помахивания веером будто даже помолодела и похорошела.

– Его подарила мне Роза. Я, признаюсь, позабыла захватить свой собственный, когда мы выходили из дома, но у нее всегда был один в сумочке.

– Три минуты двадцать пять секунд, и отсчет идет. Следовательно, запуск осуществляется в полном соответствии с намеченной программой.

– Так этот веер когда-то принадлежал моей бабушке? – В моем сознании явственно всплыли воспоминания о том, как я сидела на крыльце со стаканом лимонада, а бабушка рядом разгоняла веером воздух. – Он прекрасен.

– Она приобрела его в Испании!

– Т-минус две минуты сорок пять секунд, и отсчет идет. Члены команды запуска здесь, в Центре управления, отслеживают значения ряда так называемых критических параметров.

Гершель вместе с Томми прошел вперед и прислонился к перилам на дальней стороне крыши. Внизу мой племянник познакомился с сыном Бенкоски, Максом – с тем самым Максом, с которым я, помнится, изготавливала ракеты из фольги, и они тут же подружились.

Я улыбнулась своей тете, не уверенная, была ли ее история правдивой или ей изменяет память.

– Бабушка… Бабушка бывала в Испании?

– Они там с твоим дедушкой во время своего свадебного путешествия побывали.

Признаюсь, мне прежде и в голову не приходило, что у них и в самом деле был медовый месяц. Да еще и свадебное путешествие. Дедушка умер до моего рождения, а бабушка казалась вечной.

– Я и понятия о том не имела. А ты когда-нибудь…

– Т-минус одна минута двадцать пять секунд, и отсчет идет. Наше табло состояния показывает, что давление в третьей ступени полностью соответствует норме.

Теперь события начнут развиваться уже совсем стремительно, и я не хотела, чтобы тетушка хоть что-то упустила, ибо ночные запуски были весьма впечатляющими.

– Здесь есть несколько сидячих мест. – Я поманила тетю Эстер к складным стульям, установленным на крыше.

– Т-минус шестьдесят секунд, и отсчет идет. Рэнди Клири только что отчитался: «Обратный отсчет идет гладко». Мы прошли отметку в пятьдесят секунд. Кабели внешнего питания отсоединены, и теперь ракета-носитель запитывается только от внутренних источников. Сорок секунд до старта. Все баки второй ступени теперь находятся под давлением. Тридцать пять секунд, и отсчет идет. Астронавты сообщают: «Самочувствие нормальное». T-минус двадцать пять секунд.

Щеки тети Эстер расцвели розами, и она, точно нетерпеливый ребенок, немедля обосновалась на стуле. На самом деле она была ненамного крупнее ребенка. Она вообще, сколько я ее помню, была женщиной маленькой, но клянусь, что сейчас она стала на добрых четыре дюйма ниже, чем до Метеорита.

– Двадцать секунд, и отсчет идет. Т-минус пятнадцать секунд, управление полностью автономно. Двенадцать, одиннадцать, десять. Активировано зажигание… Семь, шесть…

Мы присоединились к обратному отсчету вместе со всеми остальными на крыше, и мой желудок сжался в тугой комок.

– …пять, четыре, три…

При каждом запуске я непременно опасалась того, что что-то пойдет не по штату, а в данном случае так и вообще побаивалась, что мы станем свидетелями мощного взрыва, в результате которого погибнут три астронавта.

– …два, один, ноль, все двигатели запущены.

Вдалеке у основания ракеты вспыхнул яркий желто-белый огонь, что наглядно свидетельствовало об успешном воспламенении. В тишине ракета пошла вертикально ввысь на подушке пламени, а ночь вокруг нас озарилась, и стало светло как днем.

– Взлет. У нас взлет.

Рядом со мной тетя Эстер, сложив руки на груди, поднялась на ноги. Свет ракеты отражался в ее ярких глазах, как будто огонь ее души выходил наружу, подталкивая ракету в небо.

Затем до нас донесся тяжелый грохот, который мы скорее почувствовали всем телом, чем услышали, а через несколько секунд меня в грудь с силой ударили звуковые волны. Каково это, должно быть, – оседлать таковой-то звук и неистовую ярость огня? Я затаила дыхание, моля ракету продолжать свой полет. Дрожащее пламя поднимало ее все выше и выше и вскоре вместе с ракетой исчезло за облачным покровом, оставив нам только блуждающее сияние, которое вскоре тоже растворилось в ночи.

Тетя Эстер повернулась ко мне и схватила меня за обе руки:

– Спасибо.

– За что?

– Никогда прежде я даже не представляла себе, что увижу такое. Я до сей поры и ведать не ведала, почему ты хочешь стать астронавтом. Не знала даже, что это такое на самом деле, быть астронавтом, но теперь я… – Она посмотрела на облака, где уже исчезли даже следы ракеты. – Ты непременно должна воплотить свою мечту в жизнь.

* * *

После отъезда моей семьи я вернулась к рутинной работе в вычислительном отделе. Звучит, будто мне это было не по нраву. Вовсе нет, но все же после более чем месяца интенсивной подготовки к ним, а затем и пяти дней самих тяжелейших, изматывающих испытаний на соответствие требованиям, предъявляемым к потенциальному астронавту, вновь погрузиться в обыденность оказалось вдруг несказанно тяжко.

Разумеется, я все еще вносила свой вклад в Программу, но мне хотелось большего – хотелось самой отправиться в космос. Знание того, что Хелен не была допущена даже к испытаниям, также радости мне не доставляло. Она вроде бы вернулась к своему обычному настроению, да только ни она, ни Ида, ни Имоджин в «Девяносто девятых» больше не появлялись. Слышала краем уха, что они вроде бы используют все свое свободное время, набирая часы налета на самолетах с реактивными двигателями.

По мне, так требование значительного числа часов налета казалось сущим абсурдом, поскольку известно ведь, что астронавты почти ни на чем не летают. Конечно, они отправляются в открытый космос, но Чак Йегер неспроста назвал астронавтов на космическом корабле «тушенкой в консервной банке», имея в виду, что большинство систем на борту полностью автоматизировано, и вмешательства человека в их работу даже не предполагается.

На пути к Луне все будет происходить иначе, но очевидно, что даже полет туда станет совершенно не похож на полет на самом современном реактивном самолете.

Тем временем ракета класса «Сириус», спроектированная Пузырем Бобиенски, была готова к пусковым испытаниям, и лишь они достоверно покажут, какова на самом деле ракета, а до той поры даже все произведенные в мире на бумаге выкладки гроша ломаного не стоят.

Я стопкой собрала страницы с расчетом траекторий и засунула их в папку.

– Скоро вернусь. Доведу только результаты последних расчетов до сведения Пузыря.

Басира, надув губки, подняла глаза от своего стола.

– Да пусть… Пусть уж он собственной персоной явится за ними. Он же – очаровашка, каких поискать.

– Вот и пригласи сама его на свидание.

Я отодвинула свое кресло и встала. Она издала лающий смешок.

– Считаю, что просить меня о свидании должен он.

– Поступи он так, стало бы очевидно, что он наконец-то понял, что вычислительницы – и есть женщины.

– Человеку, которому то и дело требуется «компьютересса», это неизвестно? – Басира презрительно фыркнула. – Я тебя умоляю. Да знает он, знает, но, скорее всего, просто не представляет, что с женщинами делать.

– Вот потому-то на свидание пригласить его должна ты… – Я ей подмигнула и направилась к двери. – Так мне сообщить ему, что ты о нем справлялась?

– И думать не смей! – Басира швырнула в меня скомканный лист бумаги, но попала не в меня, а в Миртл, от чего захихикали все поблизости.

Все еще смеясь, я направилась по коридору в инженерное крыло. Испытательные лаборатории, где обычно и работал Пузырь, находились в другом здании, что было вполне разумно, поскольку работники тех лабораторий имели тенденцию время от времени устраивать у себя взрывы. Слава небесам за то, что все здания в комплексе были соединены меж собой надземными переходами, отгороженными от внешнего мира по бокам и сверху матовыми стеклами, а не то бы мне пришлось выйти наружу.

Я открыла дверь на лестничную клетку, ведущую на небесный мост, и до меня донеслось с этажа ниже:

– …я же говорю тебе, со мной ничего серьезного… Ш-ш. – И разговор прервался.

Через секунду-другую я все же опознала голос, а задержка произошла лишь только потому, что никогда прежде не слышала, чтобы голос Стетсона Паркера звучал напряженно. Даже когда на стартовой площадке МАК оказался террорист-смертник.

Я перегнулась через перила и посмотрела вниз. Он сидел на нижней ступеньке, вытянув одну ногу перед собой. Над ним, уперев руки в бока, стоял Халим Малуф.

– Вам помощь нужна?

При звуке моего голоса голова Паркера дернулась вверх и повернулась.

– У нас все великолепно.

– Ты уверен? – Было заманчиво оставить его, но черты его лица были напряжены, и я все же спросила: – Может, все же врача вызвать?

– Нет! – Его голос разнесся до самого верха лестничной клетки и затем эхом спустился вниз. Паркер закрыл глаза и медленно выдохнул. – Нет. Спасибо. Врач нам без надобности.

– Может, все же стоит обратиться к врачу? – Малуф в задумчивости потер затылок. – Стетсон… с каждым днем тебе становится все хуже.

– Ни слова больше. – Паркер ткнул в него пальцем, затем уставился на меня. – И ты тоже. Молчи как рыба.

Серьезность тона, коим вещал Паркер, что твой магнит повлекла меня вниз, и мои каблуки, отдаваясь гулким эхом, застучали по бетонным ступенькам.

– Если с тобой проблем нет, то и рассказывать мне не о чем.

– Тебе действительно нравится подталкивать события, Йорк? – Паркер ухватился за перила и подтянулся. Его левая нога свободно болталась под ним.

– Что случилось? – Я замерла на лестнице, прижимая к груди, точно щит, папку с расчетами.

– Ничего не случилось. Просто я поскользнулся на лестнице, вот и все. – Он сделал шаг в сторону от лестницы, и его левая нога под ним подогнулась.

– О черт! – Малуф подхватил Паркера и опустил его обратно на ступеньку.

Я сбежала по лестнице вниз, намереваясь все же ему помочь.

– Что с тобой?

– Со мной все великолепно.

– Но ты же на ногах не стоишь!

– Я, будь ты неладна, сам во всем разберусь! – Паркер прижал пальцы к переносице и, зажмурившись, на мгновение затаил дыхание. Затем глубоко вдохнул и опустил руку. – Йорк, сделай одолжение. Прошу тебя как пилот пилота. Пожалуйста, ничего никому не говори. Прямо сейчас у тебя есть власть надо мной. Пожалуйста, пожалуйста, не используй ее.

– Ну что ж… Я с пониманием отношусь к страхам пилотов быть приземленными.

– Пожалуйста.

Я сделала еще один шаг вниз. Как бы сильно я ни мечтала о том, чтобы Паркер умолял меня о чем-то, этот случай был вовсе не тем, какого я жаждала. Я стремилась быть лучше его. Побежден, потому что болен? Нет уж, спасибо.

– Что с тобою не так?

– Сам не знаю. Знаю лишь, что если я обращусь к приписанному к нам костоправу, то он, и к бабке не ходи, отстранит меня от полетов.

Разумеется, отстранит. А то как же? Такая нога, как у него сейчас, поставит под угрозу выполнение любой миссии. И если уж на то пошло, почему Малуф еще никому ничего не сказал? Скорее всего, проблема возникла совсем недавно.

В моей голове вдруг всплыли истории, которые рассказывали мои родители о том, как заболел Гершель. У него очевидным началом болезни стала именно слабость в ноге.

– Тебя лихорадило?

– У меня не полиомиелит.

Я невольно отпрянула, удивившись тому, что его мысли текут в том же русле, что и мои.

– Откуда ты?..

– Я знаю симптомы полиомиелита. Понятно? – Он хмуро воззрился на меня. – А ты почему все еще здесь? Почему не бежишь с греющей твое сердце новостью в газету?

За его спиной Малуф сделал едва заметное движение, показывая мне, чтобы я поскорее удалилась, но движение то было вовсе не враждебным.

– Уверен, доктор Йорк, что причин для беспокойства нет, – проговорил Малуф.

– Разумеется.

Я поднялась по лестнице обратно до следующей площадки. Тут только сообразила, что даже если Паркер будет отстранен от полетов, то все же не лишится своего права голоса при выборе кандидата.

– Я никому ничего не скажу, но тебе следует в самое ближайшее время обратиться к врачу. Просто, быть может, и не к нашему летному.

Я чуть было не предложила ему свою помощь, но душа моя была все ж не столь широка, чтобы в ней нашлось достаточно места для жалости к придурку Паркеру.

* * *

В дни запуска вычислителям до самого старта обычно делать совершенно нечего.

Мы уже провели расчеты параметров на случай использования альтернативных окон запуска и смоделировали множество возможных траекторий сближения, что позволяло Клемонсу и руководителю запуска в случае задержки принимать решения на основе уже имеющейся достоверной информации, но нам все равно надлежало находиться в Центре управления запусками вместе с остальной частью нашей команды.

Хелен играла в шахматы с Рейнардом Кармушем, а я мысленно прикидывала наиболее перспективные места на траектории, откуда, если что-то пойдет наперекосяк, можно было бы с минимальными рисками вернуть экипаж лунной миссии на Землю.

Мы вечно говорим о том, что инженеры создают проблемы, а вычислительницы их решают. Что правда, то правда… Натаниэль дал вычислительному отделу список возможных точек возврата, а затем спросил, как нам доставить астронавтов домой при самых различных неблагоприятных стечениях обстоятельств.

Объясню проблему обстоятельнее… Космический корабль класса «Сириус» собран из приблизительно 5 600 000 деталей, включенных в почти миллион систем, подсистем и узлов. Даже если каждая деталь обладает надежностью в 99,9 процента, все равно в ходе полета, возможно, выйдет из строя аж 5600 из них. Таким образом, вопрос вовсе не в том, сломается ли что-либо на пути к Луне, а в том, когда и что именно. В общем, дефект выявится в космическом корабле, мчащемся в безвоздушном пространстве вдали от Земли со скоростью, быть может, даже более двадцати пяти тысяч миль в час, и когда такое произойдет, то времени на вычисления у нас точно не окажется. Идея моего мужа состояла в том, чтобы загодя создать максимально обширную библиотеку решений потенциально возможных, хотя еще и не возникших проблем, и тогда необходимый расчет окажется под рукой как раз вовремя – всего лишь в считаные минуты, а не после многочасовых напряженных вычислений.

Сегодня вечером, когда до старта оставалось целых три часа ожидания, расчеты действий в различных точках следования корабля, направляющегося к Луне, в случаях всевозможных отказов различных его систем, были приятным способом скоротать время. И да, спорить не стану, я – человек странный. Однако не одна я такая.

Перед Натаниэлем, сидящим на своем посту, была стопка отчетов, и он в своих раздумьях грыз карандаш. Перед Пузырем лежала не менее внушительной толщины стопка бумаг – хотя, учитывая, что речь сейчас шла о его детище, это было уж совсем неудивительно.

Конечно, работали не все. К примеру, Паркер с Клемонсом самозабвенно общались с журналистами в «аквариуме» – так все мы называли находящееся на возвышении обособленное застекленное помещение посреди Центра управления запусками.

Сегодня у Паркера, к моему удивлению, не наличествовало даже и следа хромоты.

Так что, черт возьми, с ним было? У него не полиомиелит, уж точно. Мама бы сказала наверняка, но на примете у меня сейчас не было никого, кого бы я могла спросить, будучи совершенно уверенной, что о моем интересе не прознает и сам Паркер. Может быть, спрошу у своего доктора, когда зайду к нему за очередной порцией «Милтауна».

– Опять?! – Кармуш со стоном откинулся на спинку кресла. – Когда-нибудь… Клянусь, что когда-нибудь я одержу победу над тобой.

Хелен, скрестив на груди руки, усмехнулась.

– Блажен, кто верует.

Он хмыкнул и, наклонившись вперед, осмотрел доску.

Я опустила карандаш.

– Если хочешь просто победить, так сыграй со мной.

Покачав головой, Кармуш продолжал пристально осматривать доску. Он потянулся вперед за пешкой, взглянул на Хелен и отдернул руку. Вполголоса что-то пробормотал по-французски, и относилось это что-то, видимо, либо к происхождению Хелен, либо к вариантам игры. В любом случае голос его звучал раздраженно.

– Est-ce qu’elle vous bat de nouveau?[29] – произнес подошедший ко мне сзади Паркер, и я вздрогнула.

Клянусь, он сделал это нарочно.

– Oui. Il est l’ordre naturel, je pense[30]. – Кармуш вздохнул и постучал пальцами по краю доски.

– Il n’y a rien de naturel[31]. – Паркер посмотрел на меня сверху вниз. – Йорк. Тебя желает видеть Клемонс.

– И он прислал за мной тебя? – Временами я бываю полной идиоткой. Враждовать с ним было последним, что делать мне бы имело смысл. Я откатила назад свое офисное кресло, осознавая, что Хелен и Кармуш пристально смотрят на нас. – Что ж, спасибо.

Я последовала за ним через зал Центра управления запусками. В другом конце комнаты Натаниэль был с головой погружен в отчеты и глаз на меня не поднял.

– Есть идеи почему? – спросила я.

Паркер распахнул дверь, но придержать ее для меня не удосужился. Я поймала дверь и последовала за ним на лестничную клетку. Он устремился по лестнице вверх, перепрыгивая через две ступеньки, будто что-то мне тем доказывая. Хотя понятно в общем-то, что именно.

– Вижу, что тебе значительно лучше.

Я побежала по лестнице за ним, мысленно воздавая хвалу собственным усилиям, потраченным совсем недавно на подготовку к испытаниям. В общем, даже в юбке и на каблуках быстро подниматься по лестнице проблемы для меня не составляло.

На верхней площадке у двери меня с каменным лицом ждал Паркер. Он был, хоть я и с неохотой признаю это, мужчиной красивым. Он и Натаниэль оба были блондинами с ярко-голубыми глазами, но мой муж был худым и угловатым, Паркер же обладал идеальным телосложением кинозвезды, и еще у него была квадратная челюсть и ямочка на подбородке.

Я поравнялась с ним, и он положил руку на дверную ручку и вдруг улыбнулся, будто мы с ним были закадычными друзьями-приятелями, а от той скорости, с которой он включил свое обаяние, меня бросило в дрожь.

Паркер распахнул дверь и на сей раз придержал ее передо мной.

Зал был полон астронавтов, их жен и репортеров, намеревающихся должным образом осветить запуск космического корабля нового типа.

Клемонс повернулся ко мне, и меж пальцев у него тлела очередная сигара.

– Вот и она. Леди и джентльмены, представляю вам Элму Йорк. Она – одна из лучших наших вычислителей, и именно ее расчеты и определили должным образом потенциал двигателя ракеты класса «Сириус». Доктор Йорк также является нашим новым астронавтом.

В комнате стало жарко. Затем холодно. И опять жарко.

Должно быть, я ослышалась. Разумеется, меня бы заранее предупредили. Конечно, сначала бы сказали мне о том, что меня приняли в астронавты, наедине.

Замерцали, ослепляя меня, вспышки многочисленных фотоаппаратов.

Астронавт.

Астронавт!

Комната вдруг закружилась вокруг меня, будто я снова оказалась пристегнутой к креслу центрифуги, а возможности дышать лишилась.

Астронавт.

3,14159265359…

Кто-то отчетливо произнес мое имя.

Если я упаду в обморок, то что подумают люди?

А Паркер тому будет чрезвычайно рад.

Астронавт.

Я стала астронавтом!

Но почему, черт возьми, мне не сказали об этом заранее? Намеренно огорошили меня новостью, а теперь понаблюдают, как я буду барахтаться…

Паркер. Именно Паркер, поди, и предложил преподнести мне благую весть именно таким садистским образом.

Кто-то снова произнес мое имя, и я повернулась на голос. Комната теперь представлялась мне набором разноцветных размытых пятен, а звуки практически утратили смысл. И воздуха мне категорически не хватало.

Считай, что тебя просто подвергли очередному испытанию. Держи глаза открытыми. Говори внятно и доходчиво.

– Леди и джентльмены… – Я, с трудом поборов гравитацию, воздела руки. – Леди и джентльмены, если вы все будете говорить одновременно, то я никого не услышу.

Они все же продолжили перекрикивать друг друга.

– Когда вы отправляетесь в космос?

– Как ваш муж отнесся к вашему новому назначению?

– Каково это – быть астронавткой? – Способность видеть более-менее вернулась ко мне, и я узрела, что последнюю реплику подал круглолицый лысеющий мужчина с развязанным галстуком.

– Астронавткой? Космос вам не варьете, и ноги к потолку там задирать нужды нет, и посему гендерная принадлежность в данном случае значения совершенно не имеет. – Всеобщий смех явился мне поддержкой, и я выдавила из себя пусть и вымученную, но все ж улыбку. – Так что, пожалуйста, зовите меня просто астронавтом.

Просто астронавт. Ха. Вряд ли хоть одна газета напечатает, что я – просто астронавт. Им такая подача материала представляется пресной. Им что позабористей подавай.

– Погодите, погодите… Ведь вы же ко всему прочему – еще и Леди-Астронавт из «Мистера Волшебника», – добродушно улыбнувшись рядом со мной, подлил масла в огонь Паркер. – Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь об этом позабыл.

Чертов Паркер! Прозвище «Леди-Астронавт» теперь уж, похоже, на веки вечные приклеится ко мне, да и других женщин-астронавтов гарантированно будут всегда считать астронавтами лишь второго сорта.

– Она – единственная женщина-астронавт? – выстрелил в Клемонса свой вопрос один из репортеров.

Клемонс взмахнул рукой с сигарой, оставляя за ней клубы дыма.

– Вовсе нет, но с остальными вы познакомитесь на следующей неделе, на нашей очередной пресс-конференции. Я просто хотел дать вам представление о таланте и красоте наших женщин-астронавтов.

Черт бы побрал нашу славную администрацию!

Я все же заставила себя улыбнуться аж до боли в зубах. Затем-таки решилась и весьма громко выдала:

– Знаете… А ведь новоиспеченному астронавту, то есть мне, необходимо произвести сегодня еще кое-какие расчеты.

– Конечно, конечно. – Клемонс махнул мне рукой по направлению к двери. – «Сириус» с нетерпением вас ждет.

Я немедля двинулась к выходу, но не тут-то было – репортеры потребовали хотя бы нескольких совместных снимков, и мне пришлось, улыбаясь, стоять между Паркером и Клемонсом. Оба мужчины сияли, что новенькие четвертаки, и не сомневаюсь, на фотографиях мы все будем выглядеть закадычными друзьями.

Затем Паркер, как будто он и в самом деле был джентльменом, придержал передо мной дверь. Я шагнула на лестничную клетку, и дверь за нами закрылась.

Его улыбка исчезла. Напрочь сгинула, будто на его устах ее отродясь не водилось.

Я начала спускаться по лестнице впереди него. Не оборачиваясь, заявила:

– Уверена, что нынешняя ситуация раздражает тебя. Особенно после того, как ты заявил мне, что космоса мне не видать как своих ушей.

Вслед за мной по лестнице прокатился его смех и отдался от стен гулким эхом.

– Да дурочку не валяй. Клемонс нанял тебя вовсе не ради тебя самой, а лишь ради того, чтобы ублажить общественное мнение. Не хотел лишних проблем. А другие женщины? Многие из них действительно достойны того, чтобы стать астронавтами. А ты не тешь себя понапрасну, ведь ты – не более чем финтифлюшка для рекламы.

Ублюдок.

Мое сердце понеслось вскачь, будто я пробежала пять лестничных пролетов вверх, а не спустилась всего лишь на один. Я распахнула дверь и прошествовала на этаж Центра управления запусками. Несколько человек, заслышав стук моих каблуков, повернули ко мне головы.

А еще на меня наверняка из «аквариума» воззрилась чертова прорва репортеров. Слава богу, к ним обращена была лишь моя спина.

Что бы ни сказал Паркер на лестнице, я все же уже была астронавтом. Меня выбрали, и, клянусь богом, я собиралась отправиться в космос. Рекламный трюк, говоришь? Ха. Я стану лучшей.

Я вернулась за свой стол. Ничего там вокруг почти не изменилось. Кармуш, очевидно, сделав очередной свой ход, откинулся на спинку кресла и теперь размеренно покачивал головой.

– Снова проиграл?

– Пока еще нет, но она снова поставила мне шах.

Хелен, глядя на доску, обронила:

– Еще несколько ходов, и я избавлю тебя от дальнейших страданий.

– Предложение сыграть со мной все еще в силе. – Я устроилась в кресле и принялась разглаживать юбку, вытирая таким образом пот с ладоней.

Хелен кивнула на «аквариум», откуда на нас неотрывно пялились репортеры.

– Что произошло?

Несмотря на гнусные заявления Паркера, новость была что надо, и я, улыбаясь, сообщила:

– Я… я прошла тесты. Теперь я – астронавт. – Я хохотнула. – Я – астронавт.

На мгновение у Хелен отвисла челюсть, а затем она вскочила. Ухмыляясь во весь рот, обежала вокруг стола и заключила меня в объятия.

– Я так и знала! – Она выпрямилась. – Натаниэль! Твоя жена – астронавт!

На другом конце комнаты головой дернул Натаниэль.

– Что?

Кармуш тоже уже встал.

– Клемонс только что сказал ей, что она успешно прошла все тесты. Доктор Йорк теперь – новый астронавт.

– Есть! – Смеясь, Натаниэль, как то частенько делал Пузырь, подпрыгнул и рассек кулаком воздух. – Есть!

Все вокруг нас – вычислительницы, инженеры, медики – в общем, все, кто был в Центре управления запусками, начали аплодировать.

Пузырь, Кармуш и кто-то еще подняли кресло со мной в воздух, будто я была невестой, а я, вцепившись в подлокотники, смеялась, плакала и снова смеялась, а они носили и носили меня вокруг стола.

В «аквариуме» то и дело вспыхивали фотовспышки.

Наконец мое кресло опустили на пол, и чередой последовали самые искренние поздравления и объятия.

А потом в свои объятия меня заключил Натаниэль. Он поднял меня и крутанул столь рьяно, что на мгновение я будто оказалась в невесомости, а поцелуй с ним на глазах у всех затем отправил меня на орбиту.

Когда он поставил меня на ноги и отстранился, в его глазах блестели слезы, а улыбка угрожала расколоть его лицо.

– Я горжусь, непомерно горжусь тобой!

Именно таким образом я и хотела узнать о том, что стала астронавтом. Не в конференц-зале на глазах случайно оказавшихся там репортеров, а здесь. Здесь, со своими коллегами. Со своим мужем.

– Отлично, господа! – заорал Клемонс с порога. – Но нам еще предстоит запустить ракету. Разве забыли? Возвращаемся по своим рабочим местам.

Улыбка не сходила с моих губ. Ни Клемонсу, ни Паркеру, ни толпе репортеров было уже не по силам отнять у меня достигнутое.

Я стала астронавтом.

Я вытащила из ящика стола листы с расчетами, но оказалось, что цифры на них перед моими глазами плывут.

А все же я была уже астронавтом.

Сидевший напротив Кармуш внезапно вскинул руки и вскричал:

– La victoire est la mienne![32]

Хелен сложила руки на коленях.

– Поздравляю, Рейнард.

– Ты одержал победу?

– Наконец-то! – Он встал и, невероятнейшим образом двигая локтями и бедрами, исполнил самый нелепый победный танец, который я когда-либо видела. – Наконец-то я обставил ее!

– Отменная игра. – Хелен отодвинула кресло, встала и, сложив вместе перед собой ладони, поклонилась ему. – Пожалуйста, извините меня.

Моя подруга – чемпионка по шахматам – высоко подняв голову и расправив плечи, направилась в дамскую комнату.

Существовала ли связь между моей новостью и проигрышем Хелен?

Скорее всего, все же существовала. Ведь я стала астронавтом, а она нет.

И несправедливость эту необходимо было устранить. И сделать это следовало как можно скорее.

32

ТЕМПЕРАТУРА ПОЧТИ ДОСТИГЛА МАКСИМУМА 51 ГОДА

ЧИКАГО, штат Иллинойс, 25 июня 1957 года

Вчера в 12:55 термометр на Военно-Морском пирсе показал 87,7 градуса по Фаренгейту, и, по словам синоптиков, температура вплотную приблизилась к своему самому высокому значению после падения метеорита.

Полет «Сириуса» прошел безупречно. Пузырь был в восторге. Натаниэль также пребывал в приподнятом настроении, поскольку стало очевидно, что затраты на полет к Луне существенно сократятся относительно первоначально запланированных, и благодаря этому высадка астронавтов там стала всего лишь вопросом времени.

И клянусь богом, я собиралась стать одним из них.

Ближе к рассвету мы покинули комплекс МАК, но волнение все еще не отпускало меня. Я взяла Натаниэля под руку, предвкушая еще один успешный «запуск ракеты» по возвращении домой, и мы вместе с другими сотрудниками проекта пересекли парковку и оказались у ворот. И тут началось!

– Вот она!

Вспышка.

– Доктор Йорк!

Опять вспышка.

– Элма!

Оказалось, что прямо за воротами в засаде меня поджидала целая орда репортеров.

Две слившиеся воедино фотовспышки.

– Улыбнитесь, пожалуйста, мэм!

Мой желудок отчаянно сжался. Натаниэль развернул меня, и это было хорошо, поскольку сама по себе я двигалась прямиком к репортерам, словно мотылек на пламя. Или скорее как лемминг к краю утеса.

Муж мой положил руку на мою и притянул меня ближе.

– Я попрошу, и домой нас отвезут на служебной машине.

– Я и помыслить себе не могла…

– А Паркеру следовало бы. Черт! Мне бы тоже, сказать по правде, следовало бы.

Сомневаюсь, что Паркер заранее знал о том, что меня поджидает прямо за воротами, но устроить мне засаду искуснее, даже спланируй он это, ему вряд ли бы удалось.

* * *

Повез нас приписанный к МАК водитель ООН, но, добравшись до нашего квартала, на улицу нашу он не свернул, а покатил дальше.

Натаниэль выглянул в окно, и у него невольно вырвалось:

– Да чтоб вас!

Кутаясь в пальто, я дрожала на заднем сиденье. Мой муж откинулся назад и обнял меня одной рукой.

– Давай остановимся в «Аладдине» и успех наш отпразднуем там.

– Нашу квартиру что, обложили журналюги?

– Обложили, да еще как плотно обложили… – Он сжал меня крепче, но моя дрожь все же не унялась. Натаниэль погладил мою руку, разгоняя кровь по моим венам. – За нашей одеждой мы пошлем.

– Мой рецепт – в квартире.

– Тебя понял. Рецепт тоже оттуда прихватят. А ты уже решила, что именно наденешь завтра?

Одежда? По силам ли мне было сейчас думать об одежде, а не о полчищах поджидающих меня повсюду репортеров?

А ведь мне следовало подобного ожидать. Ведь я же видела, что произошло, когда было объявлено о Семерке Артемиды, но после нескольких месяцев пребывания в роли «Леди-Астронавта» я все же полагала, что уровень внимания к моей персоне в общем-то и впредь останется на прежнем уровне. Хотя, конечно, если вдуматься, обстоятельства переменились. Ведь только что я из подражателя астронавта превратилась в первую женщину-астронавта, и о том было во всеуслышанье объявлено. Представлялось вполне логичным, что все репортеры на свете немедленно возжелали заполучить хотя бы кусочек меня.

Я уткнулась в плечо Натаниэля, и шерсть его пальто заслонила меня от света уличных фонарей.

– Сэр? – Наш водитель повернул машину на другую улицу. – Возле «Аладдина» тоже, очевидно, творится черт знает что. Может, выберете какой-нибудь другой отель?

Грудь Натаниэля под моей щекой увеличилась в объеме, из чего следовало, что он в задумчивости набрал полные легкие воздуха.

– Давайте в таком случае отправимся в пригород, – произнес он, слегка помедлив. – Просто доставьте нас в первый же попавшийся отель, возле которого нет репортеров.

* * *

После того как мы с Натаниэлем провели ночь в гостинице «Холидей Инн», что располагалась в непосредственной близости от федеральной автомагистрали, он позвонил Клемонсу и объяснил возникшую ситуацию. Мне было велено пока избегать как огня комплекса МАК, поскольку там роилось еще порядком репортеров. Также со слов Клемонса я узнала, что миссис Роджерс великодушно приняла мое скоропалительное увольнение, сопроводив свое решение самыми сердечными поздравлениями.

Вот тебе на! Мне даже не дали попрощаться с моими коллегами-вычислительницами!

Я заплакала. Взяла упаковку «Милтауна». Зарылась под одеяло и приняла одну за другой две таблетки.

Со мной в номере отеля находился Натаниэль, а покой наш обеспечивал охранник ООН в коридоре сразу за нашей дверью, и, вероятно, такая диспозиция имела весьма здравый смысл, поскольку уже во второй половине дня наш телефон стал надрываться от звонков. Уж ума не приложу, каким образом нас выследили, хотя в общем-то чему тут удивляться, ведь известно же, что репортеры – народ ушлый.

* * *

Никаким астронавтом я не была, и это стало совершенно очевидно в первый же день.

Были отобраны семь женщин, и наша первая встреча с руководством состоялась не в комплексе МАК и даже не в Канзас-Сити – нас доставили в бункер, где мы с Натаниэлем сразу после падения Метеорита встречались с президентом.

Очевидно, что после того цирка, через который я прошла, руководство проекта решило до поры до времени не раскрывать личности остальных женщин-астронавтов, а я, войдя в конференц-зал, сразу же узнала многих.

За столом для совещаний сидели Бетти и Николь.

Николь при виде меня едва слышно взвизгнула и замахала мне рукой.

– Я хотела сказать тебе, но мне было сказано, что я не могу ничего сказать тебе из-за репортеров, снующих вокруг тебя.

Я закатила глаза.

– Вот ведь досада. Бетти. Поздравляю тебя.

Та кивнула и прикусила нижнюю губу. Сглотнув, подняла глаза.

– Поздравляю и тебя тоже.

Я села рядом с Бетти и обратила внимание на других женщин. Естественно, среди них оказалась Сабиха Гекчен. Я была чрезвычайно рада, что она вернулась из Турции, потому что летать с ней для меня было сплошным удовольствием.

А еще здесь была миссис Лебуржуа, что было весьма удивительно, поскольку в последний раз, когда мы с ней разговаривали, она только-только начала брать уроки пилотирования на легкомоторных самолетах. Я вымученно улыбнулась ей и перегнулась через стол.

– Два астронавта в семье? Ваш муж, должно быть, очень горд вами.

Она покраснела и небрежно махнула рукой.

– Попасть сюда – большая честь для меня. Никак не ожидала.

– Представляю себе.

А ведь я даже ни разу не видела ее на тестировании.

Слегка помедлив, я вновь оглядела комнату. Взгляду предстали одни только с нетерпением ожидающие появления начальства женщины. Интересно. Я знала, что в отряд астронавтов было набрано и изрядное количество мужчин, но со всеми ними, похоже, ознакомительная беседа будет произведена в совершенно другом месте или в другое время.

Мы не болтали и не кудахтали, как того можно было бы ожидать, насмотревшись фильмов. Все мы здесь были одеты в брючные костюмы, но все позаботились о макияже, да и на головах соорудили вполне приличные прически.

Четверо из нас были американками. Одна – француженка. Бразильянка – Хасира Пас-Вивейрос. И еще Сабиха Гекчен. Всего нас было семеро. В общем, ровно столько же, сколько мужчин в перво-наперво сформированной команде астронавтов.

Если бы Ида не подготовила меня, я бы, поди, и не заметила, что в нашей группе нет ни единой чернокожей.

В конференц-зал один за другим вошли Клемонс, Паркер и еще два джентльмена, которых я прежде не видела. Клемонс немедля хлопнул в ладоши.

– Вот и мои красавицы. Прежде всего, дамы, поздравляю вас с тем, что вы в результате тестов на получение профессии астронавта оказались лучшими.

Один из незнакомцев – стройный парень с блестящим белым лбом и широко торчащими из-под короткой модельной стрижки ушами – принялся деловито раздавать нам папки.

– Наша первейшая задача сейчас – подготовить вас к пресс-конференции. Это – мистер Помье. – Ушастый поманил к себе другого незнакомца, а то был седовласый мужчина возрастом хорошо за пятьдесят. – Он – ваш стилист, и он поможет вам подобрать подобающий предстоящему мероприятию гардероб и прическу.

Мы с Николь обменялись взглядами, но ни одна из нас руки не подняла – ни одна не пожелала спросить, на кой нам вообще стилист. Что касается меня, так если я вознамерюсь раскачать лодку, что, похоже, неизбежно и произойдет, то связано это будет с более серьезными вопросами, чем вертящийся сейчас у каждой из нас на кончике языка вопрос о стилисте.

– Мистер Смит раздал вам пресс-подборки, и теперь мы рассмотрим примеры вопросов для интервью, подготовив вас таким образом к предстоящему общению с журналистами. – Клемонс повернулся к Паркеру: – Присутствующий здесь полковник Паркер отвечает за всех астронавтов, в том числе и за вас, будущие леди-астронавты. Он, несомненно, поможет вам понять, что вам в дальнейшем предстоит.

Паркер одарил нас своей фирменной и вроде бы даже вполне искренней улыбкой.

– Доброе утро. Хотел бы я, чтобы все конференц-залы выглядели так же прекрасно, как этот сейчас. – Он поймал мой взгляд. – Из опыта знаю, что некоторые из вас привыкли говорить все, что на ум взбредет, но мы должны быть осторожны с информацией, которая выходит из МАК. Поймите, что помимо, разумеется, интересов безопасности у нас также есть эксклюзивный контракт с журналом «Лайф». Не так ли, мисс Роллс?

Бетти, вперив взгляд в поверхность стола, послушно кивнула, щеки же ее при этом вспыхнули.

– Да, сэр.

Что ж, благослови господь ее журналистское сердце. Очевидно, что отбор Бетти не прошла, но зато все же заключила весьма выгодную для себя сделку.

– Для космической Программы крайне важно то, как ее воспринимают сторонние люди, и посему все контакты с прессой отныне происходить будут только через отдел общественных связей либо после непосредственного одобрения таковых руководством нашего проекта. – Паркер, подняв палец, выразительно взглянул на меня. – А для ясности все же добавлю, что термин «пресса» подразумевает в том числе и так называемые развлекательные теле-радиопередачи. Всем все понятно?

Понять его мне не составило труда.

– Подожди минутку, – пространство зала прорезал голос Сабихи. Она хмуро смотрела на страницу, что находилась в раскрытой ею папке. – Здесь дается рекомендованный ответ на вопрос, и гласит тот ответ буквально следующее: «Нет, я не астронавт». Как сие понимать?

Отовсюду послышались шлепанье обложек по твердому дереву столов для совещаний и шелест страниц. Я тоже схватила свою папку, открыла ее и вскорости отыскала нужное. Именно то самое, о чем вопрошала Сабиха.

– Спасибо, полковник Паркер. Дальше разберусь сам. – У мистера Смита, парня с ушами, похожими на кувшины, был голос точь-в-точь как у проповедника, хотя глубокие басы совершенно не вязались с его весьма хрупким телосложением. – Вы уже все, как я вижу, открыли свои папки, дамы, так что позвольте мне объяснить. Видите ли, общественность будет совершенно сбита с толку, если мы станем называть стажеров астронавтами. Это все равно что называть кого-то пилотом, когда он только-только принят в летную школу.

– А как скоро нас станут считать астронавтами? – От моего голоса, будь на столе стакан с водой, вода бы в нем непременно замерзла.

– Пятьдесят миль, милые дамы. – Паркер пожал плечами. – Как только любая из вас окажется в пятидесяти милях над поверхностью Земли, то немедленно станет астронавтом, а до тех пор вы – лишь кандидаты.

Конечно же. Сказано мило, пристойно. И глупо жаловаться, ведь правило есть правило, хотя, конечно, правило такое появилось лишь только после того, как в отряд были зачислены женщины.

* * *

Перед началом пресс-конференции я стояла за кулисами в тени, а Натаниэль держал меня за обе руки, но нас разделяла пленка пота. Сквозь занавески постоянным низкочастотным гулом доносился рокот толпы, и мы чувствовали его даже сквозь половицы, как работу натруженного двигателя. Вокруг меня беспорядочно сновали новые астронавты – прошу прощения, новые кандидаты в астронавты. Семь женщин почти затерялись среди тридцати пяти мужчин, которых тоже отобрали в результате тестов.

Почему я подписалась на это?

Натаниэль стоял прямо передо мной.

– Сколько будет 197 умножить на 4753? – спросил он меня вдруг.

– 936 341, – машинально ответила я.

– Полученное раздели на 243.

– 3853,255144032922… Сколько знаков после запятой тебя устроит?

Платье, которое попросил меня надеть стилист, имело облегающий лиф. Когда я только примеряла его, оно, казалось, сидит на мне вполне и вполне, но теперь я едва была в состоянии дышать.

– Выданное тобой считаю приемлемым. А теперь извлеки из полученного квадратный корень. Точность до пятого знака после запятой, полагаю, будет достаточной.

– 62,07459.

По крайней мере, я была не единственным, кто мандражировал.

Так, Сабиха Гекчен ходила взад-вперед и, потрясая запястьями, вновь и вновь трогала свои волосы, как будто стала бы счастливее, если бы они снова оказались собраны в хвост, а не в начес, как сейчас.

– Каков оптимальный угол наклона для гравитационного разворота при выходе на низкую околоземную орбиту?

– Гравитационный разворот?.. О каком ракетном двигателе идет речь? И какова высота конечной орбиты?

Благослови его Господь за то, что он пытался отвлечь меня от дурных мыслей.

– Ракета класса «Юпитер» с двойным двигателем «Сириус». А конечная высота должна оказаться…

Вероятно, он сказал что-то еще, но я отвлеклась, поскольку мимо нас проследовал директор Клемонс и, небрежным движением руки распахнув перед собой занавес, вышел на сцену. Шум в зале поднялся до критического. Я закрыла глаза и сглотнула. Сглотнула, как оказалось, горькую кислоту.

Не сейчас. Боже мой, только, только, только не сейчас. Только не снова…

Натаниэль выдохнул мне в ухо:

– 1, 1, 2, 3, 5, 8, 9…

– Совершенно неправильно. – Я прильнула к своему мужу. – Последовательность Фибоначчи добавляет предыдущее число к текущему, так что должно быть: 3, 5, 8, 13… О, да ты – умница.

– Могу и еще продемонстрировать никудышную математику, если тебе от того полегчает. – Он сжал меня в объятиях, а затем отступил назад и посмотрел на меня. – Просто помни, что астронавты летают на «Т-33».

Я фыркнула.

– А я-то полагала, что ты скажешь, что безмерно любишь меня.

– Да ты и так это знаешь. Но «Т-33»? Скоростной реактивный самолет? Мне прекрасно известно свое место по отношению к…

– Элма! Наш выход. – Меня за руку схватила Николь и потащила за собой.

Мы вышли на сцену, и молниями вокруг нас принялись вспыхивать фотовспышки.

«Т-33». А ведь и в самом деле – даже будучи всего лишь кандидатом в астронавты, я обладаю правом летать на реактивном самолете «Т-33».

Я представила себе кабину того самолета изнутри, и образ той кабины продержался в моей голове весьма долго. Настолько долго, что я успела занять место за столом вместе с другими женщинами-астронавтами, а болезненных ощущений мой организм не претерпел. Нас усадили впереди, а мужчины выстроились в два ряда позади.

Предстояло просто еще одно интервью. Точно такое же, как те, что я давала уже не раз. Только и всего.

3,14159265359…

«Т-33». Ти-и-и-и-и-и – тридцать три. Астронавт. Астронавт. Астронавт. «Т-33».

– Доктор Йорк? Что ваш муж думает о вашей новой профессии? – раздался голос из первого ряда.

Говорившим был мужчина в помятом сером костюме, а окружали его мужчины в почти таких же помятых серых костюмах. Я прежде понятия не имела, что у репортеров есть униформа.

Я медлила с ответом так долго, что меня под столом ногой пнула Николь.

– Он полностью поддерживает меня, – наконец разразилась я. – На самом деле он только что ждал вместе со мной за кулисами моего выхода.

Клемонс указал на другого репортера в вездесущем сером костюме.

– Почему вы все стремитесь превзойти мужчин, отправляющихся на Луну?

К микрофону наклонилась Николь. Заговорила в него:

– Превзойти мужчин в достижении Луны я вовсе не стремлюсь. Хочу лишь полететь на Луну по той же самой причине, по которой того хотят мужчины. Женщины могут выполнять полезную работу в космосе. Мы вовсе не соревнуемся с мужчинами.

Слава богу, ее ответ был великолепным. Конечно, был один человек, которого я бы с радостью превзошла, но в основном просто хотела добраться до Луны.

– Что вы собираетесь готовить в космосе?

– Чистую науку. – Слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела толком подумать над ответом, и зал наградил меня весьма искренним смехом. – А затем – здоровый сытный ужин из керосина и жидкого кислорода.

Микрофоном завладела Бетти.

– Я с нетерпением жду, когда окажусь в космосе, и уж там-то приготовлю по-настоящему воздушное объемное суфле, и отсутствие гравитации будет мне отличной подмогой.

Ее реплика вызвала даже более громкий смех, чем тот, который у толпы снискала я, и карандаши зацарапали по блокнотам. Клемонс указал на очередного репортера. И пошло-поехало. Я вскоре напрочь отказалась от попыток идентифицировать репортеров, потому что все они были почти неотличимы друг от друга, а все их вопросы – совершенно лишены с моей точки зрения хоть малейшего смысла, и ни единого, к тому же, не было задано мужчинам.

– А как насчет наведения красоты в космосе? Сумеете ли вы, к примеру, пользоваться там лаком для волос?

Сабиха покачала головой:

– Мы будем находиться в среде с повышенным содержанием кислорода, и использование лака для волос в ней с большой степенью вероятности станет фатальной ошибкой.

Ни единого вопроса из списка, что нам вручили, пока не прозвучало, а из всех глупых вопросов нам пока не был задан, как это ни удивительно, наиглупейший, а именно – нас все еще не спросили, как мы намереваемся добиться мира во всем мире.

Похоже, было бы куда целесообразнее, если бы к нам изначально приставили не какого-то там мистера Смита – специалиста по связям с общественностью, а толкового коуча, какой обычно натаскивает девушек-провинциалок перед конкурсом красоты.

Один из мужчин позади меня раздраженно пробормотал:

– Осталось разве что только выяснить у каждой размер ее бюстгальтера.

– Есть ли у МАК планы по включению цветных мужчин и женщин в космическую Программу? – задавший этот вопрос мужчина выглядел, несомненно, белым. У него были коротко остриженные темные кудри; костюм на нем помят не был, да и держался он с величавым достоинством.

Я взглянула на Клемонса. Он, привычно зафиксировав на лице добродушную улыбку, поднял руку, меж пальцев которой будто была зажата сигара, и ею он на что-то намеревался указать. Затем Клемонс нехотя опустил свою руку и принялся казенно излагать:

– Программа астронавтов открыта для всех и каждого, кто имеет соответствующую квалификацию, но из-за характера миссии наши начальные стандарты чрезвычайно высоки. Дамы, которых предстали перед вами, – лучшие пилоты на планете. Лучшие леди-пилоты. Естественно, что и все наши новые кандидаты-мужчины не менее выдающиеся, и рекомендую вам сегодня сосредоточить все ваше внимание именно на этих замечательных мужчинах и женщинах.

– Тогда я задам вопрос непосредственно дамам. – Карие глаза мужчины обежали нас одну за другой. – Кто-нибудь из вас, леди, возражал бы против того, чтобы отправиться в космос вместе с чернокожей женщиной?

Все невольно замерли. Вопрос был явно с подвохом.

Я наклонилась к микрофону.

– Я знаю нескольких чернокожих женщин – блестящих пилотов, и оказаться вместе с ними на борту одного и того же космического корабля почла бы за честь.

Следующей в себя пришла Бетти.

– Я бы, конечно, не возражала против черных женщин, но только, разумеется, при том условии, что стандарты приема в астронавты для них не будут снижены.

Меня захлестнула злость, а злость, по-настоящему возникнув во мне, неизменно брала верх над всеми остальными моими эмоциями и даже, разумеется, над чувством здравого смысла.

Высокие стандарты! Ида с легкостью бы обошла Бетти, а Имоджин была пилотом получше, чем я. А Виолетта Лебуржуа, так видит бог, ей вообще не место среди нас.

– Будь черные изначально допущены, никаких бы стандартов снижать не пришлось, – громогласно заявила я.

Немедля с микрофоном в руке к нам шагнул Клемонс.

– Итак, дамы… – произнес он. – Давайте все же перейдем к вопросу, который люди снова и снова задают нам. Кто из вас, по вашему мнению, будет первой в космосе?

Как нас и учили, мы подняли руки. Николь так подняла сразу обе. А я? Что я? Разумеется, руку тоже подняла, хотя, по правде сказать, мне было совершенно наплевать, кто из нас станет первой. Значение для меня имело лишь окажусь ли я в конце концов в космосе.

33

МАК ВЫБРАЛ ДВУХ АСТРОНАВТОВ, КОТОРЫЕ, ВЕСЬМА ВЕРОЯТНО, ПЕРВЫМИ И СТУПЯТ НА ПОВЕРХНОСТЬ ЛУНЫ

Стали известны имена людей, которым предстоит высадиться на Луне

КАНЗАС-СИТИ, штат Канзас, 2 июля 1957 года

Сегодня Международная аэрокосмическая коалиция назвала имена двух астронавтов, которые, возможно, станут первыми людьми, ступившими на поверхность Луны. Это – полковник Стетсон Паркер из Соединенных Штатов и капитан Жан-Поль Лебуржуа из Франции, оба – ветераны космической Программы. Сегодня они и лейтенант Эстеван Терразас из Испании были официально названы членами экипажа «Артемиды-9», отправляющейся согласно намеченному плану на Луну в апреле следующего года.

Кандидатов в астронавты разделили на две группы по гендерному признаку, и занимались мы в разных классах.

Перво-наперво нас, кандидаток, принялись обучать законам орбитальной механики.

Обучать меня законам небесной механики! Издевка, однако. Да я каждый божий день в вычислительном центре щелкала задачки гораздо более заковыристые, чем те, что нам предлагались в процессе обучения.

Моим коллегам – кандидаткам в астронавты – сия наука давалась с разной степенью успеха. Так, Виолетта, к моему удивлению, вполне сносно овладела общим пониманием законов орбитальной механики гораздо быстрее, чем я от нее того ожидала, а Николь, вот уж никак не думала, вечно лишь с трудом справлялась с элементарной математикой, постоянно забывала извлечь квадратный корень и путала, где именно на логарифмической линейке находится десятичный разделитель. Я помогала ей, чем только могла.

Бетти прилагала немалые усилия и, признаю, в науке той весьма преуспела, хотя уверена, уж она-то знала, что в космос на самом деле никогда не отправится. Может быть, она этого даже и не желала. Сабиха прокладывала себе путь через уроки орбитальной механики с железной решимостью, но достижения ее были весьма неравномерными. Хасира с задачами справлялась весьма неплохо, но науку сию, очевидно, с первых уроков всей душой возненавидела. Она часто что-то бормотала себе под нос по-португальски. Говорить на этом языке я не говорю, но уж ругательства распознать способна.

Мы сдали наше первое домашнее задание – будто в начальную школу вернулись.

На следующий день инструктор оглядел меня и покачал головой.

– Элма… Вам, поди, доктор Йорк помог?

Все в комнате покраснело, будто раскалилось, а затем, казалось, остыло до ледяного состояния. Я почти ожидала, что мое дыхание обратится облачком белого пара.

– Нет. Он мне не помогал.

– Но у вас только ответы, а решения отсутствуют. – Он улыбнулся, и в луче солнечного света из окна пронзительно блеснули его очки. – Получать помощь – нормально, но мне все же хотелось бы видеть вашу собственную работу.

Воистину, как в начальной школе. Только теперь мне не придется, рыдая, ждать в школьном коридоре, когда же наконец придет мой отец и вызволит меня. Тогда я была еще совсем молода и не знала простой способ доказать, что на тесте вовсе не сжульничала.

– Я понимаю вашу обеспокоенность, сэр. Готова, не сходя с места, убедить вас в том, что все решения – мои собственные. Задавайте мне, пожалуйста, любые, какие пожелаете вопросы, и я на них немедля отвечу.

Он, выравнивая листы, стукнул пачку бумаг торцом по поверхности стола и произнес:

– Времени на разборы у нас нет, так что в следующий раз просто выполняйте, пожалуйста, заданную вам работу должным образом.

Я невольно стиснула зубы. Он настаивал, чтобы я записывала все промежуточные шаги вместо того, чтобы просто решить уравнения целиком в уме? Ладно, сделаю в следующий раз свою домашку именно так, как он велит. Сделаю ее, как он выражается, должным образом.

– Хорошо, сэр.

На меня, улыбаясь, взглянула Николь, затем подняла руку.

– Простите, сэр?

– Да, Николь?

– Элма сама написала большинство уравнений, о которых сейчас идет речь.

Он вздохнул.

– Спасибо, Николь. Я знаю, что ответы написала она сама, но хотелось бы, чтобы она проделала всю работу от начала до конца, представив нам и все промежуточные шаги.

Николь положила руку на грудь и широко раскрыла глаза.

– О боже мой. Я такая глупая. Я просто…

Прежде чем Николь, как дебютантка словесных баталий, коей она, несомненно, и являлась, набросилась на него, я прочистила горло и пояснила:

– Она имеет в виду лишь то, сэр, что во время своей работы в вычислительном отделе МАК я создала значительную часть уравнений из домашней работы, что была нам задана вчера, а те, которые были написаны все же не мной, я ранее в течение последних четырех лет использовала почти ежедневно.

Инструктор моргнул. Отложил выровненную стопку страниц и бездумно разгладил верхнюю. Выдержав паузу, сказал:

– Теперь понимаю. Хотелось бы только быть осведомленным о подобных нюансах заранее.

* * *

Кроме изучения основ орбитальной механики мы также осваивали углубленный курс подготовки пилотов. Нас часто разбивали на группы по три-четыре человека и отправляли в разные учреждения, где мы занимались на тренажерах или специализированном обучающем оборудовании. Некоторые из таких тренажеров были весьма старыми. Например, «Дилберт Данкер»[33], обучение на котором я успешно прошла еще в летной школе «ОС».

Но неожиданности нас подстерегали повсюду. Так, когда я с Хасирой и Бетти пришла на «Дилберт Данкер», нам выдали купальники – а именно, маленькие голубые бикини.

В раздевалке я оглядела крошечные тряпицы и нахмурилась.

– В прошлый раз я подобный тест проходила в полноценном летном комбинезоне.

Хасира пожала плечами и расстегнула блузку.

– Я уже давно не удивляюсь тому, что вытворяют американцы.

– Не смотрите на меня. – Бетти стянула блузку через голову. – Я знать ничего не знаю, поскольку не проходила продвинутой подготовки, когда была в «ОСах».

Мы с Хасирой обменялись недоуменными взглядами. В анкете ясно было сказано, что необходимо иметь по крайней мере четыреста часов налета на высокоскоростных самолетах. Я не знала, как обстоят дела в Бразилии, но пропустить подготовку на «Дилберт Данкере», будучи в составе «ОС», мне представлялось чем-то из ряда вон.

Независимо от моей подготовки, у меня был выбор: надеть бикини или пройти тест в собственной одежде. Я выбрала первое, то есть нацепила на себя крошечные клочки ткани и сделала все возможное, чтобы они прикрыли от посторонних взглядов все, что нужно прикрыть.

А еще мне подумалось, что, быть может, нам выдадут летные костюмы, как только мы покинем раздевалку.

Бетти закончила переодеваться первой и вышла из раздевалки. И немедля вернулась.

– Элма?

– Да? – Я схватила полотенце и обернула его вокруг живота, вроде как намереваясь продемонстрировать свою скромность.

– Здесь – репортеры. – Лицо Бетти исказило напряжение. – Но их сюда созвала вовсе не я. Всеми святыми клянусь!

Кивнув, я продолжила закреплять на поясе полотенце, будто занятие это было для меня сейчас самым важным во всей моей жизни.

– Спасибо за предупреждение.

«Милтаун» в моей сумочке нашептывал: «Прими меня, и обретешь спокойствие», но позволить себе его я сейчас не могла, поскольку предстояло погружение под воду, а там, несомненно, единственной порукой мне станут мои рефлексы, и притормаживать их стало бы делом гиблым.

Нахмурившись, Бетти подошла к своей сумке и достала тюбик губной помады.

– Черт возьми. У меня же – эксклюзив! Чего сюда эти пришлые заявились?

Закатив глаза, Хасира собрала свои длинные темные волосы в хвост.

– Нас вскоре погрузят под воду. И погрузят, поди, не раз. А ты губки накрашиваешь?

Бетти пожала плечами:

– Нам вручили бикини. Так чего ж тут не ясного? Понятно же, как белый день, что за испытания нам поначалу предстоят. Вот я и стремлюсь пройти хотя бы их, поскольку экзамен на знание орбитальной механики я уж точно провалю.

Я чуть не вылетела за дверь в чем была. Я – физик, вычислительница и пилот, но никак не девочка-стриптизерша, но остановил меня лишь возникший в моей голове голос мамы: «Что подумают люди?» Она всегда настаивала на том, чтобы я держала себя в руках и строго следовала правилам, предписанным женщинам.

– Да провались оно все!

Вернувшись, я открыла свою сумку и принялась рыться в ней в поисках своей губной помады. На дне сумки загремела коробочка с таблетками, и я заколебалась. Нет. Разумеется, нет, искушению я не поддамся. К тому же чего именно я опасаюсь? Ведь во время теста между мной и репортерами окажутся галлоны и галлоны воды.

Серебристый тюбик губной помады отыскался в углу сумки. В моих пальцах тюбик оказался скользким. Я сняла крышку, повернула основание и нанесла на губы толстый красный слой. Гримерши из «Мистера Волшебника» были бы сейчас, поди, мною горды.

Хасира, наблюдая за моими действиями, печально покачала головой.

– Нет. Это не то, зачем меня сюда послала моя страна.

– Да я тоже не на конкурс красоты налаживаюсь. – Я закрыла тюбик и выпрямилась. – Но уверена, помада в данном случае мне не повредит.

Бетти, фыркнув, поделилась:

– Наносить помаду – практически моя работа.

– На самом деле ты никогда не…

– Ага. – Бетти оглядела себя в зеркале и бросила тюбик с помадой обратно в свою сумку. – У меня не было достаточного количества часов налета, чтобы пройти даже первый этап, но руководители «Лайф» потянули за нужные ниточки, и меня допустили до тестирования, и теперь я в долгу перед дьяволом.

Будь у меня выбор, пошла бы я на подобную сделку? О да. Признаюсь, по крайней мере, себе самой. Еще как бы пошла!

– Понятно. Встретимся ли мы лицом к лицу с дьяволом?

– Хех. Большинство из тех, кто сейчас собрался в зале, – просто второсортные демоны. – Бетти с важным видом направилась к двери. – Но если «Лайф» в дальнейшем явит себя перед нами, вот тогда-то мы и узрим истинное воплощение дьявола.

Мы все втроем вышли из раздевалки и направились прямиком к «Дилберту Данкеру». Немедленно защелкали и застрекотали камеры, и нас принялись ослеплять всполохи фотовспышек, а я возблагодарила бога за дарованное мне полотенце.

Пусть перед камерами позирует Бетти, я же сосредоточусь на предстоящем испытании.

«Дилберт Данкер» располагался в глубине зала у глубокого бассейна. То была клетка из стальных трубок, выкрашенных в ярко-красный цвет; внутри клетки располагалось штатное кресло пилота, а колеса под клеткой были установлены на обычные железнодорожные рельсы, которые под крутым углом вели в бездну бассейна.

В общем, все мне было вполне знакомо.

Непривычным было разве лишь то, что передо мной вышагивала Бетти, а тазом виляла она на ходу столь интенсивно, что оставалось только удивляться, как на ней бикини еще держится.

Бетти приблизилась к военно-морскому офицеру, очевидно, ответственному за сегодняшнее испытание. Остановилась перед ним и игриво поинтересовалась:

– Итак… Кто намеревается меня нынче замочить?

* * *

Из клетки Бетти пришлось срочно вытаскивать. Такой оборот, разумеется, был вполне себе обычным для первой попытки даже для прошедшего предварительную полноценную подготовку пилота, ведь клетка, скатываясь по рельсам под весьма крутым углом, со значительной скоростью ударяется о ледяную воду, а затем переворачивается вверх тормашками, но тем не менее признаю, что испытывала определенное мелкое удовлетворение, видя, как водолазы, словно утонувшую кошку, извлекают Бетти на свет божий.

Ее завернули в одеяло и усадили на скамейку. Пока агрегат перезагружали, я увидела, что Бетти буквально вся дрожит, и зуб у нее на зуб не попадает, и чувство удовлетворения во мне сменилось жгучим стыдом. К тому же я еще вспомнила и свою первую попытку в «Данкере».

Я повернулась к офицеру, руководившему здешним тренингом.

– Следующая очередь, очевидно, моя?

Глаза он не закатил, но, судя по всему, был к тому весьма близок.

– Почему бы и нет. Пусть будет ваша. Хотя будь моя воля, так я бы запихнул всех вас в капсулу разом, и нам бы мороки с вами было меньше.

Вот тебе и тренировка?.. Вот тебе и обретение необходимых навыков!

Стараясь не зарычать, я вскарабкалась по лестнице к клетке Данкера. Здесь мне волей-неволей пришлось расстаться с полотенцем и последней каплей скромности, которую привила мне мама. Едва полотенце с меня спало, так расположившиеся вокруг бассейна репортеры принялись вновь интенсивно щелкать камерами, и помещение опять озарилось неистовыми фотовспышками.

Я влезла в клетку и чуть не вскрикнула. Клетка была металлической, а сиденье – пропитано водой. И повсюду – лужи, лужи, обжигающе холодные лужи, а на мне только и всего – бикини. В общем, причина пожалеть о том, что я не в летном комбинезоне, сейчас наличествовала.

Офицер накинул мне на плечи ремни безопасности, и к почти обнаженному телу моему прижалась влажная холодная парусина. Офицер, не теряя понапрасну времени, помог мне пристегнуться.

– Слушайте внимательно, дорогуша. Клетка упадет в воду и перевернется вверх тормашками. Ваша задача не паниковать, а уж водолазы вас вытащат. И не сомневайтесь, вытащат вовремя.

– А я-то наивно полагала, что моя задача состоит в том, чтобы самостоятельно освободиться и всплыть как можно дальше от места погружения.

Я провела руками по пряжке, запоминая ее расположение.

– Верно-верно. Именно это я и имел в виду.

Он хлопнул по крышке клетки и встал.

Я высунулась наружу.

– Шоры? Вы забыли надеть на меня шоры.

Он поколебался и снова опустился на колени. С удивлением спросил:

– Вы проходили через это испытание прежде?

– Я была «ОСой». – Конечно, Бетти тоже была «ОСой», но я-то, в отличие от нее, действительно летала на высокоскоростных самолетах. – Передислоцировала «Мустанги» и прочие истребители, поэтому, разумеется, проходила подобные тренинги в Эллингтоне.

– Гм. – Он побарабанил пальцами по краю клетки, затем наклонился ближе. – Ладно. Слушайте. Вам, дамам, глаза закрывать не велено. Вам, по мнению руководства, надлежит лишь испытать на себе «аттракцион». Но вы все же хотите пройти тест на полном серьезе?

Я уставилась на него.

Всего лишь испытать на себе «аттракцион»?

Все более очевидным становилось, что отправлять в космос никого из нас руководство Проекта вовсе не намеревается. Да и изначально не намеревалось.

Вот же пустобрехи так пустобрехи!

С трудом, но мне все же удалось разжать челюсть.

– Меня заставили надеть бикини, но я, дьявол всех дери, – все же пилот. Настоящий пилот, и да, я хочу пройти тест на полном серьезе.

– Твою ж мать! – Он хлопнул по металлу, снова встал и на несколько секунд отошел. Вернулся он с черными очками. Протянул их мне и пожелал: – Не утоните, пожалуйста.

– Подобное безрассудство в мои планы никак не вписывается. – Я взяла очки и нацепила их, а видимый мир вокруг меня немедля исчез.

Своими руками я проверила расположение плечевых ремней безопасности и пряжку поясного ремня, бегло ощупала металлический каркас клетки вокруг себя. Потом положила руки на «палку» и доложила:

– Готова.

Часть теста заключается в том, что толком не известно, когда именно клетка придет в движение. Я набрала в легкие побольше воздуха. Послышался шорох ткани – то, очевидно, встал разговаривавший со мной офицер. Подо мной вроде бы умиротворяюще плескалась вода.

Щелчок.

Кабина вместе со мной пришла в движение.

По мне неистовым холодом хлестанула вода. Ударила в лицо, ткнулась мне в рот и заполнила ноздри, а тут к тому же все вокруг завертелось, и мои легкие немедля затребовали воздуха.

Паника ни к чему хорошему бы не привела. Я стиснула зубы и положила руки себе на плечи.

Так. Нащупать грубую ткань плечевых ремней на своей собственной коже оказалось поразительно просто, а будь я в летном костюме, мне бы все же пришлось порядком повозиться с ремнями. К тому же и отсоединять кабель переговорного устройства от шлема не было необходимости, поскольку не только кабеля, но и даже самого шлема на мне и в помине не было.

Я провела пальцами по ремням от своих плеч вниз. Нащупала пряжку и расстегнула ее. Выше линии бикини о мой живот терся поясной ремень, и его пряжка оказалась ледяной. Я расстегнула и эту пряжку и откинула ремни по сторонам. Высвободиться из плечевых ремней оказалось сложнее, чем я ожидала, но и с этой задачей, не зацепив бикини, я справилась весьма достойно. Затем вытянула руки и обеими ухватилась за край клетки. Вроде бы вполне сносно сориентировавшись в пространстве, я немедля выбралась наружу и, оттолкнувшись обеими ногами от клетки, под углом приблизительно в сорок пять рекомендованных инструкцией градусов поплыла вниз и прочь от «обломков», поскольку, согласно «легенде», мне было необходимо избежать предполагаемого пламени и масляных пятен на поверхности в непосредственной близости от места падения самолета.

Удалось ли мне удалиться от места крушения на предписанное инструкцией расстояние? Поскольку плыла я вслепую, то судить об этом мне было весьма затруднительно. Кислорода моим легким категорически не хватало, и я все же всплыла на поверхность.

В уши немедленно ворвались звуки:

– …быстро она выбралась?

– Рекорд, что ли, установила?

– Элма! Элма! Сюда!

Вдыхать полной грудью воздух было чертовски приятно.

Я, улыбаясь, сняла очки… Оказалось, что совсем рядом со мной находится борт бассейна. Я, как и следовало сделать согласно инструкции, подняла руки над водой и крутанулась вокруг своей оси. Надо же было хотя бы отчасти счистить с себя «масло». Затем я повернулась лицом к фотографам и помахала им рукой.

Рекорд? Конечно же, нет. Пусть даже я и была весьма проворна, но исходные условия теста, выполненного мною, радикально отличались от прописанных в инструкции.

Так что рекорд, даже если таковой и имел место, засчитан не будет.

Но рассуждения мои были весьма и весьма досужими, а досужие рассуждения – вовсе не то, чего от меня сейчас ожидают все вокруг. Да и мне самой мой рекорд, пусть и мнимый, глядишь, да в зачет и пойдет.

34

ЗАПЛАНИРОВАНА ДВУХЧАСОВАЯ «ПРОГУЛКА» В КОСМОСЕ

Астронавт «Артемиды-4» будет плавать в семидесяти пяти футах от орбитальной капсулы

КАНЗАС-СИТИ, штат Канзас, 3 ноября 1957 года Агентство «Юнайтед Пресс Интернешнл»

Капитан Кристиано Замбрано из Мексики попытается во время предстоящего орбитального полета «Артемиды-4» установить новый мировой рекорд «непрерывного пребывания в открытом космосе». Продолжительность его пребывания там, как сообщила сегодня Международная аэрокосмическая коалиция, весьма вероятно, составит целых два часа.

Я после окончания рабочего дня сидела внутри тренажера, а на колени мне тяжким грузом давила толстенная папка с листами, на которых убористым шрифтом были набраны описания находящихся в капсуле приборов и индикаторов, а также там были листы с контрольными вопросами, касающимися их расположения и функций. Я помассировала переносицу и зажмурилась, пытаясь одним усилием вогнать себе в мозг очередную последовательность расположения приборов в капсуле, да в очередной раз не очень-то в том преуспела.

Симулятор внутри был точной копией настоящей капсулы «Артемиды» и таким же уютным, на мой взгляд, как кабина истребителя, но там, где в кабине истребителя находился бы привычный мне прозрачный фонарь, располагались стены и изогнутый потолок с переключателями, маркированными невразумительной абракадаброй. Я надеялась, что если буду зубрить инструкцию, находясь в симуляторе, то лучше ее усвою, да только, признаю, идея реальной помощи мне пока не принесла.

Вообще же орбитальная механика и летная подготовка не доставляли мне ни малейших хлопот, а вот тупое зазубривание аббревиатур оказалось для меня, напротив, делом неимоверно тяжким.

– Ты оттуда когда-нибудь выходишь? – донесся из-под капсулы голос Натаниэля.

Я откинула голову на подголовник мягкого кресла и с чувством произнесла:

– Рувт.

Натаниэль, со смехом поднявшись по лестнице, встал на небольшой платформе снаружи капсулы.

– Прошу прощения?

– Индикатор целевого положения модуля называется «И-Цэ-Пэ-эМ», а рычаг управления вектором тяги сокращенно называется «эР-У-Вэ-Тэ», но произносится почему-то как «Рувт».

– Очевидно же, что «Рувт» произносится быстрее, чем «эР-У-Вэ-Тэ».

– Да? Но тогда почему вместо слова «пилот», или пусть даже словосочетания «пилот лунного модуля», следует говорить «Пэ-эЛ-эМ»? Ведь на произнесение «Пэ-эЛ-эМ» уходит больше времени, чем на произнесение слова «пилот». А есть еще всякие «И-Цэ-Пэ-эМ», что означает индикатор целевого положения модуля, и прочая чушь, которая звучит вроде «Маневр Вэ-О-эЛ-О» и что на человеческий переводится как «Маневр выхода на окололунную орбиту». И даже руководителя симулятора в инструкции кличут не иначе, как РукСимом… Глаза бы мои не глядели на эту треклятую инструкцию!

– Видишь ли, никто прежде не выполнял ручной вывод корабля на лунную орбиту, оттого и инструкция на сей счет составлена пока еще в весьма и весьма сыром виде.

– Да уж, ничего не скажешь, ты мне неописуемо помог! – Я перевела взгляд с талмуда-инструкции у себя на коленях на Натаниэля, замершего у открытого люка в капсулу. Оказалось, чему я совершенно не удивилась, что мой благоверный в очередной раз во время бритья поцарапал кожу под подбородком. – А еще, знаешь, есть здесь Симулятор ослабленной гравитации, – продолжила я свои стенания. – В инструкции значится как «Ослограв», и название это, совершенно очевидно, не является даже аббревиатурой. Скажи такое кто-нибудь в отделе вычислений, так ее бы немедля на смех подняли. О… Боже мой! А я рассказывала тебе о фотосессии на прошлой неделе в «Т-33»?

– Да. Но не стесняйся, расскажи еще разок. Глядишь, тебе и полегчает. – Натаниэль оперся локтем о край узкого люка.

– Не вижу смысла. – Однако, сказать по правде, во мне все еще не унялся гнев от того случая. Я тогда наивно полагала, что нам наконец-то позволят подняться в воздух на «Т-33», но мероприятие кончилось лишь тем, что мы посидели в кабине да носы там припудрили. Я не шучу – именно всего лишь припудрили носы. По крайней мере, в капсуле я хоть чему-то да училась. Я взяла Натаниэля за руку. – Извини, что я – такая сварливая.

– А знаешь что, дорогая… Если сейчас выйдешь на свет божий да и поможешь мне с некоторыми цифрами в очередном отчете, то я в популярной форме просвещу тебя насчет акронимов.

Я столь рьяно захлопнула руководство, что звук отразился гулким эхом от внутренней части крошечной капсулы.

– Да, да. Пожалуйста. Пожалуйста, позволь мне наконец-то заняться столь любимой математикой.

Он наклонился, просунул голову в открытый люк и, подавшись слегка вперед, чмокнул меня в щеку. Затем принял из моих рук папку с осточертевшей инструкцией и пробормотал:

– Отлично. И знаешь, я соскучился по тебе.

– Часом не шутишь?.. А даже если и шутишь, мне отрадно такое от тебя слышать.

Я выкарабкалась из капсулы. Знание того, что некоторые люди вполне себе помещаются там в скафандре, расширило мое понимание человеческой физиологии.

Я всем телом потянулась, да так, что у меня хрустнули спинные позвонки. Часы на стене показывали, что уже перевалило за восемь. Очевидно, что ужинать мы снова вынуждены будем в кафетерии, а там уж, как известно, не до разносолов.

– Над чем ты сейчас работаешь? – поинтересовалась я.

– Да так, над всяческой ерундой. Хелен уже произвела расчеты, но нужно все же их перепроверить, прежде чем я отправлю их в составе своего полного отчета в Комитет по ассигнованиям Палаты представителей. – Он, зажав папку с руководством под мышкой, устремился вниз по лестнице. – В отчете рассматривается то, как предлагаемый переезд в Бразилию в целом повлияет на деятельность инженерного отдела.

– А мне-то казалось, что все бюрократические препоны, связанные с предстоящим переездом, уже преодолены. – Я, сбежав по лестнице вслед за мужем, спрыгнула с предпоследней ступеньки на бетонный пол.

Натаниэль тяжело вздохнул.

– Мне тоже так казалось, да только теперь сенатор Мейсон озадачился сам, а затем озадачил и почти весь Комитет проблемами национальной безопасности. В очередной раз опасается, видишь ли, что вдруг Соединенные Штаты уступят свое несомненное пока превосходство в деле освоения космоса какой другой стране.

Я остановилась у подножия лестницы.

– Неужели же ему все еще невдомек, что происходит? Ведь всякому же очевидно, что без глобальной поддержки Проекта мы так и застрянем на этой планете, а ей вскоре придет хана, и тогда уж никаких Соединенных Штатов не будет и в помине.

– Он все наши доводы априори отвергает.

Натаниэль, стуча ботинками по бетонному полу, двинулся через зал симуляторов, а я последовала за ним, но поскольку после вступления в отряд астронавтов я обычно являлась на работу не только в брюках, но еще и в кроссовках, шаги мои, в отличие от его, оказались почти неслышимыми.

– Погода становится теплее, – продолжила я. – Он что же, и это отвергает?

Муж мой остановился у ряда выключателей.

– Он всегда и везде видит только то, что хочет. Да в данном случае его видение мира вокруг вполне понятно. Ведь прямо сейчас мы находимся в прекрасном месте, где температура кажется совершенно нормальной, пусть даже она и немного не соответствует сезону.

Да уж, приходилось признать, что за последние пять или чуть более того лет люди уже почти позабыли о Метеорита и, поди, опомнятся лишь после того, как все вокруг по-настоящему покатится в тартарары.

– Ну… Пока он поддерживает финансирование космической Программы, если та базируется в пределах нашей страны, и это уже кое-что.

– И то верно. Хотя лучше бы нам все-таки поскорее перебраться в Бразилию. – Натаниэль выключил свет и придержал для меня дверь, ведущую из сим-лаборатории. – Да, все забываю тебя спросить… Как держится бразильская астронавтка?

– Хасира? Она потрясающая. На днях РукСим выдал нам Гэ-Пэ-Ка, данные которого противоречили исходникам СУИ, и она…

Дверь за нами с громким хлопком затворилась, а Натаниэль от души рассмеялся. И тут же спросил меня:

– Ты сама-то себя слышишь? А еще на аббревиатуры жалуешься!

– Справедливо подмечено, – слегка задумавшись, пробормотала я. Мимолетным взглядом окинув коридор, убедилась, что мы здесь одни, и от души поцеловала его. – Тем не менее популярная лекция от тебя об акронимах мне все же, пожалуй, не повредит.

* * *

На утренней встрече в понедельник я устроилась в своем кресле с чашкой кофе и пончиком. На самом деле своего собственного места не было ни у кого из астронавтов или у кандидатов в оные, но привычка – она же вторая натура – заставляла нас всякий раз садиться все там же. Малуф и Бенкоски были на задании, и места их оказались пусты, но ни один из нас, разумеется, сесть там не осмелился.

Хасира, Сабиха, Николь и я сидели вместе за самым дальним от двери столом справа. Большинство женщин оказались среди мужчин, хотя Лебуржуа и Виолетта, естественно, сидели вместе в конце зала. Бетти сидела в передней части зала рядом с Паркером. Прямо перед ними лицом к залу за своим собственным столом расположился, как всегда, окружив себя облаком смрадного сигарного дыма, Клемонс.

Клемонс открыл лежащий перед ним гроссбух, где были расписаны предписания каждому на сегодняшний день, и начал:

– Что ж, понапрасну терять времени более не станем… Клири и Лебуржуа. Вы направляетесь в КМП. Там вам надлежит провести испытания скафандра новейшего поколения. Разработчики клянутся и божатся, что успешно решили проблему недостаточной гибкости в области плечевого пояса, но я их слова ни в грош не ставлю, так что уж проведите в скафандрах целый день, а лишь потом делайте надлежащие выводы.

Что ж, такой подход был вполне оправдан. Ведь не случайно все без исключения астронавты жаловались на то, что к концу полета на передвижения в скафандре им приходилось затрачивать неимоверные усилия, хотя, изначально надев его, некоторая его негибкость их не более чем раздражала.

– Замбрано и Терразас, вы все еще, согласно первоначальному графику, проводите симуляции с Уэллсом, Тейлером и Сандерсоном. Посмотрим, удастся ли вам хотя бы на сей раз одолеть капризную машину IBM.

Я не удержалась от смеха. Электромеханический компьютер, управляющий злополучным симулятором, обладал весьма посредственным средним временем наработки на отказ, из чего следовало, что надежностью своих испытуемых он не баловал, а именно, частенько вскоре после начала теста, перегревшись, уходил в перезагруз, после чего неизменно констатировал, что «тренировочный полет» закончился крушением. В итоге на этом треклятом симуляторе «головы сложили» уже почти все из отряда астронавтов, а иные – так и по нескольку раз.

– Виолетта, Бетти, Гранат и Гладстон, на этой неделе вы – в бочке. – Директор Клемонс передал Бетти через стол несколько скрепленных страниц. Я обрадовалась тому, что увернулась от пули, ведь быть «в бочке» – означало находиться в рекламном туре. – Наиболее важными задачами для вас являются выступление в государственной школе завтра, а затем – перерезание ленточки на открытии отремонтированного шоссе I-70[34] в среду.

– Гекчен, Уоргин, Пас-Вивейрос, Коллинз, Олдрин и Армстронг, вы направляетесь в Чикаго на свидание с планетарием Адлера. Пора вам все ж научиться пользоваться секстантом. – Затем он повернулся ко мне и улыбнулся, что никогда не предвещало мне ничего хорошо. – Йорк. Вы с Паркером тестируете новый «Т-38»[35]. – Я чуть чашку со своим кофе не выронила.

«Т-38»? Мне даже на «Т-33» полетать еще пока не разрешили, а теперь мне выдалось счастье совершить испытательный полет на совершенно новом и невероятно сексуальном «Т-38»?

Я подавила рвущийся с губ возглас «Правда?» и произнесла более подходящее к случаю:

– Да, сэр.

Меня толкнула Николь.

– Да ты, подруга, – везунчик.

Я лишь бездумно кивнула. А что при таких обстоятельствах скажешь? Ведь я всегда мечтала летать на «Т-38»… Вернее, не всегда, а лишь с тех самых пор, как первый из них был явлен на свет из сборочного цеха.

– Зря завидуешь, – произнес Паркер. – Уж поверь мне – предстоящее ей вовсе сахаром не покажется.

Николь непонимающе мотнула головой, а директор Клемонс меж тем продолжил озвучивать текущие назначения, а закончив с ними, отодвинулся от стола, поднялся и, окинув многозначительным взглядом аудиторию, с нарочитым пафосом изрек:

– И, люди, давайте немедля приступим к работе. Ведь нас уже вконец заждалась Луна.

* * *

Переодевшись в летный комбинезон и нацепив на себя парашют, я открыла деревянный ящик, извлекла из него свой шлем и с ним под мышкой направилась к взлетно-посадочной.

У самолета, скрестив на груди руки, меня уже поджидал Паркер и при моем приближении немедленно начал:

– Предполетная проверка начинается, когда ты только лишь приближаешься к самолету.

То было воистину верно для каждого самолета, на котором я когда-либо летала, и этот, несомненно, исключением стать не мог, и я, послушно кивнув, подтвердила:

– Разумеется.

– Перво-наперво убедись в отсутствии разливов масла, препятствий на пути предполагаемого дальнейшего движения самолета и чего-либо необычного вблизи него.

А самолет был прекрасным. И был он, разумеется, реактивным. Вообще же, начиная с напоминающего иглу носа и заканчивая выхлопной системой реактивного двигателя, «Т-38» являл собой материальное воплощение обтекаемой красоты.

На Паркере были огромные солнцезащитные очки, но даже несмотря на них я явственно ощущала его сверлящий меня взгляд.

– Ты, конечно, считаешь себя пилотом. И даже, похоже, мастером-пилотом, но для начала заруби себе на носу, что этот реактивный самолет – сверхзвуковой, и, следовательно, радикально отличается от всего, на чем тебе довелось летать прежде.

Себе я велела:

«Улыбнись и кивни. Просто улыбни-и-и-и-ись и кивни. Тем паче что он совершенно прав, и с подобными самолетами ты действительно никогда прежде дела не имела».

Улыбнуться у меня получилось не очень, но все же я вполне бодро выдала:

– Да, сэр. И я просто горю желанием немедля применить на практике все приобретенные мною на симуляторах навыки.

– Что ж, посмотрим, посмотрим. – Он ткнул большим пальцем в сторону самолета. – Что сделаешь сразу после осмотра местности?

– Проверю записи в бортжурнале[36], а затем осмотрю фонарь и предохранители на ручках катапультирования.

– Так за чем дело стало? – Он прислонился к крылу самолета и небрежно махнул мне рукой – действуй, мол.

Я сделала мною уже озвученное, а вдобавок проверила крепления кислородных шлангов, а затем заколебалась, поскольку действительно данный самолет мне был совсем не знаком.

– Я что-то упустила?

– Убедись, что в кабине отсутствуют посторонние предметы. – Слегка прихрамывая, Паркер направился к ближайшему воздухозаборнику.

– Уже сделано. Тебе опять нездоровится?

Проигнорировав мой вопрос, он сказал:

– Обычно приходится согнуться в три погибели, чтобы заглянуть туда. – Он поманил меня к себе. – Подойди и посмотри сама.

Я подошла, нагнулась и, заглянув в воздухозаборник, доложила:

– Все чисто.

– Добро. Теперь осмотри воздухозаборник с противоположного борта. – Он отступил назад, придерживая рукой левую ногу. – Уразумела?

– Уразумела.

Прямо сейчас Паркер был милым. Или, по крайней мере, настолько, насколько Паркер вообще способен быть милым. Хотя справедливости ради следует признать, что он всегда был педантичным пилотом и в общем-то терпеливым, а зачастую даже щедрым учителем.

Оба воздухозаборника оказались безупречно чисты, и я, едва не пританцовывая, забралась на заднее кресло в кабине. И было чему радоваться. Ведь самолет и в самом деле был чертовски красивым и, несомненно, сверхскоростным и беспрецедентно маневренным.

Прохождение многочисленных этапов предполетной процедуры помогло мне сосредоточиться, и порукою тому, разумеется, было понимание того, что Паркер что есть сил выискивает любую, пусть самую крошечную, самую незначительную мою оплошность, хотя, признаюсь, Паркера я все же в расчет особо не брала, поскольку в основном беспокоилась о том, чтобы не допустить реальную ошибку, которая, возможно, вскоре прикончит меня.

Я подтянула плечевые ремни и надела шлем. Тот плотно обнял мою голову и заглушил большую часть звуков из внешнего мира. Я подсоединила к шлему конец кислородного шланга, а среднюю часть самого шланга штатно прикрепила к своему летному ремню безопасности. Маску до поры оставила свободно висеть у лица, от чего задувающий в кабину ветерок продолжил одаривать меня запахами бензина, гудрона и паленой резины.

– Порядок, – затрещал из наушников моего шлема голос Паркера. – Готова запустить двигатель номер два?

– Готова, – подтвердила я, слегка удивившись, что начал он со второго движка, а не с первого, но спрашивать его о том, конечно же, не стала.

– Все опасные зоны чисты?

Я наклонилась влево и, повернув голову, насколько это было в моих силах, посмотрела назад. Там виднелся только ангар, но располагался он на весьма значительном расстоянии. Затем я проверила, что находится справа и позади от нас, и доложила:

– Все чисто.

Паркер передо мной, произведя аналогичные движения телом и головой, откинулся на спинку кресла и кивнул:

– Давай подадим сигнал готовности к запуску движка. Руки у тебя свободны?

В качестве наглядной демонстрации он, подняв над головой руки, прижал кулак к своей раскрытой ладони правой руки.

– Мои руки свободны, – отрапортовала я.

Руки-то у меня были свободны, но пульс мой неуклонно ускорялся. Я, успокаивая себя, глубоко вдохнула, про себя же подумала, что если я донельзя возбуждена перед взлетом, находясь пусть и в самом новейшем, сверхзвуковом, реактивном, но всего лишь самолете, то что же со мной станется перед стартом в ракете.

Наземная команда подсоединила шланг к левому воздухозаборнику, и насос принялся нагнетать в двигатель воздух под давлением.

– Тяга – четырнадцать процентов от максимума, – заговорил Паркер. – Рычаг управления тягой – в положении холостого хода. Движок к добавочной нагрузке готов. Увеличиваю тягу.

Паркер слегка потянул рычаг на себя, от чего свист за бортом почти немедленно перерос в ровный вой.

– Расход топлива составляет двести, – продолжал свой монолог Паркер, давая мне ясное понимание того, что в каждую секунду происходит. – Давление масла в норме. ТВГ[37] поднимается штатно.

Точно так же поднималось и мое кровяное давление. Боже, я и правда вскоре полечу на сверхзвуковом!

– Температура выхлопных газов в пике достигла семисот семидесяти[38] и стабилизировалась. Приборы указывают на безукоризненную работу двигателя. С гидравликой – тоже все в норме. Аварийные индикаторы не горят. Перепускной клапан турбины работает без нареканий.

Возникла пауза, и шлем Паркера слегка повернулся, будто он ожидал моей реплики на его слова.

Полеты для пилотов – почти религия, и они вечно перед взлетом вслух проговаривают то, что видят на приборах, – будто литургию исполняют:

«…Температура стабилизировалась. Приборы указывают на безукоризненную работу двигателя. С гидравликой – тоже все в норме. Аварийные индикаторы не горят…»

– Слева чисто?

Я проверила еще раз. Доложила:

– Все чисто.

– Ладно. Давай перенаправим воздух на первый движок. Руки свободны? – Паркер демонстративно поднял руки над головой и ткнул кулаком правой руки в раскрытую ладонь левой. Голос его был спокойным и терпеливым, и меня в очередной раз поразила разница между Паркером-учителем, каким он явил себя сейчас, и Паркером-придурком, каким он был обычно.

– Мои – свободны, – доложила я.

Наземная команда снаружи поспешно перетащила шланг от воздухозаборника второго двигателя к воздухозаборнику первого, расположенного по противоположному борту самолета.

– Готова к началу прогона движка номер один?

– Готова.

Мой голос, очевидно, слегка надломился, но по мне так понимая, что под тобой оживает красавец-самолет, уж лучше говорить нетвердым голосом, чем радостно хихикать. Мы прошли один за другим те же пункты инициализации двигателя номер один, и к концу этой процедуры мой голос почти уподобился своим спокойствием голосу Паркера.

– Управление дроссельной заслонкой активировано. Отлично… Отключаемся от принудительной подачи воздуха. – Он поднял руки над головой. – Руки свободны?

– Мои – свободны.

Они были свободны от любых инструментов либо иных предметов и, что несколько удивительно, совершенно не дрожали, хотя все мои нервы, казалось, неистово вибрируют. Все же, несомненно, иметь дело с самолетами бесконечно проще, чем с людскими толпами, и, что немаловажно, гораздо, гораздо более увлекательно.

Наземная команда вскоре отсоединила шланг и от первого двигателя, и Паркер возобновил свою литургию:

– Переключатель аккумуляторной батареи проверен. В общем, отменное начало.

Мы прошли предварительную навигационную проверку, а затем наконец добрались до того самого пункта, когда Паркер произнес:

– Самое время проверить натяжение ремней и разблокировать систему катапультирования кресла.

– Ремни натянуты, система катапультирования приведена в готовность, – доложила я.

Снаружи команда, последовав жестовым сигналам Паркера, деловито отошла от самолета в сторону, и мы начали выруливание к взлетной полосе.

Самолет на земле – штуковина весьма неуклюжая, и оттого катили мы неторопливо и успели пройти окончательные предстартовые проверки систем навигации и связи.

– Руки свободны. – Паркер опустил фонарь и отрезал нас от ветерка снаружи.

Боже мой. Даже с заднего кресла самолета поле зрения представлялось неимоверно широким. На что же в таком случае похож вид с переднего кресла?

На связь с нами по радио вышла башня:

– Башня Когтю Один-Один. Взлет разрешен.

Шлем Паркера слегка повернулся, будто он желал, оглянувшись через плечо, узреть меня.

– Готова?

– Подтверждаю, готова.

Он кивнул и ответил башне:

– Коготь Один-Один Башне. Приступаю к взлету.

Паркер вывел двигатель на полную предвзлетную мощность. Самолет тряхнуло, будто его сзади от души пнул великан. Паркер немедля отпустил тормоза и врубил режим форсажа. Вой двигателя многократно усилился, и самолет устремился по взлетной дорожке к горизонту, а меня вдавило в спинку кресла так, как никогда даже и близко не вдавливало на самолетах, пилотировать которые мне доводилось прежде. «Т-38» оторвался от взлетной настолько плавно, что мне захотелось в ладоши захлопать, но полет-то был тренировочным, а вовсе не экскурсионным, так что от явного выказывания восторгов я вовремя воздержалась.

Я наблюдала за приборами и за окружающим миром, а за бортом вокруг нас, будто став жидким, тек воздух.

Господи, самолет был воистину прекрасен, и мое отношение к нему, похоже, было вовсю под стать тому благоговению, какое язычники, поди, испытывали по отношению к обожествляемым ими изваяниям.

– Йорк. – Паркер заложил крутой вираж к югу и поддал тяги, а меня, разумеется, снова ощутимо вдавило в спинку кресла.

– Да, сэр?

Он же не собирается передать управление самолетом мне, не так ли? Во всяком случае, пока не собирается.

– У меня… У меня имеется проблема, и мне требуется от тебя одолжение.

– Слушаю тебя.

– Да уж, послушай меня, послушай! – На мгновение в Паркера вновь вселился придурок, но затем послышался тяжкий вздох, и Паркер, опять перевоплотившись в моего собрата-пилота, продолжил: – Смотри… Посмотри. Ты и Малуф – единственные, кто знает о том, что у меня проблемы с ногой.

К чему он клонит?

– Я никому… Я ни с кем о том ни словом не обмолвилась.

– Знаю. – Он снова вздохнул. – Спасибо.

– Что?.. – Все в текущем сейчас разговоре сбивало меня с толку. Да и почему он не затеял его еще на земле? – Чего ты от меня хочешь? – все же спросила я.

К нашему фонарю снизошли облака, и все пространство вокруг стало безликим серебристо-серым. Паркер тут же устремил самолет вверх, и вскоре мы вынырнули из верхнего слоя облаков, и над нами воцарилось голубое-преголубое небо.

– Боже! – невольно вырвалось у меня.

Прошло уже порядком времени с тех пор, как я в последний раз видела столь ослепительно ясную синеву… А еще здесь было ничем не затуманенное солнце, и оно, несмотря на светофильтр на моем летном шлеме, вышибло из моих глаз слезы.

– Н-да… – Паркер снова вздохнул. – Впечатляюще, но все ж не космос… Мне нужно показаться врачу. Моя нога временами покрывается мурашками, и ее точно иголками изнутри колет, а затем ни с того ни с сего она просто отказывается действовать. Проблема заключается в том, что меня отстранят от полетов, если хотя бы заподозрят, что со мною что-то неладно.

– Так отправляйся не к нашему летному, а к стороннему врачу, и он тебя, сохраняя, разумеется, врачебную тайну, подлечит.

Паркер издал самый горький смешок, который я когда-либо от него – да, пожалуй, и от кого-либо еще – прежде слышала.

– Полагаешь, мне это в голову не приходило? Еще как приходило, да только я – первый человек, побывавший в космосе. Я пойти никуда не могу без того, чтобы за мной не увязались искатели жареного – репортеры. Мне без их гнусных взглядов ни чихнуть не удается, ни со своими сыновьями в мяч поиграть, ни… Я даже навестить сво…

Он умолк на полуслове, и некоторое время единственными звуками, что доносились до меня, были шипение кислорода, мое собственное дыхание да свист воздуха, обтекающего наш самолет.

– Не можешь навестить своего?..

– Представь себе, не могу посетить в открытую своего собственного врача. – Произнес он, но я была почти уверена, что сказать изначально он намеревался нечто совершенно иное. – Если я сертифицирую тебя на «Т-38», позволишь ли ты мне, используя наши с тобой учебные полеты, маскировать мои визиты к врачу?

Стремясь выиграть время, я спросила:

– Что именно ты задумал? Я имею в виду… Неужели отправишь меня в небо одну, а сам незаметно улизнешь на прием к врачу?

– Нет. Конечно же, нет. Но неподалеку, если мы говорим о расстояниях, которые запросто покрывает «Т-38», находится подходящая для моих целей клиника, а поблизости – приемлемая взлетно-посадочная. Мы приземляемся там, и я направлюсь в клинику. Затем вернусь, и мы продолжим полет.

– Ты предлагаешь мне всего лишь «Т-38», но не место в ракете?

– Чего не могу, того не могу. – Его голова в шлеме повернулась, будто Паркер намеревался в очередной раз оглянуться. – У меня, разумеется, есть право голоса в Совете, но последнее, решающее слово все же не за мной. И кроме того, буду с тобой предельно откровенен. Скажу, что, будь на то моя воля, в Программе вообще не было бы женщин. Во всяком случае, до поры до времени уж точно бы не было.

– А известно ли тебе, что часов я налетала больше, чем ты?

– Да, известно. И знаю я и о «Мессершмиттах», и о стрельбе по мишеням, и обо всяких прочих подвигах, что вы, «ОСы», когда-то совершали, да только все ваши достижения летчику-испытателю без надобности. Скажу больше – присущие вам привычка к риску и самонадеянность явились бы для испытателя тяжкой обузой, а что уж говорить о тех, кто занят делом там, за пределами атмосферы.

– Как знать, как знать. Кроме того, как, по-твоему, станет ли моя, как ты изящно выразился, самонадеянность за пределами атмосферы проблемой большей, чем твоя больная нога?

Он бросил самолет в стремительный крен, будто считал, что тем самым опровергнет мое замечание.

Я засмеялась, вернее, лишь едва слышно хихикнула.

– Извини… Подожди. Я вовсе не над тобой смеялась. Просто самолет этот – само совершенство.

– Он действительно таков. – Паркер выровнял «Т-38», а затем повел его под небольшим углом вниз, от чего я ощутила себя почти парящей над своим креслом. – Так ты сделаешь то, о чем я тебя прошу?

Предложенная мне сделка представлялась воистину заманчивой, и еще несколькими месяцами ранее я бы, не колеблясь, на нее повелась. И меня бы тогда в общем-то не столько грядущая возможность самолично пилотировать «Т-38» вдохновляла, сколько надежда завоевать наконец-таки расположение Паркера. Да, то был бы реальнейший шанс перетянуть его на свою сторону, но теперь я была в Программе и отчетливо понимала, что астронавт непременно должен быть полностью пригоден для выполнения возложенной на него миссии, ну а моя сделка с Паркером, свершись таковая, поставила бы на кон чужие жизни, да и всю Программу в целом. И к тому же существовала еще и реальная опасность, что рано или поздно нас уличат в сговоре.

– Ты все еще ненавидишь меня? – спросила я.

– Н-да. – Он снова вздохнул и ненадолго замолк, будто давая невидимый со стороны выход своему безмерному эго. Спустя минуту он вновь заговорил: – Но признаю, что ты исправно держишь свое слово и до упора следуешь своим принципам.

– И ты не беспокоишься о том, что эти самые мои принципы побудят меня донести на тебя?

– Беспокоюсь, конечно, да особого выбора-то у меня уже нет. Ведь мне, как-никак, в ближайшее время грозит пожизненное приземление.

Повисло тягостное молчание, и свист обтекающего фонарь воздуха стал вроде бы слышен даже более явственно, чем прежде. Молчание на этот раз нарушила я:

– Я никому ничего не скажу, но… Но и большего от меня не жди.

– Ну что ж, отдаю тебе должное… – Голова Паркера наклонилась вперед, а затем резко вскинулась. – Ты честна, и это похвально. Да только прежде, чем дать окончательный ответ, все же прими к сведению и то, что мне ведомы твои весьма близкие отношения с «Милтауном».

35

НАМЕЧЕНЫ ЗНАЧИТЕЛЬНЫХ МАСШТАБОВ ИССЛЕДОВАНИЯ, КОНЕЧНОЙ ЦЕЛЬЮ КОТОРЫХ ЯВЛЯЕТСЯ ДОСКОНАЛЬНОЕ ВЫЯСНЕНИЕ ПРИЧИН ВОЗНИКНОВЕНИЯ УРАГАНОВ И ПРОГНОЗИРОВАНИЕ С БЕСПРЕЦЕДЕНТНОЙ ПРЕЖДЕ ТОЧНОСТЬЮ ИХ ДАЛЬНЕЙШЕГО ПОВЕДЕНИЯ

Для исследовательских работ будут привлечены три летающие лаборатории ООН ПАРИЖ, 3 ноября 1957 года

Следующим летом и осенью для специальных исследований ураганов будут задействованы три самолета Организации Объединенных Наций, сообщили сегодня официальные лица. Для этого проекта Военно-воздушные силы Соединенных Штатов предоставят Организации Объединенных Наций два самолета «B-50» Superfort[39] и один самолет «B-47» Stratojet[40]. Самолеты те в рамках постоянно продолжающихся исследований изменений погодных условий после падения Метеорита в 1952 году совершат облет всего побережья Атлантики в Северном полушарии, а также Карибского бассейна и Мексиканского залива.

Каким образом лучше всего сообщить своему мужу, что тебя шантажируют? Да и когда лучше?

За ужином?

К примеру, так:

«Послушай, милый, сегодня со мной произошла презабавнейшая история. Салат тебе передать?»

Или, быть может, в постели, отвлекая его от секса?

Я предпочла просто выпалить наболевшее во время чистки зубов:

– Паркер меня шантажирует.

Натаниэль вытащил изо рта зубную нить и, повернувшись ко мне, в недоумении переспросил:

– Что?

– Он знает о «Милтауне» и настаивает на том, чтобы я ему кое в чем отныне тайно помогала.

– Что?

Вновь из уст моего мужа прозвучало то же самое слово, но смысл его теперь стал совершенно иным, а муж мой так крепко сжал зубную нить, что она врезалась в кончики его пальцев, и они сделались мертвенно-белыми.

Я непроизвольно сглотнула, и запах мятной свежести, источаемый у меня во рту зубной пастой, достиг моего желудка, и его немедля скрутило тугим узлом. Я сделала глубокий вдох, и воздух обжег мою гортань холодом. Рука моя невольно потянулась к аптечке за «Милтауном», но я все же решила повременить.

Чертов, чертов Паркер!

Я не сообщила мужу о шантаже на работе, поскольку отчетливо понимала, что, поступи я так, он неминуемо бы ворвался в офис Клемонса и учинил бы там невесть что.

– Никому о том рассказывать не следует, – предостерегла я Натаниэля.

– Клемонса все же необходимо поставить в известность, – резонно возразил он.

Вставив зубную щетку в держатель, я вздохнула и предложила мужу:

– Давай перейдем в комнату и там присядем.

Натаниэль опустил взгляд. Увидев, какого цвета кончики его пальцев, он удивленно моргнул. Затем поспешно размотал зубную нить, бросил ее в мусорное ведро и принялся разминать пальцы.

– Ладно.

Усевшись на диване, я вдруг осознала, что руки мои предательски дрожат, а спину заливает пот. В очередной раз сглотнув, я опустила руки на колени. Получилась у меня ни дать ни взять расслабленная и женственная поза. Мама, поди, была бы мною сейчас вовсю горда.

– Если ты кому-нибудь проболтаешься о поведении Паркера, то и Клемонс прознает о том, что я принимаю «Милтаун», а также ему станет известно о моих фобиях и рвоте. И какими тогда станут его выводы? Сочтет ли он, что я гожусь для полета в космос? Не решит ли он, что я вообще не подхожу для участия в Программе? Он уже и без того считает меня не более чем рекламной зверюшкой, создающей благоприятное впечатление от деятельности МАК.

– Кто тебя подобной глупостью накачал? – Натаниэль подался вперед, и диван под ним заскрипел. – Поди, все тот же пресловутый Паркер?

Я невольно кивнула.

Муж мой поднялся на ноги и принялся мерить нашу комнатенку шагами, обходя, разумеется, разложенную сейчас «кровать Мерфи»[41]. Наконец он остановился перед кофейным столиком и, уперев руки в бедра и расставив ноги, произнес:

– Расскажи поподробнее, что все же произошло.

– Обещай, что никому ни словом не обмолвишься. – Кисти моих рук свело судорогой, но я все же в кулаки их не сжала. – И ничего не предпримешь по этому поводу.

Муж мой обратил свой взгляд на огни Канзас-Сити за окном и после продолжительной паузы промолвил:

– Могу лишь пообещать, что поговорю с тобой прежде, чем что-либо сделаю в дальнейшем. Большего не обещаю, поскольку не уверен, что сдержу слово, если таковое дам.

Большим пальцем я несколько раз провела себе по бедру, но дрожь в моем теле так и не унялась.

– У него – проблемы с левой ногой, – сообщила я. – Она, по его словам, временами покрывается мурашками, и ее точно булавками и иголками колет. Месяца два назад я случайно наткнулась на него на лестничной клетке, а он там встать на ноги вообще не мог. Просил меня никому об увиденном не говорить. Позже он, как мне показалось, весьма прилично ходил и даже вроде бы как ни в чем не бывало и бегал, и я было решила, что проблема его была только временной, разовой.

А еще, и об этом я к стыду своему сейчас все ж промолчала, было куда безопаснее подождать, а там, глядишь, кто-нибудь да и углядит его симптомы, а затем поделится своими наблюдениями с руководством Проекта.

Сделав очередной вдох, я подробно рассказала Натаниэлю о сегодняшнем полете, а затем и о требовании Паркера.

– Он взял меня с собой в клинику. Очевидно, не желал ни на минуту выпускать меня из виду.

– И ты отправилась с ним даже в смотровую комнату? – голос Натаниэля дрогнул.

– Нет… Конечно же, нет. Ждала его в вестибюле. – На посту медсестры был телефон, и я чуть было не позвонила Натаниэлю оттуда. Слава богу, как сейчас отчетливо понимаю, все же не позвонила. – Когда Паркер вышел, он был зеленым, что твой огурец. И он опрометью влетел в туалет, и там его немедля вырвало.

Проблема с небольшими клиниками заключается в том, что стены у них обычно невероятно тонкие, а мне по собственному опыту был отлично знаком звук, что издает человек, когда его неудержимо рвет.

– Минут через пять он вышел. Был он тогда бледным, но уже не зеленым, и глаза его опять закрывали огромные черные очки.

Об очках я упоминала далеко не случайно. Ведь мне отлично было известно, что после приступа рвоты глаза обычно краснеют.

Натаниэль хмыкнул.

– Очевидно, что диагноз ему поставили нешуточный. И что он тебе по этому поводу сказал?

Я покачала головой:

– Да ничего не сказал, а я спрашивать не стала. Позволила ему притвориться, что все обстоит наилучшим образом.

– Ты была к нему гораздо добрее, чем он того заслуживает.

Я вновь покачала головой:

– Просто не хотела выказывать к нему жалость.

– Что-нибудь еще?

– На обратном пути он позволил мне взять на себя управление «Т-38». То, разумеется, служило, по его мнению, мне наградой. – Мои пальцы сковал лед, в который превратилась кровь у меня в жилах. Как же у меня вообще получалось потеть и мерзнуть одновременно? – Вот в общем-то и все. Мы вернулись на аэродром МАК, а далее все происходило по штату, буднично, будто ничего и не случилось.

Натаниэль снова хмыкнул и принялся расхаживать по комнате. Он – мужчина высокий, длинноногий, и наша студия простором его не баловала. Да и «кровать Мерфи» сейчас была опущена, от чего места для перемещения в комнатенке оставалось уж совсем мало. Наконец муж мой остановился перед окном и принялся рассеянно разглядывать улицу внизу.

– Я мог бы… – вскоре начал он. – Мог бы, к примеру, настоять на внеочередном доскональном медосмотре всех астронавтов, сославшись на то, что ускорения при взлете нового ракетоносителя «Сириус» значительно превосходят то, что выдавал «Юпитер», и оттого требования к здоровью астронавтов должны быть радикально пересмотрены.

– Паркер твою одноходовку вычислит на раз.

– И все же я не позволю ему подвергать Программу и участвующих в ней людей риску лишь ради удовлетворения его непомерного эго.

– Он, как мне теперь стало ясно, вовсю тормозил запуск пилотируемых миссий, пока выяснял, какие именно проблемы у него со здоровьем, поскольку ничего толком о том до последнего времени и сам не знал.

– Но теперь предстоит миссия на Луну. – Свет уличных фонарей снаружи превратил волосы моего мужа в подобие короны. – Неужто ты предполагаешь, что он предпримет попытки отложить и ее?

Я покачала головой.

– Вряд ли. Думала об этом весь день напролет. Прикидывала и так, и этак. Но мне в любом случае все же придется отказаться от таблеток. И врача посещать мне впредь вряд ли стоит. И чем больше времени пройдет между моей последней заправкой и тем, когда Паркер попытается меня обыграть, тем лучше. А он такую попытку предпримет, я совершенно уверена. Хотя… Хотя, скорее всего, и ход свой он сделает далеко не сразу, поскольку затем у меня отпадет уже всякая причина для молчания по поводу его болезни.

Натаниэль, резко крутанув головой, взглянул на меня.

– Мне твое поведение не представляется разумным.

– А что мне еще остается? – Я развела руками, но, углядев, что пальцы мои дрожат, снова, и на сей раз весьма поспешно положила руки на колени. – Ему о моих проблемах известно, а я даже ведать не ведаю откуда.

Натаниэль, бурча себе что-то под нос, возобновил свое хождение по комнате. Наконец он вымолвил:

– Водитель…

– Какой такой водитель? – удивилась я.

– Помнишь, из-за нашествия репортеров мы остановились на ночь в отеле, и я в нашу квартиру за одеждой для нас обоих послал водителя, а еще попросил его прихватить и твой рецепт? Так он, несомненно, и есть источник информации Паркера, а больше ведь некому.

Так получается, что мой секрет известен не только Паркеру, но еще и по крайней мере водителю. И как долго… Сколько времени в таком случае еще пройдет до того, как новость о том, что я на регулярной основе принимаю «Милтаун», попадет в газеты? А потом меня уж точно взашей вышвырнут из Программы. Непременно вышвырнут! Вопрос теперь стоит лишь как скоро!

Мой желудок скрутило, и я с великим трудом поднялась на ноги и, пошатываясь, добралась до туалета. Скорчившись там на кафельном полу, я обхватила обеими руками унитаз, и меня в него и вырвало. Подошел Натаниэль и, устроившись прямо на полу позади, обнял меня за плечи.

И я ненавидела себя. Папа был бы разочарован мною, поскольку я не выдержала оказанного на меня незначительного, по его мнению, давления. Да и вообще, если мне не по силам справиться с текущим, земным стрессом, то, похоже, и участвовать в космической Программе не следует. Я была глупа и слаба, и то, насколько усердно я работала, значения не имело, поскольку во мне постоянно жила моя исконная болезнь.

Натаниэль наполнил стакан холодной водой и протянул мне.

– Никому не позволю причинить тебе боль.

Горло у меня саднило, и я, приняв из рук мужа стакан, прилично отхлебнула из него. Затем, прислонившись спиной к ванне, сиплым голосом поинтересовалась:

– Каким именно образом?

– Сам пока не знаю. – Он провел раскрытой ладонью по моим волосам и вниз по спине. – Но уверен, вскоре разберусь.

Натаниэль встал и открыл аптечку.

– Нет, – запротестовала было я.

Не обращая на меня внимания, Натаниэль достал бутылочку «Милтауна» и присел передо мной на корточки.

– Элма… Тебя тошнит, и ты чувствуешь себя несчастной? Так именно этого, очевидно, Паркер и добивается.

– Я не… – От боли в горле мой голос сорвался, но я спустя несколько секунд усилием воли все же закончила: – Я в том вовсе не уверена.

– Тогда позволь мне рассказать тебе то, что вижу я. – Натаниэль, устроившись на полу рядом и тоже прислонившись спиной к стенке ванны, обнял меня одной рукой за плечи и притянул к себе, в другой же у него по-прежнему был зажат пузырек с таблетками.

– Ладно уж, излагай.

– Тебе лучше. С этими пилюлями тебе несравненно лучше. – Он встряхнул флакон так, что таблетки в нем зазвенели. – Я так… Так беспокоился о тебе, прежде чем… До того, как ты стала их принимать. Я слышал, как тебя частенько рвало. И ты почти ничего не ела. Мы вместе ложились в постель, но ты не спала. И ты не делилась со мной своими проблемами. Я полагал, что ты – беременна, но потом… Помнишь, тогда в моем кабинете?.. Я действительно испугался за тебя тогда. А прямо сейчас? Сейчас я уверен, что Паркер намеренно усложняет твою жизнь, заставляя тебя отказаться от средства, которое тебе действительно помогает… И будь он сейчас поблизости, я бы его что есть силы ударил.

Последнее его заявление совершенно не вязалось с характером моего мужа, но произнесено оно было столь будничным тоном, что меня невольно разобрал смех. Вытирая выступившие вдруг слезы тыльной стороной ладони, я посмотрела на Натаниэля, но глаза его оказались плотно закрытыми, а между бровями явственно обозначилась глубокая складка.

– Ты… Ты не шутишь?

Он неторопливо глубоко выдохнул.

– Нет. – Перекатывая бутылочку в пальцах, Натаниэль покачал головой. – У меня никогда прежде не было столь сильной тяги к насилию. Если бы я оказался в нужное время в нужном месте, то, несомненно, ударил бы его. Ну а уж потом он бы, разумеется, из меня всю дурь вышиб.

При каждом вращении флакона маленькие белые таблетки внутри с дребезгом перекатывались, и едва слышный стук их сулил укутать меня простынкой спокойствия.

– Ума все же не приложу, как мне должно поступить, – призналась я.

– Полагаешь, проблемы, сами собой сгинув, перестанут довлеть над тобой?

– Хотелось бы, да только такое навряд ли случится.

Тяжело вздохнув, я прижалась к Натаниэлю и свернулась калачиком. Он крепко обнял меня и положил свою щеку мне на макушку.

– Вот что я, дорогая, думаю. Ты станешь отныне и впредь, пусть и с помощью пилюль, пребывать в полном здравии, а с Паркером мы уж как-нибудь да разберемся. Разберемся, разумеется, вместе, хотя и чуть позже. Пока не знаю, как именно, но уверен, что мы его вместе одолеем.

– С чего такая уверенность?

– А с того, что мы с тобою вместе уже пережили конец света. – Он поцеловал меня в затылок. – Да и к тому же ты, не забывай, – моя Леди-Астронавт.

* * *

Я проследовала за горничной Николь в гостиную, где, как оказалось, неторопливо жевали закуски и потягивали коктейли большинство членов «Девяносто Девятых». К сегодняшнему сборищу присоединились даже Хасира и Сабиха, но ни Бетти, ни Виолетту я к своему удовольствию здесь не узрела.

– Извините, что опоздала. Телефонный разговор вопреки всем моим стараниям прервать без грубости никак не получалось.

– А как ты, моя разлюбезная, поживаешь? – Поднявшись с подлокотника дивана, мне навстречу поспешила Николь. – Начнешь, надеюсь, с мартини?

– Поживаю я ничего себе. И от мартини для разгонки, разумеется, не откажусь.

Близкое знакомство с женой сенатора было вообще приятно, а дополнительную ценность ему придавало еще и то, что в доме Уоргинов недостатка в выпивке никогда не наблюдалось.

Из своей сумочки «Милтаун» я уже давненько выложила, но все же от него окончательно не избавилась, поскольку сам факт его наличия, пусть и не с собой и не сейчас, пусть даже и только дома в аптечке, уже сам по себе ощутимо снижал напряжение, вечно возникающее в минуты неуверенности.

Хелен, все еще держа в руке руководство, которое только что изучала, опрометью пересекла комнату и обняла меня.

– Скучала по тебе.

– Я тоже. Раза два, признаюсь, проходила мимо вычислительного отдела после своего «повышения», да только зайти всякий раз мне казалось как-то неловко. Может, в ближайшее время поужинаем вместе? А что ты читаешь?

Она пожала плечами:

– Да всего лишь штудирую расчеты орбитальных траекторий. В общем-то основы основ.

– Основы для вас обеих! – Николь со смехом протянула мне мартини. – А некоторым из нас с этими основами еще бороться и бороться.

– На этом-то наша торговля изначально и строится. Ты раскрываешь мне тонкости прохождения теста на симуляторе, а я на наглядных примерах учу тебя приемам вычисления орбит. – Я подняла свой бокал. – И если бы кто помог мне в голову вбить аббревиатуры, я была бы в высшей степени признательна и за ценой бы не постояла.

– Кто-нибудь знает, что такое СОМ? – Растянувшаяся на полу и согнув в коленях ноги, Хасира подняла глаза от раскрытой папки, страницы в которой изучала.

– Эм-м-м… – только и смогла я предложить.

– Система отслеживания МОРК, – выдала Ида, даже не отрываясь от книги, которую читала, и продолжила постукивать торцом карандаша по краю страницы.

– Серьезно? Аббревиатура внутри аббревиатуры? – Я запрокинула голову и уставилась в потолок. – А что же в таком случае означает МОРК?

– Мобильный оптический регистратор координат.

Почему, черт возьми, она еще не в отряде астронавтов? Неужели лишь только из-за цвета ее кожи? Нелепость полная!

– Ты непременно должна участвовать в Программе, – заявила я.

Ида фыркнула, но глаз от книги не подняла, а карандаш ее принялся отбивать дробь на странице быстрее прежнего.

– Правила предварительного отбора заявок – еще те себе правила, – после паузы поделилась своими представлениями я. – Да и вообще, похоже, отбор заявок – игра безо всяких четких правил, поскольку, как известно, для Виолетты и Бетти в них отыскались особые пункты.

– Элма. – Николь предостерегающе покачала головой.

– Да чего уж там. – Во мне вдруг взыграли все разочарования последних месяцев. – У Виолетты, как мне прекрасно известно, на время подачи заявления и ста часов налета в одиночку еще и в помине не было.

Из рук Иды выпала книга.

– Собственным ушам не верю. Неужели такое сказала ты? Белая?

– Да, ты не ослышалась. Хочешь подбросить доктору Кингу немного дополнительных боеприпасов? Посоветуй ему посмотреть журналы, в коих зафиксированы полеты Виолетты Лебуржуа и Бетти Роллс. Всякому же ясно, что Виолетта здесь только потому, что она – француженка, а муж ее – уже состоявшийся астронавт. Супружеская пара в космосе – отменная история для прессы, ведь верно?

Заговорила Николь:

– Ты не ошибаешься. И в то же время ты не совсем права.

– Наличествует неоспоримая дискриминация, чистая и сразу всякому зримая, словно первый, только что выпавший снег, – продолжила свою мысль я. – А Бетти в Программе лишь только потому, что наше руководство, видите ли, возжелало дополнительной рекламы, и всемирно известный журнал «Лайф» явился им вполне подходящей к случаю порукой. В общем, по моему мнению, вместо этой парочки следовало бы выбрать двух более квалифицированных кандидаток, и какого цвета их кожа – не все ли равно.

– Думаешь, я была лучшей из всех кандидаток, которых отборочная комиссия протестировала? В самом деле полагаешь, что была? – Николь снова покачала головой, и глаза ее заблестели. – Да, я в полный рост прошла квалификационный отбор, но, несомненно, учитывалось в сухом остатке и то, что мой муж – сенатор, и что он с самого первого дня поддерживает программы МАК. А Хасира стала королевой на конкурсе красоты, и…

– Она не просто королева красоты, а королева красоты со степенью магистра в области инженерии. – Мне не понравилось, к чему Николь клонит. Она ставила под сомнения весьма реальные, замечательные качества, которыми обладали уже отобранные женщины. И… И мне, признаюсь, совершенно не хотелось, чтобы она в своих рассуждениях добралась и до моей скромной персоны.

Хасира приподнялась и уселась на полу, скрестив под собой ноги.

– Да, все так, но я была не единственной бразильянкой с лицензией пилота и дипломом инженера, однако из всех четверых моих землячек времени налета оказалось больше у меня.

– А у меня не только докторская степень по физике и математике в Стэнфорде, но еще я – и Леди-Астронавт мистера Волшебника.

– Все дело в том, что именно такие истории и хочет поведать досужей публике МАК. – Николь пожала плечами и сделала очередной глоток из своего бокала с мартини. – Такова уж в наши дни политика, и сетовать на то, поверь уж мне, смысла нет.

– И истории, кои намерена поведать публике МАК, чернокожих людей не включают? – Я вздрогнула, осознав, что вычеркнула из уравнения Хелен. – Или, допустим, выходцев из Тайваня? В них место находится только белым.

Ида пожала плечами и с глухим стуком захлопнула книгу.

– Чему тут удивляться? Все те же старые как мир истории. Просто теперь нам открылась очередная глава. – Она встала и демонстративно потянулась. – Знаете, а мне, пожалуй, уже пора.

Последовал хор зевков и одобрительных возгласов, и вечеринка на том и завершилась.

Надевая шляпу и натягивая перчатки, я все время порывалась еще порассуждать о несправедливости установившихся в этом мире порядков, но делать этого не осмелилась. В основном потому, что Ида довольно ясно дала понять, что считает эту тему до поры до времени исчерпавшей свой потенциал для досужего обсуждения.

А потом вдруг я осознала, что и сама толком не уверена, насколько мой гнев вызван желанием помочь делу чернокожих, а насколько тем, что мне нестерпимо жаждется с глаз долой убрать Виолетту и Бетти.

36

ДОКТОР КИНГ ВО ВСЕУСЛЫШАНИЕ ОБВИНЯЕТ МАК В РАСОВОЙ ДИСКРИМИНАЦИИ

Специально для «Нэшнл таймс» КАНЗАС-СИТИ, штат Канзас, 22 ноября 1957 года

Опираясь на полученные им из «надежных источников» утверждения о том, что две чернокожие так называемые леди-астронавтки не были допущены до участия даже в отборочном конкурсе космической Программы на вакансию «астронавт», проповедник-негр с Юга обвинил Международную аэрокосмическую коалицию в дискриминации по расовому признаку, и Исполнительный комитет Организации Объединенных Наций назначил специальные слушания для выяснения истинности выдвинутых обвинений. Директор МАК, Норман Клемонс, по сему поводу официально заявил, что две упомянутые доктором Кингом женщины действительно проходили отбор, но вовсе не в качестве потенциальных астронавтов, а тестировали их всего лишь в ходе пилотной программы на соответствие первичным требованиям, предъявляемым к вероятным участникам миссий, задачей коих в самом ближайшем будущем, судя по всему, станет создание внеземных колоний.

МАСТИФ был вовсе не собакой, а всего лишь аббревиатурой, что радости непосредственно познающим его не доставляло. «Моделирующий аварийную ситуацию тренажер инерционный фиксированный» – а именно так расшифровывалась нелепая аббревиатура МАСТИФ – представлял собой гигантскую штуковину, несомненно, спроектированную безумным ученым, и выглядела эта штуковина средневековым орудием пыток, каковым, по сути, пусть и не средневековым, а самым наисовременнейшим, но все же являлась.

Сейчас в самом центре этого сооружения к креслу крепко-накрепко ремнями была пристегнута Николь. Жесткое пластиковое кресло под ней было точной копией того, что предназначалось астронавтам проекта «Артемида», и Николь располагалась на нем почти точь-в-точь, как бы на нем расположился любой астронавт проекта «Артемида», да только голова ее, в отличие от любого из них, была намертво зафиксирована на подголовнике ремнем. Механизмы, приводящие кресло в движение, позволяли вращать его независимо друг от друга по осям крена, тангажа и рысканья, а само кресло со всех сторон окружали алюминиевые трубки, от чего казалось, что находится Николь в клетке.

Непосредственно сейчас Николь вращалась со скоростью пятнадцать оборотов в минуту, но кресло могло быть разогнано и до тридцати. Теоретически тренировка на этом тренажере давала нам представление о кувырке, который вдруг, да и произойдет во время выхода в открытое космическое пространство. Хотя, разумеется, никому из нас там не доведется кувыркаться со скоростью тридцать оборотов в минуту, а если и доведется, то означать это будет, что ситуация ужасно, ужасно хреновая, и выйти из нее живой, несмотря ни на какие предварительные тренировки, вряд ли удастся.

Подобное испытание предстояло сегодня пройти еще и мне, Хасире и Бетти, и я, прислонившись к стене диспетчерской, терпеливо ожидала своей очереди. Тренинг проводил настоящий ученый, но оценку действий каждой из нас согласно протоколу ставил один из уже участвовавших в космических полетах астронавтов, а в данном случае таковым являлся Паркер. Он стоял с секундомером в руке у смотрового окна, а рядом с ним, разумеется, была именно Бетти, и Бетти наша старалась сейчас всем своим видом продемонстрировать полное безразличие. Старания стараниями, безразличие безразличием, да только наличествовал еще и просто внешний вид, а внешний вид Бетти был таков, что скрыть темно-синие мешки под глазами не в состоянии оказался даже толстенный слой косметики на ее лице.

Поговаривали вроде, что на слушаниях в ООН ей пришлось совсем уж несладко, хотя, разумеется, ее непосредственной вины в дискриминации по расовому признаку в МАК уж точно не наличествовало, и оттого не испытывать к ней хотя бы толику сочувствия было весьма затруднительно.

Николь попыталась прекратить вращение, и, повинуясь ее команде, кресло под ней с шипением выпустило из себя струю азота. Параметры вращения кресла радикально изменились, но вращаться оно не перестало, и Николь, очевидно, действуя уже на опережение, вновь прикоснулась к рычажкам на подлокотнике. Реактивный двигатель, повинуясь ее команде, вновь зашипел и вновь выстрелил струей газа, но опять изменилось лишь то, как вращается кресло, но вращение вовсе не сошло на нет.

Мой желудок скрутило узлом, но «Милтаун» был оставлен дома, поскольку рисковать тем, что мои рефлексы замедлятся перед сегодняшним, далеко не самым простым тренингом, я вовсе не желала.

По крайней мере, репортеров принудили не использовать в помещениях МАК вспышки, хотя, полагаю, именно здесь, вблизи тренажера МАСТИФ, стробирование стало бы вполне достойным дополнительным источником для дезориентации в пространстве подопытных кандидатов в астронавты.

Моя правая рука принялась непроизвольно подергиваться, будто перемещая рычажки на подлокотнике, управляющие тягой реактивных сопел, будто пытаясь предугадать подходящие мгновения и количество газа, необходимое Николь для замедления вращения кресла.

Хасира левой рукой заправила волосы с затылка за правое ухо и обратилась к Паркеру:

– Эй, босс! Насколько испытание в здешней камере пыток действительно похоже на реальное пребывание в космосе?

Тот, пожав плечами, признался:

– Лишь отчасти.

– Так к чему оно нам вообще в таком случае?

Он рассеянно покачал головой, сосредоточившись на секундомере и на происходящем за окном. Затем вдруг в сердцах воскликнул:

– Давай же, Уоргин… Давай! Приложи все усилия, и ты непременно справишься.

Мгновение спустя вращение по оси тангажа практически прекратилось, и Николь начала работать над вращением по оси крена, но задача была не из простых, поскольку ей приходилось одновременно управляться и с осью тангажа. Но с каждой своей новой попыткой, с каждым очередным выхлопом газа действия Николь становились все более и более быстрыми и искусными.

Реактивные двигатели произвели очередные, на сей раз два подряд коротких хлопка, и Николь стабилизировала рысканье. Паркер удовлетворенно кивнул.

– Отменно сделано… Видели, как она успокоила кресло, дав дважды коротко тягу в нужном направлении?

– Получается, что два коротких интенсивных импульса приносят лучший результат, чем с тем же самым вектором более продолжительная, но незначительной мощности тяга? – поинтересовалась Хасира.

– В большинстве случаев дело обстоит именно так. – Паркер почти полностью перенес вес своего тела на правую ногу, стопой же левой, слегка согнув эту ногу в колене и оперев ее только на пятку, принялся совершать движения туда-сюда, а вскоре, непроизвольно поморщившись, все же продолжал: – И кроме того, при использовании долговременной тяги малой мощности даваемого ею импульса зачастую недостаточно для получения желаемого эффекта, а топливо та тяга жрет – будь здоров, и пользователь зачастую осознает это лишь после того, как баки оказываются пусты либо почти пусты, что, в сущности, в реальных условиях обычно одно и то же.

Еще дважды подряд снаружи послышались хлопки реактивных двигателей, а затем последовало продолжительное шипение, и Николь таки окончательно усмирила вращение своего кресла уже и по оси рысканья.

Паркер опустил свою левую стопу полностью на пол, и, словно всего лишь проверяя работоспособность ноги, перевел на нее поначалу лишь часть собственного веса.

Прочистив горло, я сделала к нему шаг и спросила:

– Предполагаются ли в ближайшем будущем еще какие-либо полеты на «Т-38»?

Он дернул было головой в мою сторону, но тут же вновь уставился на Николь в кресле за окном и все же пробормотал:

– Не вижу в том ни малейшей необходимости.

После того достопамятного полета в клинику он попросил меня о повторном лишь однажды, а с тех пор я все ждала да ждала, когда же Паркер либо обратится ко мне с предложением аналогичного вояжа либо наконец выдаст меня, но он упорно молчал, оставаясь все тем же надменным лицемером, за исключением тех случаев, когда преподавал, а уж тогда он мне почти нравился.

– К чему нам этот симулятор? – Бетти положила руку на руку Паркера. – Ведь сами же говорите, что в космосе все происходит совсем иначе.

– Все так, милая, но чего-либо более похожего на то, с чем имеешь дело в космосе, на Земле просто не найти. – Паркер нажал на кнопку секундомера. – Хорошо, Уоргин, на сегодня с тебя достаточно. Йорк, переодевайся по-быстрому.

Мое сердце забилось значительно чаще, чем считаными секундами ранее. Я пыталась убедить себя, что волнение вызвано не самим предстоящим испытанием, а лишь тем, что к установке – орудию пыток – придется идти через толпу репортеров.

Паркер подошел к двери и небрежно положил руку на плечо техника.

– Хорошенько поработай с ней. Журналы мне принесешь?

– Разумеется, сэр. – Техник враз расправил плечи, и лицо его расплылось в улыбке, и со стороны показалось, что простое прикосновение Паркера вдохнуло в него живую искру.

– Извините. – Бетти уперла руки в бока. – Мы здесь уже в третий раз, а до меня очередь еще так и не дошла.

Паркер, обернувшись через плечо, мельком взглянул на нее и почти равнодушно произнес:

– Мне платят не за то, чтобы я тратил время и ресурсы правительства впустую. Так что просто по-прежнему будь изысканно красивой и пиши свои статейки в журнал, а ничего большего от тебя никто и не ожидает.

В общем-то он опять оказался вовсе не плох. Да и вообще он был абсолютно прав. Да только его манеры! Я хоть и была с ним полностью по сути согласна, но вслух подобного в отличие от него никогда бы не высказала.

Хотя подождите, подождите… Не высказала бы?

Нет, нет, это не чистая правда. Ведь я и впрямь раньше говорила подобное о Бетти, а ей потом даже пришлось давать показания в Конгрессе. Я глубоко вздохнула и повернулась к ней. Щеки ее оказались налиты краской, но в руке у нее был уже зажат репортерский блокнот.

– Ты сильно расстроилась?

– С чего бы это вдруг? – Она лучезарно улыбнулась и принялась что-то черкать в блокноте. – Моя первейшая задача – просто описать, как выглядит один из ваших шизофренических тренингов, а сделать это, разумеется, гораздо легче не в качестве подопытного, а в качестве стороннего наблюдателя. Ты разве не согласна со мной?

– Полностью согласна.

– Так поторопись к камере пыток, а не то Паркер не ровен час еще прежде сдерет с тебя три шкуры.

Я, схватив со скамейки свой шлем, распахнула дверь диспетчерской и поспешно вышла на платформу. Там техник помогал Николь выбраться из кресла припаркованного МАСТИФа, а Паркер, стоя рядом, жестикулировал, давая ей советы на будущее. Несомненно, в чем я убедилась в очередной раз, он был воистину толковым, терпеливым наставником, но человеческие его качества, как мне было доподлинно известно, оставляли желать лучшего, и как столь противоречивые сущности уживаются в одном человеке – мне оставалось лишь гадать.

Я вполне сознательно остановилась перед репортерами, демонстративно показывая, что намерена надеть шлем. Сегодня я сосредоточилась на позировании, делая вид, что вовсе не позирую, и то было очередной моей тренировкой, целью которой являлось снизить мою чувствительность к воздействию на меня докучливых представителей прессы.

– Элма! Какое задание для вас сегодня стало самым захватывающим?

Меня всегда в подобных случаях подмывало выпалить что-нибудь вроде «наведение маникюра», но от этой реплики я все же воздерживалась, поскольку из личного опыта уже отлично знала, что произнеси я эту или ей подобную глупость, так ее непременно напечатают в завтрашних выпусках газет.

– Сегодня в процессе имитации маневра стыковки я отрабатывала использование эР-эН-эС в широкополосной мертвой зоне вблизи орбитальной станции, – произнесла я, к собственному удивлению, без малейшей запинки.

Оказалось, что изучение проклятых аббревиатур все же смысл имело, и аббревиатуры эти хоть на что-то полезное мне сгодились.

Я стала неторопливо надевать шлем, и немедля защелкали, зажужжали камеры, и то было прекрасно. Ведь камеры угрозы для меня не представляли, и я отлично знала, чего от меня хотят ненасытные журналюги.

И тут мне в голову пришло, что, очевидно же, четкое понимание того, чего от меня хотят, и станет той самой палочкой-выручалочкой, что позволит мне побороть все мои исконные фобии.

Да уразумей я это прежде, перешила бы свой летный костюм так, чтобы он подчеркивал мою фигуру, как это сделала Николь, а она сейчас шла от МАСТИФа ко мне, и талия ее была обтянута чуть туже, чем казалось вообще возможным в и без того облегающем комбинезоне. За ней, улыбаясь репортерам, следовал Паркер, и его хромота сегодня вовсе не казалась серьезной. Подумаешь, просто немного болит левая нога, да и заметить это можно было, лишь внимательнейшим образом присмотревшись.

– Полковник Паркер! Каковы успехи у дам, которых вы нынче опекаете?

– Они в высшей степени достойно представляют свои нации. – Он одарил репортеров своей отменно деланой улыбкой. – Мы все ими гордимся.

Я направилась к МАСТИФу, горя желанием улучшить результат, который на сем дьявольском агрегате только что продемонстрировала Николь.

– Правдивы ли слухи о том, что в предстоящей миссии, целью которой является высадка людей на Луну, вы будете заменены?

В зале воцарилась тишина, и даже гул генераторов, казалось, замер на полутакте. Паркер побледнел, но улыбка с его лица все же полностью не исчезла.

– Любопытно было бы узнать, каковы источники вашей информации. На ваш вопрос все же отвечу. Да, слухи правдивы.

Я никому ничего не рассказывала.

Бог мой! Всему виной Натаниэль, что ли?

Зал снова пришел в движение. Я бы сказала даже – в неистовство. Теперь все репортеры одновременно выкрикивали свои вопросы, обращаясь исключительно к Паркеру. Тот воздел руки к потолку, и каким-то чудом репортеры замолкли.

– У меня – травма со времен войны. Травма долгое время вовсе не давала о себе знать, но теперь проявилась, и потому руководство агентства и я единодушно решили, что мне надлежит ею безотлагательно заняться. – Паркер снова улыбнулся. – Уверен, вы понимаете, что строить даже предположения о том, кто заменит меня, я пока не имею возможности. А теперь извините, но мне необходимо вернуться к повседневным делам, в данном конкретном случае – продолжить занятия с кандидатками в астронавты. Йорк. Занимайте кресло.

Паркер развернулся и ушел. Ушел от всех нас, поскольку в диспетчерскую не вернулся, а вовсе покинул зал, где располагался МАСТИФ.

Черт возьми. Черт! Черт!! Черт!!! Я никому ничего не рассказывала, но на то, что Паркер мне поверит, не было ни единого шанса.

Улыбнувшись технику, который стоял у кабины тренажера и намеревался накрепко пристегнуть меня к креслу, я небрежно пожала плечами и сообщила:

– Только в дамскую комнату сбегаю и вернусь в мгновение ока.

И я опрометью пронеслась вдоль платформы и выскочила через дверь, которой только что воспользовался Паркер. Едва дверь передо мной распахнулась, как я тут же узрела его, он же, услышав чуть позже звук закрывающейся двери, немедля отлепил спину от стены и выпрямился. Оглянулся через плечо с легкой улыбкой, но узнал меня, и улыбка тут же сползла с его лица.

– Я же велел тебе занять кресло в тренажере.

– Я никому ни словом не обмолвилась.

Кроме Натаниэля, конечно, но он обещал, что непременно оповестит меня о своих намерениях, прежде чем предпринимать хоть какие-либо действия.

Паркер уставился в пол, а лицо его стало совершенно непроницаемым. Помедлив, он едва слышно произнес:

– Я сам сказал.

Я находилась примерно в десяти футах от него и медленно к нему двигалась, но его неожиданное признание остановило меня.

– Но…

– У меня на позвоночнике в области шеи – костные шпоры. Причина их, всего вероятнее, – многочисленные катапультирования во время летных испытаний. Шпоры частенько давят мне на нервный ствол. – Он коротко, вроде даже небрежно пожал плечами, будто речь сейчас шла о сущих пустяках. – Я прекрасно знаю, какого мнения ты обо мне, но хочешь верь, хочешь нет, о Программе я забочусь значительно больше, чем о своем месте в ней. Оставь я все как было, стал бы для Программы серьезной угрозой.

Что на такое скажешь?

И я спросила:

– Твоя болезнь излечима?

– Вроде как. Хирургическим путем. Вообще-то у меня завтра операция.

– Чем-нибудь смогу тебе помочь?

– Да. Садись в гребаное кресло, как я тебе уже и велел. – Он поднял голову и сделал шаг ко мне. – И не оскорбляй ни себя, ни меня, притворяясь, что тебе и в самом деле не наплевать на мои проблемы.

– Вот те раз… Куда уж мне до тебя! Ведь в искусстве оскорблять ближнего ты, как я посмотрю, по-прежнему равных себе не знаешь.

Уголки рта Паркера презрительно скривились.

– Иди и, черт возьми, выполняй поставленную перед тобой задачу, кандидат в астронавты. Надеюсь, к моему возвращению ты с МАСТИФом хотя бы в самых общих чертах ознакомишься.

Я забыла, с кем имею дело, и на короткий промежуток времени он мне показался даже вполне нормальным человеком. Ан нет! Сразу же за тем он наглядно подтвердил мои прежние выводы, в очередной раз доказав, что нормальным человеком он вовсе не является.

– Будет исполнено, сэр, – воскликнула я.

– И в будущем больше не высовывайся и делай лишь то, что тебе говорят. Пока ты не представляешь угрозы для Программы, мои уста – на замке. – Он сделал еще один шажок ко мне. – Но помни, что, как только я сочту иначе, ты из игры выбываешь. Доступно объясняю?

Непроизвольно сглотнув, я кивнула, про себя же теперь пожалела, что «Милтаун» сегодня оставила дома.

* * *

Ходили слухи, что если бы Паркер своевременно не лег на операцию по удалению костных шпор, то с большой долей вероятности оказался бы вскоре полностью парализованным на всю жизнь, что делало всю преподнесенную им мне историю «Я вовсю донельзя забочусь о Программе» полнейшей чушью. Хотя стоит ли верить слухам? Так, например, один из них на полном серьезе утверждал, что Паркеру в голову вживили зонды инопланетяне, и в ходе предстоящей хирургической операции их из него извлекут.

Утреннее собрание персонала в понедельник началось с того, что Клемонс, как обычно, заполнил часть комнаты поблизости с председательским столом облаками сигарного дыма, а затем из-под зловонных облаков послышалось:

– Итак. Во-первых, сообщаю всем вам, что полковник Паркер прекрасно перенес операцию. Никаких осложнений не наличествует, и мы, как я искренне надеюсь, увидим его среди нас приблизительно через месяц.

Признаюсь, я испытала огромное облегчение от того, что Паркера поблизости не будет месяц. Целый месяц! Еще один месяц, что отдалит меня от моего последнего посещения врача, и, возможно, даже если Паркер кому-нибудь и расскажет потом о «Милтауне», то это не явится для меня реальной проблемой. Хотя, душой кривить не стану, некоторое количество таблеток я все же на крайний случай приберегла, но прознать об этом вряд ли кому удастся.

– Как? Ему сделали операцию? – Лебуржуа удивленно подняла брови. – Так у нас же групповое занятие с ним завтра.

Клемонс, попыхивая сигарой, кивнул.

– Понимаю. Вам прежде о проблемах Паркера со здоровьем было невдомек, но, видите ли, он до последнего тянул. Надеялся на лучшее. Не хотел никого подвести. В общем, он – член нашей команды. И человек воистину душевный.

Я от такой трактовки произошедшего невольно закатила глаза.

– А кто его заменит? – Бетти, журналистка до мозга костей, всем телом подалась через стол вперед. – В лунной миссии, я имею в виду?

– Его тенью и преданным соратником всегда и всюду был Малуф, так что он, судя по всему, Паркера в лунной миссии и заменит. – Клемонс подтянул к себе листочки с повесткой текущего дня. – Итак, у нас наличествует ощутимое расхождение с ранее утвержденным графиком… Придется снять Малуфа со следующего полета на «Лунетту», поскольку ему ныне предстоит сосредоточиться на подготовке к лунной миссии. Бенкоски и Терразас – уже на околоземной станции, но им, судя по всему, в ближайшее время потребуется дополнительная рабочая сила.

Клемонс надолго замолчал, будто в рассеянности перебирая листки перед собой.

Конечно же. На орбитальной станции нехватка рабочей силы, но женщины в эту категорию, по мнению начальства, никак не вписываются.

– Теперь проясню, что предпринимаемые изменения не являются пиар-акцией, и они даже наималейшего отношения к слушаниям в комитете ООН не имеют, – вновь заговорил Клемонс. – Мы уже давно планировали расширить Программу, а сейчас случилось так, что ключевая фигура Проекта – полковник Паркер – на время выбыл из строя, и сие событие слегка ускорило приведение в жизнь давно уже намеченного.

Конечно, так оно и было. Кто бы сомневался!

Я взглянула на Николь. Оказалось, что рот ее искривила недовольная гримаса.

– Между тем… Полагаю, подоспело самое время отправить в космос одну из наших дам – кандидаток в астронавты.

Сабиха резко продвинула свой стул вперед и принялась неистово сверлить Клемонса глазами. Над ее головой будто возник пузырь, в котором, как у героя комикса, явственно были начертаны ее мысли: «Я. Пусть это буду я. Пожалуйста, пусть это буду я!»

Несомненно, узреть подобный пузырь можно было сейчас и над головой каждой из нас.

Я сидела спокойно, сложив руки на коленях, как учила меня мать, хотя под рубашкой сердце мое грозилось выпрыгнуть наружу и неистово, хотя и слышно лишь мне одной, вопило: «Выбери меня. Выбери…»

– Предложение Паркера, и я с его мнением полностью согласен, состоит в том, что послать в космос следует Хасиру Пас-Вивейрос. – Клемонс опустил сигару. – Поздравляю Хасиру.

Утренние собрания были обычно тихими, поскольку на повестке неизменно стояли лишь текущие, сугубо профессиональные вопросы, а тут вдруг такое!..

Наконец-то! Женщина наконец-то отправится в космос. И даже мужчины – участники сегодняшнего утреннего сборища были явно рады успеху Хасиры. Я поздравила ее широкой улыбкой. Настолько широкой, что у меня даже заныли мышцы лица.

И я действительно от всей души была за нее рада. Хасира была настоящим пилотом и воистину заслужила право отправиться в космос, и именно она-то и станет первой женщиной, побывавшей там.

Но мне… Меня все ж обуревали весьма противоречивые эмоции.

Разумеется, я была несказанно довольна тем, что ни Бетти, ни Виолетта, которые участвовали в Проекте лишь ради рекламы, выбранными не оказались. Кроме того, я испытала облегчение и от того, что выбор пал не на меня, поскольку понимала, что первая побывавшая в космосе женщина подвергнется воистину неистовому вниманию представителей прессы, а меня такое внимание, несомненно, сломило бы. Особенно учитывая то, что прибегать к помощи «Милтауна» я наотрез отказалась.

Но в то же время часть моего мозга невольно задавалась вопросом, а не удалось ли Паркеру, как он и грозился, намертво приземлить меня.

37

ЖЕНЩИНЫ ВОИСТИНУ ГОТОВЫ К ПОЛЕТАМ В КОСМОС

Автор: РОБЕРТ РЕЙНХОЛД КАНЗАС-СИТИ, штат Канзас, 16 декабря 1957 года

На следующей неделе, если намеченное пойдет в соответствии с планом, будет достигнута новая веха в истории астронавтики, поскольку в космос почти на шесть суток вместе с двумя другими членами экипажа – мужчинами – отправится и уроженка Бразилии Хасира Пас-Вивейрос, и она таким образом станет первой женщиной, побывавшей за пределами земной атмосферы.

Решение Международной аэрокосмической коалиции об отправке 32-летней королевы красоты в космос было принято, несомненно, вопреки давно устоявшимся и, по всей видимости, ошибочным представлениям относительно способности женщин выдерживать физические и психологические нагрузки такового испытания.

Сидя за столом ответственного за запуск, я отчетливо поняла, с чего это вдруг Паркер, сидя здесь, вечно подбрасывал и ловил свой чертов теннисный мяч. А я вообще-то даже и ответственным за запуск не была – удовольствие сие в очередной раз заполучил Клири, я же сейчас лишь наблюдала за тем, как свою космическую прогулку завершают Бенкоски и Малуф, а Клири рассеянно занимался рисованием – заполнял уже не знаю какую по счету страницу кружками, прикрепленными к кружкам, прикрепленным к кружкам… Внезапно рука его на очередной странице прочертила неровную линию.

– Черт. – Он выпрямился в кресле и щелкнул кнопкой на микрофоне, одновременно подключая другой рукой связь с космическим модулем к громкоговорителям, расположенным по всему Центру управления полетами. – Какого рода проблема?

По залу разнесся голос Бенкоски, и тихое бормотание праздных разговоров немедля прекратилось.

– Не задраивается люк.

Все в зале сразу пришли в движение. Натаниэль одновременно схватил наушники и трубку телефона. Я крутанулась на своем вращающемся кресле и потянулась к папкам, которые занимали полки на стене позади стола ответственного. Там, как мне отлично было известно, находился целый том, посвященный люкам и их функционированию, включая процесс закрытия.

– Принято. Опишите неисправность подробнее. – В голосе Клири не было и намека на энергию, наполнявшую Центр управления. Работа Клири состояла помимо всего прочего и в том, чтобы служить единственным голосом, с которым имеют дело астронавты, и то было совершенно верно, особенно сейчас – в то время, как все остальные в зале почти одновременно неистово перебирали все наличествующие, на их взгляд, возможности.

– Его край останавливается приблизительно в полудюйме от положения закрытия, а далее люк не идет. Мы искали, что тому виной, но ничего не обнаружили, – сообщил Бенкоски, а затем его дыхание стало эхом отдаваться в Центре управления полетами.

Я поморщилась. В капсуле не было воздушного шлюза, а наличествовал лишь только люк с торца, и оттого для выхода в открытый космос оба астронавта облачались в скафандры высокого давления. Очевидно было, что если они не сумеют задраить люк, то и на Землю вернуться живыми им тоже не суждено.

– Не расположен ли люк под углом к своему штатному положению? Не деформирован ли он?

– Расположен он без перекоса, по штату, и видимых деформаций на нем не наблюдается.

Голос Бенкоски смолк, и послышалось ровное шипение кислородной смеси, поступающей в его шлем.

Со схемой в руках подошел Натаниэль.

– Скажи ему, чтобы максимально раскрыл люк. Тогда на запорном механизме станет виден упор, и, потянув за него, получится распахнуть крышку люка уже полностью, а затем и осмотреть ее края предельно тщательным образом.

Клири кивнул и, обращаясь к Бенкоски, повторил услышанное.

– Подтверждаю полное открытие люка, – вскоре сообщил тот. – Теперь производим его максимально тщательный осмотр.

Далее мы услышали через громкоговорители его разговор с Малуфом. Капсула была настолько мала, что находиться рядом с люком мог только один из них, и очевидным стало, что с возникшей проблемой сейчас бьется Малуф.

Натаниэль меж тем принялся совещаться с командой механиков. Вскоре в зал, зябко кутаясь в пальто, вбежал Клемонс и немедля потребовал отчет о текущем состоянии дел, я же, ссутулившись над столом ответственного, постаралась прикинуться девочкой-невидимкой.

– Канзас, мы обнаружили проблему, – прорвался сквозь гул болтовни в зале голос Малуфа. – Рядом с уплотнением в непосредственной близости с шарниром застряла стопорная шайба. Сейчас пытаемся ее извлечь.

– Рад слышать. – Плечи Клири слегка приподнялись.

Мои тоже, ибо хуже всего было не знать, в чем, собственно, причина проблемы. Теперь уж астронавты с ней враз разберутся.

Натаниэль, наклонившись над столом ответственного, вроде как небрежно спросил Клири:

– Есть какие-нибудь новости о том, как поживает наш героический полковник Паркер?

– Уже лучше. Правда, носить на шее ему теперь приходится весьма забавный ошейник. – Клири едва слышно хмыкнул. – Он, конечно, не находит его забавным. Помнится, он назвал его… Как там… Потешным.

– «Потешным»? – Я посмотрела на Клири. – А ошейник и вправду потешный?

Не знаю уж, покраснел ли Клири, но очередной чистой страницей перед собой он вдруг опять весьма заинтересовался и принялся привычно заполнять ее кружками. Натаниэль обменялся со мной многозначительным взглядом и беззвучно, одними губами произнес: «Потешный ошейник», а затем растопыренной ладонью правой руки произвел перед своим горлом несколько движений вверх-вниз, наглядно демонстрируя процесс мастурбации.

Я тут же закашлялась, что было сейчас, вероятно, не самым изящным способом скрыть рвущийся из меня наружу смех.

– Есть какие-нибудь идеи, когда состояние здоровья позволит ему, э-э, вернуться в строй? – небрежно поинтересовалась я.

– Да, в самом деле. – Натаниэль кивнул, довольно успешно подавляя ухмылку. – Запуски без него совсем не те, что прежде.

Слава богу, Клири сделал вид, что пропустил все наши издевательские реплики мимо ушей.

– Полагаю, что пройдет еще не менее года, прежде чем все кости у него срастутся. Хотя, разумеется, к административной работе он вернется гораздо раньше.

Выходило, что административной работой займется он весьма и весьма скоро. Не слишком отрадно для меня, а вот целый год без Паркера стал бы действительно мне в радость.

– Канзас, вытащить стопорную шайбу не получается. Пальцы перчаток слишком громоздки, и оттого ухватить ее не представляется возможным. Малуф предлагает воспользоваться отверткой, но в таком случае почти наверняка будет нарушена цельность уплотнителя по краю люка. Жду ваших инструкций относительно того, что нам надлежит теперь предпринять.

Мой муж немедля исчез, и появился доктор Натаниэль Йорк.

– Сколько у них осталось кислорода?

Клири, глядя на него, нахмурился.

– Они спрашивают… – Он, скрывая замешательство, покачал головой.

– Какой у вас запас кислорода в скафандрах? – вопреки протоколу напрямую обратился к астронавтам Натаниэль.

– На сорок пять минут плюс-минус пять, – голос Бенкоски звучал абсолютно спокойно, и спокойствие то было спокойствием пилота, что вечно сбивало непосвященного с толку, поскольку очевидно же было, что пилот обсуждает сейчас возможность своей собственной смерти в самом обозримом будущем.

Натаниэль провел тыльной стороной ладони по губам.

– Если они нарушат цельность уплотнителя, то создать необходимое для поддержания жизни давление затем не сумеют.

– Но если они не задраят люк, то и необходимого давления внутри модуля тем паче не создадут.

Натаниэль повернулся к вычислительницам:

– Басира, каков текущий вектор состояния платформы «Лунетта»?

Та схватила лист бумаги и набросала все семь характеристик вектора: три для положения, три для скорости и один для времени. Выходило, что «Лунетта» находится в непосредственной близости от космического модуля, но на более высокой орбите, из чего, благодаря законам орбитальной механики, следовало, что двигается она медленнее. Получалось, что у астронавтов имеется реальный шанс достичь ее в самые сжатые сроки.

Клемонс кивнул, поняв, к чему клонит Натаниэль.

– А успеют ли они добраться до орбитальной станции прежде, чем у них закончится воздух?

– В теории. Может быть. – Натаниэль снова обратился через весь зал к вычислительницам. – Басира, нужна траектория и расчет тяги по времени для сближения модуля с «Лунеттой». Дежурный по связи, немедленно установи со станцией контакт и не обрывай его без особого на то распоряжения. Скажи им там, чтобы готовили стыковочный модуль, а также сообщи, что, возможно, им в самое ближайшее время предстоит совершить маневр, а именно перейти на более низкую орбиту.

Мне отчаянно хотелось подойти к столу Басиры и Миртл, хотя бы одним глазом взглянуть на цифры и затем просто посчитать. Но коллеги мои были людьми компетентными, а моим рабочим местом сегодня был стол ответственного за запуск, и здесь, и только здесь, согласно установленным правилам, мне надлежало сидеть, учиться и ничего не делать, пока меня напрямую не попросят.

Клемонс предложил:

– Может, пусть Бенкоски пилотирует модуль, а Малуф тем временем продолжит корпеть над люком? Если он в конце концов совладает с ним, то прекрасно, если же нет, то они все же окажутся ближе к станции.

Натаниэль покачал головой:

– Если модуль стартует с открытым люком, то даже самое незначительное ускорение, весьма вероятно, полностью выведет его шарниры из строя. Да и открытый люк, что не исключено, траекторию полета пусть даже и на самую малость, но изменит. Считаю, что астронавтам необходимо, не боясь уже повредить уплотнитель, задраить-таки люк. – Натаниэль взглянул на Клири. – Ситуация нештатная, а ты в такой же точно капсуле провел прежде уже немало времени. Так каковы твои практические соображения по поводу разрешения текущей ситуации?

Клири прищурился и принялся двигать руками туда-сюда, будто пробуя одну манипуляцию за другой. Наконец констатировал:

– Как ни крути, но на то, чтобы задраить люк в перчатках скафандра высокого давления, времени уйдет изрядно.

Время. Его-то как раз в наличии и не имелось, поскольку на процедуру стыковки и перехода на станцию у астронавтов, и тут уж никуда не денешься, уйдет не менее десяти минут, из чего однозначно следует, что на сам маневр сближения у них остается не более получаса.

– Им необходимо немедленно запустить двигатель.

Все присутствующие сейчас в Центре управления уставились на меня. Уставились, будто на растение в горшке, которое вдруг заговорило. Все, кроме Натаниэля. Его же ярко-голубые глаза словно лазеры системы наведения цепко впились в мои. Не отворачиваясь от меня, он возвысил голос:

– Басира, нужны относительные векторы состояния обоих кораблей. Нужны немедленно.

Она и глазом не моргнув просто кивнула, а сидевшая напротив Миртл обвела на лентах телетайпа цифры и протянула ленты Басире. Та их схватила и тут же, вооружившись карандашом и логарифмической линейкой, приступила к вычислениям.

Басира была хорошим, вдумчивым математиком, но я получала искомое значительно быстрее ее, поскольку в основном считала в уме. Не знаю даже, откуда у меня взялся карандаш, но как только Басира произнесла необходимые цифры вслух, я их записала на той же самой странице, на которой сверху красовались «Круги Клири», и принялась, как и мои коллеги-вычислительницы, считать.

Натаниэль меж тем повернулся к Клири.

– Скажи астронавтам, чтобы без церемоний немедленно выковыривали стопорную шайбу.

– А что насчет герметичности?

– Даже если модуль и не будет держать воздух, то все же такой расклад даст им больше шансов на благополучную стыковку, чем если у них будет открыт люк.

Клемонс кивнул.

– Скажи им, что вскоре они получат все необходимые данные, и тогда им экстренно следует приступить к процедуре маневра.

Бывает, что цифры сами собой вырисовываются в моей голове. Так случилось и на сей раз, но я все равно перепроверила полученные мною результаты, поскольку отлично понимала, что у Малуфа и Бенкоски – всего один-единственный шанс на спасение.

– Канзас, шайбу мы извлекли, но уплотнение, как и предполагалось, серьезно повреждено – отсутствует участок длиною почти в дюйм. Люк задраили. Следует ли нам теперь подать в отсек воздух?

Вернувшись уже к своему столу, Натаниэль тут же воскликнул:

– Ни в коем случае. Возможно, вам удастся при неблагоприятном стечении обстоятельств в дальнейшем перенаправить воздушную смесь в скафандры.

У нас были сотни томов расчетов того, что может пойти не так на околоземной орбите либо даже на пути к Луне и как с соответствующими проблемами бороться. Но радикально травящий воздух люк? И необходимость стыковки с орбитальной станцией менее чем через сорок минут? Разумеется, ничего подобного в наших талмудах не содержалось.

Атмосфера в Центре управления полетом потрескивала от напряжения неимоверной сосредоточенности, но мы все переговаривались меж собой так, будто обсуждали погоду, а Клири обратился к астронавтам, будто всего лишь лимонад им предлагал:

– Подтверждаю наличие нарушения герметичности. Не открывайте, повторяю, ни в коем случае не открывайте клапаны подачи воздуха в модуль, а в самое ближайшее время вам будут предоставлены все необходимые данные для осуществления сближения вашего модуля с «Лунеттой».

– Подтверждаю, Канзас. Мы остаемся в скафандрах.

Продолжая выводить на бумаге уже запечатленные в моем мозгу цифры, я взглянула на часы, и меня точно холодом обдало.

12:32.

Еще бы чуть-чуть, и было бы безвозвратно поздно!

– В 12:35 им следует запустить на полную тягу в течение сорока четырех секунд маршевый двигатель…

Кто-то едва слышно выругался, узрев, что на листе передо мной лишь только цифры и напрочь отсутствуют какие-либо расчеты, но мне на чье-либо мнение тогда было ровным счетом плевать, я размеренно продолжала:

– Через десять минут затем они окажутся в зоне непосредственной видимости со станцией «Лунетта», тогда им следует начать маневр заход на стыковку. – Я подняла карандаш от листа бумаги, на котором и в самом деле вывела только цифры, соответствующие исходным данным и своим окончательным расчетам. – Также им необходимо заблаговременно связаться со станцией и попросить станцию корректировать их курс в процессе сближения.

Натаниэль сделал шаг ко мне. Вдохнул, как будто собирался спросить, полностью ли я уверена в только что сказанном, а затем кивнул и посмотрел на часы.

Было 12:33.

– Неукоснительно следуй тому, что она предложила.

Клири обратил свой взгляд на Клемонса и, поколебавшись долю секунды, кивнул, а затем слово в слово повторил то, что менее чем минуту назад было сказано мною, и, судя по размеренности и монотонности его голоса можно было подумать, что информацию эту он зачитывает со страниц папки, только что взятой со стеллажа библиотеки.

Бенкоски ответил со спокойствием, под стать спокойствию Клири:

– Принято, Канзас. Запускаем двигатель.

Следующие полчаса тянулись и мчались стремглав одновременно. Как на то посмотреть.

Сама не знаю, как оказалась у стола, за которым сидели Миртл и Басира, и принялась вместе с ними отслеживать траектории полета двух космических кораблей.

Вскоре к громкой связи в зале подключилась «Лунетта»:

– Мы отчетливо видим модуль. Различаем даже детали его конструкции.

Модуль все еще был в нескольких милях от станции, и если пилотирующий его астронавт допустит сейчас хотя бы малейшую ошибку, модуль проскочит мимо и ошибку исправить уже не удастся.

– Ноль целых семь десятых мили до цели. Приближается со скоростью тридцать один фут в секунду.

Теперь все зависело от Бенкоски. Он с нами, да и вообще ни с кем не разговаривал, поскольку летный врач приказал астронавтам в модуле, дабы сберечь наличествующий кислород, по возможности хранить молчание.

– 2724 фута. Скорость – 19,7 фута в секунду, – доложила «Лунетта».

Совсем близко. Пожалуйста, пожалуйста, пусть с ними все будет в порядке.

– 1370. 9,8 фута в секунду.

– Канзас. «Лунетта». Мы тормозим. – В голосе Бенкоски слышались хрипы.

Я обменялась взглядом с Клири.

– Пятьдесят футов, и скорость стабильно падает, – сообщил оператор с «Лунетты».

В Центре управления, казалось, никто не дышит, как будто все мы вместе пытались сохранить воздух для Бенкоски и Малуфа.

– Канзас. Модуль благополучно пристыковался.

Зал вокруг меня взорвался радостными возгласами и благодарственными молитвами, я же в изнеможении уткнулась лицом в стол. Уж больно близко до последней секунды маячила неудача, и, если бы аварийная ситуация произошла на Луне, где и в помине не было космической станции, на которую можно было бы благополучно переместиться, мы бы сейчас слушали, как умирают астронавты.

* * *

Мы переступили порог квартиры, и Натаниэль немедля выронил портфель и захлопнул дверь ногой. Его руки обхватили мою талию и притянули меня к нему. Он поцеловал меня в шею, согрев ее своим дыханием.

– Ты – просто чудо.

– Я – всего лишь вычислительница.

– И классный пилот к тому же. – Он поцеловал меня уже выше шеи. – Да и астронавт тоже.

– Всего лишь кандидат в астронавты, – немедля поправила его я.

– Кандидат в астронавты – лишь до поры. – Натаниэль легонько ущипнул меня за шею.

– Эй! – Я рассмеялась и повернулась в его объятиях лицом к нему. В квартире было почти темно, и лишь уличные фонари сквозь окно доносили сюда свой призрачный свет. – Кто-то другой непременно допер бы, что необходимо немедленно запускать двигатель.

– Разумеется, допер бы, да только вряд ли достаточно быстро. – Он провел тыльной стороной ладони по моему лбу. Его кожа была прохладной и шершавой. – Нам чертовски повезло. И ты сегодня явилась отменной нашей удачей, и удача та пришла только благодаря сочетанию твоего опыта и экстраординарного, утонченного ума. Так что позволь мне все-таки называть тебя чудом.

– Ну, уж не знаю, не знаю. Звучит, однако, чрезмерно пафосно. – Я нашла пряжку его ремня.

Натаниэль развернул меня так, что я оказалась прижатой спиной к стене, а затем, проведя руками по моим бокам, опустился передо мной на колени.

– Ну все ж позволь поклоняться тебе.

Его руки пробежались по внутренней стороне моих бедер под юбкой, и я вскоре ахнула.

– Подтверждаю, поклонение прошло успешно, – доложил тут же он.

* * *

Через месяц после того, как стало известно об операции Паркера, я, как обычно в понедельник, явилась на утреннее собрание, и оказалось, что он уже сидит там, а голову его жестко удерживает шейный бандаж. Он похудел и, я бы сказала, осунулся, а под глазами у него залегли глубокие тени, чего я не видела, даже когда его мучили проблемы с ногами. Как бы ни изменился он внешне, его сущность изменений не претерпела, и следовало это из того, что, когда я его увидела, он, откинувшись на спинку кресла и оглядывая собравшихся подле него, со смехом говорил:

– …поэтому я и предложил, что если следует сбросить общий вес модуля, то придется астронавткам свои сумочки оставить дома.

Парни рассмеялись. Николь подняла свою чашку с кофе и спросила:

– Считаешь, что наши сумочки весят больше, чем твои обремененные излишком спермы яйца?

Тут я полюбила ее даже сильнее прежнего.

В комнату, оставляя за собой шлейф зловонного дыма, какой испускает срочно требующий ремонта двигатель внутреннего сгорания, вошел Клемонс и немедля пресек на корню возможную перепалку:

– Ладно, ладно, люди. Давайте приступим к работе. Паркер. Рад твоему возвращению.

Я взяла чашку кофе и устроилась на своем привычном месте рядом с Николь. Наклонившись, прошептала:

– Ты – мой герой.

– Можно подумать, что его рана – боевая, и оттого с ним все носятся, что с писаной торбой. – Она открыла папку, делая вид в то же время, что всецело обращает свое внимание на Клемонса. – Я слышала, что причина, по которой ему пришлось сделать операцию, заключалась в том, что необходимо было извлечь здоровущую занозу из его задницы.

– Тогда получается, что операция реального успеха не принесла.

– Судя по всему, не принесла.

Вскоре собрание вошло в привычный ритм, и мы принялись прорабатывать планы на неделю. Пока не было Паркера, я с каждым днем убеждалась, что женщины становятся все более интегрированы в Проект, но теперь – с его возвращением, судя по всему, все вернется на круги своя.

– Пас-Вивейрос и Клири, вы будете, несомненно, рады узнать, что симулятор наконец-то отремонтирован, так что вы возобновите там подготовку к предстоящим миссиям. – Клемонс глянул на листок со своими записями. – Малуф, ты отменно справился с проблемой люка, но тем не менее возникшая во время той миссии сложность с оборудованием вынудила меня совершить некоторые переназначения. Итак, теперь ты не КМ первой лунной миссии, а КМ второй.

Я вздрогнула, брови же Паркера поползли вверх, и он, хоть голову ему и удерживал жесткий шейный бандаж, все же невольно всем корпусом подался вперед и растерянно произнес:

– Сэр. Я буду готов к полетам не ранее чем через год.

– О тебе и речи не идет. – Клемонс небрежно помахал перед ним дымящейся сигарой. – Новый КМ первой лунной миссии – Йорк.

На меня накатило головокружение, и причиной тому, очевидно, было то, что Земля на широте, где я сейчас пребывала, вследствие своего вращения вокруг собственной оси перемещалась с линейной скоростью почти в тысячу миль в час, и эту-то самую скорость я внезапно и ощутила.

Я потрясла головой, оторопело пытаясь прояснить мысли в ней. КМ. Командир модуля! Командир модуля первой лунной экспедиции!!!

Мне предстояло из просто вычислительницы превратиться в пилота, который будет управлять модулем, вращающимся вокруг Луны, когда спускаемый аппарат с двумя моими коллегами-астронавтами отправится к его поверхности.

Кто-то произнес мое имя. Произнес даже не один человек. Николь сжала меня в объятиях, а сзади меня обнял подошедший Малуф. Сказал что-то хорошее. Одобряющее. Не припомню уж, что именно.

Паркер рядом положил ладони на стол и заявил:

– У меня вопрос.

Нет. Нет – я ничего не сказала. Я лишь сжала руки в кулаки, да так сильно, что ногти впились мне в ладони, и заставила себя дышать ровно, хотя желудок мой и скрутило в столь тугой комок, что мне стало отчаянно больно.

3,1415…

– Продолжай, – предложил Клемонс.

– Почему именно Йорк?

– Мне стало совершенно ясно, что поскольку окололунный модуль будет на продолжительное время находиться вне контакта с Землей каждый раз, когда окажется за Луной, то миссия туда не увенчается успехом без вычислительницы на борту. – Клемонс протянул мне лист бумаги. – Вот список вычислительниц, работающих на МАК. Просмотрите его и сообщите мне, кто из них, по вашему мнению, может в кратчайшие сроки быть обучен на космического пилота.

Список мне был не нужен – я и без него знала, чьи имена там обнаружу, но я все же взяла его и немедля выпалила:

– Хелен Лю! Она – уже искуснейший пилот, и у нее имеется значительный опыт полетов на реактивных самолетах. Над остальными кандидатками я в самое ближайшее время поработаю.

– Постараюсь, если не будет возражений, помочь Йорк в ее нелегком выборе. – Паркер самым искреннейшим образом улыбнулся.

Постарается помочь? Помочь мне?

А нужна ли мне его помощь?

– Важно, разумеется, подумать и о темпераменте кандидата в КМ, – продолжил меж тем Паркер. – Йорк обладает отменным опытом вычислителя, и я считаю ее великолепнейшим пилотом, но космос… Космос все же – совсем иная ипостась, и доктор Йорк там прежде не бывала. Справится ли она и там?

Его слова звучали вполне разумно. Он даже вставил меж вопросов своих комплимент, но я, разумеется, осознавала, что он использует свою вроде бы самую искреннюю улыбку в качестве оружия, и обращено то оружие, несомненно, непосредственно против меня лично.

Бумага с именами вычислительниц задрожала в моей руке.

– Ладно, ладно. – Клемонс несколько раз кряду кивнул. – И не беспокойся, друг мой, не беспокойся. Твое место в Программе остается за тобой, и я еще использую тебя в качестве командира в предстоящих миссиях.

– Полагаю, что, поскольку все без исключения вычислительницы – женщины, возможно, нам следует воспользоваться присутствием здесь значительного количества этих дам и обсудить, какие качества мы ищем в кандидатках на роль первых астронавток. – Паркер поднял руку. – Но не хочу все же вмешиваться в повестку дня в свой первый день возвращения, хотя, понимаешь ли, мне просто не терпится уже на полную вернуться к работе.

Я с трудом поборола свои страхи и включилась в разговор.

– Отличная идея, Паркер. Предлагаю нам с тобой составить первоначальный список, а затем мы представим его директору, и он уж после размышлений в свое время обнародует его на очередном собрании.

– Полностью согласен, – последовала очередная фальшивая ухмылка Паркера. – И начать, на мой взгляд, следует с самого элементарного. Как то, например, кандидатки должны быть эмоционально стабильны, и черной меткой для них, очевидно, стало бы, скажем, систематическое принятие «Милтауна». Какой именно транквилизатор принимаешь ты, доктор Йорк? – вдруг вопросил меня он.

Я смолчала.

1, 3, 5, 7, 9, 11…

Николь рассмеялась делано наивным смехом.

– Не городи чепухи. Такой подход дисквалифицирует половину населения Соединенных Штатов.

О нет, Николь, не надо. Не жертвуй собственным шансом оказаться в космосе…

…13, 17, 23…

Мне невообразимым образом удалось издать смешок под стать смеху Николь.

– И то верно, – согласилась я. – К примеру, я действительно прежде принимала «Милтаун».

– Так ты от него отказалась? – Улыбка Паркера была будто бы даже небрежной – такой же, с какой обычными шутками обмениваются коллеги во время обеденного перерыва, но я, разумеется, видела несомненную угрозу, скрытую за ней. – Если отказалась, то будь посему, но все ж…

– Давным-давно отказалась.

Брови Паркера поползли вверх.

– Это то-о. Это то… Это повлияло на время твоей реакции во время проведения тестов?

Малуф фыркнул.

– Если мы видели Йорк, только когда она была заторможена, то страшно даже представить себе, на что она способна, мысли она на полную катушку.

Сидевший рядом с ним Клири кивнул.

– Она рассчитала траекторию в уме менее чем за десять минут, а затем лишь начертала цифры на бумаге, и сделала она это только для безопасности, только ради того, чтобы случайно не оговориться, диктуя результаты своих вычислений. – Он поднял руки и покачал головой. – В жизни прежде ничего подобного не видел.

Облаченный в шейный бандаж Паркер кивнуть, разумеется, не смог и оттого в очередной раз наклонился вперед в своем кресле и, с серьезным видом пожав плечами, промолвил:

– И слава богу, что в данном конкретном случае так все и вышло. Я просто беспокоился о том, что случится, если она в космосе окажется в состоянии стресса и не сможет своевременно добраться до «Милтауна».

Я все пыталась найти подходящие слова, да только язык мой сам собой оказался прикушенным – будто хотел сам тем самым доказать, что оппонент мой – прав.

А потом горло прочистил Бенкоски и, сложив пальцы домиком, холодно оглядел Паркера.

– Смотри. Нам всем известно, что ты ее недолюбливаешь. И мы все знаем почему. И мы также знаем, что случилось бы с Малуфом и со мной, если бы она не оказалась на дежурстве в ту ночь. – Он ткнул пальцем в направлении Паркера, и я теперь прикусила внутреннюю сторону щеки, опасаясь разрыдаться. – Так ты взаправду считаешь, что спасение наших жизней тогда не являлось для нее серьезнейшим стрессом?

– Знать про то не знаю и лишь скажу, что управление полетами из Центра полностью отличается от того, что испытываешь в космосе.

Со своего места в дальнем конце комнаты заговорил Терразас.

– После возвращения на Землю летный врач посоветовал мне принимать «Милтаун». Я отказался, потому что боялся, что меня приземлят. Теперь, глядя на Йорк, понимаю, что напрасно. В общем, летный врач изначально был прав.

Паркер набрал полную грудь воздуха, намереваясь возразить, но Клемонс поднятием руки осадил его.

– Тебя в Центре управления тогда не было, Паркер. У меня нет вопросов относительно физического либо психологического состояния доктора Йорк, и хватит перемывать ей косточки. Все, что нас сейчас в действительности волнует, так это то, каких именно вычислительниц следует добавить в список.

– Разумеется. – Паркер едва заметно пожал плечами и мельком взглянул на Бетти. – Буду рад поработать с Йорк над списком.

Подводя черту под сегодняшней повесткой дня, Клемонс заявил:

– Терразас, тоже поможешь Йорк с сортировкой списка. Все равно вам работать вместе при подготовке к полету на Луну, вот для начала и притретесь друг к другу.

Клянусь всеми святыми, я отправлюсь к Луне. Паркер пытался навечно посадить меня на Землю, но потерпел сокрушительную неудачу.

Я вскоре отправлюсь на рандеву с чертовой Луной!

И мы с Натаниэлем устроим замечательный запуск той самой ракеты, в которой я туда и отправлюсь.

38

ИНЖЕНЕРОМ-РАКЕТЧИКОМ ДЕТАЛЬНО РАЗРАБОТАН АМБИЦИОЗНЫЙ ПЛАН ПОЛЕТА ЛЮДЕЙ НА МАРС

8 января 1958 года

В опубликованной в Германии книге под названием «Das Marsprojekt», что в переводе значит «Марсопроект», доктор Вернер фон Браун разработал план путешествия на Марс, и план этот, либо его отдельные части, он не раз уже представлял на своих лекциях, а также написанные им статьи на эту тему многократно публиковались в выходящих в Северной Америке большими тиражами научно-популярных журналах. Он убежден, что уже теперь технически возможно организовать и отправить на Марс экспедицию из семидесяти человек.

Как только утренняя встреча в понедельник закончилась, Николь схватила меня за руку и потащила в дамскую комнату. Мгновение спустя за нами последовали Хасира и Сабиха. Сабиха прислонилась спиной к двери, как будто у кого-либо из астронавтов-мужчин могли сейчас найтись неотложные дела здесь.

Или, может быть, дверь блокирована была вовсе не для того, чтобы не пускать сюда мужчин. Ведь здесь не было ни Бетти, ни Виолетты. Николь прислонила меня к раковине, как будто я была нежным цветком, который необходимо холить и лелеять. Она взглянула на Сабиху и Хасиру.

– Видели, как Паркер смотрел на Бетти?

Мое сердце, удары которого начали уже ощутимо замедляться, снова забилось быстрее.

– Еще бы.

Хасира тоже кивнула.

– Уверена, она намеривается обнародовать историю с «Милтауном» на страницах мерзопакостного журнала, с которым сотрудничает в последнее время.

Слава богу, я находилась у раковины, на край коей немедля обеими руками и оперлась, поскольку подо мной подогнулись колени.

В своем неистовом стремлении продвинуться по карьерной лестнице Бетти уже однажды бросила меня на растерзание репортерам, но на сей раз ситуация представлялась гораздо более драматичной и всеобъемлющей, поскольку если история о том, что женщина-астронавт систематически принимала транквилизаторы, попадет в газеты, то ситуация для всех женщин-кандидаток в астронавты усложнится донельзя.

Крошечная рациональная часть моего мозга откуда-то из глубины души вскричала:

Ты паникуешь!

Я до боли в суставах вцепилась пальцами в край раковины.

1, 2, 3, 5, 7…

Голоса Николь, Сабихи и Хасиры доносились до меня будто сквозь набитый соломой матрас.

11, 13, 17, 19…

Должно же быть что-то, что я… Что мы могли бы сделать, ведь в одиночку мне на сей раз с критической ситуацией уж точно не справиться.

– Бетти.

– Что? – Николь немедля повернулась ко мне лицом.

– Мне нужно поговорить с Бетти. Паркер сам лично с репортерами общаться не станет. Репутацию свою безупречную запятнать побоится.

Я знала к тому же, что он так же искренне заботился о космической Программе, хотя как именно он эту свою заботу проявляет, мне категорически не нравилось.

– Если получится убедить Бетти в том, что не следует…

– Сейчас вернусь. – Сабиха рванула из дамской комнаты.

– Тебе понадобится подкрепление, – вскричала Хасира и рванула следом, и в такт ее повороту качнулся по дуге ее конский хвост на затылке.

Рядом со мной Николь достала из настенного диспенсера несколько бумажных полотенец и намочила их. Участливо спросила:

– Как себя чувствуешь?

Моя голова наклонилась вперед настолько, что подбородок уперся в грудь.

– Вроде бы ничего.

– Протри лицо. – Николь протянула мне влажные полотенца. – Тебе сразу полегчает.

– Ты говоришь, как моя мать. – Но я взяла полотенца, поскольку помнила, что в общем-то мама в подобных обстоятельствах всегда оказывалась права. Я смяла полотенца в руке и провела влажным комком бумаги по своим щекам и лбу и почувствовала себя и в самом деле ощутимо лучше. Спросила затем: – Как мы до такой жизни дошли?

– Так уж и дошли, хотя изначально все были добрыми да хорошими.

– Да уж… Раньше я, помнится, с Бетти дружила, а теперь… – Я пожала плечами. – Не следовало мне все же столь неимоверно злиться на нее из-за той дурацкой истории с герлскаутами.

Николь фыркнула.

– Да брось ты. Она сама тогда кашу заварила, ей и ответ за то было держать.

– Я тоже ту кашу, признаюсь, ладила.

– Может быть, может быть, но…

Дверь в туалетную комнату открылась. Хасира втащила Бетти внутрь, а за ними по пятам следовала Сабиха. Хасира отпустила Бетти и, скрестив руки на груди, встала рядом с Сабихой у двери. Бетти оглянулась через плечо, а затем в негодовании посмотрела на меня.

– Ну что ж… Я словно в старшие классы средней школы вернулась. – Ее губы изогнулись в сардонической улыбке. – Собираешься обвинить меня в том, что я шлюха?

Я положила комок влажных полотенец на край раковины.

– Собираюсь перед тобой извиниться.

– Вот именно! Как всегда собираешься.

– На сей раз извиняюсь. Мне жаль, что я столь крепко разозлилась из-за истории с герлскаутами. И скверно с тобой затем обращалась. – Я вздохнула и вытерла влажные руки о брюки. – И хочу попросить тебя об одолжении.

– На самом деле твое извинение вовсе не извинение, поскольку оно сопровождается ценником.

– Что верно, то верно.

– Да я в общем-то и не ожидала, что еврей отдаст что-то бесплатно.

Сквозь белый жар ярости я увидела, как Николь оттолкнулась от раковины и в сердцах воскликнула:

– Я нахожу твои слова оскорбительными!

– Вот даже как? Так и ты теперь тоже еврейка?

– Мне не нужно быть таковой, чтобы распознать оскорбительную лексику. – Николь стремительно приблизилась к Бетти и свирепо посмотрела на нее. – Ты была «ОСой» и все же забыла, почему мы вели войну.

– Причин для взаимных оскорблений нет. – То было вовсе не правдой, но мне пришлось притвориться, что так оно и есть, поскольку наше вмешательство не только не помогло, но и даже усугубило ситуацию. Я отошла от раковины. – Бетти, мне жаль. Могу ли я… Просто хотела поговорить с тобой. Не возражаешь?

Она на мгновение поджала губы, затем коротко кивнула:

– Продолжай.

– Не могла ли ты… Не могла ли ты в своих статьях в «Лайф» не упоминать то, что я употребляла «Милтаун?» – Напряжение скрутило мои ребра в узел. – Пожалуйста.

Она медленно покачала головой:

– Послушай, мне тоже жаль. Но правдивое освещение текущих событий – залог моей дальнейшей карьеры.

– Но под угрозой карьеры всех нас. – Я жестом указала на нас пятерых, столпившихся в ванной. – Женщины в космической программе и без того находятся на зыбкой почве. Как по-твоему, что произойдет, если окажется, что одна из них принимала транквилизаторы?

– Если ты и не полетишь в космос, так всего лишь вернешься в горячо тобой любимый вычислительный отдел. Твой муж участвует в Программе не на последних ролях, так что если я даже опубликую статью завтра, то, разумеется, тебе придется затем изрядно попахать, но подняться снова тебе позволят, и то станет всего лишь вопросом времени, меня же на полном серьезе в Программу не допускали и никогда не допустят, и оттого все, что у меня есть, так только работа в журнале «Лайф». Там и только там моя карьера. – Бетти уперла руки в бока и уставилась в пол. – Все же мне тебя жаль. В самом деле жаль.

Хасира склонила голову набок.

– А ты сама-то хочешь полететь в космос?

– Конечно же! – Голос Бетти дрогнул, и она сжала руки в кулаки. – Господи. Почему все думают, что мне все равно? Паркер без устали твердит, что никакой я не пилот, но я им являюсь, и… Да, к чему языками попусту молоть.

– Я научу тебя математике. – Предложение прозвучало до того, как мой мозг догнал мою речевую систему.

– Что?

– Раньше я преподавала в университете. Не только арифметику, но и предметы более высокого уровня. – Мое предложение, разумеется, было донельзя похоже на предложение Паркера аттестовать меня на «Т-38», если я не проболтаюсь о слабости в его левой ноге. Я вздохнула, выпуская свое эго наружу, а затем продолжила: – Сейчас Программе позарез нужны вычислительницы. Я научу тебя быть ею.

– А если я скажу «нет»?

Позади меня вздохнула Николь.

– Тогда мы возвращаемся в старшие классы средней школы. Мне многое известно о Паркере. И о его жене тоже.

Лицо Бетти побледнело. Я предположила, что она, возможно, спит с Паркером, но что бы ни происходило между Паркером, его женой и Бетти, для мня это значения не имело. Ведь Паркером я все же не была и уподобляться ему не намеревалась.

– Нет. – Я повернулась лицом к Николь. – Играть в подобные игры мы не станем. Если Бетти откажется нам помогать, то быть посему. Будем уважать ее выбор, и я, быть может, придумаю что-нибудь еще.

Челюсти Николь сжались, и она глянула на меня так, будто собиралась со мной поспорить. В зеркале над раковиной я видела отражение Бетти. Брови ее были сдвинуты, желваки ходили ходуном. Она бы убежала, но дверь позади нее охраняли Хасира и Сабиха, и смотрели они только на меня.

И в зеркале я увидела еще и себя. Вернее, то существо, в какое превращусь, если пренебрегу все же общечеловеческими ценностями ради собственного полета в космос. В зеркале я увидела Паркера.

– Мне жаль, Бетти, – сказала я. – Мне чертовски жаль, что я плохо с тобой обошлась. И мне жаль, что я пыталась запугать тебя, преследуя свои цели. – Повернувшись, я потерла лоб. – И как бы ты далее ни поступила, мое предложение обучать тебя математике по-прежнему в силе.

Она моргнула, глядя на меня, а затем, удивив всех – думаю, включая саму себя, – Бетти разрыдалась. На мгновение мы все застыли в удивлении. Не знаю уж, кто двинулся первым. Может быть, Николь. Может быть, Хасира. А может быть, и я сама. Но через мгновение все мы окружили бедняжку Бетти и сжали ее в своих объятиях.

И именно тогда я и поняла, что есть мы. Мы – леди-астронавтки. Все мы. И черт возьми, мы все рвались в космос.

* * *

Я не стала первой женщиной, побывавшей в космосе. И не стану первой женщиной, побывавшей на Луне. Моя роль заключалась в управлении командным модулем, вращающимся вокруг Луны, а уж на ее поверхность ступят мои коллеги-мужчины.

В ночь перед тем, как мы все отправились в изолятор – не годилось болеть в те восемь дней, что мы проведем в космосе, – мы с Натаниэлем устроили вечеринку. Наша квартира была для того слишком крошечной, и Николь отдала нам для этой цели ее дом.

Чуть более чем через неделю меня пристегнут к креслу позади четырехмегатонной бомбы и зашвырнут в безвоздушное пространство, и представлять то было удивительно. А еще удивительно было, разговаривая с кем-то, представлять, что, возможно, с этим кем-то разговариваю я в последний раз.

Но мне был дарован второй шанс повидаться с тетей Эстер после ее взаправду чудесного обретения вновь. Вечеринка, возможно, и была в мою честь, но для меня присутствие тети было истинным смыслом всего мероприятия.

Она сидела в гостиной Николь рядом со мной на диване, в руке у нее был бокал с коктейлем из рома и колы, и она рассказывала:

– И хуже всего было то, что я посеяла мамин профсоюзный билет под американскими горками! Вот я и оказалась перед дилеммой…

Слушая тетю Эстер, Миртл примостилась на подлокотнике дивана, и с той же целью Юджин Линдхольм опустился на одно колено рядом. Казалось, он находит мою тетю бесконечно очаровательной.

– И что же вы сделали, мэм?

Признаюсь, я была несколько обеспокоена, когда знакомила свою тетю с Линдхольмами.

Что моя тетя – пожилая южанка – подумает о наших черных друзьях?

Оказалось, что причин для беспокойства не было и в помине.

Она положила руку на плечо Юджина.

– Что ж, я рада, что ты спросил. Понимала, что если не найду потерю, то мама узнает, что я улизнула из школы на карнавал, и, что еще хуже, она не сможет работать, поэтому мы с Розой прокрались к основанию американской горки, и я задрала юбку до бедер и залезла под ее скат. Если бы мама знала, как откровенно я тогда выставила свои ноги напоказ, то была бы расстроена этим гораздо больше, чем потерей своего документа! Но я заполучила-таки его обратно. Да, я добилась своего.

Гершель сидел справа от меня, прислонив костыли к подлокотнику кресла. Он наклонился ко мне и указал на тетю Эстер.

– Дома все то же самое. Если нам удается ее разговорить, то она принимается делиться историями из времен своего детства, и тогда им нет конца. – Он улыбнулся. – То, конечно, отнюдь не идеально, но дети от нее без ума, да и еще она помогает Дорис с готовкой, так что все мы несказанно рады тому, что делим с ней крышу над головой. Кстати, о детях. Томми! – позвал сына мой брат.

– Оказывается, я так много болтала, что не выпила ни капли, – озадаченно произнесла тетя Эстер и, глядя на Юджина сияющими глазами, сделала глоток рома с колой. – Почему бы вам, молодой человек, не рассказать мне и о себе?

Я невольно восхитилась тем, как умело тетя Эстер скрыла то, что у нее из памяти напрочь выпало имя Юджина, и сделала себе мысленную пометку использовать подобную реплику в случае необходимости, оказавшись «в бочке» – то есть на пресс-конференции.

К отцу подошел Томми и спросил:

– Да, сэр?

– Сходи за подарком, который мы привезли для тети Элмы.

Он кивнул и со всех ног устремился прочь. Я покачала головой:

– Клянусь, он на целый фут выше, чем в прошлом году.

– Мы одежду по росту ему покупать не успеваем.

– …направлен на испытания в качестве астронавта.

Я повернулась к Юджину.

– Что? Когда ты собирался это сказать мне? Поздравляю!

– Только-только получил письмо. – Юджин пожал плечами, выглядя на удивление застенчиво. – А ты была пока немного занята.

– Что вполне объяснимо. – Миртл с собственнической гордостью положила руку ему на плечо. – Он прошел испытания раньше прочих претендентов, так что, надеюсь, на этот раз у администраторов Проекта достанет здравого смысла, которым их, несомненно, наделил наш добрый Господь, и моего мужа наконец-то примут.

– Ну, ты нравишься Паркеру, что нам весьма поможет. Ты сказал, что только-только получил письмо, и, следовательно… Извините меня.

Я вскочила на ноги и бросилась на поиски Хелен. Она, Ида и Имоджин стояли возле чаши с пуншем, хихикая вместе с Бетти.

– …все еще не могу поверить, что… Тихо!

– Тихо? – Я остановилась рядом с ними и выгнула бровь. – Итак, вы либо просто перебрали пунша, либо получили письма, о которых никто из вас мне ни словом не обмолвился.

Хелен подпрыгнула, и лицо ее расплылось в торжествующей улыбке.

– Я буду сдавать тесты!

– И мы тоже! – Ида чокнулась своим бокалом с бокалами Имоджин и Хелен. Все три женщины выглядели такими же счастливыми и беззаботными, как дети в первые дни летних каникул.

Мне улыбнулась и Бетти.

– Я помогу им подготовиться к физическим испытаниям.

– А я, пока Элма будет в космосе, продолжу тренировать тебя по математике. – Хелен ткнула меня кулаком в плечо. – И надеюсь, толку от моих занятий будет лишь немногим меньше, чем от твоих.

Сзади подошел Натаниэль и положил руку мне на плечо.

– Вижу, твои друзья в восторге от того, что им предстоит пройти тесты. – Он поцеловал меня в щеку и поднял свой бокал. – Поздравляю, дамы. Выпьем за звезды.

Смеясь, я чокнулась своим бокалом с бокалами своих друзей.

– А еще лучше, выпьем за Клуб леди-астронавтов.

39

ДВА АСТРОНАВТА И АСТРОНАВТКА ГОТОВЯТСЯ К ПОЛЕТУ НА ЛУНУ

КАНЗАС-СИТИ, штат Канзас, 20 июля 1958 года

Двое мужчин, которым суждено первыми ступить на поверхность Луны ранним утром в понедельник, весьма вероятно, обнаружат, что ходьба там далеко не лучший способ передвижения. Достойной альтернативой, как предрекают специалисты, им там послужат «прыжки кенгуру». Пока наши славные мужчины-астронавты будут исследовать поверхность естественного спутника Земли, леди-астронавт доктор Элма Йорк, ожидая их возвращения, поддержит домашний очаг для них во вращающемся вокруг Луны модуле.

Сегодня я отправляюсь в космос.

Наконец-то!

Все вокруг представляется мне настолько ярким, что не идет ни в какое сравнение с виденным мною в любой предшествующий сегодняшнему день моей жизни. Даже свадьба с Натаниэлем, оказывается, с течением времени превратилась в серию снимков и отложившихся в памяти отдельных эпизодов-воспоминаний, окутанных, разумеется, дымкой радости. Но сегодня даже яичный желток в моем завтраке имеет самый интенсивный из всех желто-оранжевых цветов, которые я когда-либо прежде видела.

Этот завтрак – последний прием пищи, который уготован мне перед отправкой в космос. Лебуржуа и Терразас сидят напротив, и мы обсуждаем последние детали перед полетом. В комнате наличествует проверенный службой безопасности МАК на предмет состояния здоровья фотограф, но в нашем представлении он не более чем предмет мебели.

Сегодня мы отправляемся в космос.

То будет пятый космический рейс для Терразасса и седьмой для Лебуржуа. Я в экипаже – единственный новичок. И единственная женщина.

В комнату входит высокий широкоплечий мужчина с седой шевелюрой и заостренными скулами, и директора Клемонса в нем узнаю я далеко не сразу. Задержка с узнаванием происходит оттого, что у него отсутствует извечно присущая ему зловонная сигара, однако тяжелый запах мускуса от него все же явственно исходит.

Клемонс кивает моим товарищам по предстоящему полету, и те уходят, направляясь, очевидно, в раздевалку, а Клемонс спрашивает меня:

– Все упаковано?

Я киваю, отодвигая свой стул от стола.

– Мои послеполетные вещи в ячейке. Там… Там еще и записка. Так, на всякий случай.

– Уж не сомневайся, красавица, все твои вещи я придержу до твоего возвращения. И записку, конечно же, тоже. – Клемонс засовывает руки в карманы, как будто толком не представляя, что с ними без сигары и делать.

Мы покидаем комнату и идем по коридору – возможно, это последний раз, когда я иду по этому коридору к раздевалкам. Фотограф поначалу семенит за нами, но останавливается на полпути, и я впервые благодарна судьбе за то, что я – все же женщина, которой суждено оказаться на борту.

В раздевалке двум моим товарищам-астронавтам ассистенты уже помогают облачиться в скафандры. Разумеется, я знакома с соответствующим регламентом, поскольку мои тренировки включали в себя и предстартовую подготовку.

Во мне все бьется и бьется одна-единственная фраза:

«Сегодня я отправляюсь в космос».

В относительной тишине я раздеваюсь и натягиваю длинное нижнее белье, которое будет облегать мою кожу бо́льшую часть предстоящего полета.

Ассистенты уже не раз одевали других астронавтов прежде, поэтому надобности заговаривать с ними у меня нет. Слава богу, они – профессионалы. Для того чтобы затащить меня в скафандр, требуются усилия аж троих. Скафандр спроектирован так, что будет защищать меня от непогоды – или, вернее, от отсутствия таковой – в космосе. Куда я и направляюсь сегодня.

Устроившись в кресле, я, уже облаченная в скафандр, смотрю прямо перед собой на бетонную стену, а мне же на голову натягивают шлем. Совершаю последние вдохи земной атмосферы, которой, очевидно, уже не наслажусь в течение ближайших восьми дней. Шлем на мне не новый, и кто-то, кто использовал его прежде, мыл голову шампунем «Белые плечи». Узнаю этот аромат, потому что именно «Белые плечи» и предпочитала моя бабушка.

Шлем со щелчком встает на предназначенное ему место, и радикально меняются воспринимаемые мною звуки. Этот шлем не просто приглушает доносящееся снаружи, как это делает шлем для полетов на реактивном самолете, а полностью его блокирует. А еще он отражает внутрь, пожалуй, даже усиливая, звуки моего собственного тела, и, кроме того, в относительной тишине до ушей моих весьма громко доносится шипение поступающей в скафандр консервированной кислородной смеси. Я ее вдыхаю медленно и осторожно. Смесь пованивает металлом. Я поднимаю обе плохо гнущиеся в космическом костюме руки и, сжав ладони в кулаки, выставляю сразу два больших пальца вверх.

Все замечательно. Просто великолепно! Мои товарищи по предстоящему полету один за другим кивают и дают мне знак «хорошо».

Внешний мир теперь находится снаружи. Услышу его я лишь после того, как подключусь к корабельной системе. Теперь нужно подождать, пока из моей кровеносной системы выйдет излишек азота. Если этого не сделать, то, оказавшись в космосе, закончу свои дни в ужасных судорогах, и причиной тому станет разница давлений. Так, давление земной атмосферы составляет 14,7 фунта на квадратный дюйм, но в капсуле же будет всего лишь 5,5 фунта на квадратный дюйм.

Трещины на бетонной стене передо мной выглядят головой злобного дракона. Интересно, что бы сказали несравненные психологи МАК, сообщи я им о своем наблюдении во время первоначальных тестов. Мне неловко в скафандре, но я все ж поворачиваюсь и машу рукой, привлекая внимание одного из костюмеров. Та смотрит на меня, и я изображаю, что открываю книгу.

Она понимающе улыбается и лезет в шкаф за материалом для чтения, который я выбрала для ожидания. Материал этот – подарок, преподнесенный мне братом на вечеринке по случаю моего предстоящего полета в космос. Одиннадцатый номер Супермена. Истинный алмаз из его накопленной годами коллекции комиксов.

Плакать сейчас было бы для меня выбором в высшей степени неудачным. Ведь я – астронавт. Я – уже внутри космического скафандра. И сегодня я отправляюсь к Луне.

* * *

Лифт спускает нас, астронавтов, из изолятора всего лишь тремя этажами ниже, но движется он неимоверно медленно. Портативный кислородный аппарат-чемоданчик, который я несу, тяжелый, но, когда кто-то предложил нести его за меня, я, разумеется, отказалась. Если мужчинам тащить его по силам, то выдюжу и я. Тем не менее к тому времени, когда лифт наконец достигает дна, я уже сожалею о своем поспешном отказе.

С нами в лифте спускаются еще и два ремонтника. Так, на всякий случай. Было бы неблагоприятным началом, если бы мы застряли в лифте по пути к Луне. Лебуржуа переминается с ноги на ногу. Никогда прежде не видела его столь взвинченным.

Двери отходят по сторонам, и глазам нашим предстает толпа репортеров. Нас предупредили об их присутствии, и поэтому, выйдя наружу, мы втроем останавливаемся на минутку, позволяя вездесущим разносчикам всяческих новостей сделать отменные снимки. Я произвожу глубокий вдох консервированной воздушной смеси и улыбаюсь. Надеюсь, улыбка у меня не выглядит вымученной. Мое сердце колотится быстрее, чем того хотелось бы, но скафандр защищает меня от докучливых вопросов папарацци.

Запуска на смотровой площадке ждут мой брат, его семья и даже тетя Эстер, Натаниэль же за стартом будет следить из Центра управления, стоя, разумеется, возле своего стола, а не сидя за ним, как обычно в подобных случаях.

Мы уходим от репортеров и садимся в фургон, и тот отвозит нас к ракете. Та высится подобно огромному монолиту, свидетельствующему о стойкости человечества. И я на нем намереваюсь вскоре прокатиться.

Конечно, есть некая вероятность того, что сегодня мы в полет не отправимся. Запуски частенько откладываются. Виной тому служат то неисправный провод, то непогода, а то и вообще придурок с бомбой… Как знать, возможно, завтра нам придется снова пройти через все то, что выпало на нашу долю нынче.

Из фургона мы выходим у подножия лифта, ведущего к порталу в вышине. Терразас останавливает меня, положив руку на плечо, и указывает ввысь.

Я откидываюсь назад – единственный способ посмотреть вверх, облачившись в скафандр. Звук моего вздоха эхом отражается от стенок шлема. «Артемида-9» в свете утреннего солнца дымится. Умом понимаю, что вижу я вовсе не дым, а испарения, вызванные наличием переохлажденного кислорода в баках, и ракета мне вдруг представляется живым зверем, испускающим из пасти пар после долгого яростного бега.

Боже мой, до чего же ракета прекрасна! И до чего же она чудовищна!

Я отвожу от ракеты взгляд, а Терразас, как и Лебуржуа, все еще смотрят и смотрят вверх, и оба они улыбаются.

Наконец мы, закончив таращиться, подобно праздным туристам, заходим в лифт. Он, поднимая нас, жутко гремит и трясется, а у ног наших расстилаются бескрайние прерии Канзаса.

Прежде чем забраться в капсулу, я останавливаюсь на платформе. Все астронавты всегда так делают. Единственный иллюминатор внутри выходит прямо вверх, и сейчас – мой последний взгляд на Землю перед тем, как я окажусь в космосе.

Землю вокруг одеялом прикрывает высокое, прорезанное серебристыми облаками небо. Вдалеке по периметру стартовой площадки МАК кружат два «Т-38», расчищая нам на всякий случай траекторию полета. Однажды нам пришлось даже отложить запуск только потому, что прилетел какой-то идиот-турист, решивший полюбоваться запуском космического корабля с воздуха.

Только-только после короткой зимы, в течение которой снега почти не выпало, зазеленели луга, и на них колышутся на ветру розовые пятнышки – ранние полевые цветы, раскрывшие свои лепестки с рассветом.

Я делаю глубокий вдох, будто и в самом деле могу хотя бы в последний раз вдохнуть аромат Земли, но заполучаю в легкие лишь еще больше консервированной дыхательной смеси. Я поворачиваюсь лицом к нашему кораблю и прижимаю руку в перчатке к его боку. Терразас встает на колени и заползает внутрь модуля. За ним туда же залезает и Лебуржуа.

Я даю коллегам время на обустройство, а потом вползаю в модуль и сама. Во время подъема я буду сидеть на центральном кресле – скамейке запасных, а Лебуржуа окажется от меня слева, так как левое кресло – традиционное место командующего миссией.

Сиденье подобно детской люльке, и ноги мои в ней оказываются основательно задраны вверх. Экипаж, включая меня, затягивает ремни безопасности, которые и будут надежно удерживать каждого из нас в креслах после старта, и я переключаю подачу кислородной смеси в скафандр на корабельный источник.

Воздушная смесь по-прежнему имеет металлический запах, но запах – менее жестяной, чем тот, которым была пропитана смесь из портативного чемоданчика, хотя весьма вероятно, то – просто плод моего разыгравшегося воображения.

Оживает система связи, и в мир мой врываются звуки.

Заговаривает Лебуржуа:

– Канзас, на связи – Артемида-9. Мы заняли предписанные нам места.

У меня в ухе звучит голос Паркера, исполняющего сегодня обязанности ответственного за запуск:

– Вас понял. Добро пожаловать на борт.

Закрывается люк, отрезая нас от последнего, что нас еще связывало с Землей, – от вида ее поверхности. Все, что теперь остается в поле нашего зрения, – так это небо с серебристыми облаками над нами. У всех нас имеются контрольные списки, которые нужно в очередной раз просмотреть, и я к этому приступаю, следя также за тем, чтобы все датчики и переключатели, за которые я отвечаю, находились в должном положении. Для поездки наверх мне надлежит сделать весьма немногое. Я по большому счету – всего лишь пассажир, а пилот – Лебуржуа, но даже его роль как пилота в основном чисто номинальная, поскольку до того, как мы окажемся в космосе, ему представится полностью взять на себя управление лишь только в том случае, если что-то пойдет категорически незапланированным образом.

После выхода на околоземную орбиту у нас будет всего только два часа для подготовки к переходу на транслунную. В теории, во всяком случае.

А сейчас… Сейчас все мы в ожидании начала отсчета времени на старт, как нам и предписано, изучаем контрольные списки, данные из которых в случае необходимости позволят нам выиграть время при неблагоприятном развитии событий. Позволят, но это, опять же, всего лишь в теории. В общем, изучаем, изучаем и изучаем списки – глядишь, и в самом деле вызубрим их назубок.

Мы сидим на своих штатных креслах в модуле, и сейчас, пока ракета не вышла еще в космическое пространство, наши ноги закинуты выше головы, и оттого, очевидно, хочется попи́сать. Каждый побывавший в космосе астронавт в приватной беседе признается в таком желании, преследовавшем его перед стартом, но информация, касающаяся сих желаний, разумеется, ни в один из пресс-релизов не просачивалась. У мужчин есть сложная система презервативов и мешочков для ловли естественных для организма млекопитающего испражнений, в моем же распоряжении наличествует лишь только здоровущий подгузник под нижним бельем.

Часа через два ожидания я использую его, и меня внезапно охватывает уверенность, что моча со временем выйдет за пределы подгузника и растечется по моей спине под костюмом. Разумеется, такого не произойдет, но чувствам ведь не прикажешь. Да и вообще я готова заплатить почти любую цену за то, чтобы быть астронавтом.

Собственная моча по спине? Да плевать на нее!

А потом вдруг, после нашего трехчасового сидения, мы оказываемся всего лишь в шести минутах, предшествующих запуску. Я уже проштудировала свой контрольный список четыре, а то и пять раз, опасаясь, что что-то да пропустила. Хотя, разумеется, вряд ли что пропустила.

Снаружи на нас с крыши МАК взирают мои родственники. Они, как и все наши семьи на крыше, надежно изолированы от представителей прессы, так что если что-то пойдет не так, то… То МАК уж позаботится о том, чтобы средства массовой информации не заполучили фотографий лиц наших близких, когда их, не дай бог, неожиданно постигнет горе.

В ухе у меня сопровождаемый треском помех раздается голос Паркера:

– Йорк. Инженерный отдел напоминает вам о простых числах.

Инженерный отдел? Какой там инженерный отдел! Просто Паркеру запрещено по каналу открытой связи произнести слова «твой муж» или просто «Натаниэль». В то же самое время муж мой, несомненно, слышит переговоры с бортом, хотя и не может, в силу жестких предписаний МАК, их поддержать.

– Пожалуйста, поблагодарите от моего имени инженерный отдел и заверьте его сотрудников, что по возращении я непременно продолжу работу над теоремой делимости, – говорю я. – А сейчас мы все пребываем в предвкушении запуска.

– Сообщение подтверждено. – И без паузы Паркер возвращается к предстартовой рутине. – Процедура проверки двигателей успешно завершена.

Корабль вздрагивает от того, что под нами оживают два массивных двигателя класса «Сириус». Я ожидала этого, хотя и все пройденные мною симуляторы были не в состоянии имитировать эту дрожь в секунды перед стартом.

– Т-минус шестьдесят секунд, отсчет идет. Мы прошли T-минус шестьдесят. Пятьдесят пять секунд, и отсчет идет.

Лебуржуа говорит:

– Спасибо, Центр управления, за плавный обратный отсчет.

– Подтверждаю ваше спасибо. Мы прошли пятьдесят вторую отметку. Кабели внешнего питания отсоединены.

Последний из датчиков на борту оживает, а мое сердце пронзают иглы.

Лебуржуа, наблюдая за приборами, кивает:

– Подтверждаю полный переход питания ракеты-носителя на внутренние источники питания.

– Сорок секунд до старта «Артемиды-9». Все баки первой ступени теперь находятся под давлением.

– Подтверждаю повышение давления до требуемого предстартового, – говорит Лебуржуа – командир нашего корабля, и он же – французский священник в нашей крошечной часовне, читающий сейчас литанию безбрежного пространства.

– Тридцать пять секунд, и идет обратный отсчет. Связь с «Артемидой-9» устойчивая. Тридцать секунд, и отсчет идет.

– У нас все соответствует штатному протоколу запуска.

– Двадцать секунд, отсчет идет. Т-минус пятнадцать секунд, управление ракетоносителем полностью переведено на внутреннее.

– Подтверждаю полный переход на внутреннее управление. – Лебуржуа, неотрывно глядя на часы, в ожидании приподнимает кисть правой руки.

Я сжимаю подлокотники кресла, считая секунды в уме.

– Двенадцать, одиннадцать, десять, девять. Активировано зажигание…

Двигатель под нами с ревом набирают силу, и вся ракета сотрясается, будто убогий домишко при землетрясении. В такие секунды в Центре управления полетами всегда наступает гробовая тишина, но теперь, сидя на вершине ракеты, я слышу совсем иное.

– Пять, четыре, три, два, один – ноль. Все двигатели работают штатно. ВЗЛЕТ.

Ракета под нами гремит, и меня вдавливает в кресло. Ускорение неистово тянет назад, будто сама матушка Земля пытается удержать меня – свое дитя – при себе.

Лебуржуа нажимает на пуск таймера.

– Вас понял. Есть взлет. Таймер запущен.

– Башня подтверждает взлет.

– Вас понял. Пошла программа крена.

Мимо крошечного иллюминатора над нами проносятся облака, ракета же обретает должное положение и продолжает набирать высоту для выхода на околоземную орбиту.

– Выполнение программы крена подтверждаю.

Мы вырываемся из облаков в невообразимую синеву.

Внезапно мы преодолеваем звуковой барьер, и уровень вибрации ощутимо снижается, полет становится более плавным, а грохот ракетных двигателей затихает позади, поскольку движемся мы теперь быстрее, чем нас достигает их грохот. И мы предоставлены сами себе, и Центр управления полетами нам не в помощь до самого достижения нами заданной орбиты.

– «Артемида-9», на связи Канзас. Ждем отделения первых ступеней.

Видимо, из-за нагрузки, вызванной приличным ускорением, голос Лебуржуа звучит натужно:

– К отделению стартовых ступеней готовы.

– Подтверждаем вашу готовность к отделению первых ступеней, – доносится из динамиков в моем шлеме голос из Центра управления.

Синева неба становится глубже, затем превращается в насыщенный бархат, а затем темнеет до черноты. Бархат настолько темный, что цвет его вовсе и не цвет, а лишь полное отсутствие такового.

Иссиня-черный бархат. Непроницаемо черные чернила. Ни одно из этих словосочетаний не дает полноценного ощущения глубины пространства, что явилось перед нами.

Руки Лебуржуа двигаются по пульту управления, пальцы щелкают переключателями.

– Есть отделение первых ступеней, – докладывает он в микрофон.

Перегрузка исчезает, и корпус ракеты прекращает вибрировать. Я немедля подлетаю, а в кресле меня удерживают лишь пристежные ремни.

– Даю зажигание второй ступени, – произносит Лебуржуа.

Происходит ощутимый толчок, и вибрация возобновляется, но уже с другой частотой, чем прежде, и под нами гораздо меньший, чем любой из «Сириусов», двигатель принимается толкать нас все выше, все дальше от опостылевших оков Земли.

Мы находимся уже в космосе, но первая космическая еще не достигнута, и если Лебуржуа и Центр управления полетами не выведут нас на заранее просчитанную орбиту с необходимой скоростью, то мы в ближайшее время необратимо устремимся обратно в объятия горячо любимой нами родной планеты.

Я наблюдаю за приборами, выполняя функции навигатора, работу которого и буду исполнять в течение следующих восьми дней.

– Центр управления. У нас – 101,4 на 103,6.

Паркер отвечает с обычным спокойствием. Он, поди, сейчас, сидя за столом, по своему обыкновению подбрасывает в воздух и ловит свой чертов теннисный мяч.

– Вас понял. Выключаю ваш двигатель. Подтверждаю 101,4 на 103,6.

В капсуле становится тихо, и до ушей моих теперь доносятся лишь звуки моего собственного дыхания да едва слышное жужжание вентиляторов, поддерживающих подачу кислородной смеси. В ста одной миле под нами многочисленные станции наблюдения отслеживают траекторию нашего полета и посылают полученные данные по телетайпу в ЦУ в Канзас-Сити. Там два компьютера, и имена им – Басира и Хелен, по мере получения чисел преобразуют их в элегантные уравнения.

– «Артемида-9», на связи Канзас. Подтверждаем ваш успешный выход на заданную орбиту.

Лебуржуа поворачивает голову и демонстрирует мне сквозь прозрачное забрало шлема широченную улыбку.

– Поздравляю. Ты теперь официально – астронавт.

Я тоже улыбаюсь, да так неистово, что у меня сводит мышцы лица.

– У нас еще по горло работы. Ведь верно?

– В работе недостатка нет и не предвидится. Но подожди… – Терразас кладет мне на плечо руку и указывает на иллюминатор. – Полюбуйся, полюбуйся.

Там смотреть вроде бы не на что. Там – лишь беспросветная чернота. Умом понимаю, что вижу сейчас темную, не освещенную солнцем сторону Земли. И тут мы выскальзываем из тени родной планеты, и небо наполняется волшебством. Появляются звезды. Миллионы великолепных ярких блистающих звезд.

И это вовсе не те звезды, какими я помню их до Метеорита. Эти ясны и в отсутствие атмосферы лишены даже намека на мерцание.

А вы помните, как в первый раз снова увидели звезды?

Я вот увидела их, находясь в капсуле на пути к Луне.

Благодарности

Эта книга наполнена силой разумов многих людей. С вашего позволения, я расскажу вам о некоторых из них.

На самом раннем этапе написания книги я вдруг поняла, что книга-то не одна, а их целых две[42], и тогда Брэндон Сандерсон предположил, что у меня возникнут проблемы с сюжетом, и затем его стараниями и появился Стетсон Паркер.

Лиз Горински, мой редактор, и Дженнифер Джексон, мой агент, обе со мной согласились, когда я сообщила, что книг будет не одна, а целых две.

Большое спасибо Диане Роуленд. У нас с ней были сжатые сроки, и она потрясающий болельщик.

Мой тесть, Гленн Коваль, был летчиком-истребителем времен Вьетнамской войны, а также летчиком-испытателем во времена «Аполлона». Спасибо ему за впечатляющие детали удара птицы в самолет и дальнейшее его приземление на снег.

Дерек «Волшебник» Бенкоски в реальной жизни был настоящим пилотом ВВС, а также он досконально знает историю авиации. Именно он помог мне разобраться с жаргоном пилотов, и под «помог» я подразумеваю, что на самом деле он написал кое-что в этой книге сам. Он даже организовал для меня что-то вроде игры в «Mad Libs»[43]. Благодаря ему и только ему в книге появился «истинный жаргон пилотов».

Говоря о «Mad Libs», считаю нужным также упомянуть и двух замечательных астронавтов, которые также помогли мне с жаргоном. Ведь то, как изъясняются в НАСА, – всем жаргонам жаргон.

Кьелл Линдгрен, астронавт, летный врач, ответственный за запуск и мой добровольный бета-читатель. Он не только при необходимости снабжал меня репликами типа: «Сегодня в процессе имитации маневра стыковки я отрабатывала использование эР-эН-эС в широкополосной мертвой зоне вблизи орбитальной станции». Он также прочитал весь мой труд целиком и спас меня от использования аббревиатур эпохи шаттлов в описываемой мною истории астронавтики эпохи «Аполлона». Он также отвез меня на аэродром Эллисон, показал «Т-38» и позволил примерить кое-что из летного снаряжения. Благодаря этому визиту я переписала часть материала и добавила к тому же в книгу массу значимых деталей.

Другой астронавт, Кэди Коулман, также замечательно восполнила мои пробелы в знаниях. Она спасла меня от чудовищных ошибок в описании выхода в открытый космос и того, как и по каким причинам не закрывался люк. В итоге этот эпизод был мною полностью переписан. Вау!

Стивен Гранейд, специалист по ракетостроению, оказался для меня просто кладезем информации. Он прочитал весь роман и дополнил его практически всеми расчетами, которые там производит Элма. Признаюсь, для меня все эти расчеты – что темный лес.

Джессика Маркес снабдила меня тонной материалов о полетах человека в космос и была очень умным бета-читателем.

Стейси Берг – еще одна писательница, а также медик-исследователь. То, что она примкнула к команде, стало фантастикой.

Шейна Гиффорд, летный врач и виртуальный марсианин, помогла мне с медицинскими материалами в этой книге, но ее сияние по-настоящему вы увидите в следующей. Все, что я могу сказать про нее, так это Вау-Ва!

Эндрю Чейкин – читала его книгу «Человек на Луне» – влился в команду в последнюю минуту и помог мне подчистить кое-что из того, что затесалось в мою книгу из эпохи шаттлов.

Чани Бекман рассказала мне об иудаистских аспектах жизни Элмы, а помогал ей Дэвид Вольрайх, выходец из чарльстонской семьи. Подробнее об этом в историческом разделе.

Люсианна Валкович – астроном из планетария Адлера. Без кофейных посиделок с ней необратимое усиление парникового эффекта не стало бы частью моего романа. Большое спасибо Вики Хсу и Юн-Чиу Ван, которые помогли мне с различными тайваньскими выражениями. Приходится брать на веру, что они не подсунули мне в роман грязные шутки.

Мои помощницы, Бет Пратт и Алишондра Мичем, поддерживали меня в здравом уме и успешно побуждали придерживаться намеченных сроков.

Также особая благодарность моим замечательным бета-читателям, которые продержались до самого конца романа. А именно: Чани Бекман, Хилари Бренум, Николас Конте, Питер Хентджес, Эми Пэджетт, Джулия Риос, Брэнсон Роскелли и Ева ВонОллмен.

И конечно же, благодарю всю свою семью, но особо выделю двоих: моего мужа, Роба, который позволял мне рассказывать историю при стечении самых неожиданных, порою далеко не идеально подходящих обстоятельств; и моего брата Стивена К. Харрисона, который, будучи историком, помог мне разобраться в том, как бы изменился мир середины двадцатого века после падения Метеорита.

Поблагодарите и вы их за то, что есть в моей книге.

А еще напишите мне, пожалуйста, по электронной почте о том, что, по вашему мнению, в ней не так. Мой электронный адрес: anachronisms@maryrobinettekowal.com.

Но прежде чем сделаете это, все же прочтите раздел «Историческая справка». Из него вы доподлинно выясните, где и как я сжульничала.

Историческая справка

Поговорим об отличиях альтернативной истории, прослеживающихся в этой книге, от истории реальной? Что ж, первое отличие возникло еще до начала описываемых в романе событий, и отличие это – поражение Трумэна от Дьюи[44], а ввела я его в ткань повествования лишь потому, что мне нужен был такой президент, который бы вполне мог чуть раньше, чем то произошло на самом деле, дать старт полноценной космической программе.

А все из-за того, что повестью «Леди-астронавт с Марса» я невольно загнала себя во временные рамки, а этот роман являет собой уже предысторию той повести. Я написала еще три рассказа, действие которых происходит в той же вселенной «перфопанка», а первый из них, «Мы прерываем нашу трансляцию», посвящен падению астероида. Признаюсь, создавая рассказы, я отнеслась к ним весьма безалаберно, то есть ни разу даже не задумалась тогда о том, что в реальной-то жизни человечество в 1952 году от орбитального полета отделяли аж целых пять лет.

Начав собирать материал для своего романа «Вычисляя звезды», я осознала, что технологический уровень, необходимый для запуска спутников, мог бы быть достигнут и ранее – стоит только внести несколько мизерных изменений в исторические события. К примеру, в нашем реальном мире Вернера фон Брауна с командой тоже привезли в США, но до работ над ракетами допустили лишь спустя два года, а задержки в два года могло бы и не быть. В нашем мире те два вроде бы пустых года фон Браун вовсе не бездействовал – написал «Марс: технический роман», где наглядно изложил, каким именно образом можно осуществить пилотируемый полет на Красную планету.

Его роман… Он именно технический. В нем в изобилии наличествуют диаграммы и уравнения. Из книги ясно, что фон Браун – блестящий ученый, и вдобавок книга та послужила мне бесценным кладезем информации. Я уже упоминала графики?

Суть в том, что в 1945 году у фон Брауна был уже почти четкий план, как доставить людей на Марс, но для осуществления замысла, разумеется, катастрофически не хватало финансирования. Вот я и поставила у руля президента, который бы своевременно ассигновал средства на космическую программу, а потом сбросила на Вашингтон астероид.

Если хотите узнать больше о заре ракетной эры, то крайне рекомендую вам «Разрывая узы притяжения» Эми Ширы Тейтел[45], рассказывающую о космонавтике до создания НАСА.

Большинство заголовков и новостных статей в «Вычисляя звезды» подлинные – взяты из «Нью-Йорк таймс». Некоторые я подкорректировала ради исторической связности, но большинство приведено в первоначальном виде.

Одна из статей заслуживает особого упоминания – речь в ней идет о женщинах, проходивших отбор в астронавты. Отбор этот действительно имел место. Кандидаток было то ли двенадцать, то ли тринадцать – в разных источниках указывается различное их число. Их подвергли жесточайшим испытаниям, но потом политические махинации поставили на отборе женщин в отряд астронавтов жирный крест. Но испытания все же были произведены и однозначно доказали, что женщины выдерживают в среднем большие перегрузки, чем мужчины, и почти всегда лучше переносят стресс. Одна из кандидаток была матерью восьмерых детей, так что, уверена, проверка на стрессоустойчивость для нее явилась всего лишь передышкой от ежедневной домашней рутины.

Почитайте «Им обещали Луну» Стефани Нолэн. Некоторые кандидатки в астронавты из моего романа – летчицы, проходившие отбор и в реальном мире. В особенности обратите внимание на Джеки Кохрен и Джерри Кобб. Обратили? Вы наверняка думаете, что я списала Николь и Элму с этих двоих. Так, да не совсем: мои персонажи явились на свет прежде, чем я вообще узнала о существовании Джеки и Джерри, но как только узнала, а затем осознала, насколько они схожи с героинями моего романа, так сразу же принялась вовсю эксплуатировать это сходство.

Еще о Джеки Кохрен: именно она создала «ОС» и именно она была среди основательниц летного клуба «Девяносто девятые». Если бы не она, путь женщин к профессии пилота гражданской авиации стал бы еще более тернистым. Джеки была замечательной и сложной натурой.

«ОСы» были искусными летчицами, и вся приведенная мной статистика о них – истинная правда. Правда и то, что единственную чернокожую летчицу-кандидата настоятельно попросили отозвать свою заявку.

В то время негритянские авиаклубы и авиашоу были чрезвычайно популярны, и я использовала в романе образ Бесси Колман, которая не смогла из-за дискриминационных правил получить лицензию пилота в США. Но Бесси не сдалась – подготовилась самостоятельно и отправилась за лицензией в Париж. Чтобы узнать больше о мисс Колман и о других афроамериканских летчиках и астронавтах, почитайте «Черные крылья» Вона Хардести.

Интересуетесь вычислителями? У меня для вас список из трех книг. «Взлет ракетных девушек» Наталии Холт, «Скрытые фигуры» Марго Ли Шеттерли[46] и «Стеклянная Вселенная» Давы Собел. Тема всех трех – женщины-математики, «вычислители», двигавшие вперед астрономию и космонавтику. Задолго до появления вычислительных машин расчеты производились вручную, с карандашом и логарифмической линейкой. Долетели ли бы мы до Луны без компьютеров? До их появления расчеты выполняли живые люди. Машины считали быстрее, я имею в виду, когда наконец заработали в полную силу, да только меж тем формулы для расчетов создали люди. Даже если вы видели фильм «Скрытые фигуры», все равно купите книгу. Она подробнейшим образом описывает свершения вычислителей. В свою очередь, «Взлет ракетных девушек» рассказывает о работе женщин в Лаборатории реактивного движения[47] с самого первого дня. Руководство лаборатории даже ввело правило не нанимать в вычислительный отдел мужчин.

Я закончила свой роман в 2016 году, еще до выхода «Скрытых фигур», и, увидев трейлер фильма, прыгала от счастья. Еще бы, ведь эти же героини действуют и в моей книге. У меня гора с плеч свалилась еще и потому, что моим первым читателям, несомненно, было весьма трудно поверить в присутствие «цветных» женщин в вычислительном отделе. Но они там работали! Отдаленным прототипом Хелен, к примеру, была Хелен Йи Чоу Лин. Карьера Иды Пикс вольно повторяет жизненный путь Джейнез Лоусон. Когда «Скрытые фигуры» вышли в прокат, я вздохнула с облегчением – это был сделан шаг к возвращению имен, беспричинно вычеркнутых из истории космонавтики.

В пятидесятых годах двадцатого века мужчина с дипломом математика всенепременнейше становился инженером, а женщина – да и то, если повезет, – вычислителем. Между этими двумя профессиями лежала пропасть, и размер зарплаты был тому реальным подтверждением. А ведь именно женщины создавали тогда алгоритмы, двигавшие космическую отрасль вперед. Вдобавок белым в те годы за ту же самую работу платили значительно больше, чем цветным. Хотелось бы, чтобы подобные несуразицы остались в далеком прошлом, но, к сожалению, ни первая, ни вторая полностью до сих пор не искоренены.

Так могли ли мы попасть на Луну без вычислительных машин? Возможно. В этом отношении я позволила себе наибольший полет фантазии. В реальном мире на заре эры космонавтики большинство НОО (низких околоземных орбит) рассчитывались вручную. В общем, над расчетами для каждого направления космической программы совместно корпели огромные группы вычислителей.

К началу шестидесятых компьютеры стали вполне уже надежными, а быстродействие их многократно увеличилось, и – что немаловажно – для своего обслуживания требовали они значительно меньшего количества квалифицированных сотрудников, чем насчитывалось в любом отделе вычислителей. Вдобавок вычислительные машины сделали возможной цифровую передачу изображений. Так, все спускаемые аппараты «Аполлонов» для определения своего точного местоположения и для расшифровки сигналов с Земли использовали компьютеры UNIVAC[48], и проблем с компьютерами тогда не возникло вовсе.

Признаться, в альтернативной вселенной леди-астронавта вычислительные машины присутствуют, но значение их в деле освоения космоса значительно ниже, чем в нашем мире. Попали бы мы на Луну без компьютеров, а только с вычислителем на борту? Может быть, может быть. Но тогда бы мы были не в состоянии ежесекундно отслеживать с необходимой точностью положение корабля и едва ли смогли бы поддерживать с ним двустороннюю связь во время полета.

В остальном я по возможности придерживалась в романе только общепризнанных в научном мире истин.

А вот и еще несколько фактов, которые я «позаимствовала» и, слегка доработав, использовала в своей книге.

Мистер Волшебник действительно был летчиком во время Второй мировой, и, хотя он никогда не приглашал никакую леди-астронавта на свою передачу, несколько просмотренных выпусков поразили меня тем, что девочки там ставили не менее эффектные научные опыты, чем мальчики. Он не разделял детей по полу и к умственным способностям всех относился с уважением. Опираясь на увиденное, я и сочинила несколько выпусков с леди-астронавтом.

Прототипом той ракеты, что упала на ферму Уильямса и взорвалась, послужил «Маринер-1», хотя в реальном мире сотрудник, отвечающий за безопасность запуска, сработал штатно и своевременно отдал ракете команду на самоуничтожение. Но все детали о пропущенной точке – она же ошибка в транскрипции – полностью правдивы. Кстати, того парня, что допустил фатальный ляп, вскоре повысили по службе.

Майкл Коллинз, который оставался в командном модуле во время полета «Аполлона-11», а должен был бы изначально лететь на «Аполлоне-8», действительно страдал от костных шпор в шее. Свое лечение и процесс восстановления он подробно описал в прекрасной автобиографической книге «Несение огня». Эту историю я целиком позаимствовала и приписала Стетсону Паркеру.

Коллинз же и поведал, как после выхода в открытый космос не удавалось закрыть внешний люк шлюзовой камеры, и я, вдохновившись его рассказом, уж домыслила инцидент с люком.

Космос поистине восхитителен. Мы обращаем все свое внимание исключительно на астронавтов, но над изучением Вселенной также трудятся тысячи и тысячи людей. Когда я бываю в НАСА, меня всегда поражает, что каждый считает свою работу лучшей в мире, и все верят, что делают нечто важное.

И это – чистая правда!

В нашем мире не случилось катастрофы, форсировавшей бы развитие астронавтики, но от того освоение космоса не становится менее важной задачей. Так, бессчетное количество того, что стало нам уже совершенно привычным в повседневной жизни, вышло прямиком из разработок, сделанных для космической отрасли. Компьютеры, спутники, GPS, беспроводные дрели, мобильная связь… Во всем этом – творческий, созидательный труд сотрудников НАСА и их коллег со всего мира, а мы зачастую видим только астронавтов, но они – всего лишь верхушка устремленной в небеса ракеты.

Примечания

1

Перевод Михаила Донского.

2

Национальный консультативный комитет по воздухоплаванию (англ. National Advisory Committee for Aeronautics, сокр. NACA, сокр. рус. НАКА) – федеральное агентство США, занимавшееся проведением исследований в области авиации и ставшее предшественником NASA (преобразовано в 1958 году). (Здесь и далее прим. перев.)

3

Ассошиэйтед Пресс (АП; англ. Associated Press, AP) – одно из крупнейших международных агентств информации и новостей. Началось как кооператив новостей газетных издательств. Имеет экономическую и коммерческую службу «Доу Джонс», а также фото-, теле- и радиослужбы. Штаб-квартира расположена в Нью-Йорке. Штаб-квартира европейского отделения, действующего и в России, находится в Лондоне.

4

Благословен Судья праведный (иврит). Выражение произносится, когда слышат скорбные сообщения о смерти человека.

5

«ОСы» (англ. WASP – Women Airforce Service Pilots, Женская служба пилотов Военно-воздушных сил США) – подразделение Военно-воздушных сил США, созданное 5 августа 1943 года в ходе Второй мировой войны. Это первая организация гражданских пилотов-женщин, нанятых для управления военными самолетами. К концу войны она насчитывала 1074 человека. Пилоты «Женской службы» не считались военнослужащими. Программа WASP была закрыта за несколько недель до выпуска последней группы летчиц в 1944 году.

6

Цитадель, The Citadel – военный колледж в Чарльстоне, Южная Каролина. Является одним из шести высших военных колледжей США.

7

Сидеть шиву – траурный обряд у иудеев. Продолжается семь дней, в течение которых они (кроме субботы) не выходят из дома.

8

Авторская аллюзия на американский космический проект «Аполлон».

9

Соответствует приблизительно 724 мм рт. ст.

10

Сэр Э́рнест Ге́нри Ше́клтон (англ. Ernest Henry Shackleton, 15 февраля 1874 г., Килки-хаус, Килдэр, Ирландия – 5 января 1922 г., Грютвикен, Южная Георгия) – англо-ирландский исследователь Антарктики, широко известный деятель антарктических исследований. Участник четырех антарктических экспедиций, три из которых возглавлял.

11

Грумман F6F «Хелкэт» (англ. Grumman F6F Hellcat) – палубный истребитель США периода Второй мировой войны. Представляет собой глубокую модернизацию истребителя F4F «Уайлдкэт».

12

Сплит в боулинге (англ. split) – это определенное положение кеглей, которые не упали после первого броска.

13

Пинспоттер, или пинсеттер (англ. Pin – «кегля»), сейчас – кеглеустановочная машина, но первоначально пинспоттером, или пинбоем, был человек (обычно подросток), который вручную расставлял кегли, убирал сбитые кегли и возвращал шары игрокам.

14

А́миши (англ. Amish), они же аманиты или амманиты, – религиозное движение, зародившееся как самое консервативное направление в меннонитстве (разновидность анабаптизма) и затем ставшее отдельной протестантской религиозной деноминацией.

15

Она стоит здесь… Да, да. Ты и я одновременно (франц.). (Прим. перев).

16

Она согласна, но бог знает, о чем она будет говорить. Скорее всего, о бебиках в космосе. Ведь женщины – везде женщины. Так ведь? (франц.)

17

Имеются в виду градусы по шкале Фаренгейта, что составляет чуть более восемнадцати градусов по привычной нам шкале Цельсия.

18

Мост ДюСейбл (англ. DuSable Bridge), ранее известный под названием Мост Мичиган-Авеню (англ. Michigan Avenue Bridge), – мост на Мичиган-авеню через р. Чикаго в центре Чикаго, штат Иллинойс, США. Первый двухъярусный разводной мост в мире.

19

Планетарий и астрономический музей Адлера (англ. Adler Planetarium&Astronomy Museum) находится в г. Чикаго, штат Иллинойс. Это первый планетарий, открытый в Западном полушарии. Планетарий основал в 1930 г. филантроп Макс Адлер (1866–1952) при участии первого директора планетария, американского астронома Филипа Фокса.

20

Речь идет о самолетах Локхид T-33 Шутинг Стар (Lockheed T-33 Shooting Star). T-33 – учебно-тренировочный самолет, создан на базе американского истребителя F-80 «Шутинг Стар». Опытный самолет был поднят впервые в воздух 22 марта 1948 года.

21

Мафтир (ивр. מַפְטִיר) здесь – последнее по очереди лицо, вызываемое к Торе по субботам, праздникам и в постные дни для прочтения нескольких заключительных стихов из недельной главы Пятикнижия или специальных оттуда отрывков (для чего обычно вынимают из Ковчега второй свиток) и главы из Пророков. Вообще же «мафтир» буквально означает «заканчивающий».

22

Бима (ивр. ‏בימה‏‎) – возвышение, обычно в центре синагоги, где находится специальный стол для публичного чтения свитка Торы и соответствующего отрывка из книг Пророков (Гафторы) во время богослужения.

23

Точка над переменной в английском языке символизирует производную. То есть в данном случае ускорение перемещения объекта было ошибочно в дальнейшем трактовано как его скорость.

24

Милтон Берл (англ. Milton Berle; урожденный Мендель Берлингер (англ. Mendel Berlinger); 12 июля 1908 г., Нью-Йорк – 27 марта 2002 г., Лос-Анджелес, Калифорния, США) – известнейший американский актер-комик, звезда американского телевидения 50-х годов XX века.

25

Формула взята автором из книги «Project Mars», написанной Вернером фон Брауном. См. https://www.wlym.com/archive/oakland/docs/MarsProject.pdf стр. 218. К сожалению, что знаменательно, то ли автором данного романа, то ли ее издателями допущена та же самая досадная ошибка, вследствие которой и разбилась ракета в романе, а именно: упущена точка над символом V, символизирующая в английском языке производную.

26

Имеется в виду Ма́ртин Лю́тер Кинг-младший (англ. Martin Luther King Jr.; 15 января 1929 г., Атланта, Джорджия, США – 4 апреля 1968 г., Мемфис, Теннесси, США) – американский баптистский проповедник, общественный деятель и активист, получивший известность как самый заметный представитель и лидер движения за гражданские права чернокожих в США.

27

Маза́ль тов (ивр. ‏מזל טוב‏‎, букв. «отменное везение» – фраза на иврите, которая используется для поздравления в честь какого-либо события в жизни человека.

28

Хе́ди Лама́рр (англ. Hedy Lamarr, урожденная Хедвиг Ева Мария Кислер (нем. Hedwig Eva Maria Kiesler); 9 ноября 1914 г., Вена, Австро-Венгрия – 19 января 2000 г., Кэсселберри, Флорида, США) – австрийская и американская киноактриса и изобретательница, чья популярность пришлась на 1930–1940-е годы.

29

Она снова побила тебя? (франц.)

30

Да. И полагаю, таков уж естественный порядок вещей (франц.).

31

Нет в этом ничего естественного (франц.).

32

Победа наконец за мной! (франц.)

33

«Дилберт Дункер» (Dilbert Dunker) – устройство для обучения пилотов тому, как следует выбираться из тонущего самолета. Устройство изобретено в 1943–1944 гг. авиационным инженером из NAS Pensacola Уилфредом Канебом. Первоначально оно называлось «Устройство для обучения эвакуации из подводной кабины», но вскоре приобрело название – даже официальное – «Дилберт Дункер», позаимствовав имя у мультипликационного персонажа времен Второй мировой войны Дилберта Граундлупа. Тот в обучающих роликах и на плакатах ВМФ делал все категорически неправильно. Оригинальный «Дилберт Дункер» являл собой в общих чертах переднюю часть фюзеляжа самолета, включая «все оборудование в кабине, которое могло бы препятствовать выходу пилота из кабины», – приборную панель, ручку, педали и т. д. Тренажер с обучаемым скатывался по рельсам под углом в 45 градусов в весьма глубокий бассейн, а в конце пробега, уже под водой, переворачивался, при этом о воду кабина ударялась со скоростью как минимум 25 миль в час (40 км/ч). Обучаемому следовало отсоединить провод связи от шлема, освободиться от плечевых и поясного ремней, открыть фонарь, покинуть кабину и, нырнув еще глубже, уплыть от «самолета» под углом 45 градусов к поверхности, поскольку предполагалось, что в реальной ситуации на поверхности воды вокруг места погружения самолета горит топливо. «Дилберт Дункер» использовался в академиях ВВС США вплоть до 1997 года, а от вертолетной версии отказались лишь в 2013-м.

34

I-70 (Interstate 70) – пятая по длине межштатная автомагистраль в Соединенных Штатах Америки длиной 2153,13 мили (3465,13 км). Проходит по территории десяти штатов.

35

Нортроп «T-38» «Тэлон» (англ. Northrop «T-38» Talon – Коготь) – американский двухместный сверхзвуковой учебный реактивный самолет. Первый полет состоялся 10 марта 1959 года. Этот самолет до сих пор является основным учебным реактивным самолетом, используемым при подготовке астронавтов НАСА.

36

Бортовой журнал самолета, в отличие от бортжурнала морского судна или корабля, представляет собой журнал технического контроля состояния воздушного судна. В него в установленной форме руководителями наземных служб записываются сведения о воздушном судне, всех обнаруженных неисправностях, произведенных регламентных работах и техническом обслуживании, замене агрегатов и т. п.

37

Сокр. от температура выхлопных газов.

38

Здесь имеется в виду градусов по Фаренгейту, что соответствует приблизительно четыремстам десяти градусам по шкале Цельсия.

39

Очевидно, имеется в виду Boeing B-50 Superfortress (прозвище «Энди Гамп») – стратегический бомбардировщик ВВС США, завершающая глубокая модификация серийного бомбардировщика B-29 Superfortress с новыми, более мощными двигателями и увеличенной полезной нагрузкой. B-50 Superfortress явился последним серийным поршневым бомбардировщиком фирмы «Боинг».

40

Боинг Б-47 «Стратоджет» (англ. Boeing B-47 Stratojet) – американский реактивный бомбардировщик, разработанный компанией «Боинг» в середине 1940-х годов. Использованная на B-47 аэродинамическая схема (размещение двигателей на пилонах под крыльями) впоследствии стала традиционной для многих пассажирских самолетов.

41

«Кроватью Мерфи» в Северной Америке называют раскладную кровать, которая в сложенном состоянии вместе с матрасом и механизмом располагается вертикально и прячется в шкаф.

42

Речь здесь, очевидно, идет о сиквеле «The fated sky».

43

«Mad Libs» – игра, которая позволит детям сделать один из первых шагов навстречу письменной речи.

44

Речь идет о выборах 1948 года, в которых в реальности демократ Гарри Трумэн победил республиканца Томаса Дьюи.

45

Ни одна из упоминаемых в исторической справке книг на русский язык к началу 2022 года не переведена.

46

Экранизация книги вышла с русским переводом в 2017 году.

47

Лаборатория реактивного движения – научно-исследовательский центр НАСА, знаменитый своими беспилотными аппаратами.

48

UNIVAC – американская компания, подразделение корпорации Remington Rand, а затем Sperry Rand. UNIVAC долгое время была крупнейшим производителем военных компьютеров в США.

Content

Мэри Робинетт Коваль
Вычисляя звезды

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть вторая

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

Благодарности

Историческая справка

Примечания