Якопо Де Микелис

Миланский вокзал

Jacopo De Michelis

La Stazione

© Шухова Е. В., Никулин Н. В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2023

* * *

Кьяре и Маттео за терпение

Чезаре за обучение

Это произведение – плод фантазии автора. И хотя, с единственной целью придания большей правдоподобности рассказанным событиям, некоторые персонажи – а также определенные места, факты и учреждения – частично связаны с реальными людьми, было бы неправильно отождествлять их с последними. Однако они остаются вымышленными фигурами, и все, что они делают или говорят в романе, следует рассматривать как плод воображения автора.

Часть I. Наверху

Центральный вокзал Милана – это целая самостоятельная планета; он похож на поселок дикарей в центре города.

Джорджо Щербаненко

1

Сотни людей напряженно вглядывались в пути, стоя под огромными, почерневшими от копоти железными и стеклянными навесами, однако в мерцающем воздухе сложно было различить что-то, кроме старых, давно опустевших будок управления.

Только что, передаваясь из уст в уста, новость распространилась среди заполонивших платформы пассажиров. Поезд, который в новостях по радио уже окрестили «поездом ужаса», подъезжал к Милану. Через несколько минут, с отставанием от графика почти на четыре часа, он должен был прибыть на станцию.

Его ждали уже по меньшей мере полчаса. Полицейские из мобильных подразделений в защитном снаряжении окружили самое доступное для обозрения и контроля пространство – платформу четвертого пути, самого первого из длинных боковых путей. Перрон был оцеплен и закрыт для пассажиров, пути – для поездов. До особого распоряжения нечего было и думать об отправлении или возвращении домой – и это в воскресенье, накануне рабочей недели…

Недовольство толпы росло и уже никак не могло оставаться без внимания, однако префект, проведя экстренное совещание, решил, что так будет разумнее – и кризисный комитет, собравшийся в управлении железнодорожной полиции, его полностью поддержал. В состав комиссии входили сотрудники Мобильного отдела и отдела общих расследований и специальных операций, представитель железных дорог и представитель пожарных, а также руководитель отдела железнодорожной полиции, комиссар Далмассо, который постоянно находился на связи с главным управлением полиции, префектурой и отделом железнодорожной полиции Ломбардии.

Инспектор Рикардо Меццанотте потел, фуражка жгла ему голову. Куртка казалась слишком тяжелой и тесной; про себя он окрестил ее саркофагом – так в ней было неудобно. Меццанотте был непривычен к форме – в родном убойном отделе он ее почти никогда не носил.

Нервное напряжение ощущалось во всем, даже в поведении полицейских. Несмотря на относительно малый опыт в службах общественного порядка, Меццанотте прекрасно все ощущал – еще минуту назад атмосфера была непринужденной и легкой. Люди болтали, кто-то шутил, кто-то курил. Новость о приближении поезда перевернула все с ног на голову, и от непринужденности не осталось и следа. Воцарилось молчание; лица полицейских застыли в напряжении, будто одеревенев, глаза сузились, руки машинально сжались на рукоятках дубинок и ручках плексигласовых щитов, как будто ища опору и собираясь с силами.

Подумать только, прошло всего несколько дней, как его перевели в железнодорожную полицию оперативного сектора Центрального вокзала Милана. Несколько дней – и вот он уже в центре такого кошмара… Рикардо даже не успел освоиться – а это, кстати говоря, оказалось той еще задачей. Дела здесь обстояли чуть лучше, чем на прежнем месте работы. Не то чтобы он был удивлен, учитывая его нынешнее положение. В железнодорожной полиции на самом деле было не так уж и много людей, которые проявляли к нему открытую неприязнь: большинство ограничивались тем, что просто держались от него подальше, со смесью страха и недоверия, обходя его стороной, как будто он был носителем неизвестной, но крайне заразной болезни. Однако к некоторым вещам все равно было трудно привыкнуть: например, к тому, как сами собой исчезали коллеги и стихали разговоры при его приближении или появлении, или к постоянным перешептываниям за спиной и косым взглядам. Перевели, значит… Правильнее было бы сказать изгнали, потому что на самом деле так и было. Изгнание, не больше и не меньше – и его пришлось принять с благодарностью, чтобы избежать худшего.

* * *

– Кардо, а Кардо, ну и что теперь будет? Что нам делать-то?

Рядом с ним стоял Филиппо Колелла. Его круглое лицо было мокрым от пота и беспокойства. Он снял фуражку, провел рукой по светлым кудрям и снова надел ее. Колелла был на несколько лет моложе Рикардо и весил на добрый десяток килограммов больше. Четыре года назад они вместе проходили курс по подготовке младших агентов – и вот встретились в отделе железнодорожной полиции. Филиппо был одним из немногих, кто не держался на расстоянии. Можно сказать, кроме Колеллы, друзей у него и не было.

– Не трясись, Филиппо. Основная часть работы ляжет на плечи сотрудников из департаментов. Мы здесь только в качестве поддержки. Просто держись рядом со мной, и ты увидишь, что все пройдет гладко.

Меццанотте старался говорить обнадеживающе, но даже он не знал, что должно произойти. Уверенности в том, что все обойдется, у него не было, зато он точно знал, что не хочет ни во что ввязываться. Вообще ни во что.

Тем более что поступавшие новости напоминали скорее военные сводки. «Интерсити 586» должен был отправиться с вокзала Термини[1] в 9:40 утра 6 апреля 2003 года. Ситуация была спокойной, и власти не ожидали никаких проблем. Автоколонна с болельщиками, направлявшимися в Милан на вечерний матч «Интера» и «Ромы», уже уехала. На «Интерсити» ожидалось около двухсот болельщиков «Ромы». Только вот на платформу пришло как минимум вдвое больше людей. У многих из них не было билетов. Оказалось, что несколько человек из ультрас[2] попали в затруднительное положение из-за путаницы, произошедшей по вине автобусной компании. Шумная, буйная толпа, казалось, была полна решимости штурмовать поезд, независимо от того, имела она на это право или нет, поэтому полицейское оцепление действовало как фильтр, позволяя железнодорожникам проверять билеты. Но медленный темп работы привел к стычкам и еще большему беспорядку. Полицейских сначала осыпали кричалками и оскорблениями, а затем в ход пошли пластиковые бутылки, банки, мелкий мусор и самые разные предметы. Начались потасовки, и болельщики, воспользовавшись случаем, хлынули в поезд, занимая все свободные места. Некоторых уже сидящих на своих местах пассажиров оскорбляли и угрозами заставляли выходить из вагона. К тому времени, когда полиции удалось восстановить оцепление, напряжение резко возросло. В то время как оставшиеся на перроне болельщики «Ромы» злобно напирали, начались переговоры с теми, кому удалось пробраться в поезд без билета. Сложившаяся ситуация разрешилась только когда поступило чрезвычайное распоряжение префектуры, разрешающее отправление «Интерсити» с болельщиками на борту по соображениям общественного порядка. Было добавлено несколько вагонов, а обычных пассажиров попросили уступить свои места футбольным фанатам. Большинство из них, несмотря на свое возмущение и ярость, согласились на альтернативные варианты проезда, но некоторые тем не менее все же остались в поезде. Наконец тот, перегруженный охваченными эйфорией болельщиками «Ромы», покинул вокзал с опозданием более чем на час. В вагонах из-за хронической нехватки персонала было всего четыре агента сопровождения из железнодорожной полиции.

Оставалась надежда, что в дороге боевой дух «желто-красных» успокоится. Но этого не произошло. Группы обезумевших фанатов начали устраивать беспорядки и в купе: шторы и занавески были порваны, стены испачканы надписями и граффити, сиденья вспороты и изрезаны, некоторые даже сорваны, а несколько пассажиров ограблены и избиты. Среди них был и кондуктор, который лишь пытался выполнять свою работу, действуя по инструкции. Поездка прерывалась несколько раз – применяли аварийный тормоз. Во время этих остановок некоторые болельщики выходили из поезда, чтобы набить карманы камнями с дорожной насыпи.

Сотрудники железнодорожной полиции решили переместить пассажиров, сосредоточив их в головных вагонах, чтобы изолировать от все более шумных хулиганов. В том числе потому, что алкоголь и наркотики, похоже, в изобилии переходили из одного вагона в другой. С этого момента три четверти поезда оказались полностью в руках ультрас.

По прибытии во Флоренцию «Интерсити» опаздывал уже на добрых два часа. Многие пассажиры разбежались, как только двери открылись. В поезд никого не пустили. Кроме болельщиков там оставалось лишь несколько смельчаков или безрассудных людей. Особенно досадно было то, что поезд остановился прямо на платформе рядом с другим, из которого высаживались болельщики «Перуджи», направлявшиеся в Болонью. Болельщики «Ромы» не придумали ничего лучше, чем разбить несколько окон и обрушить град кирпичей и камней на фанатов «Перуджи» одновременно с петардами и дымовыми шашками. Чтобы не допустить обострения ситуации, «Интерсити» отправился дальше в большой спешке.

Но на самом деле ситуация уже полностью вышла из-под контроля. Фанаты, в чьих жилах бушевала опасная смесь адреналина, алкоголя и наркотиков, яростно крушили все, что попадало под руку. Их ярость была необузданной и неудержимой. Между Флоренцией и Болоньей вандализм продолжался, и агенты сопровождения сообщали, что им становится все труднее предотвращать налеты на вагон, где сидели немногие оставшиеся пассажиры. Затем совершенно внезапно связь прервалась.

На вокзале в Болонье «Интерсити» был заблокирован. Его ожидали полсотни человек из мобильных подразделений – большее количество людей было просто невозможно собрать в столь короткие сроки. Последние пассажиры в ужасе и шоке бросились наружу. Сразу же после этого трое мужчин из конвоя железнодорожной полиции, избитые и окровавленные, были выброшены из поезда. Они заступились – как они позже расскажут в больнице – за девушку, к которой приставали какие-то уроды, запершие ее в пустом купе. У нее получилось сбежать, но прибытие других фанатов помешало им самим отступить. Полицейские были избиты до полусмерти. Они и понятия не имели, что случилось с их четвертым коллегой.

На призывы полицейских освободить поезд и сдаться без сопротивления болельщики ответили градом камней и дождем петард. Попытки взять поезд штурмом пресекались и отбивались с помощью палок. Выброс пламени от первого же «коктейля Молотова» окончательно отбил у полиции желание отвоевать состав силой.

Оставались две альтернативы: дождаться прибытия подкреплений, которые неизвестно когда появятся, или возобновить движение поезда и подготовить ему достойный прием в Милане. Был выбран второй вариант.

И вновь «Интерсити», освобожденный и опасный, понесся по рельсам. Ультрас, которые к тому времени стали его абсолютными хозяевами, отмечали свою победу дикими криками и песнями. На какое-то время власти, постоянно следившие за маршрутом, остались без всяких сведений о ситуации внутри поезда. Затем дал о себе знать последний оставшийся на борту агент железнодорожной полиции, который пришел в себя и позвонил по мобильному телефону в свой отдел в Неаполе. Он рассказал, что ему удалось избежать избиения и запереться в туалете седьмого вагона. Он чувствовал себя очень плохо и пролежал в туалете в полубессознательном состоянии не менее получаса. Его мобильник был почти полностью разряжен, и он успел только подать сигнал о возможном возгорании – он видел дым из окна, – прежде чем связь прервалась. С этого момента наступила полная тишина.

Темнело, и свет начал медленно меркнуть. Меццанотте посмотрел на часы. С момента объявления о прибытии прошло уже более десяти минут, но поезда не было. Не то чтобы ему так уж хотелось увидеть, как «Интерсити» въедет на вокзал… Приказ был прост: остановить болельщиков, установить их личности и доставить в здание полицейского участка на автобусах, реквизированных у военкомата и уже ожидавших у Центрального вокзала вместе с несколькими машинами «скорой помощи». Приказы были настолько же просты в теории, насколько сложны для выполнения на практике. Два подразделения мобильных отрядов, каждое из которых состояло из десяти команд по десять человек, плюс около двадцати агентов железнодорожной полиции против более четырехсот вырвавшихся на свободу ультрас. Не самое простое дело на свете.

Меццанотте прочитал отчет «Дигоса»[3] о банде футбольных фанатов, который пришел по факсу во второй половине дня. В нем предупреждалось о присутствии на борту поезда «Интерсити» некоторых экстремистов, особенно опасных и жестоких сторонников «желто-красных», обезумевших от ярости несгибаемых отщепенцев, не имеющих никакого отношения к более крупным и организованным группам. Рикардо остановился, в частности, на одной из них: «Повелители хаоса» – громкое название, за которым скрывалась банда примерно из тридцати сторонников непримиримой борьбы, связанных с неофашистскими кругами. Горстка хулиганов и головорезов, многим из которых уже запретили появляться на стадионах, всегда была на передовой, когда нужно было всех избивать и громить все подряд. Их также долгое время подозревали в торговле наркотиками и в организации проституции. Ее возглавляли Фабрицио «Ниндзя» Джанноне, двадцати восьми лет, инструктор по боевым искусствам, в спортзале которого собиралась эта банда, ранее судимый за драки, нанесение увечий, телесных повреждений и сопротивление должностным лицам при задержании; Юри Де Виво, двадцати трех лет, по кличке Хирург, полученной за ту хваленую хирургическую точность, с которой он наносил удары по ягодицам противников своим складным ножом, ранее судимый за различные имущественные преступления и насилие; Карло Буттерони, он же Гора, двадцати шести лет, ростом сто восемьдесят девять сантиметров, весом сто четырнадцать килограммов и со столь же тяжелым уголовным прошлым; и, наконец, Массимилиано «Макс» Овиди, тридцати одного года, негласный лидер банды, уже судимый за покушение на убийство, хранение огнестрельного оружия, грабеж и торговлю наркотиками, подозреваемый в связях с каморрой[4]. Выезд «Повелителей хаоса» был организован именно для того, чтобы отпраздновать освобождение Овиди из тюрьмы несколькими днями ранее, и, к сожалению, было известно, каково их представление о «празднике». Задачка была не из легких.

В атмосфере тишины и неподвижности, окутавшей перрон, в воздухе пролетел голубь с распростертыми крыльями, легкий и грациозный, собираясь приземлиться прямо на тротуаре четвертой платформы, всего в нескольких шагах от длинной линии облаченных в доспехи полицейских. Меццанотте наблюдал за тем, как он тихонько курлыкает, не обращая внимания на сотни неподвижных, как статуи, мужчин, стоявших вокруг него, пока его не испугал и не заставил встрепенуться и улететь шквал щелчков защитных козырьков шлемов, которые опустились в унисон. Он поднял голову и увидел его. «Интерсити 586» медленно продвигался вперед, его силуэт вырисовывался на фоне неба, освещенного темно-красным маревом заката. За ним тянулся шлейф черного дыма. Рикардо подумал, что он похож на дрейфующий в темных водах корабль-призрак.

С нервирующей и пугающей медлительностью поезд въехал на станцию и остановился на четвертой платформе. Тут же дверь локомотива открылась, и два машиниста поезда выскочили из нее, спрыгнули вниз и побежали прочь; вид у них был такой, будто они вырвались из тисков затяжного кошмара.

Офицер, возглавлявший роту полицейских, вышел вперед с мегафоном. Он включил его, повозился с ручками, чтобы заглушить издаваемый им при включении назойливый и раздражающий свист, а затем, держа его высоко перед собой одной рукой, другой поднес внешний микрофон ко рту.

– Хорошо, ребята, вы молодцы – повеселились на славу. Но теперь ваша игра закончена. Следите за тем, чтобы не усугублять ситуацию, и спокойно и организованно выходите из поезда. Не оказывайте сопротивления, и никто из вас не пострадает.

В течение нескольких мгновений единственным ответом со стороны находившихся в поезде была тишина.

Бабах!

За первым громким ударом последовал еще один, и еще, и еще один, пока одно из окон первого вагона не разлетелось вдребезги и из него не вылетел наружу унитаз, очевидно, выкорчеванный из туалета, врезавшийся в платформу в нескольких сантиметрах от полицейского кордона. Стоявшие к нему ближе всего полицейские подняли свои щиты, чтобы защититься от осколков, разлетавшихся во все стороны. Меццанотте пробормотал:

– Черт побери…

Сразу после этого из поезда донеслась песня, распеваемая нестройным хором голосов с раздражающей нежностью:

Смерть копа – вот настоящее счастье,

Собаки, всем вам скоро гнить!

Смерть копа – вот настоящее счастье,

Скорее бы копов всех мне избить.

Жалеть вас не будем, вы так и знайте –

Нам нравится копов бить!

Более красноречивого ответа и быть не могло. Все можно было свести к следующему: уходить мы не собираемся. Охота вам – подходите и попробуйте нас взять, нам плевать.

В Болонье полицейским не удалось взять поезд, но на этот раз, памятуя об этом поражении, миланские полицейские избрали другую тактику. В то время как из вагонов полетел град камней, обрезков арматуры, бутылок и всего остального, что было в распоряжении фанатов, компактный фронт щитов открылся ровно настолько, чтобы пропустить из вторых рядов несколько полицейских, вооруженных гранатометами, которые выстрелили гранатами со слезоточивым газом внутрь поезда через разбитые окна.

В течение нескольких минут ничего не происходило, только из окон виднелись клубы дыма, а в воздухе начал распространяться едкий, резкий запах газа. Затем двери вагонов открылись одна за другой, и ультрас с криком высыпали наружу. Их лица были скрыты желто-красными шарфами, платками и балаклавами, отчасти для того, чтобы их не узнали, отчасти для защиты от газа; они были вооружены металлическими прутьями, длинными деревянными шестами для флагов, цепями и ремнями с большими металлическими пряжками. Выглядело все это устрашающе.

Поток болельщиков обрушился на полицейский кордон с яростью волны цунами. Поначалу их напор удавалось сдерживать, и обе стороны обменивались яростными ударами над тонкой линией разделявших их щитов. Но фанатов «Ромы» было много, гораздо больше, чем полицейских, и, по мере того как они выходили из поезда, их натиск усиливался. Шеренга «голубых касок» отступала, постепенно теряя компактность и рассыпаясь на глазах. Сражение превратилось в беспорядочную и яростную схватку, обе стороны вели беспощадную борьбу.

Из «Интерсити» полетели петарды и дымовые шашки, их разноцветные струи окутали бойцов и смешались с черным дымом горящего вагона. Время от времени шум столкновений перекрывал оглушительный грохот хлопушек и петард. Глаза и горло Меццанотте щипало от дыма и газа, и в голове у него пронеслась мысль: вот как, наверное, выглядит война.

Он был одним из двух офицеров «Полфера»[5], присутствовавших в лагере, и отвечал за добрый десяток своих коллег. Согласно полученным приказам, они оставались в тылу, не участвуя непосредственно в сражении, – просто подхватывали беззащитных болельщиков или, в крайнем случае, ловили тех, кто пытался убежать, надевали на них наручники с пластиковыми фиксаторами, которых у них было предостаточно, опознавали их и выводили со станции, к автобусам или машине «скорой помощи». Некоторых пришлось буквально вырывать из лап копов, которые продолжали осыпать их пинками и дубинками, хотя те уже были на земле. Меццанотте их не оправдывал, но и не понимал. В таких ситуациях нелегко было сохранять ясность ума и хладнокровие.

Больше всего раздражал его Мануэль Карбоне, один из сержантов железнодорожной полиции. Высокий, широкоплечий, с мышцами, накачанными в спортзале и, как подозревал Рикардо, не без помощи стероидов, приплюснутым носом игрока в регби и зачесанными назад волосами, низколобый Карбоне был единственным в отряде, кто раздражал его больше всего. Он не упускал возможности спровоцировать Меццанотте или лишний раз выказать ему свое презрение. Именно по этой причине он, Меццанотте, и старался его игнорировать, и вполне успешно делал вид, что не замечает, как Карбоне с парочкой офицеров, вечно таскавшихся за ним, знай себе избивают беззащитных уже фанатов, уводя их прочь. Они делали это из прихоти, ради удовольствия, и оправдания этому быть не могло.

Затем он поймал Карбоне на том, что тот намеренно поставил подножку молодому растерянному парню из ультрас в майке с надписью «Тотти 10»[6] и со стекающей по лбу кровью, провожая его к одной из арок, ведущих с территории вокзала. Парнишка пошатнулся и, не сумев выставить вперед руки, скрученные за спиной, плашмя упал на землю. Карбоне ухмыльнулся и, глумливо хихикая, помог ему подняться – только для того, чтобы снова повторить подножку. В этот момент Меццанотте перекрыло, и он направился к Карбоне.

– Совсем охренел? Какого черта ты творишь?

Тот обернулся и, заметив Меццанотте, скрипнул квадратной челюстью. Невинно улыбнувшись, развел руки в стороны.

– Все путем, не волнуйся. Парнишка просто споткнулся, такое бывает, – сказал он почти насмешливо, грубо встряхнув фаната, которого держал за руку так, будто тот был марионеткой. – Иди-ка ты отсюда, Меццанотте, займись своим делом и дай мне делать мое.

Но Рикардо не сдвинулся с места.

– Кажется, ты меня плохо понял. Кончай быть сволочью и бить задержанных, ясно тебе? Ясно?

Фальшивая улыбка Карбоне мгновенно испарилась, сменившись мрачным удовлетворением. Он подошел ближе, угрожающе буравя оппонента взглядом. Карбоне был на полголовы выше.

– Не смей указывать мне, что и как делать, – прошипел он. Его загорелое лицо было в нескольких дюймах от лица Меццанотте, а указательный палец уже коснулся его куртки. – Ты мне не указ, понятно? Плевать я хотел на приказы такого как ты.

Сложностей с драками у Меццанотте не было даже в детстве. Он даже подумывал связать с боксом свою жизнь. Несмотря на то что Карбоне был куда крупнее, страха перед ним Рикардо не испытывал. Он едва устоял перед искушением врезать ему как следует прямо в нос, настойчиво маячивший перед глазами. Одно точное движение, один четкий удар – и все это кончится, не успев начаться. Но черта с два, думалось ему, хрен тебе. Именно из-за такой вот провокации – вернее, из-за того, что не смог не поддаться, – он и оказался там, где оказался.

«Молодцом, – сказал себе Рикардо. – Слушай меня, будь паинькой, и все будет хорошо». Самоконтроль сейчас стоил титанических усилий, но он справился.

– Я тут главный, потому делай, что говорю, и покончим с этим.

Далмассо, конечно, не доверял ему руководство операцией, но технически правда была на стороне Меццанотте. Да и потом, опыта у него было куда больше, чем у Карбоне. Однако признавать очевидное никто не торопился.

– А если я откажусь, стучать пойдешь? – с вызовом бросил Карбоне.

Рикардо сжал кулаки, пытаясь изгнать из своего сознания сладкий звук ломающихся хрящей и не менее соблазнительный образ залитой кровью, ненавистной морды Карбоне.

Именно в этот момент, пробираясь сквозь собравшихся вокруг них офицеров «Полфера», подошел мужчина лет пятидесяти с седыми волосами и угловатым лицом. Меццанотте раньше уже замечал, как он бродит по станции, и, несмотря на то что мужчина был в штатском, для опытного глаза его принадлежность к «Дигосу» была очевидна. Мужчина встал между ним и Карбоне и, повернувшись к последнему, сказал ледяным голосом:

– Я предлагаю вам послушаться инспектора. В противном случае буду вынужден указать на это в своем служебном отчете.

В замешательстве Карбоне несколько раз открыл и закрыл рот, но, не найдя что ответить, в конце концов выругался, повернулся на каблуках и стремительно ушел.

Мужчина приблизил лицо к уху Меццанотте и прошептал:

– В управлении есть и те, кто ценит то, что вы сделали, инспектор. Хочу, чтобы вы это знали. – Он кивнул ему в знак уважения и исчез так же незаметно, как и появился.

Меццанотте был так удивлен, что ему даже не пришло в голову поблагодарить его. Он постоял несколько секунд как вкопанный, затем поднялся и воскликнул, обращаясь к своим людям:

– Так, ребята, шоу закончено, у нас есть работа!

Но через какое-то время, все еще напряженный и взволнованный дракой, которой ему удалось избежать, Рикардо осознал, что перспектива продолжить задержание болельщиков, переживших столкновение с полицейскими, его несколько удручает.

Столб черноватого дыма, который продолжал выходить из горящего поезда, становился все гуще и гуще, а из окна туалета виднелись языки пламени. Приказ предписывал ограничиться вспомогательной ролью, но Меццанотте подумал, что нет ничего плохого в том, чтобы отправиться тушить пожар до того, как он станет действительно опасным, поскольку пожарная команда еще не могла вмешаться, и никто с ним не справлялся.

Подозвав четырех коллег, Рикардо знаком приказал им следовать за собой. Он заметил, что основная масса столкновений происходила на главной платформе, в то время как на другой стороне путей ситуация была более спокойной, происходили лишь отдельные потасовки. И поэтому намеревался совершить вылазку с той стороны.

Уже уходя, Рикардо заметил, что Колелла следует за ними. Агент Филиппо Колелла не был человеком действия. На курсах он потерпел неудачу в прохождении испытаний по физической подготовке, а на стрельбище не попадал в мишень даже случайно. То, что он вообще умудрился окончить обучение, было настоящим чудом. Но, хотя большего увальня Меццанотте не знал, он признавал, что Колелла быстро соображает. И, надо отдать ему должное, прекрасно разбирался в компьютерах. Он был бы идеален для работы в отделе криминалистики, но покровителей, равно как и связей, у него не было, поэтому Филиппо и направили в Полфер. Меццанотте знал, что вовсе не смелость подтолкнула Колеллу следовать за ним. Просто тот чувствовал себя увереннее, если он, Меццанотте, был поблизости.

– Филиппо, оставайся здесь!

Они обошли локомотив и стали подниматься на платформу, вдоль которой стоял ряд металлических столбов, поддерживающих арки навесов. Полицейские бежали пригнувшись, чтобы избежать попадания предметов, швыряемых немногими ультрас, все еще остававшимися в поезде. В какой-то момент Меццанотте увидел, как из окна вылетела какая-то сфера размером с апельсин. Как в замедленной съемке, он заинтригованно наблюдал, как непонятный предмет приближается к ним. Рикардо осознал, что происходит, когда заметил, что из «апельсина» торчит короткий зажженный шнур. Но было уже слишком поздно.

Он только успел крикнуть:

– Берегись! Осторожно!

Потом все исчезло за вспышкой, и Меццанотте очутился на брусчатке. В ушах у него звенело, грудина сдавливала легкие, горло перехватило, то и дело накатывала тошнота. Он с трудом поднялся на ноги, совершенно оглушенный, его ноги онемели, а голова кружилась. По спине стекала струйка ледяного пота.

«Господи Иисусе, – подумал Рикардо, – это было так близко…»

Он огляделся. Его офицеры лежали на земле; их, судя по всему, тоже мутило, но все они, похоже, были в порядке. Меццанотте что-то кричал им, но ни они, ни он не слышали ничего из-за звона в ушах. Тогда он сделал им знак встать.

Они возобновили обход состава, на этот раз более осторожно, продолжая пригибаться рядом с вагонами. Время от времени Меццанотте вытягивал шею, чтобы заглянуть в окна. Когда они добрались до седьмого вагона, который предшествовал сгоревшему, Рикардо замер, как будто его внезапно осенила какая-то мысль. Он заглянул в распахнутую дверь. Никого не было видно, а дверь туалета, разбитая и частично сорванная с петель, висела боком на площадке. Меццанотте поманил мужчин и пошел дальше, но теперь медленнее, заглядывая в каждое окно. Пока, примерно в середине вагона, не остановился. Память у него была что надо. В купе через проход он увидел агента сопровождения «Полфера», того самого, который забаррикадировался в туалете седьмого вагона и о котором не было никаких новостей с тех пор, как его мобильный телефон разрядился. Он скорчился на сиденье, вокруг него стояли трое ультрас. Один наставил на него нож.

Меццанотте прислонился к корпусу вагона и задумался. Вмешательство в эту ситуацию, безусловно, выходило за рамки его юрисдикции. Самым правильным было бы позволить позаботиться об этом мобильным отрядам. Но немногочисленные полицейские поблизости были слишком заняты стычкой с фанатами, а вызывать подкрепление по рации было бы слишком долго, учитывая, что коллегу в любой момент могли изувечить или, чего доброго, убить. Следовало бы связаться с отделом, но Рикардо уже знал, что комиссар Далмассо никогда не позволит ему действовать, поэтому он решил не делать этого, несмотря на тоненький голосок в голове, говоривший ему, что он нарвется на неприятности, которые ему совсем не нужны. С того момента, как этот голосок прозвучал в его голове, прошла, казалось, целая жизнь.

Свист в ушах становился назойливым гудением, но ноги больше не дрожали. Меццанотте собрался с силами – и решился. Он приказал трем своим людям вернуться к двери, мимо которой они только что прошли, а сам с четвертым офицером отправился в противоположный конец вагона. Они поднялись по ступенькам и оказались в конце коридора. Там было абсолютно пусто; такое ощущение, что тут вволю похозяйничала целая орда варваров. Жестом Меццанотте приказал продвигаться вперед, не издавая ни звука. Как только он увидел, что один из офицеров расстегнул кобуру, чтобы вытащить пистолет, жестом показал, что этого делать не стоит. Не хватало только, чтобы кто-то погиб, как двумя годами ранее на саммите «Большой восьмерки» в Генуе…

Не успели они сделать и нескольких шагов, как из купе в центре вагона вышли два человека. Лица их были хорошо видны. На молодом человеке были фирменные джинсы и голубая рубашка, и он выглядел как хороший мальчик из среднего класса. Другой, в военных брюках и толстовке, был выше ростом, с бледным лицом и запавшими щеками. Рикардо узнал их по фотороботам из отчетов спецподразделения. Юри Де Виво и Фабрицио Джанноне, более известные среди «Повелителей хаоса» как Хирург и Ниндзя.

Оказавшись перед полицейскими, эти двое на мгновение замешкались, затем обменялись понимающими кивками и начали наступать: Джанноне – в сторону трех офицеров, Де Виво – в сторону Меццанотте и другого полицейского.

Хирург вынул складной нож из заднего кармана брюк и щелкнул лезвием. Его глаза были глазами завзятого наркомана, успевшего недавно поймать кайф пару-тройку раз. «Ни хрена себе, – подумал Меццанотте. – Вот же влипли…» Бороться голыми руками с человеком, вооруженным ножом, – дело нешуточное, тем более если он знает свое дело, а тесное пространство затрудняет движение. Действовать надо быстро и точно. Рикардо подал знак офицеру, чтобы тот отошел, расположился сбоку, чтобы стать менее легкой мишенью, и поднял руки ладонями наружу, устремив взгляд на противника, пытаясь предугадать момент, когда тот начнет атаку.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Де Виво сделал несколько финтов, на которые Меццанотте не клюнул, затем попытался нанести удар в живот, сделав быстрый выпад. Но Рикардо был готов: он уловил почти незаметное сокращение зрачков в тот момент, когда Хирург решил сделать выпад. Отойдя чуть в сторону, вытянутой рукой перехватил предплечье Де Виво, направив нож в другую сторону. В то же время нанес сильный удар в челюсть открытой ладонью. Зажав руку, которой он парировал, Рикардо поймал вооруженную руку Де Виво в локтевой сгиб и нанес шквал ударов коленом в грудь, продолжая наседать до тех пор, пока не увидел, что нож выскользнул из его пальцев. Точный удар по затылку мгновенно лишил Хирурга чувств.

Меццанотте, тяжело дыша, прислонился к стене и провел тыльной стороной ладони по залитому потом лбу, а офицер наклонился, чтобы надеть на задержанного наручники.

В другой части коридора троим полицейским также удалось нейтрализовать Джанноне. Без сложностей не обошлось, судя по подбитому глазу одного и кровоточащей губе другого.

– Юри, Фабрицио, что за фигня? Что вы тут устроили? Эй, ответьте, где вы, черт возьми?

Голос доносился из купе, из которого недавно вышли Джанноне и Де Виво. Меццанотте подошел поближе, бросив быстрый взгляд внутрь. Посреди купе стоял офицер. Судя по его истощенному виду, он был совсем плох и мог стоять только потому, что парень за его спиной поддерживал его, обнимая за шею и удерживая пистолет у виска. Невысокий, темноволосый, смугловатый, брутальный с виду – это был, несомненно, Макс Овиди, идейный вдохновитель и лидер «Повелителей хаоса» собственной персоной. С виду – крутой.

Меццанотте постарался придать своему голосу как можно больше спокойствия и уверенности.

– Овиди, я инспектор полиции. Твои друзья уже свое получили. Мы их взяли. Ты один, у тебя нет выхода. Плохи твои дела, так что сдавайся. Ты же не хочешь, чтобы тебя обвинили в похищении, верно?

– Я в тюрьму не вернусь! Не пытайтесь подойти, иначе я убью его. Слышали, чертовы уроды? Я ему дыру в башке сделаю!

– Успокойся, Овиди, успокойся, мы не будем ничего делать. Слушай, почему бы нам не поговорить спокойно и не найти решение вместе? Смотри, у меня нет оружия, давай просто поговорим. Что скажешь?

– Да не о чем тут говорить! До вас не дошло? Я всех тут положу! Держитесь подальше – или убирайтесь отсюда к чертям собачьим!

Судя по сдавленному голосу, Овиди был набит кокаином по самые уши и явно не в себе. Отчаянный человек, готовый ко всему. Он действительно был способен на убийство. Более того, судя по его криминальному прошлому, не исключено, что он уже делал это.

Теперь Меццанотте начал волноваться всерьез. Ситуация рисковала выйти из-под контроля, он больше не мог справиться с этим в одиночку. Вести переговоры с вооруженным бандитом, взявшим заложника, – дело серьезное, и он в принципе не знал, что делать. Попытался связаться с сотрудником Мобильного отдела по радио, но тот не ответил ему. Затем приказал своим людям вернуться и предупредить его, а пока они будут делать это, забрать двух обдолбанных «повелителей хаоса», лежащих в коридоре, а он останется там и будет контролировать ситуацию, ожидая подкрепления и указаний. Четверо офицеров подняли ультрас под мышки и вытащили из поезда.

Прошло несколько минут, и Овиди снова заговорил:

– Эй, коп, ты все еще там? Отвечай, там?

– Я здесь, – ответил Рикардо. – Чего ты хочешь?

– Я выхожу. Ухожу к чертовой матери. Оставайтесь тут и не пытайтесь остановить меня!

Меццанотте зашевелился. И что, черт возьми, ему делать? Он безуспешно пытался решить, что является худшей альтернативой: позволить главарю группировки ускользнуть у него из-под носа, или попытаться не дать ему уйти, подвергая риску жизнь коллеги.

– Овиди, это не очень хорошая идея. Послушай, почему бы тебе…

– Я выхожу! – заорал тот. – Убирайтесь с дороги, или будет плохо!

Овиди выскочил на порог купе, укрывшись за заложником, которого он все еще держал за шею. Огляделся, бледный, с дикими глазами, потрясенный тем, что столкнулся только с одним полицейским. И начал отступать по коридору, направив пистолет в сторону Меццанотте. Не имея ни малейшего представления о том, что он будет делать дальше, Рикардо медленно продвигался вперед, по возможности избегая резких движений в попытках сохранить расстояние между ними неизменным.

– Стой! Не подходи, черт возьми! Я щас выстрелю, коп, слышишь? Выстрелю!

Затем все произошло в мгновение ока. Овиди оступился и почти потерял равновесие. На долю секунды посмотрел вниз и опустил оружие. Меццанотте действовал не задумываясь, на чистом инстинкте. Он в отчаянии рванулся вперед, протянув руки к пистолету. Они оказались на полу узкого коридора, один над другим. Овиди пинался и извивался как одержимый, пытаясь вырваться, в то время как Меццанотте, не обращая внимания на удары, левой рукой сжимал его запястье, чтобы держать оружие на расстоянии, а правой отчаянно пытался оторваться от неподвижного тела агента «Полфера», которое мешало ему двигаться. Внезапно грянул выстрел, заставивший его вздрогнуть и едва не разорвавший барабанные перепонки, но Меццанотте по-прежнему продолжал сжимать руку Овиди. Собравшись с силами, он сумел оттолкнуть потерявшего сознание агента и приподняться настолько, насколько хватило, чтобы нависнуть над главарем ультрас. И бил его по лицу с нарастающей яростью, пока его противник не замер; лицо его потеряло всякое сходство с человеческим, превратившись в обезображенную кровавую маску.

Рывком поднявшись, Меццанотте принялся пинать ногами стены поезда, ругаясь на чем свет стоит. Рука его была сильно повреждена, однако боли он не ощущал. Успокоившись немного, опустил голову на руки и сделал глубокий вдох. «Неужели все кончено, господи?»

Измученный и избитый, Рикардо встал, чтобы проверить состояние коллеги. Сердце его билось, дыхание было ровным, но складывалось впечатление, что он сильно нуждается в помощи врача. Меццанотте взвалил его на плечо и пошел укладывать на сиденья купе. Офицер слабо застонал, не открывая глаз. В ожидании помощи Рикардо пришло в голову, что умывание могло бы принести тому столь желанное облегчение. Он вышел из купе и направился к туалету. На лестничной площадке увидел, как из двери, ведущей в следующий вагон, валит дым, и почувствовал резкую вонь горелого пластика. На фоне происходящего мысли о подожженном вагоне совершенно вылетели из его головы. Меццанотте невольно улыбнулся при мысли о том, что среди множества поганых идей, которые он реализовывал в своей жизни, ввязываясь в неприятности, идея пойти и потушить этот гребаный пожар только что заняла первое место в списке.

Именно в этот самый момент раздвижная дверь открылась, выпустив густое облако дыма, охватившее его. Когда дым рассеялся, в дверной раме появилась фигура небывалых размеров, казалось заполнившая собой весь дверной проем. Огромная рука взметнулась в воздух, будто отгоняя назойливую муху, и ударила его. Рикардо попросту вылетел как прутик через дверь вагона и вниз по ступенькам.

Не совсем понимая, что произошло, Меццанотте оказался спиной на перроне. Он был застигнут врасплох и расслабился. Поэтому, когда бритый громила-микроцефал с висячими ушами, в стеганой куртке, натянутой на выпирающий живот, спустился по ступенькам вагона, Рикардо почувствовал, как к горлу подступает паника. Пульс зашкаливало, дыхание пресекалось.

Гигант уставился на него со свирепой ухмылкой на тупом лице. Гримаса искривила его почти свиное рыло и уменьшила маленькие глазки до щелей, утопленных в дряблых щеках. Он крепко сжимал в правой руке конец кожаного ремня, намотанного на ладонь. На другом его конце висела толстая стальная пряжка в форме черепа.

Отползая назад в попытке удержать на расстоянии Карло Буттерони, известного как Гора, который продвигался вперед, раскручивая свой ремень, Меццанотте сглотнул, лихорадочно озираясь в поисках помощи. Однако несколько полицейских в поле зрения были довольно далеко и, как всегда, очень заняты. Желание убежать было очень сильным, но, хотя его охватил ужас, упрямый остаток гордости не позволил ему это сделать. Не раз ему случалось думать, что эта гордость была одновременно его худшим недостатком и лучшим качеством. В данном же случае Рикардо подозревал, что это не окажется плюсом. Буттерони был действительно огромен; Меццанотте никогда не сталкивался с кем-то даже отдаленно похожим на этого громилу. Он был толстым, это да, но Рикардо не сомневался, что под салом находятся могучие мышцы. Шансов маловато – Гора разорвет его на части, раздавит как таракана.

Нужно было срочно успокоиться, восстановить контроль над разумом. Страх опасен: он затуманивает мысли, напрягает мышцы, затуманивает рефлексы. Страх – настоящий враг. Рикардо вспомнил, что говорил ему тренер в ринге, когда во время тяжелой встречи тот позволил себе впасть в уныние, а перчатки стали казаться ему тяжелыми, как камни: «Дыши животом и думай о хорошем».

Меццанотте встал на ноги. Не переставая отступать, он изо всех сил старался глубоко вдохнуть, задержать воздух в легких на несколько секунд, а затем выдохнуть как можно медленнее. Тем временем он шевелил плечами и шеей, чтобы расслабить мышцы, и мысленно подбадривал себя, говоря себе, что, как бы ни был силен Карло, он, конечно, медлителен и, если приглядеться, уж точно не умник.

И на этот раз ему повезло – чудо все же свершилось. Если паника увеличивает частоту сердечных сокращений, заставляя легкие, в свою очередь, работать быстрее, чтобы удовлетворить возросшую потребность в кислороде, то глубокое дыхание замедляет пульс, помогая тем самым рассеять панику. И даже если Рикардо не слишком верил в это, тот простой факт, что он продолжал говорить себе, что все будет хорошо, что он сможет это сделать, вселял в него толику уверенности.

Меццанотте перестал отступать, расставил и согнул ноги в поисках оптимального баланса и поднял кулаки перед лицом в защитной позиции. Гора поднял руку и попытался достать его пряжкой. Он взмахнул ремнем с пугающей силой, но инспектор увернулся, отпрыгнув в сторону. Пряжка в форме черепа расколола брусчатку, разбрызгивая искры в нескольких дюймах от него. Прежде чем гигант успел выпрямиться, Рикардо нырнул под него и нанес правый хук в бок, а затем сразу же вернулся на безопасное расстояние. Теперь он начал верить, что у него действительно есть возможность победить своего противника.

Меццанотте продолжал быстро двигаться, прыгая на носках, постоянно меняя ритм и направление. Он всегда старался держаться сбоку от Горы, а не перед ним, чтобы его собственное тело не мешало атакам гиганта, и прежде всего старался держаться вне досягаемости этих рук размером с лопату.

Великан едва поспевал за ним. Все эти прыжки вокруг дезориентировали и нервировали его, заставляя сердито ворчать. Рефлексы у него были медленнее, чем у улитки. Его выпады, какими бы мощными они ни были, все время запаздывали на мгновение, а лапы, которыми он пытался достать копа, не могли ухватить ничего, кроме воздуха. И каждый раз, пытаясь ударить, Гора промахивался и оказывался незащищенным. Тогда Меццанотте молниеносно набрасывался на него, бил его кулаками по почкам или ногами по голеням или коленям, а затем легко уходил из зоны досягаемости. Конечно, Рикардо казалось, что от его одиночных ударов Буттерони не было ни жарко ни холодно – кулаки тонули в жире, который, казалось, полностью их поглощал, а пинки для него были не чем иным, как надоедливыми комариными укусами. Но Меццанотте надеялся, что в конце концов начнет брать верх.

Несмотря на усталость, по мере того как продолжался бой, он набирался уверенности и ловкости. Он превосходил сам себя. Он чувствовал себя на вершине блаженства, как это иногда случалось с ним в ринге. Все ему удавалось легко, естественно. Сейчас это был не бой, а танец, плавный, гармоничный, точный. Буттерони же, в свою очередь, оказался в затруднительном положении. Двигался он все тяжелее и тяжелее, шаркая ногами и поднося руку к правому боку все чаще. Лицо его при этом искажала гримаса боли.

Такая тактика приносила свои плоды – противник выказывал первые признаки слабости; теперь нужно было додавливать его, не давая ни минуты передышки. Меццанотте стал действовать смелее; расстояние между ним и Буттерони сократилось, а вторжения в зону обороны Горы стали более частыми и глубокими. Как следует оценив габариты противника, Рикардо мог с высокой точностью предсказывать все его движения.

Но в спарринге подобного рода Меццанотте подвергал себя большому риску. Когда он отпрыгнул назад, нанеся один-два удара по бедрам, то пропустил сильный удар. Противник не мог схватить его, пальцы в который раз ухватили пустоту. Однако удара в плечо было достаточно для того, чтобы вывести Меццанотте из равновесия; задыхаясь, он сделал несколько шагов, прежде чем смог восстановить равновесие. И увидел, как стальной череп опускается на него, когда ремень уже был в воздухе. Попытался быстро развернуться и уйти в сторону, но на этот раз пряжка попала ему по спине. На мгновение ему показалось, что к телу приложили раскаленный металлический прут.

Меццанотте согнулся от боли, издав громкий крик, и именно в этот момент толстые, как бревна, руки Горы обхватили его, подняв над землей. Рикардо хватило нескольких мгновений на то, чтобы развернуться и встретиться с ним лицом к лицу, прежде чем эти лапищи сомкнулись вокруг его груди, подобно тискам. Его собственные руки были прижаты к телу, и он ничего не мог сделать, лишь тщетно пытался освободиться. Тем временем Буттерони продолжал сжимать его с явным намерением раздавить грудную клетку.

– Ты труп, коп, – рычал он в злорадном ликовании, зловонно дыша ему в лицо. Это были первые и единственные слова, которые Меццанотте от него услышал.

Дыхание его начало затрудняться, а зрение затуманиваться, когда он краем глаза увидел три фигуры в серо-голубом камуфляже, идущие вдоль перрона. Это были Карбоне и двое его приспешников. Рикардо попытался позвать их на помощь, но изо рта у него не вырвалось ничего, кроме сдавленного хрипа. С насмешливой ухмылкой на лице Карбоне помахал ему рукой на прощание, прежде чем исчезнуть в седьмом вагоне вместе с двумя полицейскими.

«Ублюдок», – подумал Меццанотте. Несмотря на это, у него вырвался смешок. Он чувствовал растущее онемение и слабость, голова кружилась, а восприятие становилось приглушенным. В нем пробивалось искушение закрыть глаза и отдаться в смертельные объятия гиганта, подбрасывавшего его из стороны в сторону в каком-то причудливом вальсе.

Нет!

С последним проблеском ясности Рикардо попытался встряхнуться и снова начал извиваться. Безуспешно… Тиски гиганта продолжали сжиматься вокруг него, и Меццанотте вдруг почувствовал, как хрустят его ребра. Затем, со всей силой своего отчаяния, он запрокинул голову назад и нанес противнику сильный удар в солнечное сплетение. Гора застонал от боли, и Рикардо показалось, что он чуть ослабил хватку. Это было похоже по ощущениям на удар лбом о стену, но он, стиснув зубы, бил снова и снова, пока Буттерони не развел руки и ему не удалось выскользнуть, снова поставив ноги на землю. Великан наклонился вперед, прижав руку к груди, и Меццанотте воспользовался этой возможностью для того, чтобы проскользнуть за ним и схватить его за плечи. У него было всего несколько мгновений перед тем, как его противник пришел в себя.

Кровь ручьем стекала со лба Рикардо, он чувствовал себя совершенно разбитым. Может быть, именно поэтому ему и пришла в голову эта абсурдная мысль. Резко прыгнув, он обхватил правой рукой шею Буттерони – и сжимал ее так сильно, как только мог, пока не обхватил ладонью бицепс своей левой руки. Затем положил левую ладонь ему на затылок, сжав шею еще крепче. Когда великан снова поднялся с земли и выпрямился, все еще извиваясь, чтобы стряхнуть его, Меццанотте надавил ему на шею, прижав локти друг к другу.

Этому приему его научил много лет назад парень, тусовавшийся в его спортзале. Он утверждал, что выучил его на курсах крав-мага[7], предназначенных для сотрудников израильского спецназа. Вероятно, соврал, – но этот прием действительно сработал. Мата леан – захват и подчинение в бразильском варианте джиу-джитсу, смертельный прием удушения, при котором нарушается кровоснабжение мозга. При правильном применении данный прием приводит к быстрой потере сознания независимо от размера, силы или упорства противника. В случае слишком сильного или слишком продолжительного давления он может даже привести к смертельному исходу. Помимо того факта, что шея Буттерони была настолько большой, что Меццанотте едва мог обхватить ее рукой, проблема заключалась еще и в том, что этот прием обычно выполняется, когда противник лежит на земле. Попытаться проделать такой трюк на стоящем на ногах человеке, да еще и таких габаритов, как Гора, могло прийти в голову только сумасшедшему или вконец отчаявшемуся человеку.

Вцепившись в плечи противника, который шатался из стороны в сторону как раненый слон и размахивал руками над головой, пытаясь ударить его, Меццанотте закричал, чтобы набраться смелости, продолжая сжимать шею Буттерони изо всех сил и пытаясь не ослаблять хватку. Он не сдался даже тогда, когда тот, хватая ртом воздух, бросился назад, придавив его к вагону «Интерсити», а от боли в ране на спине перед глазами замелькали звезды. Это длилось несколько минут, тянувшихся как несколько часов, а затем Гора наконец рухнул на землю без сознания и остался лежать там.

* * *

Все еще не вполне веря в благополучный исход поединка, Меццанотте несколько мгновений лежал на огромной спине Буттерони, переводя дыхание. После этого очень осторожно встал на ноги. Он чувствовал себя выжатой тряпкой, и, по мере того как уровень адреналина спадал, давала знать о себе боль. Его спина нехорошо пульсировала, а задняя часть рубашки была вся в крови.

Дрожащими руками Рикардо нагнулся, чтобы подобрать с земли свою фуражку, и надел на Буттерони наручники, используя не одну, а две стяжки, которые он затягивал на запястьях до тех пор, пока не увидел, как они исчезают в его дряблой плоти. Затем втащил себя в вагон, но не обнаружил там ни Овиди, ни агента «Полфера». Их, должно быть, забрали Карбоне и его ребята. Пошатываясь на ватных ногах, Меццанотте двинулся вдоль перрона.

Увидев, что он снова появился на перроне, Колелла побежал ему навстречу. Он спрашивал его, как дела и что произошло, но Рикардо не обращал на него внимания.

– Откуда там, черт возьми, взялся Карбоне? – прорычал он, схватив приятеля за лацканы куртки. – Я же сказал: предупреди начальство!

Колелла объяснил ему, что это было решение Карбоне. Тот перехватил четырех агентов, конвоировавших двух ультрас, и те ему все выложили. Он сказал, что позаботится обо всем, приказав ребятам немедленно приступить к работе.

– И где он сейчас? – спросил Меццанотте, озираясь по сторонам. Ситуация стала намного спокойнее, столкновения с болельщиками прекратились.

Оказывается, когда Карбоне вернулся со своим раненым коллегой и сделал победный знак, среди ребят тут же раздались аплодисменты. Кто-то позвонил Далмассо, который потрудился лично приехать сюда, чтобы поздравить его. Видать, сейчас Карбоне вместе со всеми большими шишками в офисе поднимает бокалы за себя, любимого.

– Кардо, я спрашивал его, где ты, но он сказал, что не видел тебя.

Вот же сукин сын! Карбоне не только оставил его на растерзание Горы, не пошевелив пальцем, чтобы помочь, но и принял все лавры за спасение офицера сопровождения.

В ярости Меццанотте направился было к отделу, но его ноги подкосились, а спину пронзила колющая боль. Чтобы не упасть, он был вынужден вцепиться в руку Колеллы.

– Филиппо, помоги-ка… Думаю, мне нужна «скорая».

2

Меццанотте чертыхался сквозь зубы посреди толпы, собравшейся у самого основания эскалатора. Было уже восемь часов, и он опаздывал на понедельничное совещание. Комиссар Далмассо не позволял им расслабляться; он очень дорожил этими заседаниями, на которых они вместе подводили итоги расследований и текущих операций, планировали работу на неделю и, по его словам, укрепляли командный дух.

Колеса машины Рикардо снова были проколоты, хотя с некоторых пор, в целях предосторожности, он парковался в нескольких кварталах от дома и не оставлял машину на ближайшей парковке. Из-за этого Меццанотте был вынужден сесть в метро. С тех пор как на предыдущей неделе прокуратура завершила предварительное расследование и представила обвинительное заключение, угрозы и запугивания в его адрес участились: анонимные записки, телефонные звонки с угрозами посреди ночи, поцарапанные бока автомобиля и проколотые шины. Даже коврик у двери, и тот поджигали пару раз. Если целью злоумышленников было основательно истрепать ему нервы, у них это почти получилось. Дата предварительного слушания будет назначена со дня на день, и хотя прокурор Требески заверила Рикардо, что вызовет его на допрос только в случае крайней необходимости, он уже знал, что, так или иначе, ему придется давать показания в суде, перед всеми. Меццанотте предпочитал не думать об этом – при одной подобной мысли он чувствовал, как по телу расползается липкое, зловещее беспокойство.

– Пропустите, пропустите…

Перекинув через плечо сумку с формой, Рикардо прокладывал себе путь через толпу людей, уныло ползущих по металлическим ступеням наверх. Шрам на спине немного тянул под повязкой, но уже не болел, хотя швы сняли всего несколько дней назад. Он вышел на свежий воздух прямо у подножия надвигающейся массы станции, когда-то белой, но теперь обшарпанной, испачканной отравленным выхлопными газами и копотью воздухом. Строгий и торжественный фасад колоссального здания, расположенного на полпути между собором и римскими банями, доминировал над площадью Дука д’Аоста. Справа от него возвышался небоскреб «Пирелли», на который годом ранее упал небольшой туристический самолет, на несколько часов погрузив город в кошмар 11 сентября; слева был вход на улицу Витрувио с ее блошиными однозвездочными отелями, которые часто посещали проститутки и сомнительные типы, а напротив, в конце портиков улицы Витторе Пизани, была площадь Республики, окруженная зданиями 1950–1980-х годов.

Тридцатые и небоскребы…

Центральный вокзал был открыт в 1931 году, в разгар фашизма, но дата представления первого проекта относится к далекому 1912 году. Его архитектор Улиссе Стаккини назвал Центральный вокзал «собором движения». Перегруженный украшениями и орнаментами, он не имел четко очерченной архитектурной структуры – вероятно, из-за долгой и беспокойной истории его строительства. Ар-нуво, ар-деко, неоклассицизм, рационализм и викторианский стиль были нагромождены друг на друга в беспорядке, граничащем с китчем. В городе этот эклектичный и помпезно-монументальный коктейль иронично называли «ассирийско-миланским». Ясно дело, Центральный вокзал сложно было назвать красивым – скорее он был уникальным в своем роде. И прежде всего большим. Отвратительно, запредельно большим.

Во внушительной центральной части, на куполах которой возвышались два огромных крылатых каменных коня с конюхами рядом, три высоких квадратных портала с колоннами выходили на Галерею делле Карроцце, своего рода грандиозную крытую улицу, где движение становилось более оживленным. Пройдя через портал в центре, Меццанотте двинулся по широкому и многолюдному пешеходному тротуару, который отделял сторону галереи, отведенную для такси, от стороны, где было разрешено движение частных автомобилей, проскальзывая между попрошайками и африканскими и китайскими торговцами. Уголком глаза он заметил небольшую группу людей в грязной, потрепанной одежде, которые оживленно спорили, передавая друг другу упаковку дешевого вина, наполовину скрытые за машинами, припаркованными у основания одной из колонн западного крыла галереи. Было непонятно, шутят они или спорят, но Меццанотте хорошо знал, что, когда дело касается алкоголиков, которые обычно ночуют на станции, одно легко перетекает в другое. Среди них была Амелия, пожилая бродяга, прожившая на вокзале несколько лет. Рикардо знал ее как свои пять пальцев. Лохматая и костлявая, с косматым пучком седых волос, она везла свои пожитки в шаткой тележке, с которой никогда не расставалась. Хотя на первый взгляд Амелия могла показаться хрупкой старушкой, она была совсем не беспомощной: злой как змея и ужасно мстительной. Поэтому следовало дважды подумать, прежде чем сделать что-то, что может ей не понравиться. Но у нее была слабость – она сходила с ума от шоколадных конфет, и именно на этом Меццанотте ее и подловил, использовав сладкий шорох оберток «Бачи Перуджина» и «Ферреро Роше», чтобы завоевать ее доверие и завербовать в информаторы.

Не замедляя шага, он вошел в билетные кассы, как обычно чувствуя себя на мгновение маленьким и незначительным в этих огромных пространствах. Свод величественного зала, украшенного фризами и барельефами, был головокружительно высок – более сорока метров. Снаружи он напоминал своего рода купол, который был самой высокой частью всего здания и чем-то отдаленно смахивал на астрономическую обсерваторию. Яркий утренний свет проникал сквозь вычурные стеклянные шторы на сводчатом потолке и через большие окна на боковых стенах, погружая помещение в жидкое свечение, напоминающее аквариум. Даже торговые боксы и рекламные щиты, которые в последние годы прорастали здесь ядовитыми грибами, захватывая каждый уголок станции, не могли полностью стереть впечатление от пребывания в храме.

Среди людей, стоящих в очереди к билетным кассам, как всегда рано утром, был и Шизик, который в этот день был одет в яркий спортивный костюм, взятый неизвестно где, а его непомерно большой пиджак свободно свисал с покатых плеч. Шизик был «сборщиком» – одним из многих наркоманов, которые проводили свои дни на станции, пытаясь наскрести достаточно средств на покупку наркотиков, выпрашивая мелочь у пассажиров. В отличие от большинства своих коллег, изощрявшихся в придумывании замысловатых и фантастических историй, чтобы убедить людей выложить деньги, Шизик полагался на обезоруживающую искренность и естественное сочувствие. Его подход был непосредственным и прямым:

– Эй, чувак, у тебя не найдется сотни лир, которые мне нужны вот прям щас? – Он никак не мог уразуметь, что уже больше года официальной валютой в Италии был евро, а старая лира исчезла из обращения.

Взгляд Меццанотте на мгновение пересекся со взглядом наркомана, и оба обменялись незаметными понимающими кивками. Шизик был еще одним информатором, которого удалось завербовать Рикардо. Это был один из главных уроков, который он усвоил от своего отца, легендарного комиссара полиции Альберто Меццанотте, найдя его в одном из редких интервью: даже во времена тестов ДНК и прочей технологической чертовщины две вещи остаются основополагающими для расследования – доскональное знание территории и надежная сеть доверенных лиц. Беседовать с людьми и стирать подошвы ботинок – вот чем должен заниматься хороший полицейский. К сожалению, Рикардо узнал об этом слишком поздно, чтобы успеть поблагодарить отца. Слишком поздно, как и многое другое, связанное с их отношениями…

Через три проема, обрамленных мраморными колоннами розового цвета, две лестницы и двойной эскалатор соединяли билетный зал с так называемым piano del ferro – уровнем путей, которые на протяжении более километра проходили на высоте около семи метров над уровнем улицы, на насыпи, огражденной массивными стенами. Меццанотте выбрал эскалатор. Когда он достиг уровня террас, созданных над билетными кассами, бомж, читавший мятую газету, сидя на мраморной скамье, с большим светящимся кубом позади, который вращался сам по себе, проецируя рекламные изображения, поднял лицо и улыбнулся. Это был Генерал, еще один исторический резидент вокзала. Неопределенного возраста, от семидесяти до восьмидесяти лет, стройного телосложения, с бородой и волосами, длинными и удивительно белыми для бездомного, Генерал был хром на одну ногу и нем как рыба. Безобидный, всегда в хорошем расположении духа, он отличался добротой и никогда не отказывал никому в помощи. Без колебаний выручал других, угощая их выпивкой, если в том была нужда, поэтому его все любили. Откуда взялось его прозвище, никто не знал. Может быть, он действительно служил в армии, а может быть, и нет, но все равно в его торжественном поведении и чопорной манере держаться было что-то комически-военное. Никто не знал, где он ночевал, что было не странно, поскольку среди жителей Центрального вокзала хорошее место для сна, теплое и безопасное, было ревностно охраняемым секретом. Иногда Генерал исчезал, даже на несколько дней подряд, но когда кто-то начинал задумываться, не случилось ли с ним чего или забывал о нем, он появлялся снова, прихрамывая, со своей забавной боевой выправкой. Были и те, кто утверждал, что на самом деле у него был дом неподалеку и приличное состояние, но по какой-то причине он предпочитал уличную жизнь. Кто-то безуспешно пытался следить за ним. Однажды на него напали и избили, найдя при нем всего несколько лир.

Меццанотте улыбнулся в ответ и отсалютовал Генералу. Осчастливленный, тот вскочил на ноги как заводной солдатик и отдал честь, замерев на месте, наблюдая за продвижением Рикардо, пока тот не достиг вершины пандуса.

Огромная и роскошная Главная галерея, над которой находились зал ожидания, камеры хранения, бары, магазины и различные другие службы для путешественников, проходила через весь основной корпус вокзала. Среди ее пышного убранства были большие фрески из керамической плитки, изображающие виды крупнейших городов Италии, и гигантские люстры. В ее конце находились «Гран-бар» и информационный офис, а также две лестницы, ведущие вниз, к атриумам боковых выходов. На стороне, противоположной билетным кассам, пять арочных проемов обеспечивали доступ в зону отправления.

Меццанотте торопливо пересек галерею, пройдя под большим табло расписания, чьи подвижные плашки с белыми буквами и цифрами на черном фоне не переставали громко шуршать, а затем пошел направо по переднему дворику вдоль путей, направляясь к отделу железнодорожной полиции, вход в который находился напротив платформы 21, рядом со станционной часовней. На первых страницах газет, подвешенных на бельевых прищепках у газетного киоска, сообщалось о ходе вторжения в Ирак многонациональной коалиции во главе с США. Под гигантскими навесами, поддерживаемыми массивными зубчатыми стальными арками, громким эхом раздавались объявления о прибывающих и отправляющихся поездах.

У стойки администратора старый Фумагалли опрыскивал из распылителя калатею в горшке. Он был настолько «зеленым», что его комната, наполненная всевозможными растениями, напоминала оранжерею.

Увидев, как вошел Рикардо, Фумагалли воскликнул:

– Инспектор, собрание уже началось! Поторопитесь, иначе комиссар потребует, чтобы вас вызывали по громкоговорителям по всей станции.

– Бегу, Пьетро, бегу. Кстати, я уже тысячу раз говорил тебе, что ты должен звать меня Рикардо.

Помощник начальника Пьетро Фумагалли был самым старым полицейским в отделе и провел там всю свою профессиональную жизнь. Находясь на грани выхода на пенсию, он оставался хранителем исторической памяти офиса, поэтому, помимо обязанностей дежурного по этажу и оператора коммутатора, отвечал также и за архив. Он прекрасно знал и восхищался отцом Меццанотте и, возможно, из-за этого и приглянулся Рикардо.

Меццанотте наспех переоделся, собрал бумаги на своем столе и поспешил в зал заседаний.

Когда он открыл дверь, комиссар Далмассо, стоявший в задней части комнаты, заполненной офицерами, замолчал и саркастически поприветствовал его:

– Инспектор Меццанотте, как это любезно с вашей стороны – наконец-то почтить нас своим присутствием… Надеюсь, мы не отвлекли вас от важных дел своим собранием?

Когда все повернулись в его сторону, Меццанотте изобразил раскаяние и кивнул в знак извинения. Как обычно, у него создалось неприятное впечатление, что его коллеги слишком рано отводят глаза или задерживают на нем взгляд на несколько секунд дольше, чем нужно.

Но комиссар с ним еще не закончил.

– Однако вы как раз вовремя, Меццанотте. У нас возникла проблема с дежурными сменами, которые не были заняты в выходной день двадцать пятого апреля. Раз уж вы вызвались добровольно, проблема решена, не так ли? Давайте, ребята, похлопаем инспектору, который избавил нас от лишних хлопот!

Продвигаясь под общие хлопки и смех к пустому креслу в первом ряду, предназначенному для офицеров, Меццанотте думал о той органической ферме в Лигурии, поездку на которую ему придется отменить. Не то чтобы ему до смерти туда хотелось, но вот Аличе, его невеста, мечтала об этом. Трагедия, иначе не скажешь – это должен был быть первый настоящий отпуск, который они провели бы вместе почти за год, а учитывая все, что произошло с ними за последнее время, такого рода событие было им и правда необходимо.

* * *

Лаура Кордеро вышла из душа среди паров горячей воды, под струями которой стояла долго-долго, надеясь, что это поможет ей хотя бы немного расслабиться. Взяла полотенце и обернула его вокруг тела, плотно закрепив под мышкой. В то утро она чувствовала себя напряженной, взволнованной. Ее ждал день, столь же важный, сколь и нервный. Весь день Лаура должна была находиться вне дома, а для нее пребывание среди людей было нелегким делом, требующим постоянной и в конечном итоге изнурительной концентрации. Сегодня речь шла не только о посещении университетских лекций. Во второй половине дня начинались волонтерские встречи в Центре социальной помощи на Центральном вокзале. Она уже давно чувствовала потребность участвовать в чем-то подобном, помогать другим, и когда несколько недель назад прочитала интервью с руководителем центра Леонардо Раймонди в газете «Коррьере»[8], сразу подумала, что это подходящее место. Лаура долго колебалась, прежде чем решиться, гадая, потянет ли она, не будет ли для такой, как она, это рискованным шагом. Но потом сказала себе, что для нее протянуть руку помощи тем, кто несчастен и страдает, – это правильный поступок, стоящий риска. Может быть, это даже пошло бы ей на пользу.

Лаура придвинулась к раковине, провела рукой по запотевшему зеркалу и начала сушить феном свои длинные прямые черные волосы. То, что она красива, Лаура знала не только потому, что читала это во взглядах мальчиков и мужчин. Внешне она была копией матери. Изумрудные, слегка миндалевидные глаза, высокие скулы, тонкий вздернутый нос были такими же, как у мамы, хотя та упорно осветляла волосы и завивала их у самого известного парикмахера Милана.

Лаура развязала полотенце, сбросив его на пол, и намазала увлажняющим кремом длинные стройные ноги, круглые ягодицы, тонкую талию, плоский живот и маленькую грудь. Она не знала, быть ли благодарной матери за стройное, упругое тело, полученное от нее в наследство. Внимание к себе ее не интересовало – наоборот, чаще всего смущало и огорчало. Будь у нее выбор, Лаура предпочла бы оставаться незаметной. Но она благодарила небеса за то, что ей не достался темперамент матери.

В этом Лаура больше походила на отца, человека сдержанного и вдумчивого. Деликатный, чрезвычайно умный и полный железной решимости в достижении своих целей, Энрико Кордеро несколькими месяцами ранее фигурировал на обложке «Уомини и бизнес»[9] в качестве председателя и главного исполнительного директора «Фарминт», фармацевтической компании, основанной дедушкой Лауры. В статье, посвященной ему, рассказывалось о том, как после того, как Энрико взял бразды правления в свои руки, сосредоточив все усилия на исследованиях, инновациях и выходе на международные рынки, компания начала неудержимо развиваться и превратилась в передовую промышленную индустрию. Сегодня у «Фарминт» было сто пятьдесят сотрудников, годовой оборот около сорока миллионов евро, и она экспортировала свою продукцию в более чем двадцать стран мира.

Между Лаурой и отцом сложились особые отношения. Он понимал ее – настолько, насколько вообще кто-то мог ее понять – и нежно любил. Если б только работа не занимала его так сильно… Он всегда был в офисе допоздна или уезжал в командировки. Они виделись слишком редко, и Лаура частенько по нему скучала.

С матерью дело обстояло иначе.

Мама и папа были настолько разными, что Лаура иногда удивлялась, как и почему он вообще в нее влюбился, а потом вспоминала, как все пожирали ее глазами, когда она надевала одно из своих вечерних платьев, облегающее и декольтированное до предела, – и понимала, что ответ кроется в вопросе. Относительно того, что именно в матери привлекло отца, у нее не было ни малейшего сомнения.

Мама познакомилась с отцом в возрасте двадцати двух лет, в одном из театров парижского пригорода, где она, молодая бездарная актриса, играла главную роль в скандальной авангардной пьеске, не предусматривающей сценических костюмов, и куда его, блестящего тридцативосьмилетнего предпринимателя, затащили во время ночного загула, чтобы отметить удачное заключение недавно совершенной деловой сделки. В то время мама была ослепительно красива и уже точно знала, как этим пользоваться. Два года спустя, будучи замужем и обзаведясь маленькой дочерью, она жила в роскоши в Милане, ее обслуживали и почитали как королеву.

Лаура прошла в свою комнату и оделась. Джинсы, белая блузка, туфли «Суперга»[10]. Ни макияжа, ни украшений. Комната была обставлена лаконично, почти никак. Футон, небольшой диван, письменный стол, несколько полок, заставленных книгами. Французская дверь вела на балкон с видом на пышную зелень частного сада здания, а окно выходило на тихую улицу Кавальери дель Санто Сеполькро в самом центре квартала Брера. На стене висел лишь подготовительный эскиз к «Танцовщице» Дега, оригинал. Лаура видела картину в Музее Орсе в детстве, во время поездки в Париж вместе с родителями, и влюбилась в нее, поэтому ее отец на день рождения подарил ей этот замечательный рисунок углем, который он сумел заполучить, конечно лишь потратив целое состояние. В течение нескольких лет Лаура занималась балетом, будучи маленькой девочкой. Ей это нравилось, и у нее хорошо получалось – ее учитель постоянно говорил ей, что она очень талантлива, приводя в восторг ее мать, которая уже видела Лауру звездой «Ла Скала». Но это не принесло ей пользы. Танцы вызывали у нее слишком сильные переживания, а эмоции опасны, их нужно было держать под контролем. В конце концов она поняла, что ей придется отказаться от балета.

Закинув на плечи сумку с книгами и остальными вещами, Лаура вышла из комнаты и спустилась по винтовой лестнице в жилую часть роскошной двухэтажной квартиры. В просторной гостиной, которую ее мать недавно в десятый раз переделала вместе со своим доверенным архитектором и лучшим другом, превратив ее в сборник последних тенденций гиперминималистического дизайна, изысканного настолько, насколько хотелось, но холодного, как воздух морга, – никого не было. Лаура вздохнула с облегчением и неслышными шагами направилась к входной двери.

– Лаура! Лаура, это ты?

Голос матери, отличающийся ярко выраженным французским акцентом, несмотря на то что она жила в Италии уже более двадцати лет, исходил из кухни. Лаура не представляла, что она там делает. Соланж Мерсье в Кордеро за всю свою жизнь не сварила ни одного яйца, а завтрак в постель ей приносила горничная-филиппинка. То, что она находилась там, несмотря на то что было только девять утра, – это не просто так. Хотя Лаура не могла видеть маму, ей было нетрудно представить ее, стоящую у столешницы из черного африканского мрамора, с бокалом в руке и бутылкой вина на столе. Соланж пила, в последнее время все больше и больше. Она делала это втайне от мужа и была убеждена, что даже Лаура ничего не подозревает. Но та знала об этом, как и о том, что это не единственное, чем мать занималась за спиной отца.

– Что ты хочешь, мама? Я ухожу – опаздываю на занятия! – крикнула она, чтобы ее было слышно повсюду, а рука легла на дверную ручку.

– Ты вернешься к обеду? Мне что-нибудь приготовить?

– Нет, сейчас я иду в университет, а после обеда начинаю волонтерствовать. Я вернусь ближе к вечеру; надеюсь, не опоздаю на ужин.

Нет ответа. Лаура уже собиралась открыть дверь, когда на пороге гостиной появилась Соланж. Прислонившись к косяку со сложенными руками, она нахмурилась, а ее губы изогнулись в гримасе неодобрения.

В свои сорок четыре года мать все еще была хороша. Но Лаура уже могла различить первые, пока практически незаметные трещины, расколовшие ее полированную красоту. Тонкие морщинки вокруг глаз, которые больше не мог скрыть макияж, легкая припухлость, начавшая изменять черты ее лица, едва заметная тяжесть в бедрах… Скоро все это попросит скальпеля.

Поскольку Соланж смотрела на нее, ничего не говоря, Лаура выпалила:

– Что?

– Я волнуюсь, Лаура. Чем больше я думаю об этом, тем меньше мне это нравится. Это не то, что тебе нужно.

– О, мама, мы уже говорили об этом. Извини, но я приняла решение. Мне нужен этот опыт, это очень важно!

– Ты не понимаешь! Вокзал – плохое место; ты что, газет не читаешь? Ты окажешься среди наркоманов, проституток и преступников. Это может быть опасно, и что тогда подумают люди? Если хочешь, есть волонтеры из «Ротари-коуба», я изучила их программы и…

– При всем моем уважении, организация благотворительных вечеров и наполнение коробок едой и одеждой для отправки в Африку – это не то, о чем я мечтала. Я хочу сделать что-то конкретное, реальное. И о чем подумают твои подруги, прости меня, мне абсолютно все равно.

Выражение лица Соланж, настолько обиженное и разочарованное, что граничило с отвращением, стало для Лауры чем-то очень знакомым за эти годы. Ее мать не одобряла практически каждый ее выбор в жизни с тех пор, как она смогла его сделать: от манеры одеваться до дружеских отношений, от решения отказаться от танцев и решения не посещать бал дебютанток до идеи поступить в медицинскую школу, которую ее отец воспринял с энтузиазмом – возможно, потому, что в глубине души надеялся, что это станет прелюдией к ее будущей работе в компании, тогда как Соланж считала ее неженской.

И все же Лаура была поражена тем, как они с матерью могли так отдалиться друг от друга, как пропасть непонимания пролегла между ними так глубоко, что сделала их двумя чужими людьми. Даже хуже – практически врагами.

Соланж собиралась уйти, но замерла и спросила безразличным тоном:

– Что, если у тебя будет один из твоих приступов? Ты думала об этом?

Лаура склонила голову и сжала ручку двери так сильно, что побелели костяшки пальцев. Это был удар ниже пояса, и мать даже отдаленно не подозревала, насколько точно он был нанесен. Думала ли она об этом? Да, думала. Она не спала целыми ночами в мыслях об этом.

Стараясь контролировать дрожь в голосе, Лаура только и сказала:

– Этого не случится.

Затем она вышла, хлопнув дверью.

* * *

Комиссар Далмассо вспотел. Больше, чем обычно. Потела голова; пот стекал по лысине, румяным щекам, по лбу, пробирался между складками на щуплой шее и образовывал большие влажные пятна на рубашке.

Он собирался поговорить о показателях последней статистики, предоставленной Главным управлением полиции, относительно преступлений, совершенных в районе Центрального вокзала в первые три месяца года. Бюрократы на самом верху очень любили статистику и постоянно ее публиковали. В полиции были люди, которые проводили больше времени за подсчетом цифр и попытками подстроить их под свои нужды, чем за розыском преступников. Статистические данные – это наличные деньги, которые можно потратить на политическом уровне. Одни карьеры были на них построены, другие по их вине потерпели крушение.

В этом случае цифры были беспощадны: 53 обвинения в торговле наркотиками, 24 – в занятии проституцией, 42 грабежа и карманных кражи, 61 ограбление, 38 нападений с нанесением телесных повреждений, 5 смертей от передозировки, 4 изнасилования и 2 убийства. Общий рост преступности в сравнении с тем же кварталом предыдущего года составил 17 процентов. Цифры говорили сами за себя, указывая на неконтролируемость ситуации.

– Вы наверняка читали газеты за последние несколько дней, – сказал Далмассо, вытирая лицо уже насквозь мокрым носовым платком. – «Центральный вокзал: колыбель преступности», «На вокзале свирепствует насилие», и так далее, и тому подобное. Районный совет, районные комитеты, ассоциации торговцев, политики… Все они требуют законности и безопасности. Все они призывают к более решительному вмешательству правоохранительных органов.

Комиссар сделал паузу, наморщив лоб.

– А кто крайний, как думаете? Мы, конечно. Ничего нового, да, парни? Все это мы уже проходили. Перманентный, мать его, кризисный цикл. В конце концов, с теми силами и ресурсами, которыми мы располагаем, уже просто чудо, что нынешняя ситуация является исключением, а не нормой. Но на этот раз всё по-другому. Некоторые из вас, возможно, слышали об этом: уже некоторое время рассматривается фараоновский план перестройки вокзала. Это будет радикальная перестройка, которая полностью изменит его облик, превратив вокзал в своего рода торговый центр, полный магазинов, баров, ресторанов и кто знает чего еще; место, где люди больше не будут просто приезжать и уезжать на поездах, а станут приходить, чтобы поесть, сделать покупки, развлечься. Как на вокзале Термини в Риме, типа того. До сих пор у проекта была трудная жизнь, осложненная бесконечными спорами и конфликтами. Но в марте МКЭП[11] наконец одобрил его, и были выделены первые средства. Ожидается, что строительная площадка будет открыта к концу года. На самом деле, разумеется, ничего такого не случится и начало работ все равно сдвинется. Но рано или поздно благословенная перестройка начнется, это уж точно. К тому времени, когда бы оно ни настало, ситуацию на вокзале надо взять под контроль. На кону стоят большие деньги и огромные выгоды, как экономические, так и политические. На заседании комитета провинции по порядку и безопасности на прошлой неделе практически не было разговоров ни о чем другом, и даже заместитель министра внутренних дел выступил по телефону из Рима. Он дал понять, что если в ближайшее время не появятся конкретные результаты, полетят головы. В заключение, добавил он, нужно очистить станцию от разных подонков, и теперь это действительно нужно сделать раз и навсегда.

Следующие полчаса Далмассо провел, выслушивая споры и протесты своих подчиненных. Отдел был сильно недоукомплектован, средства и оборудование оставались неадекватными и устаревшими; дежурных нельзя было нагружать; понадобилось бы больше, чем те жалкие тридцать активных камер наблюдения, на которые они могли рассчитывать в данный момент; самые крупные проблемы на самом деле возникали не внутри вокзала, а в прилегающих районах, которые не находились под строгой юрисдикцией «Полфера»… Все это было понятно Далмассо, как и причины для жалоб, – и недовольство подчиненных он вполне разделял, но загвоздка состояла в том, что ему нечем было их успокаивать. На все просьбы о предоставлении дополнительных ресурсов он получил от своего непосредственного начальства лишь туманные и неопределенные обещания.

По окончании собрания полицейские стали с ворчанием расходиться. Лица их были угрюмыми, а настроение – хуже некуда. Были объявлены отсрочки отпусков и продленные смены.

Меццанотте все еще оставался на месте, приводя в порядок свои бумаги. Проходя мимо него, Карбоне нарочно задел складную столешницу его стула, в результате чего ворох бумаг полетел на пол. Он пошел дальше, даже не обернувшись; за ним тащились Лупо и Тарантино, его несносные приспешники, которые топтали разбросанные по полу страницы, выдувая розовые пузыри из жевательной резинки. Из-за своей привычки всегда жевать ее они выглядели еще тупее, чем обычно.

После инцидента с ультрас двумя неделями ранее Меццанотте старался избегать любых столкновений с Карбоне. К тому времени, когда он вернулся из пятидневного отпуска по болезни, его раздражение частично прошло, и на тот момент повторное рассмотрение вопроса уже не имело особого смысла. В любом случае, несмотря на то что Карбоне лишил его премии за освобождение заложника, поведение Рикардо во время вылазки на «поезде ужаса» произвело сильное впечатление на четырех оперативников, которых он захватил с собой, и те принялись рассказывать о случившемся. У него сложилось впечатление, что это способствовало небольшому повышению его рейтинга в отделе, так что ему было чему радоваться.

Когда Карбоне и его приспешники ушли, ухмыляясь и обмениваясь «пятюнями», Меццанотте попытался встать, но Колелла, сидевший позади него, удержал его, положив руку ему на плечо.

– Не стоит, Кардо, – прошептал он ему на ухо, – пусть идет.

Позади троицы шествовала агент Нина Спада, которая старательно обходила упавшие бумаги и бросала на него долгие взгляды, сопровождаемые улыбкой – то ли ироничной, то ли озорной. Апулийка по происхождению, она была миниатюрной, но весьма фигуристой, чего не могла скрыть даже униформа, которая едва скрадывала ее взрывоопасную сексуальность. Половина мужчин в отделе с ума по ней сходили, но Нина Спада была та еще штучка и без труда их отваживала. Она прекрасно знала, как выжить в этой преимущественно мужской высокотестостероновой среде. Прямолинейная до откровенности, Нина была обладательницей черного пояса по дзюдо, а вне службы разъезжала в шипованной кожаной куртке на старом «Харли Дэвидсон Спортстер». Поговаривали, что она спала с Карбоне.

– Ох, Кардо, ты видел, как она на тебя смотрела? – Колелла пихнул его локтем. – Я думаю, ты ей нравишься…

– Не говори ерунды, Филиппо, она просто со мной поздоровалась. С тех пор, как я здесь, мы обменялись лишь двумя словами – «да» и «нет».

На самом деле, хотя Нина, как и большинство ее коллег, благоразумно держала дистанцию, он уже не в первый раз ловил на себе ее настойчивые взгляды, интерпретировать которые не решался.

– Да брось, ясно же – она на тебя запала.

– Завязывай, кому говорю… Лучше помоги мне собрать эти гребаные бумаги.

* * *

Сидя на своем месте в комнате отдыха офицеров, Меццанотте зевнул и потянулся. Затем угрюмо уставился на кипы бумаг перед собой: отчеты о преступлениях, служебные рапорты, протоколы всех видов. Он просидел за столом уже несколько часов, но так и не смог разобраться с накопившимися делами. Рикардо ненавидел офисную работу и никак не мог привыкнуть к тому количеству документации, которую ежедневно приходилось вести в полиции. Поэтому с облегчением принял телефонный звонок дежурного Фумагалли. У патруля были проблемы, и ему срочно требовалось подкрепление. Рикардо мог бы просто послать пару человек, но, поскольку у него возник повод избавиться от этой смертельной скуки, решил заняться этим лично. Он прошел через комнату офицеров, остановился в дверях и, увидев Колеллу, который по своей привычке, как только выдавалась свободная минутка, возился с компьютером, велел ему следовать за собой.

Направляясь наружу, мимо навесов, они шагали по тротуару в восточном конце двора, огибая платформу 21. У вечно закрытого входа в Королевский павильон – роскошный зал ожидания, изначально предназначенный для семьи и двора Савойской династии, – как всегда с тех пор, как ему указали на него, взгляд Меццанотте на мгновение остановился на одном из больших декоративных керамических расписных люнетов, нависавших над воротами. На нем также был изображен Муссолини, лицо которого, однако, было отстрелено каким-то партизаном после Освобождения, и с тех пор никто не осмеливался его восстановить. Этот след истории, который не смогло загладить время, завораживал его.

– В чем дело? – спросил Колелла, который, задыхаясь, тащился за ним.

– Патруль застал врасплох трех молодых парней с баллончиками, которые расписывали бок поезда, остановившегося на платформе за пределами станции. Двоих удалось задержать, но третий забрался на вершину одного из контейнеров и угрожает спрыгнуть.

Первый участок широкой возвышенной насыпи, по которой проходил пучок путей, выходящих из электростанции, был загроможден строениями и сооружениями разного рода, многие из которых сейчас не использовались и были полуразрушены, как, например, мрачные кабины управления железнодорожным мостом, стоявшие посреди рельсов. Среди них были и две железобетонные водонапорные башни. Именно туда направлялись двое полицейских.

Это было в три часа пополудни, солнце светило вовсю. Было не очень жарко, но воздух оставался неподвижен и тяжел. Окна верхних этажей домов и дворцов с видом на эстакаду, прорезавшую город, казались сценами пустого театра. Рикардо шел по насыпи, где между рельсами и стрелочными переводами то тут, то там росли пучки сероватой травы и грибные ростки, когда заметил что-то на земле. Сначала он не понял, что это за бесформенный сверток, брошенный в куче обломков. Затем, когда подошел ближе, различил морду с маленьким розовым языком, торчащим между острыми клыками, и непрозрачные глаза, широко раскрытые до такой степени, что они почти выскакивали из глазниц. Это была мертвая кошка; ее маленькое тело окоченело и скрючилось, а шерсть была так измазана землей, что приобрела желтоватый оттенок. У нее были отрублены все четыре лапки, а в широкой ране на животе яростно жужжал рой мух.

Колелла, который сильно отстал, догнал его, пыхтя как паровоз, и остановился рядом с ним.

– Что там такое?

Рикардо лишь выразительно кивнул в сторону кошки.

– Ну и мерзость! Видать, погибла под поездом, бедняга, что тут поделаешь… Пойдем?

Рикардо еще несколько мгновений стоял, глядя на изуродованный труп животного, затем пришел в себя.

– Да, пойдем.

* * *

Дверь из облупившегося и ржавого железа вела в здание, граничащее с восточной частью вокзала, со стороны площади Луиджи ди Савойя, прямо напротив автобусного терминала. На одной из дверей – простая пластиковая табличка с надписью «C.D.A. – Центр социальной помощи», а под ней – «Зарезервировано для пассажиров первого класса».

Она была открыта. Стоя на тротуаре в нескольких метрах от нее, Лаура некоторое время наблюдала за ней. Здесь постоянно суетились какие-то убогие и потрепанные на вид люди. Она попыталась заглянуть внутрь, но ничего не смогла разглядеть. Лаура колебалась еще несколько минут, переминаясь с одной ноги на другую, а затем приняла решение. Она тяжело вздохнула и пошла дальше. Войдя, испуганно огляделась.

Стены голого помещения с высоким потолком, под которым проходили большие выступающие трубы, были украшены красочными фресками, вносившими веселую нотку в унылую обстановку. Помимо нескольких металлических шкафов и картотек, в комнате было всего три стола, за одним из которых сидел крупный мужчина с густой черной бородой. Лаура узнала в нем Леонардо Раймонди, главу Центра. Еще здесь были два волонтера. Они разговаривали с грудастой женщиной в обтягивающей одежде и с такой черной кожей, какой только может быть черная кожа, толстым и грязным парнем, от которого исходила резкая вонь, и худым и нервным молодым человеком, чьи руки заметно дрожали. На двух деревянных скамьях, установленных у стены по бокам входной двери, ждала своей очереди небольшая толпа бомжей, наркоманов и иммигрантов, преимущественно мужчин. Все уставились на нее с настойчивым любопытством, от которого ей становилось не по себе.

Как только бородатый мужчина заметил Лауру, он помахал ей рукой и продолжил разговор с женщиной – той самой, которую Лаура приняла за нигерийскую проститутку. Через несколько минут Раймонди тепло попрощался с ней, надолго сжав обе ее руки в своих, затем встал и подошел к Лауре. Он действительно был очень высоким. Его исхудалое лицо, изборожденное ранними морщинами, выглядело усталым, а глаза – печальными, несмотря на улыбку, которой он одарил ее. Но в глубине его взгляда, как сразу почувствовала Лаура, горели непоколебимая сила и решимость.

– Ты Лаура, не так ли? Приятно познакомиться. Я – Леонардо, но все здесь называют меня Лео, – сказал он ей низким, мягким голосом, полным обнадеживающего самообладания, поразившим ее еще тогда, когда они разговаривали по телефону. – Давай не будем просто стоять, а пойдем и поговорим; я объясню, как здесь все устроено, а ты расскажешь мне немного о себе.

Лаура последовала за ним к его столу и села на стул, который до недавнего времени занимала чернокожая женщина. Раймонди молчал несколько секунд, прикрыв глаза, поставив локти на стол и подперев ладонями лицо, словно пытаясь собраться с мыслями, потом заговорил:

– Видишь ли, Лаура, есть три вида бедности: первый – это несчастье, отсутствие денег, отсутствие дома, голод и холод; второй – болезнь, физическая или психическая, к которой я также отношу все наркотические зависимости; и затем – самое худшее из всего – одиночество, отсутствие личных и социальных отношений, семейных связей или дружбы. А здесь, на вокзале, всего этого в избытке. Центральный вокзал – место пересечения всех форм несчастий и трудностей в городе, перекресток боли и отчаяния. Многие из самых слабых и несчастных людей, не могущих идти в ногу со временем и оттесненных на обочину общества, рано или поздно оказываются здесь. И мы заботимся об этих несчастных людях. Только мы. Потому что до них никому нет дела. Ни политикам, ни организациям, ни гражданам. За исключением тех случаев, когда они воспринимаются как угроза безопасности и общественному порядку, как это было в последние дни. И поэтому единственным ответом, решением, которое нам предлагают, являются репрессии; при этом никто не понимает, что одних репрессий недостаточно – если они не сочетаются с солидарностью, то ни к чему не приводят. Необходимо устранить причины всего этого дискомфорта, помочь этим людям воссоединиться с обществом, реинтегрироваться, иначе проблема будет повторяться бесконечно, без изменений, снова и снова. Что касается нас, то мы делаем всё возможное и невозможное, имея в своем распоряжении скудные средства, понимая, что самая серьезная и трудно искоренимая проблема – это одиночество. Потому что проблемы первого типа можно решить, возможно, с помощью работы, а болезни можно вылечить. В то время как одиночество в конечном итоге разрушает личность, лишая ее идентичности. Для того чтобы восстановить ее, требуется долгий и трудный путь оздоровления с весьма неопределенными результатами.

Раймонди сделал паузу. Не зная, что сказать, Лаура энергично кивнула, как, впрочем, делала уже несколько раз за время его речи.

– И этого очень много, понимаешь, – страданий и несчастья, даже в таком богатом обществе, как наше. Гораздо больше, чем можно себе представить. Просто посчитай: наркоманы, бездомные, алкоголики, психически больные; люди, которые сидят или сидели в тюрьме… нелегальных иммигрантов пока оставим в стороне. Это два с половиной миллиона. И в каждую из этих ситуаций вовлечены в среднем четыре члена семьи, итого получается десять миллионов человек. Каждый шестой прохожий, который пересекает улицу, может быть, пытается улыбнуться, но в сердце у него царит смерть.

«Знаю, знаю, – подумала Лаура. – Знаю слишком хорошо…» Но ничего не сказала, просто кивнула в очередной раз.

– Наша работа может быть тяжелой, чего уж тут, – продолжал Раймонди, – и ты должна это понимать. Конечно, бывают и радости, но для каждой из них нужно пройти через множество разочарований и поражений. С тех пор как я здесь, я познал бездну и ад, я видел, как умирают люди, я соприкоснулся с глубочайшим отчаянием и болью в сердце. Требуется много терпения и упрямства, нужно научиться защищаться от эмоций. Но я не теряю веры, потому что знаю: то, что я делаю, то немногое, что мне удается сделать, все равно имеет значение для этих людей, и я по-прежнему убежден, что даже в самом запутанном случае где-то есть решение – просто нужно продолжать искать, пока не найдешь его.

Из всей речи Раймонди именно эти несколько слов запечатлелись в голове Лауры: «нужно научиться защищаться от эмоций». «Да, – подумала она, – это именно то, что мне так необходимо». Слушая его, Лаура убедилась в том, что действительно сделала правильный выбор.

* * *

– Четыре эспрессо, пожалуйста.

После того как трое юных художников-граффитистов были переданы родителям, с должным нравоучением, но без протоколов, и с обещанием, что впредь они будут вести себя хорошо, Меццанотте отвел Колеллу и двух других агентов в «Гран-бар» в восточной части Главной галереи, чтобы предложить им кофе. Они заслужили это. Все закончилось хорошо, но потребовалось несколько часов на то, чтобы убедить мальчишку слезть с резервуара для воды, и не обошлось без напряженных моментов. Джулио Сгамбати, более известный среди миланских граффитистов под кличкой Кабум, перелез через металлическую балюстраду и сел на узкий выступ резервуара, держась руками за железные прутья; его ноги болтались на высоте более десяти метров. Черная толстовка с капюшоном, джинсы с очень низкой талией, из которых торчали цветные трусы-боксеры, колючий ежик волос и серьга; на вид ему было около шестнадцати лет, но по документам позже выяснится, что всего четырнадцать. Его отец, работавший водителем грузовика, видимо, не знал другого способа привить дисциплину своему непокорному и мятежному сыну, кроме как поднимать на него руку и лупить ремнем. Пацан был буквально в ужасе, когда узнал, что его остановила полиция. «Он меня до смерти измочалит, я лучше покончу с собой», – повторял он, глядя в пространство перед собой широко раскрытыми глазами. Меццанотте забрался на самый верх резервуара и сел, прислонившись спиной к балюстраде, не слишком близко к граффитисту, но достаточно близко, чтобы того можно было поймать при малейшем подозрительном движении. Он долго беседовал с ним, терпеливо пытаясь преодолеть стену уныния, гнева и недоверия, за которой тот скрывался. Его отец никогда не поднимал на него руку, за исключением того единственного ужасного случая, но сам Рикардо прекрасно знал, каково это – расти в тени слишком сурового и строгого родителя. Возможно, именно поэтому ему удалось найти нужные слова, чтобы завоевать доверие граффитиста и мало-помалу успокоить его.

…Он высыпал пакетик сахара в маленькую чашку, стоявшую на стойке, и теперь медленно потягивал кофе, слушая болтовню Колеллы и двух офицеров. Поговорив о развитии событий в деле, которое чуть больше месяца назад потрясло весь корпус железнодорожной полиции – убийстве суперинтенданта Петри несколькими бригадирами во время обычной проверки поезда, – они начали сплетничать о некоторых коллегах, чьи имена Рикардо все еще с трудом сопоставлял с лицами. Только когда почувствовал в кармане брюк вибрацию своего мобильного телефона, который часто держал в беззвучном режиме во время дежурства, Меццанотте вспомнил, что телефон вибрировал и раньше, когда он был на вершине водонапорной башни и в дежурной части с граффитистами и их родителями. Рикардо вытащил его. Это была Аличе: череда ее неотвеченных звонков и голосовых сообщений.

– Алло, Али, прости меня, но…

Аличе не позволила ему закончить. Она была сама не своя; ее тон менялся, из обвиняющего становясь умоляющим.

– Кардо, я тебя столько времени ищу, где тебя носит? Почему ты не отвечал? Я… – И она разрыдалась.

– Извини, я был занят, трудное задание… Что стряслось?

– О, Кардо, это было ужасно!.. Я только что вернулась домой, и… И… – Ее голос вновь дрогнул. Несколько мгновений она изо всех сил пыталась сдержать слезы. В конце концов сдалась и заплакала.

Теперь начал волноваться и Меццанотте. Заметив вопросительные взгляды Колеллы и других коллег, позабывших о своих разговорах, он произнес, слегка повысив голос:

– Аличе, прошу тебя, успокойся! Я ничего не понимаю, что произошло?

На другом конце линии повисла тишина. Потом Аличе высморкалась и прошептала:

– О, Кардо, мне так страшно, так страшно… Пожалуйста, возвращайся домой. Приезжай поскорее!

– Выезжаю. Жди.

Меццанотте выбежал на улицу, не попрощавшись и даже не задумавшись о том, что надо переодеться. В его голове одна за другой всплывали мысли о том, что могло произойти, и от этих мыслей все внутри клокотало от ярости.

* * *

Когда он распахнул дверь небольшой двухкомнатной квартиры на четвертом этаже здания без лифта на Виа Падова, арендованной по возвращении в Милан после двух лет, проведенных в Турине в качестве дежурного агента за рулем, в гостиной было темно и пусто. По лестнице Рикардо мчался сломя голову – и вконец запыхался. Включив свет, огляделся. Он уже заметил, что на замке нет следов взлома, но на всякий случай держал кобуру расстегнутой. Все выглядело правильно, все было на своих местах, кроме двух пластиковых пакетов с продуктами, брошенных на столе рядом с мини-кухней. Рикардо несколько раз звонил Аличе, но ответа не получил. Дверь в ванную была открыта, внутри никого не видно, поэтому, если Аличе еще дома, она должна находиться в спальне. Может быть, что-то не давало ей ответить? Или кто-то… Пульс ускорился, когда Меццанотте на цыпочках направился в комнату; его пальцы касались рукоятки «Беретты».

Несколько секунд он стоял неподвижно перед приоткрытой дверью. Света в комнате не было. Стояла тишина. Пытаясь задержать дыхание, Рикардо медленно открыл дверь.

Аличе была там, одна. В полумраке, освещенном бликами уличных фонарей, она скорчилась на краю кровати, обхватив руками поджатые ноги и уронив голову на колени. Ее густые рыжие волосы отливали медью в полумраке комнаты. Когда она подняла мокрое от слез лицо и увидела темный силуэт, выделяющийся в освещенной рамке порога, то вздрогнула.

– Это я, – пробормотал Рикардо. – Я здесь.

Аличе ничего не сказала, даже не пошевелилась.

Когда он перевел взгляд на комод, стоявший у стены напротив кровати, над которым находилось основание беспроводного телефона, то увидел, как мигнул зеленый светодиод, сигнализирующий о наличии сообщений в автоответчике.

Меццанотте подошел к комоду и нажал кнопку прослушивания. Голос, раздавшийся после сигнала, был хриплым и глухим; вероятно, его искажал носовой платок, прижатый к динамику. Акцент был неразличим.

– Ты слишком много болтаешь, Меццанотте. Держи свою пасть закрытой и не вмешивайся в дела, которые тебя не касаются, если не хочешь, чтобы случилось что-то плохое. Мы следим за тобой, инспектор, за тобой и твоей рыжей шлюхой. Она хороша, да? Отличный зад… Интересно, как она им трясет, когда ее трахают? Возможно, нам захочется попробовать… Что скажешь; может, она захочет, чтобы ее хоть раз как следует оттрахали настоящие мужики, а не такой полудурок, как ты? Как по мне, так, похоже, ты просто не можешь… – Еще один сигнал оборвал сообщение по истечении отведенного времени.

Только когда запись остановилась, Меццанотте осознал, что во время прослушивания так сильно сжал кулаки, что ногти впились в ладони.

Несколько месяцев назад, когда начались эти угрозы, он обратился к следователю прокуратуры, который был назначен для расследования дела, основанного на его заявлении. Рикардо знал доктора Требески, уже имел возможность сотрудничать с ней, ценил ее и доверял. Именно поэтому он решил рассказать все, что знал. «Давайте посмотрим правде в глаза, инспектор: что бы вы хотели сделать? – сказала ему заместитель прокурора, поправляя на носу маленькие очки, придававшие ей вид угрюмого профессора. – Подать официальную жалобу? Ну и что с того? Вы потребуете защиты у полиции, а вам подсунут друга или сообщника обвиняемого… Нет, поверьте мне, я советую вам – и как судья, и как друг: самое лучшее для вас сейчас – это стиснуть зубы и терпеть. Предварительное расследование идет полным ходом, и обвинительное заключение уже составлено, не в последнюю очередь благодаря вам. Вскоре мы будем требовать вынесения приговора, и я не сомневаюсь, что в конечном итоге добьемся весьма сурового вердикта. Увидите, все кончится раньше, чем вы думаете. Кроме того, в конце концов, мы всё же говорим о полицейских, пусть и коррумпированных, а не о мафиози или каморристах. Я не верю, что они когда-нибудь выполнят свои угрозы, хотя не отрицаю, это, конечно, неприятно».

Меццанотте был не так уверен в этом. Он уже указал судье на то, что, возможно, расследование еще нельзя считать завершенным. Рикардо подозревал, что главарь банды скрылся. Среди арестованных по делу не было ни одного, кто обладал бы статусом лидера, и тот факт, что никто не дал соответствующих показаний, несмотря на огромное количество улик, говорит о том, что они надеялись на вмешательство кого-то, кто вырвался из сетей следствия и находится довольно высоко на иерархической лестнице. Но Требески, уверенная, что у нее на руках есть все необходимые козыри, была полна решимости продолжать. Рикардо ответил, что если какие-то детали еще не выяснены, то они выяснятся в ходе слушаний.

Хотя он не мог полностью разделить убежденность следователя прокуратуры в том, что те, кто угрожал ему, не перейдут от слов к делу лишь потому, что носят форму, учитывая то, что они уже доказали свою склонность к решительным поступкам, а также его оптимизм по поводу сроков и результатов судебного процесса, Рикардо не мог отрицать, что рассуждения Требески были здравыми.

Однако не из-за этого – или, по крайней мере, не только из-за этого – он наконец последовал ее совету. Заявить об угрозах, попросить о помощи означало бы показать себя слабым и испуганным – такой радости он ни за что на свете не хотел бы доставить своим преследователям, а также всем тем коллегам, которые считали его покрытым позором за то, что он осудил других полицейских.

Поэтому Меццанотте решил терпеть, хотя в то время и не представлял себе всего, что ему придется пережить, включая принудительный перевод из убойного отдела в «Полфер». Но если ситуация была сложна для него, что уж говорить об Аличе… Он познакомился с ней по возвращении в Милан, когда на его форме красовались новенькие знаки отличия заместителя инспектора. По окончании курсов повышения квалификации, на которые он был принят, одержав победу на внутреннем конкурсе, Рикардо был назначен в убойную часть Мобильного отдела при Главном управлении полиции на улице Фатебенефрателли, в тот самый полицейский участок, где его отец долгое время был руководителем и, по общему мнению, лучшим человеком, когда-либо занимавшим эту должность. Дочь журналистки и университетского профессора, получившая степень по литературе с художественным уклоном, Аличе Дзанетти работала неполный рабочий день в художественной галерее в центре города, а в остальное время писала странные абстрактные картины, которые Меццанотте, так и не набравшись смелости признаться ей в этом, находил ужасающими. Она понравилась ему с самого первого момента – не только потому, что была красива и восхитительно сексуальна, но прежде всего из-за беззаботной веселости, с которой воспринимала жизнь, типичной для человека, всегда жившего в тепличных условиях, не заботясь ни о чем на свете. Легкость Аличе была именно тем, чего не хватало ему самому на том этапе его жизни. Рикардо был молод, но успел повидать достаточно, и она частенько «помогала» ему улыбаться, своими пальчиками растягивая уголки его губ, чтобы он «не был таким букой» все время. И все между ними шло прекрасно – по крайней мере до тех пор, пока Требески не начала расследовать то, что он, после долгих колебаний, решил ей рассказать. Сначала Аличе поддерживала его, старалась быть рядом с ним, несмотря на его все более мрачное и непредсказуемо меняющееся настроение и склонность закрываться в трудные времена. Но когда начались телефонные звонки с угрозами и другие формы запугивания, все изменилось. Страшно напуганная и встревоженная, Аличе начала думать, что, может быть, им с Меццанотте придется оставить все как есть и отозвать все обвинения. Она не понимала и не разделяла упрямства, которое побуждало его двигаться вперед, несмотря ни на что, и начала обижаться на него, почти обвиняя его в том, что с ними происходит. Это дело было источником ожесточенных споров и ссор, которые в последнее время случались очень часто, отдаляя их друг от друга все больше и больше.

Однако до сих пор его преследователи никогда не обращались к Аличе напрямую. «Неудивительно, что ее это огорчило, – подумал Меццанотте. – Эти трусы заметили мое слабое место и теперь не стесняются его использовать». Он хотел сказать ей, чтобы она успокоилась, что все будет хорошо, что он позаботится обо всем, – но знал, что это будут лишь пустые слова. Он чувствовал себя бессильным, и не было более невыносимого для него душевного состояния.

Сбросив туфли, Рикардо лег рядом с ней и обнял ее. Аличе прижалась к нему, спрятав лицо на его груди и тихо всхлипывая. Они оставались так еще долгое время, в то время как снаружи, по мере наступления ночи, постепенно стихал шум транспорта, уступая место низкому, непрерывному гулу – дыханию спящего города. Тогда Аличе наконец успокоилась. Меццанотте почувствовал, как напряжение в ее теле спадает. Она подняла лицо, и он наклонился, чтобы поцеловать ее. Мягко, едва прикасаясь. А затем – с нарастающей страстью, по мере того как желание усиливалось, удивляя их обоих. Их охватило острое вожделение. Они начали нетерпеливо раздеваться. Лихорадочные руки расстегивали пуговицы, опускали молнии, тянули ткань, чтобы освободить плоть от одежды.

Несколько мгновений – и они уже обнажены, стоя на коленях на кровати напротив друг друга. Аличе, нежная и соблазнительная, груди большие и полные, талия тонкая, бедра широкие, молочно-белая кожа вся в веснушках. И он, худой и крепкий, плечи немного узковатые, но рельефно-мускулистые и покрыты татуировками; среди них неизгладимое наследие его панковского периода – череп с «ирокезом»; символ «Красс»[12], состоящий из стилизованной змеи, обвивающей крест; великолепный грифон с распростертыми крыльями и слова «No Future»[13] и «I Don’t Need This Fucking World»[14].

Рикардо взял грудь Аличе в руки и поднес к губам. Он ласкал ее соски, один за другим, вызывая у нее приглушенные стоны. Вздрогнул, почувствовав, как ее прохладные пальцы сомкнулись вокруг его члена. Когда он оказался над ней, Аличе подалась тазом вперед и вцепилась в его ягодицы, решительно направляя внутрь себя. Они занимались любовью с каким-то неутолимым бешенством, не открывая глаза и отчаянно цепляясь друг за друга, словно потерпевшие кораблекрушение на плавучем обломке. Оргазм пришел коротким, бурным приступом, который заставил их отстраниться друг от друга, словно от удара током. Они упали каждый на свою сторону кровати, обессиленные и задыхающиеся. Опустошенные.

В течение какого-то времени Меццанотте лежал неподвижно, уставившись в потолок. До тех пор, пока не заметил, что, лежа на боку рядом с ним в позе эмбриона, Аличе снова тихо плачет. Он протянул руку, чтобы погладить ее по спине, сотрясавшейся от рыданий, но она резко отодвинулась.

* * *

Стоя в дребезжащем по рельсам трамвае, который мчался, раскачиваясь туда-сюда вместе с другими пассажирами, Лаура держалась за поручень, чтобы не упасть. Почти восемь часов, она точно не успеет к ужину вовремя. Соланж, должно быть, уже сидит за накрытым столом. Одна, потому что расписание отца и так было известно. Возможно, она пытается заглушить свой гнев, выпивая один бокал вина за другим. После утренней ссоры опоздание Лауры могло быть последней каплей, переполнившей чашу ее терпения, но девушке было все равно. Она чувствовала себя измученной, но счастливой. Во время собеседования Раймонди изложил ей свою собственную историю, о которой Лаура уже читала статью в газете: трудное детство, бегство из дома в шестнадцать лет, пристрастие к наркотикам, сначала как потребителя, а затем и как дилера; первая отсидка в тюрьме, затем снова наркотики, грабежи и кражи, и так до нового ареста; в тюрьме – раскаяние и отчаяние, две попытки самоубийства; встреча с тюремным священником, благодаря которому он вновь обрел веру и волю к жизни; условно-досрочное освобождение, начало новой жизни, решение посвятить себя людям, отвергнутым обществом, и открытие Центра социальной помощи при содействии миланской курии в большом помещении, бесплатно предоставленном железной дорогой. Затем Раймонди перепоручил Лауру нескольким волонтерам, которые подробно объяснили ей, как устроен Центр и в чем заключается их работа. Она сразу почувствовала себя принятой, без принуждения, и это особенно приятно удивило ее.

Погруженная в свои мысли, Лаура не обратила внимания на внезапное ощущение холода, от которого по телу пробежал озноб. Но именно так оно заявляло о себе, и Лаура хорошо это знала. Затем она почувствовала покалывание у основания шеи, как будто кто-то смотрел на нее. Сначала это был лишь едва ощутимый дискомфорт. Лаура попыталась отмахнуться от этого чувства, но ничего не получалось. И вдруг она почувствовала, что этот взгляд направлен прямо на нее; жадный и настойчивый, он скользил по ней, обволакивая ее всю. Он излучал чистое желание – ни следа привязанности или нежности, только жестокую, свирепую жажду обладания.

Только тогда Лаура начала тревожиться. Это случилось снова. Она была уставшей, на взводе. Отвлеклась – и позволила этому случиться. Все произошло так быстро, в считаные мгновения… Лаура закрыла глаза, прижала ладони к вискам и попыталась сосредоточиться, мысленно выстроить в своем уме стеклянный колокол, который она обычно постоянно держала вокруг себя, чтобы защититься, отгородиться от мира, – но было уже слишком поздно. Это чужое желание уже преодолело все барьеры; девушка чувствовала его внутри себя, отталкивающее и непристойное, растущее, набухающее, расширяющееся с неудержимой яростью волны наводнения. Теперь это был уже не просто взгляд, а руки, ощупывающие ее, тыкающие, ползающие повсюду, от которых не было ни спасения, ни защиты.

Вместе с паникой поднялась тошнота. На лбу выступили бисеринки пота, дыхание стало прерывистым. Каждый раз вторжение чужих эмоций, ощущение их в собственном разуме и плоти, словно они были ее собственными, с точно такой же интенсивностью, было ужасным, шокирующим и сокрушительным опытом, к которому она никогда не сможет привыкнуть.

С сердцем, лихорадочно бьющимся в груди, почти желая выплеснуть его из грудной клетки, Лаура, как затравленный зверь, панически озиралась вокруг, под враждебно настроенными взглядами других пассажиров. Они, наверное, думали, что она сумасшедшая или наркоманка в ломке. Ей стало стыдно, но это было сильнее ее, она не могла себя контролировать. И тут заметила его. Он сидел в конце трамвая на одной из деревянных скамеек, одной рукой обнимая маленького шестилетнего мальчика, занятого ковырянием в носу; другая его рука небрежно лежала на плечах утонченной, надменной, рассеянной женщины. Мужчина смотрел на нее, скривив губы в самодовольной ухмылке. Это был он. Костюм и галстук под элегантным темным пальто, короткие волосы того же оттенка серого цвета, что и его очки в стальной оправе, черный портфель между ног. Уважаемый менеджер, любящий семьянин. С виду. Но Лаура чувствовала, какие извращенные желания бурлили в нем, видела, какие отвратительные вещи он хотел с ней сделать, с чем играла его больная фантазия, пока он, спокойный и блаженный, сидел между женой и сыном. Она не могла поверить в то, что такие вещи могут доставлять кому-то удовольствие. Она не могла представить, что их вообще возможно представлять.

Ее желудок буквально выворачивало. Со спиной, покрытой ледяным потом, и горлом, сжатым так, что в него не пролезла бы и булавка, Лаура бросилась к дверям трамвая и, задыхаясь от нехватки воздуха, схватилась за кнопку требования остановки. Она звонила и звонила, среди грязных и насмешливых взглядов и ворчания людей, пока водитель не остановился и не открыл ей.

Лаура как раз успела выскочить наружу, когда рвотные позывы заставили ее согнуться пополам. Сидя на корточках на тротуаре, опираясь одной рукой о стену, чтобы не рухнуть на землю, она извергла из себя все, что было в ее теле.

* * *

Ночной воздух был сырым и холодным, пронизанным дымкой, образовывающей желтоватые ореолы вокруг уличных фонарей. Меццанотте шел по тротуару, оставляя за спиной опущенные ставни кебабных, телефонных центров, китайских парикмахерских, египетских продуктовых магазинов, южноамериканских ночных клубов. Виа Падова была не только одной из самых длинных улиц города – почти четыре километра от Пьяццале Лорето до порога Кашина Гобба, за пределами кольцевой дороги, – но и одной из самых многонациональных. Сложная реальность, полная противоречий и конфликтов, и в то же время чрезвычайно жизненная, которая очень нравилась Меццанотте. Было три часа, и вокруг ни одной живой души – за исключением нескольких редких автомобилей, которые проносились мимо, на мгновение ослепляя его своими фарами. Он встретил лишь небольшую группу уроженцев Магриба под арками железнодорожной эстакады, которые, несомненно, занимались какими-то темными делами. Когда он проходил мимо, они не сводили с него глаз, их лица были напряженными и мрачными.

Под капюшоном худи в его ушах на полной громкости звучала музыка в наушниках. Хардкор-панк, его музыка, та самая, которая несколькими годами ранее сопровождала его вплоть до грани самоуничтожения.

Ну что ж, всему приходит конец.

Черт, мы все умрем в конце концов,

Умрем в конце концов…

Голос Джелло Биафры, вокалиста группы «Дэд Кеннедиз», был злобным, безумным криком, который взлетал над разрушительным хаосом музыки, превращая песню в звуковой эквивалент танка, сметающего все на своем пути. Меццанотте ускорил шаг, пытаясь подстроить свой пульс под этот сумасшедший ритм, хотя и был не в форме; его дыхание становилось тяжелым, а мышцы просили прекратить эти мучения.

Даже после того как Аличе наконец перестала плакать и уснула, Рикардо еще несколько часов лежал на кровати, не в силах заснуть; его голова была набита мрачными мыслями, кружившимися вокруг, клевавшими его мозг, как стервятники клюют падаль. В конце концов, больше не в силах это выносить, Рикардо бесшумно встал и вышел из комнаты. Он пропустил ужин и был голоден. Все еще обнаженный, съел ледяные остатки запеченной вегетарианской пасты, стоя перед открытым холодильником, затем влез в свой старый и рваный спортивный костюм, обулся в кроссовки и вышел в ночь. Даже после ухода из бокса Рикардо никогда полностью не прекращал тренировки. Отчасти потому, что некоторые привычки умирают с трудом – и вы становитесь зависимы от физических нагрузок, как от наркотика, – а отчасти потому, что заботился о поддержании физической формы. Но в последнее время он сильно отпустил себя. Не бегал и не ходил в спортзал уже несколько недель и с трудом мог вспомнить, когда в последний раз надевал перчатки. У него было ощущение, что он наблюдает за постепенным и неумолимым распадом своей жизни, не имея возможности сделать что-либо, чтобы предотвратить его. В некоторые моменты Рикардо был настолько полон разочарования и страдания, что, казалось ему, он вот-вот лопнет.

Это тупик

Тупик

Тупик

Тупик. Именно так он себя чувствовал: в тупике. И до сих пор не мог понять, как все могло так быстро пойти прахом. Всего шесть месяцев назад казалось, что все идет как по маслу. Из всех жизней, которые он прожил за свои двадцать восемь лет – Рикардо-хулиган, Рикардо-боксер, Рикардо-панк-рокер, Рикардо-полицейский, – именно эта последняя, самая маловероятная и неожиданная, учитывая его послужной список, та, которую он выбрал, чтобы удивить всех – и не в последнюю очередь самого себя, – после выхода из ямы боли, раскаяния и вины, в которую его ввергла внезапная смерть отца, оказалась правильной.

Благодаря тому что он внес решающий вклад в раскрытие дела Убийцы с кольцевой дороги, его считали не иначе как героем. Повышение до инспектора за выдающиеся заслуги пришло в рекордно короткие сроки, и в коридорах полицейского управления уже шептались, что в молодом Меццанотте можно увидеть задатки отца. Они с Аличе были влюблены друг в друга и решили начать жить вместе, и она временно переехала к нему домой, ожидая, пока он найдет более подходящую квартиру. Возможно, в первый раз в жизни Рикардо чувствовал себя почти безмятежно, обманывая себя тем, что обрел некое подобие стабильности.

Но потом…

3

Я вошел в зал, где 26 июля 2002 года собралась оперативная группа по расследованию убийств. Я работал в Мобильном отделе Главного управления полиции Милана – подотдел убийств и преступлений против личности – всего несколько месяцев, только что закончив курс подготовки заместителей инспекторов. Я получил это повышение, выиграв внутренний конкурс после двух лет, проведенных за рулем в Турине. Больше, чем где-либо еще, там, на улице Фатебенефрателли, где была создана легенда о моем отце, фамилия, которую я носил, была неудобным наследием. Я держался в тени и старался изо всех сил, чтобы развеять любые подозрения в фаворитизме и доказать фактами, что я заслужил это место. Я был немного сбит с толку, поскольку подозревал, что Дарио Вентури, бывший сотрудник и один из лучших друзей папы, приходившийся мне кем-то вроде дяди, замолвил словечко по поводу моего назначения. Он был заместителем комиссара, фактически вторым человеком в миланской полиции, и, если б захотел, для него это не было бы проблемой.

В городе уже несколько дней стояла духота, и, как будто этого было недостаточно, с системой кондиционирования воздуха в управлении полиции было что-то не в порядке и она работала с перебоями. В переполненном помещении оперативной группы витали в воздухе запах пота и уныние.

Весной, с разницей в сорок дней, в Милане были найдены тела двух женщин, обе со смертельными ножевыми ранениями. Убийца с яростью набрасывался на них, а затем наносил смертельный удар в горло, перерезая сонную артерию. На телах также были обнаружены следы сексуального и физического насилия. Первоначальное расследование показало, что они были иностранными проститутками без вида на жительство и что их исчезновение произошло за несколько дней до того, как их тела были найдены. Следовательно, они должны были содержаться где-то, отдельно друг от друга, человеком, который затем убил их и избавился от тел. При вскрытии были обнаружены следы седативных препаратов. По мнению судебного медэксперта, вполне вероятно, что бо́льшую часть времени пребывания в плену жертвы провели в полубессознательном состоянии или в состоянии обморока. Поиск по предыдущим делам привел к выявлению двух других убийств с весьма схожими характеристиками, которые произошли в течение года в таком временно́м диапазоне, что до этого момента их не связывали воедино. Среди совпадений было и то, что все жертвы были найдены на обочинах кольцевой дороги, а работали они, как правило, в близлежащих районах. Мотивом убийств, безусловно, были не деньги, поскольку из сумок, найденных рядом с трупами, деньги не изымались. Вместо этого убийца, вероятно, коллекционировал вещи своих жертв: под одеждой убитых «ночных бабочек» не было нижнего белья, и у каждой из них были отрезаны пряди волос.

Все указывало на то, что этот тип был серийным убийцей, и имелись все основания опасаться, что вскоре он нанесет новый удар. Как только дело получило широкую огласку, средства массовой информации тут же подхватили его, и вскоре неизвестного маньяка окрестили «Убийцей с кольцевой дороги».

Под усиливающимся давлением прессы 28 июня управление полиции создало оперативную группу, в которую вошли – для улучшения межведомственного сотрудничества – не только прокурор, координирующий расследование, сотрудники и агенты отдела убийств, но и представители Корпуса карабинеров и Финансовой гвардии, а также консультант, направленный СПАНП, специальным подразделением по анализу насильственных преступлений, созданным несколькими годами ранее в составе Государственной полиции с целью оказания поддержки следственным органам и судебным властям в расследовании серийных преступлений.

Дело с самого начала оказалось непростым. Убийца предусмотрительно избавился от мобильных телефонов жертв сразу после того, как завладел ими. На телах проституток и на их личных вещах были обнаружены следы спермы, другие органические остатки и отпечатки пальцев. ДНК и отпечатки пальцев были одинаковыми у всех жертв, и это безусловно подтверждало, что их убил один и тот же человек, но их не было ни в одной полицейской базе данных, поэтому личность убийцы выяснить не удалось. Изучение записей с камер видеонаблюдения, найденных вблизи мест похищения проституток и обнаружения их тел, не дало никаких результатов. Допросы друзей и знакомых жертв, если удавалось разыскать таковых, их сутенеров и проституток, работавших в тех же районах, оказались пустой тратой времени: много «я не знаю», «я не видел» и горстка неясных и противоречивых показаний. По словам профайлера СПАНП, если кольцевая дорога была местом охоты убийцы, то это потому, что он хорошо ее знал и ему было удобно по ней передвигаться, поэтому появилось предположение, что места преступлений были связаны с работой, которой занимался убийца. Рассмотрели различные варианты: пассажиры, таксисты, водители грузовиков, водители доставки, санитары «скорой помощи», уборщики мусора, – но таких людей было слишком много, чтобы даже составить полный список, не говоря уже о том, чтобы навести о них справки. Что касается чрезвычайных патрулей и контрольно-пропускных пунктов, установленных вдоль кольцевой дороги, то они ни к чему не привели. Ведь трасса, что образована Западной объездной дорогой, Восточной объездной дорогой, внешней Восточной объездной дорогой и Северной объездной дорогой, была крупнейшей системой городских автомагистралей вокруг города, асфальтовым кольцом, полностью окружавшим Милан на протяжении более ста километров, по которому ежедневно проезжали десятки тысяч автомобилей. Для ее эффективного патрулирования не хватило бы и всех полицейских города.

Короче говоря, расследование зашло в тупик, и среди следователей начали появляться опасения, что если убийца не допустит какой-либо ошибки или неосторожности, его никогда не поймают.

Затем, 22 июля, через месяц после предыдущего случая, нашли еще одну мертвую «ночную бабочку». Труп был обнаружен на улице Кусаго, под эстакадой западного участка кольцевой дороги, автомобилистом, который позвонил в городскую полицию. Лорета Валла, двадцати трех лет, албанка по национальности, обычно занималась проституцией возле развязки Линате и Восточной кольцевой дороги. О ее исчезновении не было заявлено, но установили, что о ней ничего не было слышно в течение восьми дней. Способ убийства – тот же самый. Не было никаких сомнений: по всем признакам, она должна была считаться пятой жертвой Убийцы с кольцевой дороги.

Журналисты пришли в ярость: на первых страницах газет и в новостях правоохранительные органы прямо обвинялись в инертности и некомпетентности, а Милан описывался как беззащитный и опасный город, брошенный на произвол судьбы. Именно тогда оперативная группа была усилена, и я, в числе прочих, тоже вошел в ее состав.

Помимо шумихи в средствах массовой информации, следователей особенно беспокоил тот факт, что в процессе расследования убийств неуклонно сокращались как периоды, в течение которых убийца держал свою жертву в плену, так и промежутки времени между обнаружением одной жертвы и исчезновением следующей. Как объяснил консультант СПАНП, эмоциональный интервал, который в таких случаях проходит между одним убийством и следующим, то есть время, необходимое для того, чтобы временно удовлетворенный импульс убийства проявился снова, сокращался. Убийца наслаждался вкусом крови и теперь уже не мог без нее обходиться, она стала для него наркотиком. И, как наркоману, ему требовались все бо́льшие и частые дозы, чтобы почувствовать удовлетворение. Короче говоря, следовало ожидать, что он не только продолжит убивать, но и что будет делать это все чаще и чаще.

По всем этим причинам 26 июля напряжение в зале заседаний было ощутимым. Офицер, возглавляющий отдел по борьбе с убийствами, комиссар Альтьери, вкратце рассказал новичкам о развитии событий в деле и различных зацепках, накопленных следователями. Воротник его рубашки был расстегнут, галстук ослаблен, и он явно был настроен мрачно. Накануне комиссар полиции вызвал его вместе с начальниками Мобильного и убойного отделов к себе в кабинет, и, несмотря на закрытую дверь, крики раздавались по всему этажу. Помощник прокурора Кристина Требески бесстрастно внимала ему. Она походила на сфинкса в своем строгом, сером костюме, застегнутом на все пуговицы. Она даже не потела, судя по всему.

Затем консультант СПАНП составил психологический профиль убийцы, обновленный после того, как была обнаружена последняя жертва. Я не мог не заметить, что он был молод и нервничал, слишком много жестикулировал, а его голос периодически срывался на фальцет. Он произвел на меня впечатление компетентного, но неопытного человека, который сталкивался с большим количеством серийных убийц в книгах и гораздо меньшим – в жизни.

– Наш объект – одинокий, относительно организованный хищник. Он действует в одиночку, планирует и осуществляет свои преступления с ясностью и самообладанием. Он всегда выбирает жертв одного и того же типа, которые имеют для него особое значение. Это малоподвижный убийца, хотя у него довольно широкий радиус действия, а его техника охоты – орлиная: он бродит по своей территории – кольцевой дороге, – пока не заметит добычу, а поймав ее, уносит в гнездо – скорее всего, в свой дом, – где мучает ее, прежде чем убить. Он забирает фетиши и трофеи у своих жертв, и я бы не удивился, если он также фотографирует их во время заточения.

Мы можем предположить, что это белый гетеросексуальный мужчина итальянской национальности в возрасте от тридцати до пятидесяти лет. Обладая хорошим интеллектом, хотя и низким или средним уровнем образования, он не имеет семьи и работает на неквалифицированной работе с низким уровнем ответственности. Короче говоря, это внешне нормальный человек, интегрированный в общество, даже если он ведет уединенное и одинокое существование.

Что касается его личности, то это замкнутый и сложный человек. У него было трудное детство, отмеченное какой-то травмой и, возможно, слишком репрессивным воспитанием. Его социальная жизнь чрезвычайно бедна из-за фундаментальной неспособности общаться с другими людьми, особенно с женщинами, по отношению к которым он испытывает сильное чувство неполноценности. Тот факт, что его сперма была обнаружена в полости рта и на телах убитых женщин, но не во влагалище, говорит о том, что он импотент. В этом контексте неудивительно, что в качестве мишени он выбирает проституток. На самом деле они являются особенно легкой добычей, и он, по всей вероятности, является их постоянным клиентом.

Убийство доставляет ему сильное удовольствие, а также волнующее чувство власти и контроля. Также, безусловно, присутствует элемент символической мести женщинам в целом. Их убийство для него – это форма мести, способ, который он нашел для утверждения своего превосходства и мужественности. Только уничтожая их, он восстанавливает свою самооценку. Значимым в этом смысле является использование ножа, который приобретает значение замены пениса – не преуспев со своим половым органом, он проникает в них лезвием, – а также тот факт, что раны, которые он наносит, сосредоточены на груди и лобке, как будто он хочет уничтожить саму суть женственности.

Все это было чрезвычайно интересно, но в целом имело мало практической пользы. Если говорить конкретнее, то это не давало никаких новых подсказок следствию и не способствовало сужению списка возможных подозреваемых, который на тот момент был настолько широк, что стадиона «Сан-Сиро» не хватило бы, чтобы вместить их всех.

Мне, новичку в отделе по расследованию убийств, было поручено координировать работу небольшой группы агентов, отвечавших за сбор телефонных сообщений, которые день ото дня с возрастающей скоростью поступали в штаб-квартиру полиции. Наша задача состояла в том, чтобы отсеять их и передать следователям оперативной группы только те, которые не были явно необоснованными и заслуживали дальнейшего расследования. С первых дней мы собрали богатый ассортимент сумасбродов и мифотворцев. Среди них полезных – ноль.

Несмотря на то что общий климат был не самым лучшим и я не принимал непосредственного участия в следственных действиях, я был счастлив и рад возможности участвовать в таком важном расследовании. Это дело меня заинтересовало, и я, как только мог, изучал досье, которое к тому времени состояло из нескольких папок, часто оставаясь в управлении полиции после окончания смены. Я также раздобыл материалы ФБР и исследования о серийных убийцах, которые читал дома по ночам, пока глаза не закрывались, а мозг не отключался, чему Аличе, с которой у меня в то время все только начинало становиться серьезным, была совсем не рада.

Я начал понимать, насколько сложны расследования серийных убийств. У преступника нет четкого и ясного мотива, и никакие прямые отношения не связывают его с жертвой, поэтому, в отсутствие свидетелей, у следователей не остается ничего, кроме информации и улик, которые они могут получить при осмотре мест преступления и тел жертв. В нашем случае было только последнее, поскольку мы понятия не имели, где действовал убийца.

Прошло около десяти дней, в течение которых зной не давал городу передышки, а расследование не продвинулось ни на шаг. Среди членов рабочей группы, измученных жарой и стрессом, распространилось чувство недоверия. Однажды вечером, закончив просмотр дневных отчетов, я снова стал читать досье расследования. Я читал список личных вещей в сумочке Лореты Валлы, которую убийца, как обычно, предусмотрительно оставил рядом с трупом, когда наткнулся на описание одного из найденных предметов: связка ключей, на которой были следы крови. Ничего странного, на первый взгляд. Жертва была зарезана, и кровь принадлежала ей, криминалисты проанализировали ее. С другой стороны, сама сумочка была залита кровью. Так что же вдруг привлекло мое внимание именно к этой детали? Я думал об этом, пока в моем сознании не сформировался вопрос: если ключи были в сумочке, то как они могли испачкаться? Они действительно принадлежали Валле, и я не мог представить ни одной правдоподобной причины, по которой она или убийца должны были взять их в руки в момент убийства. Мне хватило одного краткого изложения списка, чтобы подтвердить, что связка ключей была единственной среди предметов, содержащихся в сумке, в связи с которыми упоминались следы крови.

Гораздо более способные и опытные полицейские, чем я, уже просмотрели этот список, так что, вероятно, это было «пустышкой», но что-то тут не вязалось, хотя я не мог точно объяснить, что именно. Я проверил все досье на убитых проституток: в двух других случаях – во втором и четвертом – в списках личных вещей упоминались пятна крови на ключах, найденных в их сумках. Затем отыскал фотографии сумочек жертв и внимательно изучил их одну за другой с помощью лупы. Когда я наконец оторвался от фотографий, сердце у меня в груди забилось быстрее. Однако, прежде чем предаваться ликованию, я решил на всякий случай проверить сами объекты. Когда же вернулся из комнаты для хранения улик, у меня больше не было сомнений. Как бы я ни был удивлен и ни верил, я действительно кое-что обнаружил: пятна крови были на всех пяти связках, а не только на трех (в двух случаях составитель списка забыл упомянуть их из-за спешки или небрежности), но их можно было найти именно на одном ключе, меньшем, чем остальные, одинаковом в каждой связке по марке и модели. Пять совершенно одинаковых ключей, которые в каждой сумке были единственным предметом, испачканным кровью. Случайности или совпадения быть не могло: эти ключи там оставил убийца.

У меня было искушение немедленно позвонить кому-нибудь и рассказать о своем открытии, но к тому времени уже перевалило за полночь, и в управлении полиции не было ни души. Кроме того, я решил, что, прежде чем говорить об этом, лучше подумать еще немного с холодной головой, дабы быть полностью уверенным, что я не совершил ошибку, и не рисковать выставить себя дураком. Вернувшись домой, я не мог заснуть, несмотря на сильную усталость, – отчасти потому, что все еще был на взводе, отчасти из-за невыносимой жары. Я продолжал думать о ключах. Если убийца положил их туда нарочно, для него они были важны, что-то значили. Но что именно? Я понятия не имел, но в то же время эти проклятые ключики всколыхнули смутные и путаные воспоминания, которые плавали за краем моего сознания, не давая мне возможности сосредоточиться на них. Это было досадное чувство, подобное тому, что испытываешь, когда слово вертится на кончике языка, но ты никак не можешь его вспомнить.

И только посреди ночи, после нескольких часов, проведенных в постели в поту, когда я уже почти заснул, меня посетило озарение: Синяя Борода! Именно там я услышал о нем – в одной из сказок Перро, которую одна из бесчисленных нянек, нанимаемых отцом для моего воспитания, прочитала мне в детстве, расстроив меня так сильно, что несколько недель мне снились кошмары.

Сказки Перро тем не менее должны были быть у меня дома – я никогда не выбрасывал книги своего детства. Если я правильно помнил, они лежали где-то на чердаке, в коробке. Мне потребовалось некоторое время, но в конце концов я нашел этот том и перечитал сказку.

Синяя Борода был очень богат, но его синяя борода делала его таким страшным, что женщины сторонились его, тем более что в прошлом у него были жены и никто не знал, что с ними случилось. Впечатлив одну девушку своим богатством, он все же сумел жениться на ней. Однажды, вынужденный уехать по делам, он оставляет жене связку со всеми ключами от своих владений. Есть только один, которым ей запрещено пользоваться, иначе она навлечет на себя его гнев, – маленький ключ, открывающий небольшую комнату на первом этаже. Дама из любопытства открывает маленькую дверь в запретную комнату, где на стенах висят разрубленные тела предыдущих жен Синей Бороды. От испуга ключ выскальзывает из ее руки и оказывается на полу в луже крови. Поскольку ключ заколдован, стереть с него кровь девушке никак не удается, поэтому по возвращении, увидев окровавленный ключ, Синяя Борода обнаруживает непослушание своей жены и решает убить ее, так же как и своих прежних жен. В последний момент ее, разумеется, спасут братья, убив Синюю Бороду.

Серийный убийца проституток, очарованный сказкой о серийном убийце? Это могло иметь смысл. И при ближайшем рассмотрении тот факт, что оба они убивали женщин, – не единственное сходство между нашим случаем и историей, рассказанной Перро. Подобно тому как девушка выходит замуж за Синюю Бороду ради его богатства, проститутки пошли с убийцей за деньги. И орудие убийства было таким же: наш парень тоже использовал нож, и он прикончил своих жертв, перерезав им горло.

На следующее утро, в начале собрания, я поднял руку, как в школе, и немного неуверенным от волнения голосом рассказал о том, что обнаружил. Мои слова были встречены недоуменными взглядами и раздраженным бормотанием – «смотри-ка, кто заговорил», читалось в них, – но все же они дали мне договорить. Когда я закончил излагать свою теорию, они вынуждены были со мной согласиться: окровавленные ключи в сумочках жертв оказались не случайно: это дело рук самого убийцы. Этот новый след вернул целевой группе проблеск уверенности и оптимизма. Комиссар Альтьери немедленно направил несколько человек для проработки этой темы. Моя интерпретация того, что в ключах была скрыта отсылка к сказке Перро, вызвала некоторый скептицизм. В целом ее посчитали притянутой за уши и слишком заумной. Только консультант из СПАНП повел себя адекватно, заявив, что это рабочая гипотеза, которую нельзя сбрасывать со счетов, пусть она и не кажется самой вероятной.

Энтузиазм по поводу новой подсказки, к сожалению, был недолгим. На ключах были обнаружены отпечатки пальцев убийцы, но оказалось, что они открывали очень распространенную и дешевую модель замка, которая продавалась в любом из магазинов товаров для дома и супермаркетов города. Невозможно отследить такие до одного покупателя. Это был еще один тупик. Что касается моей веры в то, что убийца был каким-то образом вдохновлен историей о Синей Бороде, неважно, правдивой или вымышленной, я должен был признаться себе, что в данный момент это не поможет направить расследование в какое-либо определенное русло. Мы продолжали бродить в темноте на ощупь.

Седьмого августа, в четыре утра, раздался телефонный звонок, проливший свет на истинное положение вещей. Я ответил, даже не открывая глаз, нащупав телефон на прикроватной тумбочке. Звонили из участка. Всех членов оперативной группы вызывали на срочное совещание.

– Когда? – только и сумел пробормотать я, пытаясь проснуться.

– Сейчас. Немедленно, – был сухой ответ, за которым последовал щелчок прерванной связи.

Полчаса спустя я ждал в зале заседаний вместе с десятками других полицейских, неумытых, заспанных, одетых как попало, небритых и нечесаных. Обмениваясь недоуменными взглядами и обеспокоенным шепотом, мы напряженно ждали. Никто не имел ни малейшего представления о том, что произошло. Было известно лишь то, что комиссар Альтьери и его заместитель Требески находятся в офисе комиссара полиции вместе с другими крупными шишками и прибудут как можно скорее, чтобы ввести команду в курс дела.

Мы ждали почти час. Когда Альтьери и Требески появились в дверях, первые лучи очередного палящего дня уже озаряли небо за пыльными стеклами окон. Комиссар казался растерянным и, по сравнению с тем, когда я впервые увидел его в комнате оперативной группы, менее чем за две недели до этого, выглядел лет на десять старше. Неудивительно, что теперь под ним буквально горело кресло, а дело, которое, вероятно, должно было стать венцом его карьеры, почти стало его погибелью. Даже всегдашняя невозмутимость Требески начала давать трещины.

На этот раз она заговорила первой. В свете ее рассказа серьезность произошедшего и его последствия для расследования сразу же стали очевидны для всех.

Ночью, около часа ночи, Матильда Бранци, 26 лет, гражданка Италии, проживающая в Милане, попала в аварию на своем автомобиле на Северной окружной дороге. Последним, с кем она говорила, был ее отец, которому Матильда позвонила, чтобы предупредить его, сказав, чтобы тот не беспокоился, что она как-нибудь справится и в крайнем случае вызовет эвакуатор. Мужчина, вдовец со слабым здоровьем, вернулся в постель. Он проснулся около трех часов ночи, угнетенный ужасным предчувствием; безуспешно пытался связаться с дочерью и по мобильному телефону, и по стационарному телефону в ее доме. Глубоко обеспокоенный, он позвонил своему брату, правоцентристскому советнику в городском совете Милана. Тот позвонил мэру, который поднял на ноги самого комиссара полиции. Была отправлена патрульная машина, обнаружившая брошенный на обочине автомобиль с включенными аварийными сигналами, поднятым капотом и одной распахнутой дверью. Сама же Матильда Бранци бесследно исчезла. Нельзя было быть абсолютно уверенным, но гипотеза о том, что женщина была похищена Убийцей с кольцевой дороги, должна была восприниматься серьезно. На месте похищения уже работали криминалисты, и оставалось надеяться, что они отыщут улики, полезные для расследования.

Если это действительно была работа нашего объекта, – а лично я не сомневался, что это так, – для нас, сотрудников правоохранительных органов, это была катастрофа. Стоило бы этой новости просочиться в окружающий мир, и мы все очутились бы в аду. СМИ обрушились на полицию, когда жертвами чудовища стали нелегальные иммигранты, более того, проститутки. Теперь же, когда преступник выбрал в качестве жертвы итальянку из хорошей семьи, с нас заживо содрали бы кожу. С этого момента образ Милана как «города в тисках террора» уже нельзя было считать просто журналистским преувеличением. Кроме того, поскольку Бранци была племянницей городского советника, на нас давили бы еще и политики. В таких условиях работать было бы совершенно невозможно.

Еще больше поводов для беспокойства добавил молодой профайлер, который тем временем прибыл, сжимая в руках несколько смятых листков бумаги. Прежде всего он заявил, что убежден, что за этим похищением стоит именно наш маньяк, который, становясь все более наглым, по мере того как обретал уверенность в своих силах, воспользовался неожиданной возможностью. Затем сообщил нам о результатах некоторых своих расчетов. Матильда Бранци, указал он в своих записях, исчезла через шестнадцать дней после обнаружения тела Лореты Валлы, что на шесть дней меньше, чем время, прошедшее между обнаружением четвертой жертвы и похищением самой Валлы. Это подтверждает его теорию о том, что эмоциональный интервал между преступлениями неуклонно сокращается.

Албанская проститутка оставалась в руках монстра в течение восьми дней, прежде чем была убита, в то время как заключение предыдущей жертвы длилось двенадцать дней. Учитывая это, по его расчетам, тело Матильды Бранци должны были найти в течение пяти-шести дней, не более.

Седьмое августа казалось бесконечным. Жара стояла, пожалуй, еще хуже, чем в предыдущие дни: влажность была такой, что воздух приобрел водянистую консистенцию. Как только средства массовой информации начали распространять новости, коммутатор полицейского управления сошел с ума, и моя команда и я были буквально завалены телефонными звонками.

Тонкая нить, за которую цеплялись все надежды, а именно что Убийца с кольцевой дороги не имеет отношения к исчезновению женщины, оборвалась около полудня: его отпечатки пальцев были найдены на капоте автомобиля. К сожалению, это было практически все, что криминалисты смогли обнаружить на месте похищения.

В головах членов оперативной группы начал раздаваться зловещий тикающий звук; он означал, что время, оставшееся Матильде Бранци до того, как монстр зарежет ее, практически вышло.

В конце судорожного и безрезультатного дня Альтьери, выглядевший к этому моменту как человек, которого только что переехал грузовик, появился в зале заседаний и объявил о мерах, принятых на самом верху: на следующий день начнется масштабный розыск с совместной мобилизацией элементов полиции, карабинеров, финансовой службы и даже контингента военных, предоставленных армией. Она включала дорожное и воздушное патрулирование, контрольно-пропускные пункты, обыски и поголовные допросы потенциальных подозреваемых.

Операция началась на следующий день на рассвете, но, как ни впечатляюще было развертывание людей и средств, она навела меня на мысль о тщетных метаниях вслепую, о шаге, рожденном скорее отчаянием, чем продуманной стратегией расследования, принятой скорее ради сценографического эффекта, который он мог произвести на СМИ и общественное мнение, чем ради реальных шансов на успех. Рев трех вертолетов, которые начали летать над городом, возможно, звучал успокаивающе для ушей горожан, но вряд ли он мог принести пользу Матильде Бранци или оказать реальную помощь в расследовании. Что касается обысков и допросов лиц, вытащенных более или менее наугад из большого котла возможных подозреваемых, то шансы на то, что убийца тоже попадет в сети, были ненамного выше, чем шансы стать миллионером, играя в телеигре. Это дело превращалось в «Титаник», и началась фаза «каждый сам за себя». Никто больше не пытался привести корабль в порт – все судорожно искали шлюпку или спасательный круг, чтобы спасти свои задницы.

В те суматошные часы чертовы ключи и их возможная связь со сказкой о Синей Бороде канули в Лету. Возможно, только потому, что это была моя идея, я, с другой стороны, оставался убежден в том, что, даже если мы пока не знаем, как решить задачу, эти ключи представляли собой единственное настоящее окно в сознание убийцы, единственный след, который мог привести нас к нему.

Во все более редкие свободные минуты на работе, а затем и дома, отрываясь от Аличе, еды и сна, я продолжал читать и перечитывать эту сказку, пока не начинали слезиться глаза, пока слова не расплывались в голове, потеряв всякий смысл. То, что я испытывал к этому делу, уже нельзя было назвать просто увлечением. Я не думал ни о чем другом, для всего остального не было места. Я начинал лучше понимать своего отца – его полную, чуть ли не болезненную преданность работе, из-за которой он по нескольку дней не бывал дома, а когда был там, становился рассеянным и отсутствующим, – и обнаружить, что я в чем-то похож на него. Это было чем-то, что одновременно пугало меня и приносило странное утешение.

Читая текст Перро, я изо всех сил старался поставить себя на место убийцы, проникнуть в его мысли. Я пытался понять: что же так глубоко затронуло его, что он отождествил себя с главным героем? Конечно, оба они убивали женщин, но достаточно ли этого? Если наш объект действительно был очарован этой сказкой, то, скорее всего, его интерес к теме возник еще до того, как он начал похищать и убивать проституток – возможно, в детстве, – и, если уж на то пошло, именно это навело его на подобную мысль, подсказало ее.

В начале повествования было одно предложение, на котором я каждый раз задерживался, прежде чем возобновить чтение, с ощущением, что от меня что-то ускользает. «У этого человека, на его несчастье, была синяя борода, и это делало его таким уродливым и страшным, что не было девушки или замужней женщины, которая, увидев его, не убежала бы в страхе…»

Еще один день прошел безрезультатно, и я никак не мог выбросить из головы мысль о том, что, пока мы тратим драгоценные силы и ресурсы на эту мощную, но бесполезную фронтовую операцию, Матильду Бранци, скорее всего, пытает монстр.

Днем 10 августа я снова ломал голову над Перро. Внезапно с моих глаз словно сдернули пелену. В своем профиле консультант СПАНП описал убийцу как сложного человека, неспособного наладить нормальные отношения с женщинами, поэтому он стал постоянным клиентом проституток. Я наконец-то понял, в какой детали он мог узнать себя, которая, должно быть, вызвала в нем резонанс задолго до того, как он начал убивать, заставив его отождествить себя с главным героем сказки: у него тоже, как у Синей Бороды с его бородой, было что-то, что уродовало его лицо – шрам, ожог или что-то еще, – чего он стыдился и что делало его непривлекательным в глазах противоположного пола.

Правда, пока не было ничего конкретного, что бы подтвердить мою гипотезу. Это была всего лишь догадка, но она вызвала у меня то же чувство, которое испытываешь, собирая пазл, когда ставишь на место кусочек, который наконец-то позволяет увидеть всю картину, после чего, как по волшебству, все остальные кусочки сами находят свое место.

На этот раз я не стал дожидаться, пока все обдумаю, чтобы укрепить свое убеждение. Время было тем ресурсом, которого у нас не оставалось. Я бросился в кабинет Альтьери. Секретарша попыталась остановить меня, но я проигнорировал ее и распахнул дверь. Я нашел комиссара вместе с заместителем прокурора Требески. Я не мог не задаться вопросом, изучали они там новые стратегии расследования или решали, как спасти свои должности и задницы. В этом отношении обратный отсчет шел не только для бедной Матильды Бранци, но и для них. В квестуре ходили слухи, что Виминал[15] вот-вот снесет несколько голов. И не было бы странным, если б Генеральная прокуратура также обдумывала подобный шаг. В случае смерти Бранци возникала острая необходимость в козлах отпущения для СМИ и общественности, и эти двое были одними из идеальных кандидатов.

Прежде чем они успели открыть рот, я в нескольких взволнованных словах объявил им обоим о своей убежденности в том, что убийца назвал себя Синей Бородой, потому что был обезображен. Комиссар едва слушал меня; на его лице отчетливо читалось раздражение, смешанное с отвращением. Он уже собирался выгнать меня, но Требески остановила его, положив ладонь на его руку, и попросила меня объясниться попонятнее. Я постарался повторить то, до чего дошел, как можно более обстоятельно.

– Потрудитесь объяснить, заместитель инспектора, на каких фактах вы основываете эту вашу теорию? – наконец спросил меня комиссар. И на мой ответ, что я догадался, прочитав сказку Перро глазами убийцы, он саркастически выпалил: – Сегодня утром я отклонил предложение о помощи одной провидицы, которая утверждала, что находится в контакте с духами жертв монстра; так что же, теперь я должен полагаться на ваши паранормальные идеи?

Но следователь прокуратуры не согласилась с ним. Не знаю, сделала она это, потому что действительно была убеждена или просто из отчаяния, но она сказала Альтьери, что моя теория согласуется с психологическим профилем убийцы, и что в любом случае в нашем положении не стоит отвергать эту гипотезу; нужно проверить ее. Она так настаивала, что комиссар неохотно согласился дать мне двух человек и сорок восемь часов.

Уходя, я не сомневался, что главной заботой прокурора по-прежнему является раскрытие дела. Поддерживая меня перед Альтьери, Требески также поставила на карту свой авторитет, и этим она заслужила мое уважение и благодарность.

В тот же вечер я приступил к работе. Вместе с двумя офицерами, которые были назначены мне, мы начали прочесывать все известные зоны проституции в окрестностях кольцевой дороги, начиная с тех, где были найдены жертвы монстра. Если нам повезет, то, допросив как можно больше «ночных бабочек», мы найдем кого-нибудь, напоминающего клиента с изуродованным лицом. Поскольку те, кто был выслушан на ранних стадиях расследования, были крайне немногословны, я решил, что мы не должны представляться полицейскими. В штатском, на машинах без опознавательных знаков, мы вместо этого притворялись журналистами, которые вели расследование убийств монстра. Это сделало бы показания женщин неприемлемыми в качестве доказательства в суде, но в данном случае я полагал, что цель оправдывает средства. Время заканчивалось, в течение нескольких дней убийца прикончил бы свою пленницу, и если бы мне удалось обнаружить что-то, что позволило бы спасти ее, я сомневался, что меня будут ругать за то, что я сделал это, не следуя процедурам.

Через два дня моя идея уже не казалась такой яркой, а убежденность в том, что я на правильном пути, постепенно гасла. Мы без устали носились туда и сюда по кольцевой дороге в удушающую жару, допрашивая сотни проституток. До сих пор нам не удалось выманить зверя из норы, а времени оставалось все меньше и меньше. Было одиннадцать часов вечера 12 августа. Мы с двумя офицерами остановились на дороге, где встретились для подведения итогов. На карте города, лежавшей на капоте моей машины, в свете уличного фонаря, среди роя насекомых, я отметил последние участки, которые обошел каждый из нас, и мне нужно было решить, что делать дальше. Я чувствовал себя подавленным и удрученным, желудок болезненно сжимался. Если расчеты профайлера были верны, обратный отсчет для Матильды Бранци завершался, ее могли убить в любой момент. Оба агента были готовы идти до конца, но до какого конца? Если к тому времени мы ничего не нашли, то, скорее всего, искать было нечего. Моя идея была неудачной, так что стоило признать это. Я обманывал себя, думая, что моя интуиция нащупала верный путь, я, новый член команды, состоящей из лучших полицейских в городе, – но это было не так.

Пришло время сдаться. Я пытался, но все пошло не так. Я отправил двух офицеров домой с рекомендацией хорошо выспаться и сел в машину. Я и сам не преминул бы воспользоваться этим советом: в последние несколько дней я не спал больше пары часов подряд, но не думал, что смогу сейчас это сделать, поскольку знание о том, что это могут быть последние часы жизни Матильды Бранци, продолжало терзать мой мозг.

Я съехал с кольцевой дороги и двигался по темной дороге, окруженной пятнами неопрятной растительности, за комплексом жилых домов, когда заметил одинокую проститутку, ожидающую в луче уличного фонаря Я поймал себя на мысли о том, что это была бы идеально легкая добыча, и эта мысль неприятно поразила меня. Господи, да я начинал думать как убийца!

Я как раз проехал мимо нее, когда внезапный импульс заставил меня остановиться и включить задний ход. Еще до того, как полностью осознал это, я уже был напротив нее и опускал стекло. Это было сильнее меня, очевидно, – я просто не мог это оставить.

Женщина была нигерийкой неопределенного возраста, с гладкой темной кожей и стройным телом, облаченным в яркое платье-футляр. Представившись журналистом, который следит за историей Убийцы с кольцевой дороги, я задал ей ряд банальных и безобидных вопросов, почти случайным образом переключив разговор на интересующую меня тему – клиента, который был чертовски уродлив. «Да», – ответила проститутка, а я постарался не выдать своего ликования. «Его лицо, – сказала она, – было просто ужасным – таким, будто его специально изуродовали». Она ходила к нему несколько раз, и он всегда был добрым и щедрым. Обычно она просто немного работала руками и ртом, потому что он никогда не был достаточно твердым, чтобы трахнуть ее. Пару раз, после безуспешных попыток, он разрыдался – и его чудовищное лицо уткнулось ей между сисек. Она не видела его уже несколько месяцев, и нет, она не знает ни его имени, ни где он живет; они всегда делали все это на старом матрасе, который он держал в кузове своего фургона. Женщина понятия не имела о марке или модели, а что касается цвета, то она была уверена, что он зеленый. Да, может быть, логотип или надпись на боках и были, но это просто не отложилось в ее памяти. Было ли что-то еще, какие-либо детали или подробности, которые она помнила? Кое-что было: в задней части этого фургона находилась целая куча растений.

Вернувшись в машину, я немедленно связался по радио с оперативным отделом штаб-квартиры полиции и попросил их срочно провести поиск по магазинам цветов и растений в Милане вблизи кольцевой дороги – и по регистрационным данным зеленых фургонов, сопоставив полученные данные, чтобы посмотреть, что обнаружится.

Я сидел в машине, как мне показалось, невыносимо долго, с нетерпением ожидая результатов. Неужели к тому моменту, когда надежда уже была потеряна, я что-то нашел? Когда они наконец перезвонили мне, из проверок выяснилось, что в столичном районе Милана около семисот магазинов растений и цветов и несколько десятков зеленых фургонов. Один – в частности, «Пежо Эксперт» – был зарегистрирован в питомнике Корсико, небольшом городке на внутренних территориях, примыкающих к Западной кольцевой дороге.

В яблочко! Я попросил установить личность и контактные данные владельца компании, Чиро Казаджиове, шестидесяти четырех лет, уроженца Казерты, проживающего в Корсико более тридцати лет, женатого и имеющего двоих детей, без судимостей. С профессиональной, семейной и биографической точки зрения он не подходил под профиль убийцы, поэтому, если это не очередная оплошность, речь шла о каком-то его работнике или помощнике.

Я позвонил ему по домашнему номеру. Было уже больше часа ночи, я рисковал разбудить его, что, конечно, не сделало бы Казаджиове более покладистым и сговорчивым, но я не мог ждать до следующего утра, каждая минута была драгоценна. После нескольких гудков мне ответил сонный голос с тяжелым неаполитанским акцентом. Пропустив все любезности, я представился инспектором полиции, который проводит расследование чрезвычайной важности. Я должен был сыграть на неожиданности: если б я загнал его в угол, пока ему еще не хватает ясности мысли и бдительности, то мог бы выжать из него что-нибудь, прежде чем он выстроит свою защиту.

– Вы владелец фургона «Пежо Эксперт» зеленого цвета?

– Да, он зарегистрирован на фирму, но на самом деле находится у моего племянника, который использует его для доставки… Почему вы спрашиваете? Что-то случилось? Несчастный случай? Его украли?

– Ваш племянник, вы говорите?

– Да, бедный сын моей сестры, полудурок. Именно в качестве одолжения ей я взял его к себе несколько лет назад, поскольку он не мог найти никакой работы…

– У вашего племянника что-то не так с лицом?

– Что? Но как вы… то есть вы расскажете мне, что происходит?

– Эта информация может оказаться важной для расследования очень серьезных преступлений. Я спрашиваю вас: лицо вашего племянника деформировано или как-то изуродовано?

– Ну да, у него врожденный порок развития, синдром чего-то там… Я, однако, не…

– Имя и адрес?

– Что?

– Ваш племянник, как его зовут и где он живет?

– Я… но почему я должен вам говорить? Послушайте, я даже не уверен, что вы действительно полицейский. Или объясните мне, что происходит и какое отношение к этому имеет мой племянник, или я вешаю трубку!

В этот момент мне оставалось только открыть карты.

– Я работаю в Мобильном отделе полиции Милана и расследую преступления, совершенные Убийцей с кольцевой дороги. Ваш племянник может быть замешан в этом деле, и нам нужно разыскать его как можно скорее. Если вы откажетесь сотрудничать, то рискуете быть обвиненным в соучастии в пяти, а может быть, в шести убийствах.

Я надеялся, что мои слова прозвучали достаточно угрожающе. Если б он бросил трубку в тот же миг, нам пришлось бы получить ордер и официально вызвать его в полицейское управление для дачи показаний, потратив драгоценное время, которого у нас не было, – вернее, его не было у Матильды Бранци. Но после нескольких минут колебаний мужчина сдался. Он дал мне имя и адрес своего племянника и объяснил, как туда добраться. Его звали Рауль Валле, и он по-прежнему жил в Корсико, недалеко от города.

Теперь у меня было достаточно зацепок. Пришло время позвонить комиссару Альтьери. Хотя вряд ли можно сказать, что я ему понравился, я был уверен, что на этот раз даже ему придется признать, что собранные мной улики надежны. Я, конечно, ошибался. Я набрал номер его мобильного телефона, и он ответил сразу же, с первого звонка.

– Комиссар, извините, что звоню вам в это время, но это очень важно. Надеюсь, я вас не разбудил…

– Нет, Меццанотте, я в офисе. Вы все еще преследуете сказочных героев? Кажется, время, которое я вам дал, истекло.

Стараясь быть как можно более ясным и кратким, чтобы не злоупотреблять его не слишком долгим терпением, я рассказал ему о том, что обнаружил.

– Нам нужен ордер на обыск, мы должны как можно скорее войти в этот дом. Бранци, возможно, еще жива, но времени у нее осталось не так много.

– Нет, заместитель инспектора, ничего подобного. Кажется, вы нашли человека, который соответствует личности этой Синей Бороды, но у вас нет ничего, что могло бы связать его с убийствами. В любом случае, это не имеет значения. Мы нашли его, Меццанотте, мы идем за ним.

– Что?!

– Убийца с кольцевой дороги – мы знаем, кто он и где живет. Все доступные патрули направляются туда прямо сейчас. И знаешь, кого мы должны благодарить? Твою команду сигнальной службы, которую ты бросил, чтобы гоняться за орками и гоблинами.

В нескольких поспешных словах он объяснил мне, что в полицию позвонила женщина, рассказав, что она проезжала мимо машины Бранци на кольцевой дороге в ночь похищения. Рядом с ней стояла еще одна неподвижная машина, и женщина, у которой была отличная память, запомнила ее модель и несколько цифр номерного знака. Мои люди, которые собрали отчет, вернулись к владельцу, 35-летнему холостяку, жившему в Ро и ежедневно ездившему в Милан, где тот работал. По словам консультанта СПАНП, он вполне подходил под профиль убийцы. Но это было еще не все: копаясь в его прошлом, мои люди нашли жалобу, позже отозванную, за нанесение телесных повреждений проститутке.

Когда Альтьери положил трубку, не попрощавшись, я еще не до конца осознал шок от этой новости. «Конечно, это была бы настоящая ирония, – с горечью подумал я, – если б дело было раскрыто благодаря службе отчетности, которая всегда плотно прижимала меня, именно тогда, когда я где-то в другом месте гнался за славой из-за одной из своих провальных идей…»

Но что, если это не так? Что, если, хотя все говорит об обратном, правильной была версия Синей Бороды? И если нынешний рейд окажется неудачным? Мы рисковали опоздать. Если предположить, что в тот момент похищенная была еще жива, то, по всей вероятности, мы нашли бы только ее труп.

Я чувствовал себя ужасно одиноким и неуверенным. С одной стороны, у меня был соблазн вернуться в квестуру, чтобы вместе с остальными членами оперативной группы принять участие – хотя, конечно, не в качестве главного героя – в возможном триумфе. Не то чтобы они там особо скучали по мне – в любом случае, никому не пришло в голову позвонить мне, чтобы предупредить о последних событиях. С другой стороны, я все еще не мог заставить себя сдаться. И не только потому, что был слишком упрям и горд, чтобы признать свою неправоту. На кону стояла жизнь человека.

Я пытался дозвониться до помощника прокурора Требески, но ее мобильный телефон был отключен. Что же делать?

В конце концов я принял решение, завел машину и помчался в сторону Корсико. Если б я упустил возможность раскрыть дело, упрямо следуя зацепке, в которую верил только я, то выставил бы себя дураком. Но больше всего я хотел поступить правильно, и если существовал хоть малейший шанс, что безопасность пленницы зависит от меня, я не мог его игнорировать, даже ценой того, что буду выглядеть перед коллегами и начальством как новичок, жаждущий славы.

Когда я приехал, была половина второго ночи. Дом, адрес которого дал мне владелец питомника, находился в конце улицы, застроенной складами и промышленными сараями. Он представлял собой скромный двухэтажный коттедж, окруженный небольшим неухоженным садом, за которым возвышалась темная масса насыпи кольцевой дороги. Шторы на окнах были задернуты, но в некоторых горел свет. На тротуаре напротив был припаркован зеленый «Пежо Эксперт».

Я остановился на безопасном расстоянии и приготовился ждать. Хотя облака начали понемногу заволакивать небо, заслоняя звезды, духота стала, наверное, еще более невыносимой, чем днем. Бетон и асфальт выделяли накопленное за день тепло, раскаляя воздух. Между задней частью коттеджа и кольцевой дорогой располагался участок невозделанной земли, посреди которого, должно быть, находилась дренажная канава или что-то в этом роде, потому что это место кишело комарами, жутко изводившими меня, а из-за жары закрыть окна было немыслимо.

Час спустя, обливаясь по́том и покрываясь укусами, я был на грани помешательства. Кроме тени, которая пару раз прошла перед окном, я не видел абсолютно ничего и уже начал сомневаться, увижу ли вообще что-нибудь полезное, сидя в машине и крутя пальцами.

Я должен был действовать, иначе вполне мог бы вернуться в полицейский участок с поджатым хвостом. Когда тоненький голосок в моей голове начал робко протестовать, что это не очень хорошая идея, я взял фонарик, вышел из машины и подкрался к фургону. Обошел вокруг него, осматривая его и пробуя боковые и заднюю двери. Они были заперты, но с подросткового возраста, когда я водился с бандой мелких преступников, занимавшихся различными кражами, в том числе и автомобильных магнитол, я научился нескольким трюкам, которые теперь могли пригодиться. Через несколько минут я взломал замок на задней двери и проскользнул внутрь. В свете фонаря увидел старый свернутый матрас и несколько растений в горшках, которым не помешали бы солнце и вода. Я уже собирался выйти, чтобы обыскать кабину, когда мое внимание привлекла искра за одним из горшков. Я подошел и поднял предмет. Это был кулон со сломанной цепочкой. Кулон, который я уже видел. Идентичный тому, который был на Матильде Бранци на фотографии, предоставленной ее отцом, и с которым, по словам последнего, подарившего его ей, она никогда не расставалась.

Я вылез из фургона и, бросившись к машине, снова попытался дозвониться до Альтьери, который дважды отклонил звонок. С третьей попытки он наконец ответил:

– Меццанотте, ну что еще? Мы тут заняты, между прочим.

Прежде чем он успел в очередной раз бросить трубку, я поспешил рассказать ему о том, что узнал.

– Подождите… Вы хотите сказать, что без ордера проникли в частную машину, взломав ее? Вы с ума сошли, или как?

Я не смог сдержаться:

– У меня не было ордера, потому что вы отказались предоставить его мне. И вообще вы утверждали, что у меня нет улик, что связывали бы моего подозреваемого с убийствами. Теперь они у меня есть!

– Меццанотте, вы понимаете, что мы уже арестовали убийцу? Он доставлен на допрос, а в его квартире проводится обыск.

– Он сделал какие-нибудь признания? Вы нашли Бранци? Есть ли совпадения по отпечаткам пальцев или какие-либо другие детали, не вызывающие сомнений в его причастности к преступлениям?

Я почувствовал колебание в его голосе, когда он ответил мне, что пока нет.

– И как же тогда быть уверенным? Комиссар, я говорю вам: в фургоне был кулон заложницы. Вы взяли не того человека. Я не прошу вас поверить мне на слово – просто дайте мне средства проверить, так ли это. И попытаться спасти Матильду Бранци, если еще не поздно.

На другом конце линии воцарилась тишина. Я представил, как комиссар взвешивает все «за» и «против». Согласиться со мной означало косвенно признать свою ошибку, но если он откажется и на следующий день выяснится, что я был прав, а за это время, возможно, заложник будет убит, Альтьери будет уничтожен.

– Вы уверены, Меццанотте?

– Это ее кулон, синьор, я не сомневаюсь.

– Очень на это надеюсь… Ладно, это займет некоторое время, но я пошлю к вам пару патрулей с ордером. А пока ждите там – и больше никаких инициатив. Следите за домом, но абсолютно ничего не предпринимайте; у вас нет ни опыта, ни навыков, чтобы справиться с такой ситуацией.

Когда связь была прервана, я долго сидел и смотрел на коттедж, обхватив руками руль. Адреналин накатывал на меня волнами. Вспышки на горизонте, сопровождаемые отдаленными раскатами, предвещали грозу, обещавшую окончательно смести жару, но пока что воздух, неподвижный и насыщенный электричеством, был удушливым, как никогда.

Я сделал это. Я шел по тонкому следу окровавленных ключей, пока не добрался до него, моей Синей Бороды, как презрительно назвал его Альтьери. Тень, которую я время от времени видел в окнах – теперь я был уверен в этом, – принадлежала неуловимому серийному убийце, который несколько месяцев держал в страхе всю миланскую полицию.

Скоро все закончится. Как только прибудет обещанное комиссаром подкрепление, мы ворвемся в коттедж и избавим город от этого кошмара раз и навсегда. Я просто надеялся, что мы успеем спасти жизнь Матильде Бранци. Именно это делало ожидание невыносимым: с каждой прошедшей минутой вероятность того, что мы найдем лишь тело заложника, возрастала. Возможно, он перереза́л ей горло в тот самый момент – или собирался это сделать – в нескольких десятках метров от того места, где я стоял. Практически у меня на глазах. Что я буду делать, если узнаю, что горло Бранци было перерезано, когда я просто стоял там?

Отвлеченный этими мрачными мыслями, я не сразу понял, что в это время в коттедже что-то происходило. Тени стали чаще появляться у окон, двигаясь быстро и рывками, словно кто-то в сильном волнении рыскал по дому.

Осознать это и решить, что я не могу просто стоять и смотреть, – одно. Приказ Альтьери был безапелляционным: «Больше никаких инициатив». Но он также велел мне следить за домом, и в глубине души я просто хотел присмотреться, чтобы понять, что происходит. Так, по крайней мере, я сказал себе, – но в душе знал, что если выйду из машины, то попросту не смогу ограничиться этим.

Когда первые капли начали разбиваться о ветровое стекло, я проверил, заряжена ли «Беретта», и снял ее с предохранителя. Затем вышел с пистолетом в руке под проливной дождь и побежал к дому в темноте, разрываемой молниями. Привычный тоненький голосок кричал в моей голове, пересиливая раскаты грома. Я его не слушал – момент был совсем неподходящий. Перелез через низкий забор и сделал несколько прыжков по бесплодному лугу.

Когда прислонился к стене коттеджа, я уже промок до костей, а мое сердце колотилось в груди как бешеное. Теперь я должен был быть очень, очень осторожным. Заметь он меня – и наверняка убьет свою пленницу или попытается сбежать, а то и вовсе выкинет какой-нибудь отчаянный фортель; а виноват в этом буду я.

С крайней осторожностью я подошел к ближайшему окну и заглянул внутрь через щель между занавесками. В центре того, что должно было быть гостиной, спиной к окну стоял высокий дородный мужчина и оживленно жестикуликовал. Казалось, он кричит на кого-то, но двойное остекление не давало мне услышать ни единого слова. На мгновение мужчина обернулся, позволив мне увидеть его лицо. В нем действительно было что-то чудовищное: тяжелый лоб нависал над впалыми и асимметричными глазами, скул практически не было, а под бесформенным носом был рот – широкая, неровная щель, рассекающая лицо, из которой торчало несколько неестественно кривых зубов.

Я подошел еще ближе к стеклу, вывернув шею в попытке определить, к кому он обращается, и увидел женскую фигуру, прижавшуюся к стене. Она была обнажена и защищала голову руками, будто ожидала, что в любую минуту ее ударят. Ее тело было покрыто пятнами, но я не понимал, были то пятна грязи или следы побоев. Я не видел ее лицо, но это могла быть только Матильда Бранци.

Внезапно мужчина выбежал из комнаты. Через несколько мгновений он снова появился с ножом в руке и начал бродить по гостиной, что-то выкрикивая в приступах безудержной ярости. Инстинктивно я обернулся назад, надеясь увидеть патрули, посланные мне на помощь, но сквозь тьму и потоп не пробивалось никаких мигающих огней. Я должен был найти выход сам. Бранци жива, но если я не придумаю что-нибудь – причем быстро, – ей конец.

Я обошел здание, осматриваясь. И входная, и задняя двери были бронированы, пробить их было невозможно. На окнах первого этажа стояли решетки, а на втором этаже – нет. Одно из них, с левой стороны коттеджа, было приоткрыто, а рядом с ним находилась водосточная труба. Она была металлической и довольно прочной на вид, и имелся небольшой шанс, что она выдержит мой вес. Я понимал, что это не самая потрясающая идея, но ничего лучшего мне в голову не пришло. Я сунул пистолет в подмышечную кобуру и начал карабкаться вверх. Вскоре я столкнулся с определенными сложностями. Дождь лил сплошным потоком, как будто кто-то окатывал меня из ведра, ослепляя меня и делая металл чрезвычайно скользким. Чем выше я поднимался, тем тревожнее скрипели кронштейны, удерживающие трубу, прикрепленную к стене. Упорными усилиями мне удалось достичь уровня окна, только чтобы обнаружить, что расстояние между ним и водосточной трубой больше, чем мне показалось снизу. Даже наклонившись и вытянув руку как можно дальше, я не смог дотянуться до тонкого выступа подоконника. Тем временем труба начала слегка наклоняться, отрываясь от стены. Время почти закончилось. Оставался только один выход – прыгать. Я бросил взгляд вниз. Я был на высоте пяти метров или чуть больше, и если б я упал, то, возможно, не пострадал бы слишком сильно, но у меня не было бы второго шанса. И для Бранци это стало бы концом. Не задумываясь об этом, придав себе ускорение со всей оставшейся энергией, я устремился к окну. Мне удалось зацепиться одной рукой за подоконник. Когда я болтался в воздухе, по моей руке пробегали мучительные спазмы, но я все равно не разжимал ее. С последним, огромным усилием, едва не вывихнув плечо, я подтянулся к окну и замертво ввалился внутрь. Я был измотан, ноги и особенно руки онемели и болели, но терять было нечего. Я достал «Беретту» и спустился вниз по лестнице.

Стоя на пороге гостиной, я увидел внушительный силуэт Рауля Валле, возвышающегося над Матильдой Бранци. Держа женщину, которая слабо сопротивлялась, одной рукой, другой он занес нож, лезвие которого было окрашено в красный цвет. На ее обнаженном теле уже было несколько кровоточащих порезов.

– Полиция! Стой, или я буду стрелять! – крикнул я, направив на него пистолет, который держал двумя руками.

Он повернулся и расширил глаза, а на его обезображенном лице появилась гримаса непонимания и ужаса. Как будто его заботило только одно – закончить начатое, – он снова повернулся к женщине и поднял нож. Я сделал три выстрела подряд. Одна из пуль пронзила его ладонь, выбив оружие. Рауль Валле с воплем упал на землю, зажимая раненую руку. Он не двинулся с места, склонив голову и совершенно не интересуясь тем, что происходило вокруг. Когда я защелкнул наручники на его руках за спиной, он никак не отреагировал.

Теперь можно было заняться несчастной Бранци. Она не двигалась, лишь тихо постанывала. К счастью, ее раны были неглубокими. Я перевязал их, как только мог, и укрыл ее скатертью, сорванной с обеденного стола. Затем опустился рядом с ней, уложив ее голову себе на плечо, и прошептал: «Всё позади, всё кончено», – в равной степени успокаивая и ее, и себя. Я замолчал, лишь когда услышал вой сирен вдалеке.

После остановки в ближайшей больнице Фатебенефрателли, где Матильда Бранци была госпитализирована, а Раулю Валле обработали руку, мы отвезли последнего в полицейский участок. Тем временем другой арестованный был отпущен с многочисленными извинениями. Выяснилось, что он действительно останавливался рядом с заглохшей машиной Бранци, предлагая подвезти ее в ту роковую ночь. Но женщина, проявляя осторожность, отказалась от помощи.

В последующие дни Валле был подвергнут нескольким психиатрическим экспертизам и длительным допросам. Он согласился рассказать о себе и своих преступлениях. Этот мужчина выглядел таким умиротворенным после ареста, будто с него сняли тяжелую ношу, и с самого начала проявил желание сотрудничать.

Рауль Валле родился в Корсико сорок два года назад. Сразу после родов стало ясно, что с его лицом что-то не так. Диагноз прозвучал в ушах его родителей как приговор: синдром Тричера-Коллинза, редкий и неизлечимый врожденный порок развития. Отец вовремя признал его и дал свою фамилию, но потом он исчез и больше никто его не видел, поэтому мальчик рос с матерью, Розой Казаджиове, домохозяйкой. Оставшись наедине со своим несчастным сыном, она прониклась к нему чрезмерной и болезненной привязанностью. Они всегда жили вместе, он и она, Рауль и Роза, Роза и Рауль, в этом абсолютно нездоровом симбиозе, до самой смерти последней примерно годом ранее. Одержимая и чрезмерно заботливая, она продолжала опекать своего сына, командуя им, будто он все еще ребенок, даже после того, как Рауль стал взрослым мужчиной. Когда она заболела болезнью Альцгеймера, они постепенно поменялись ролями, и настала очередь Рауля ухаживать за ней, что он и делал на протяжении многих лет, до самого конца и с большой самоотдачей. Застенчивый интроверт, сильно комплексующий из-за своего чудовищного лица, Рауль не имел друзей и, конечно же, о девушках только мечтал. В школе его дразнили и жестоко изводили, поэтому после получения аттестата о среднем образовании он бросил школу, несмотря на то что до этого момента был очень хорошим учеником. Целыми годами он особо ничего не делал, не считая получения водительских прав – нужно было возить мать за покупками. Когда средства Розы стали подходить к концу, Раулю пришлось брать подработки, а потом его нанял к себе дядя. Разъезжая в одиночестве по кольцевой дороге в своем фургоне, Рауль совершил открытие, которое полностью перевернуло его мир: существование проституток. За ними не нужно было ухаживать, их не отталкивало его уродство, им просто нужно было платить, и они делали для него все то, что делали бы для любого другого мужчины. Он покупал их так часто, как мог – средства его были весьма скудны, – и внезапно для себя обнаружил, что не очень-то хорош в мужском плане. Это было унизительно и очень неприятно. У него никогда не вставал так, чтобы он мог войти – и это доставляло ему кучу неудобств. «Ночные бабочки», казалось, не возражали, ибо знали другие способы доставить ему удовольствие, но после каждой такой встречи у Рауля оставалось горькое послевкусие и мучительное чувство разочарования.

Роза взяла за привычку читать сыну сказки перед сном очень рано, когда он еще лежал в колыбели. Со временем это стало их самым интимным и драгоценным ритуалом, который продолжался до самого конца детства Рауля, и только потому, что мать, с ее прогрессирующей болезнью, больше не могла читать. В первые годы каждый вечер это были разные истории, пока однажды Роза не прочитала ему «Синюю Бороду» Перро, и с тех пор он никогда не хотел слушать ничего другого. Приходилось неустанно перечитывать эту историю снова и снова, без устали. Ему было пять лет. Он сразу же узнал себя в главном герое, чья борода пугала всех вокруг, как и его собственное уродство, – и, кто знает, может быть, уже тогда зверское насилие, которым была пропитана сказка, вызвало в нем темные отголоски. Для Рауля Синяя Борода был прекрасным принцем, в котором люди – и женщины в частности – не могли увидеть ничего, кроме его жуткой внешности, хоть он и был полон всяческих достоинств. Сильный и гордый человек, прошедший свой собственный путь, вопреки всему и всем, заслужив право вызывать страх, а не насмешки и презрение… Ему удалось скопить огромное состояние, которое он не постеснялся использовать для исполнения любых своих желаний – например, чтобы иметь молодую и красивую жену. Рауль видел в нем свой недосягаемый идеал. Синяя Борода был его героем. Мальчик считал вполне нормальным, что этот жесткий, но справедливый человек наказывал жен, которым предоставил все свое богатство, позволяя им жить как королевам, как только обнаруживал их неблагодарность, предательство и обман. Каждый раз, когда его любимца убивали в конце сказки, Раулю становилось плохо. Пока мать, не догадавшись о проблеме, не стала пропускать во время чтения последние строки текста. Так Рауль мог свободно представить себе альтернативную концовку, и все стало идеально: Синяя Борода, убивший бесчисленное количество жен, наконец нашел ту, которая действительно любила его, и они жили долго и счастливо.

После смерти матери, когда он остался один в коттедже и рядом с ним не было никого, кто мог бы удержать его в реальности, его скрытое безумие вырвалось наружу. Влюбившись в проститутку, с которой он регулярно встречался, Рауль решил подражать Синей Бороде, пригласив ее жить к себе, в иллюзии, что она может ответить ему взаимностью. После одной из их встреч он сделал ей предложение, а когда она отказалась, оглушил и похитил ее. Он держал женщину взаперти в течение нескольких недель. Сначала старался быть внимательным и добрым, но она не давала ему даже приближаться к себе и пыталась использовать любую возможность для побега, что ужасно его раздражало. Через несколько дней Рауль обнаружил, что введение транквилизаторов делает ее более послушной и сговорчивой. Ощущение того, что она находится под его полным контролем, подчиняясь любой его воле, было пьянящим. Он начал играть с ней в игры, которые становились все более жестокими, пока не перешли в откровенное насилие.

Однажды, во время очередной попытки побега, охваченный яростью, он схватил нож. В тот момент его отождествление с Синей Бородой было полным, как никогда раньше. Пока Рауль наносил удары, один за одним, чувство собственного могущества росло, пока не стало полным, когда он наконец перерезал ей горло. Он хотел было оставить труп себе, как это делал его герой, но через несколько дней зловоние стало таким, что ему пришлось избавиться от него. Тогда ему пришла в голову идея оставить в ее сумочке маленький окровавленный ключ, как своего рода дань уважения Синей Бороде и свидетельство того, что то, что он сделал с ней, было справедливым наказанием за ее непослушание.

Какое-то время ему хватало хранимых им трофеев и фотографий, но в конечном итоге тоска по столь сильным эмоциям, которые он испытывал, пытая ее, а затем убивая, начала изводить его. У него возникло желание повторить все. Некому было останавливать его, и он снова сорвался…

Закончив рассказывать свою историю, прояснив все сомнения и удовлетворив любопытство следователей и психиатров, Рауль Валле покинул этот мир – и камеру, в которой он зубами перегрыз себе вены.

Моя жизнь тем временем приняла новый оборот. В управлении я обнаружил, что стал героем. Когда вскоре после рассвета я вышел из патрульной машины с Валле в наручниках, во дворе на улице Фатебенефрателли меня встретила вся оперативная группа, которая долго аплодировала мне. Требески обняла меня; и даже Альтьери – хотя было видно, что он охотно обошелся бы без этого – пришел пожать мне руку. На пресс-конференции, созванной для объявления об аресте Убийцы с кольцевой дороги, меня усадили рядом с ними, и мой решающий вклад в урегулирование дела был решительно подчеркнут. Через несколько дней начальник Мобильного отдела сам вызвал меня в свой кабинет, дабы сообщить, что он ходатайствовал за меня и добился от квестора моего повышения за особые заслуги. Указ о повышении в звании до инспектора, подписанный начальником полиции, пришел через пару недель. Это стало поводом для нового праздника в мою честь, во время которого несколько коллег не преминули сказать мне, что рады тому, что в Мобильном отделе появился еще один Меццанотте.

Это был мой момент славы. Я начал проявлять себя, получая восхищение коллег и уважение начальников. Я чувствовал себя удовлетворенным, и мне казалось, что я достиг внутреннего равновесия – настолько, что мы с Аличе начали строить планы на будущее.

Всю свою жизнь я не хотел ничего, кроме как быть принятым и оцененным, чувствовать себя частью чего-то. И наконец-то добиться успеха в том, что являлось сферой деятельности моего отца, чем-то вроде получения после его смерти того, что при жизни он никогда не хотел и не мог мне дать. Что-то вроде посмертной компенсации.

Все было бы идеально, за исключением одного. Тогда я не придавал этому значения – ведь были и другие неотложные дела, – но теперь эта мысль не выходила у меня из головы, точно древесный червь, грызущий мои внутренности.

Пока я искал Синюю Бороду, некоторые проститутки, которых я допрашивал, убежденные в том, что я журналист, а не полицейский, упомянули, что в течение некоторого времени существовала группа полицейских, которые трясли их, вымогая деньги и сексуальные услуги угрозами и побоями. Мне очень не хотелось в это верить, но об этом мне рассказывали женщины разных национальностей, которые работали не в одних и тех же районах, так что, скорее всего, они не знали друг друга, но их версии примерно совпадали. И потом, зачем им лгать? Подобные откровения могли принести одни неприятности. Поэтому я незаметно провел дальнейшее расследование самостоятельно. И понял, что все это правда.

Что мне было делать? Я упомянул об этом в разговоре с парой коллег, которым я мог бы доверять Их реакция была безразличной. Казалось, упоминание об этом их задело – они выглядели раздраженными. Они ничего не хотели знать об этом и прямо посоветовали мне забыть обо всем и заняться своими делами. И в самом деле, с чего бы мне волноваться о том, что меня вообще не касалось, – особенно сейчас, когда в моей жизни все было так прекрасно? Я мог бы забыть обо всем, разумеется, – это было бы логичнее и удобнее всего; но было бы это правильно? Я прекрасно понимал, что, промолчав, стану невольным соучастником этих мерзавцев – и на это я пойти никак не мог. То, что я знал, отравляло все мое существование. Молчи я обо всем услышанном и дальше, в собственных глазах опустился бы ниже плинтуса.

Я попытался поговорить с одним из своих непосредственных руководителей, заместителем начальника убойного отдела, которого я считал порядочным человеком. Он поблагодарил меня и сказал, чтобы я не волновался, что он позаботится об этом. Через пару недель, видя, что ничего не происходит, я вернулся в его кабинет. Он едва сдержал себя, дав мне понять, что ради моего же блага мне лучше не настаивать ни на чем.

Я подумал: не стоит ли мне поговорить об этом с Дарио Вентури? Он работал вместе с моим отцом в золотые годы его карьеры и был одним из его ближайших соратников, наряду с Томмазо Карадонной. Они были настолько близки, как на работе, так и вне ее, что их прозвали «тремя мушкетерами». Я знал их обоих с детства, и после драматической смерти отца они всегда были рядом со мной, особенно Вентури. Он был настолько близок к моей семье, насколько это вообще возможно. Но, с одной стороны, мне не хотелось обращаться к нему каждый раз, когда у меня возникали проблемы, – это заставляло меня чувствовать себя привилегированным или, что еще хуже, рекомендованным, и это было то, что я ненавидел; с другой стороны, хотя мне и в голову не пришло бы усомниться в его честности, я знал, что Вентури был полицейским с большой «политической» чувствительностью, и, признаюсь, я боялся, что он может найти способ все скрыть. В тот момент я не смог бы вынести разочарования и в нем.

Я все время думал, что сделал бы мой отец на моем месте. Я не мог себе этого представить, но в одном был уверен: непреклонный и целеустремленный комиссар никогда не потерпел бы, чтобы горстка «запачканных мундиров» пряталась, как раки, внутри корпуса городской полиции. Так или иначе, он сделал бы все, чтобы их наказали.

В конце концов, после долгих колебаний, терзаясь сомнениями и неуверенностью, я решил обратиться к следователю прокуратуры Требески, которая на основании моей жалобы открыла расследование.

В течение нескольких недель я оставался как бы в подвешенном состоянии. Затем, когда, по просьбе Требески, судья по предварительному расследованию выпустил первые уведомления о предъявлении обвинения и постановления об избрании меры пресечения, сделав расследование достоянием общественности, все изменилось.

Внезапно все вокруг будто замерло, застыло. В отделе я стал своего рода прокаженным. Только что я был героем, раскрывшим дело Убийцы с кольцевой дороги, – и вот, на тебе, меня заклеймили как предателя, шпиона, подставившего сослуживцев. По правде говоря, открыто демонстрировать мне враждебность и презрение отваживалось лишь меньшинство; многие просто отвернулись от меня, и у меня сложилось впечатление, что несколько человек делают это из страха публичного осуждения, а вовсе не из-за того, что не одобряют моих действий. Попадались и те, кто не стеснялся – пусть и не всегда публично – выражать мне свою поддержку.

Дело в том, что своей жалобой я открыл ящик Пандоры. Предварительное расследование прокуратуры выявило гораздо более обширную и разветвленную коррупцию, чем можно было себе представить. В дело были вовлечены не только несколько агентов Мобильного отдела – особенно из второго подотдела по борьбе с иностранной преступностью и проституцией, – но и несколько местных полицейских участков, и даже некоторые чиновники. Список преступлений был длинным: преступный сговор, крышевание проституции, вымогательство, избиения и телесные повреждения, сексуальное насилие и даже убийство (было подозрение в причастности банды к смерти албанского сутенера).

Я был абсолютно один в целом море презрения и противодействия, и довольно скоро понял, что работать нормально в таких условиях не могу. Не то чтобы я не ожидал чего-то подобного – некоторую степень непонимания и враждебности со стороны коллег я предвидел, хотя и не в такой степени. Но что застало меня врасплох, так это раздражение и холодность, проявленные по отношению ко мне моим начальством. Особенно задевало то, что ни один руководитель не оказывал мне ни малейшей поддержки. Они делали вид, что не замечают остракизма и провокаций, которым я постоянно подвергался, и даже пальцем не пошевелили, чтобы их пресечь. Создавалось впечатление, что они молчаливо упрекают меня в том, что я обратился к судье вместо них (как будто я не пытался!), тем самым не давая им возможности без лишнего шума самим со всем разобраться.

Ситуация стала еще хуже, когда выяснилось, что у одного из офицеров, попавших под следствие, есть больная дочь, нуждающаяся в очень дорогостоящем уходе. Враждебность ко мне усилилась, словно подобие морального оправдания, касающегося одного, могло быть применено в широком смысле ко всем причастным.

В течение нескольких месяцев я держался, хотя в это время стал объектом реальных угроз и анонимного запугивания. Я терпел молча, не реагируя, накапливая злость и разочарование. Пока однажды, когда стоял в очереди в столовую с подносом в руках, инспектор из отдела по борьбе с широкомасштабной преступностью, которого я знал как близкого друга некоторых подозреваемых, прошипев мне на ухо целую кучу оскорблений, не плюнул в мою тарелку. Это была капля, которая переполнила чашу моего терпения. Вне себя от радости, я набросился на гада и выбил из него все дерьмо. Потребовались четыре человека, чтобы разнять нас. Я рисковал получить серьезные дисциплинарные санкции: как минимум отстранение от работы, а то и лишение лицензии. Хотя теоретически я мог рассчитывать на смягчающее обстоятельство – провокацию, – мне не следовало ожидать особого сочувствия. Многие люди в высших эшелонах квестуры теперь ждали любого предлога, чтобы избавиться от моего некомфортного присутствия. Я избежал худшего только благодаря вмешательству заместителя квестора Вентури, от помощи которого к тому времени уже не мог отказаться. Используя свое влияние, старый друг моего отца сумел заблокировать дисциплинарное разбирательство против меня – но при одном условии. Далеко не безболезненное условие: я должен был согласиться на перевод.

«Временно, – заверил меня Вентури, – только пока не закончится это безобразное дело и не осядет пыль. В более отдаленное место». То, что он имел в виду, было отделом железнодорожной полиции на Центральном вокзале, где ответственным должностным лицом был его верный друг, и он относился ко мне с пристальным вниманием. Я чувствовал себя жертвой несправедливости – ведь я не сделал ничего плохого, даже, по сути, наоборот, – а вместо того, чтобы поблагодарить меня, он попросил меня отказаться от должности… Но выбора у меня не было – либо перевод, либо прощание с униформой полицейского, причем навсегда. А это значило бы, что последние четыре года моей жизни прошли впустую. Хоть я и принял неизбежность, для меня перевод был равнозначен смерти.

4

Центральный вокзал. Площадь 220 000 квадратных метров. 500 поездов и 320 000 посетителей в день. Для охраны территории и обеспечения безопасности путешественников горстка из примерно тридцати агентов «Полфера» занималась наблюдением и контролем и, распределенные на четыре смены, не могли гарантировать более трех-четырех патрулей, дежуривших одновременно в течение дня, и максимум пару ночью. Неудивительно, что эффективное противодействие распространению незаконной деятельности внутри вокзала – карманникам, ворам в магазинах и на платформах, продавцам контрафактных и контрабандных товаров, мошенникам – было невероятно трудной задачей. Не говоря уже о нелегальных носильщиках, попрошайках, наркоманах… И, конечно, о толпах бездомных, ищущих место, где бы свернуться калачиком, и пробирающихся в залы ожидания, на террасы над билетными кассами, в телефонные будки, в припаркованные на ночь поезда… всюду.

А еще было все, что происходило снаружи, в районах, прилегающих к электростанции. Строго говоря, это не входило в обязанности железнодорожников, но патрульные машины полицейского участка Гарибальди проезжали здесь не чаще двух-трех раз в день, и они не могли отказать в экстренном вмешательстве. Бомжи предпочитали болтаться между колоннами Вагонной галереи и киосками с напитками и бутербродами, расположенными на ее концах. На площади Дука д’Аоста, вечно заваленной мусором и использованными шприцами, так как мусоровозы часто сюда не пропускали, в любое время суток торчали группы дебоширов и бездельников разных национальностей, грабежи и разбои были в порядке вещей, а торговцы наркотиками развернули здесь оживленный бизнес. Тут был угол, где дети выпендривались на своих скейтбордах, угол фехтовальщиков и угол, где, когда их прогнали с поста внутри остановки метро, появились складные столы для игры в «три карты». Площадь Луиджи ди Савойя, с правой стороны, если смотреть в сторону вокзала, была царством иммигрантов с Востока, которые предлагали себя для подработки в качестве каменщиков, рабочих или сиделок, расположившись на скамейках и лужайках маленького сада. Мужчины здесь вовсю приторговывали контрабандными сигаретами, а женщины за несколько евро делали стрижки. С левой стороны площадь Четвертого Ноября превратилась в пестрый и хаотичный базар, где доминировали неграждане ЕС африканского происхождения, где между навесами трамвайных остановок и клумбами покупалось и продавалось все: одежда, специи, гашиш, выпивка, секс. Периодически во время ссор и сведения счетов атаковали то одну, то другую территорию, очерченную границами, которые были настолько же невидимыми, насколько и четкими. Время от времени представителей обеих сторон находили в луже крови на асфальте.

Привокзальный район, особенно после наступления темноты, был ничейной землей упадка, несчастья и насилия, Диким Западом, населенным изгоями и преступниками, где единственными законами были законы сильнейших и хитрейших. Пассажиры, прибывающие или уезжающие, пересекали его с опущенной головой и быстрым шагом, задерживая дыхание, пока не чувствовали, что находятся в безопасности. Жители прятались в своих домах, а те, кому приходилось там работать – владельцы магазинов, таксисты, железнодорожники, операторы банкоматов, – были вечно бдительны и, если верили в Бога, молились о спасении своей души.

То, что это так, с каждым днем становилось все яснее и яснее. Благодаря непреодолимому притяжению, оказываемому Центральным вокзалом на бродяг всех мастей, он превратился в своего рода социальную свалку под открытым небом, где скапливались отходы, порожденные бешеной конкурентной жизнью мегаполиса. Это место, будто бельмо на глазу, портило тот облик Милана, который отчаянно хотелось видеть руководящей верхушке – и, учитывая то, что именно с вокзала начиналось знакомство с городом многих путешественников и туристов, раздражение политиков было вполне понятным.

Началась «большая зачистка», объявленная комиссаром Далмассо. За два дня до этого квестор устроил большую облаву, и были запланированы последующие. Масштабная операция, в которой участвовали около ста офицеров, кинологи и криминалисты, конные полицейские и даже вертолет. Входы в Центральный вокзал и метро были перекрыты. Сотни опознаний и личных досмотров привели к десяткам арестов нелегальных иммигрантов и толкачей, а также к изъятию изрядного количества наркотиков, нескольких ножей и пистолета. Что касается сотрудников «Полфера», то они максимально усилили патрульную службу на участке, одним из координаторов которой был Меццанотте, и начали проводить политику нетерпимости. КПЗ участка уже трещала по швам, а на столе Рикардо стопка отчетов о преступлениях, обвинительных заключений и различных протоколов достигла тревожных размеров. Однако у него сложилось впечатление, что конкретных результатов достигнуто очень мало. В результате этих операций торговля перемещалась на несколько улиц в сторону, но через несколько дней все продолжалось как прежде. Это было похоже на бросание камней в пруд: раздавался всплеск, по воде на несколько мгновений расходились концентрические волны, а затем поверхность становилась совершенно гладкой и неподвижной, будто ничего не произошло. Возможно, Раймонди, глава Центра социальной помощи, который в своем интервью резко раскритиковал макси-рейд, был прав. Перед лицом проблем такого масштаба одних репрессий оказалось недостаточно.

Была половина шестого вечера пятницы 25 апреля, стоял теплый весенний вечер. Меццанотте устал и нервничал. И без того тяжелый день осложнялся еще и необычайным наплывом людей, привлеченных в Милан демонстрацией в честь Дня освобождения. Он не чувствовал себя подходящим для такой деятельности, и ему ужасно не хватало детективной работы. Сразу после перевода Рикардо попросил Далмассо о назначении в небольшую команду криминальной полиции отдела. Два наиболее интересных расследования, проводимых в настоящее время, касались незаконного оборота наркотиков из Франции через курьеров, путешествующих, набив желудки кокаином, и краж меди на железной дороге. Возможно, это покажется неожиданным, но данный металл, считающийся отличным проводником электричества и легко поддающийся переработке, пользуется большим спросом на черном рынке, настолько, что его прозвали «красным золотом», а металл, используемый для железнодорожных кабелей, отличается своим качеством и чистотой. Однако об этом и слышать никто не хотел. Далмассо объяснил ему, что в той деликатной ситуации, в которой он оказался, не следует выставлять себя напоказ, и отфутболил его – иначе и не скажешь – в патрульную службу.

Его смена почти закончилась, и Рикардо проводил последний обход перед тем, как отправиться домой, где его, как пить дать, встретит Аличе, обиженная из-за пропущенных выходных в Лигурии. Он покинул вестибюль билетной кассы, миновал Вагонную галерею и вышел наружу. Издалека увидел справа от себя скопление людей у одного из двух фонтанов, расположенных по обе стороны фасада, вода в которых, когда они работали, извергалась изо ртов двух приземистых каменных масок. В небольшой толпе стояли двое мужчин в серо-голубой униформе – вероятно, кто-то из его патрульных, – поэтому Рикардо двинулся в ту сторону. Подойдя ближе, он заметил нескольких завсегдатаев вокзала, включая Генерала и Амелию. Расположившись полукругом, склонив головы, словно в оцепенении, они рассматривали что-то на земле. Генерал, которому, должно быть, надоело стоять на месте, оторвался от группы и, хромая, направился прочь. Заметив Меццанотте, подхромал к нему, отсалютовав по-военному в знак приветствия. Стоило Рикардо на мгновение поднести руку к козырьку, Генерал просиял. Его лицо озарилось лучезарной улыбкой, полной искренней радости.

Меццанотте пробился сквозь толпу, обойдя двух полицейских, на которых он бросил вопросительный взгляд.

– Ничего серьезного, инспектор, просто дохлая кошка. Скоро ее уберут, мы об этом позаботились.

Меццанотте опустил взгляд. На земле, в углу, лежало изуродованное кошачье тельце. Кто-то вспорол несчастной животине брюхо и отрезал лапки. Шубка, грязная и свалявшаяся, была неопределенного, какого-то желтоватого цвета. Рикардо сразу вспомнил кошку, которую они с Колеллой нашли на рельсах возле станции несколькими днями ранее. Он присел на корточки, чтобы лучше рассмотреть останки. «Надо же, – подумалось ему, – выглядит почти так же, но не мог же их обеих и в самом деле переехать поезд…» В это время появился уборщик с черным полиэтиленовым пакетом. Меццанотте остановил его, подняв руку, огляделся, словно ища что-то; затем вытащив мобильный из кармана, включил фонарик. Телефон был рождественским подарком от Аличе. Его она привезла из Нью-Йорка, куда ездила по делам, и торжественно вручила ему – модель была навороченная и фотографии делала отличные. Повертев в руках свернутый пакет, он задумался, кому в голову пришло засунуть в телефон фотоаппарат. В самом деле, чего ж не кофеварку, к примеру, – было бы самое оно. Однако он отвлекся… Реальность требовала внимания. Рикардо несколько секунд возился с устройством, пытаясь понять, как работает камера, затем быстро сделал несколько снимков кошки и предложил служащему продолжить.

Небольшая толпа стала расходиться. Меццанотте ускорил шаг, чтобы догнать Амелию, которая толкала свою тележку на несколько футов впереди него. Пожилая бродяжка кривила рот, не удостаивая его и взглядом.

– Чего пялишься, коп?

Амелия, Амелия, сама приветливость… С виду – ни дать ни взять божий одуванчик, но внутри – колючая проволока да кремень.

– Тебе что-то известно обо всем этом? Ты видела, кто это сделал?

Амелия протянула к нему костлявую руку, одарив беззубой улыбкой.

– А шоколадки ты принес? Шоколадки для старой Амелии… Есть, нет?

Меццанотте порылся в куртке. На дне кармана, неожиданно для самого себя, он обнаружил несколько подтаявших конфет.

– Что, и это всё? Только две? – разочарованно протянула Амелия. – Этого и на один укус не хватит…

– От сладкого зубки заболят, – назидательно произнес Рикардо. – Ты погляди, твои-то давно лечения просят…

– Деточка, вот воткну это тебе в глаз, и у тебя заболит! – прошипела старуха, с удивительной быстротой вытаскивая спицу из кучи хлама в своей тележке.

– Хорошо, не волнуйся. В следующий раз принесу больше, честное слово.

– Так-то лучше, коп, – проворчала старуха.

– Ну так что?

– Да не знаю я, кто укокошил животину, – буркнула она. – Одно знаю: она не первая. На вокзале таких полным-полно было, вот чего.

– Что ты имеешь в виду?

– Да все о том же; ты что, оглох? Уши разуй. Сначала мыши. Теперь кошки.

* * *

Это был особенный вечер в доме Кордеро. Все трое вместе за обеденным столом, Лаура, мать и отец – это случалось не так часто. Энрико проделал огромную работу, чтобы оказаться здесь: на следующий день он уезжал в деловую поездку на Восток и должен был загладить свою вину перед женой, о чем свидетельствовал огромный букет цветов на другом конце высокотехнологичного стола из углепластика, искусно освещенного дизайнерской люстрой, которая выглядела как облако, нависшее над их головами. Соланж не могла смириться с тем, что муж не хочет брать ее с собой, но это был бы тур де форс – Пекин, Гонконг и Токио за четыре дня, – и у Энрико не было бы времени даже вздохнуть, не говоря уже о том, чтобы присматривать за своей требовательной супругой.

Несмотря на то что выдался редкий случай сбора всей семьи, атмосфера была не самой лучшей. Они ели, обмениваясь короткими взглядами и едкими фразами о еде и событиях прошедшего дня. Казалось, все они сейчас где-то далеко, обращаясь в своих мыслях к чему-то невысказанному, к тому, что давно витало между ними и никогда не высказывалось.

У Лауры не было аппетита, что предвещало надвигающуюся бурю. Она внимательно изучала родителей, делая вид, что увлеченно ест. Особенно ее настораживала мать. Обычно угрозу представляла именно она. Пока что Лаура заметила две вещи: на Соланж было одно из ее платьев для торжественных случаев, и, если Лаура хоть сколько-нибудь знала свою мать, роль головокружительного декольте, оставлявшего мало места для воображения, заключалась в том, чтобы заставить супруга отчаянно хотеть ее – и лишить его всякой близости нынешней ночью. Кроме того, она еще не допила первый бокал вина. В присутствии Энрико Соланж всегда старалась сдерживать себя, чтобы не вызвать его подозрений.

Как и боялась Лаура, именно ее мать нарушила молчание.

– Твой отец должен поговорить с тобой.

Энрико на несколько мгновений задержал взгляд на тарелке и приложил руку ко лбу, как бы собираясь с мыслями. Затем поднял глаза на свою дочь и вздохнул. По его лицу было видно, что начинать этот разговор он хотел не больше, чем, скажем, проходить колоноскопию, но портить вечер было нельзя.

– Мама рассказала мне об этом твоем волонтерстве… – начал он.

– О да! – с энтузиазмом перебила его Лаура. – Я действительно хотела поговорить с тобой об этом. Это такой интересный и увлекательный опыт, я действительно…

– Дай ему закончить, – холодно вмешалась Соланж.

– Да, не буду отрицать, что я немного волнуюсь, – продолжил ее отец. – Ты выбрала очень серьезный факультет. Я бы не хотел, чтобы ты отвлекалась от учебы.

– Это всего три дня в неделю, папа. Это не проблема, правда. Обещаю, мои оценки не пострадают.

Энрико – это было совершенно очевидно – был вполне готов удовольствоваться этим, но пылкий взгляд жены приказал ему продолжать по согласованному сценарию, не пропуская ни одной строчки.

Последовавшие за этим слова были произнесены голосом отца, но принадлежали они матери, в этом у Лауры не было ни малейших сомнений. Обстановка на вокзале опасна и непредсказуема, состояние Лауры слишком неустойчиво, стресс ей противопоказан, он может вызвать новые обострения и ухудшение здоровья; им не хотелось бы запрещать ей что-либо, заставлять ее – все, что они хотят, это чтобы она прислушалась…

– Я уже совершеннолетняя; вы не можете помешать мне, и я не намерена отказываться.

– Конечно, можем, пока ты живешь в этом доме и мы тебя содержим, – выпалила Соланж.

– Мы, мама? – язвительно возразила Лаура.

Ее мать покраснела от возмущения, ища глазами мужа. Лаура поняла, что дала маху; нападать на мать в присутствии отца было не самой хорошей идеей. Как бы он ни обожал свою дочь, чары, которыми Соланж держала его в течение двадцати лет, почти никогда не позволяли Энрико принять сторону Лауры.

– Так, по-твоему, следует разговаривать с матерью? Немедленно извинись!

Девушка резко встала, едва не опрокинув стул.

– Извините меня, вы оба, – объявила она, не сумев скрыть дрожь в голосе, – но я больше не голодна и устала. Я пойду спать.

Вылетев из столовой, Лаура убежала к себе, заперлась в своей комнате, хлопнув дверью, и бросилась на кровать. Как и всякий раз, когда ее мать одерживала верх в споре, а отец поддерживал ее, а не Лауру, унижение было невыносимым. Глаза щипало от подступавших слез, но она не давала себе плакать. Это означало бы признать, что Соланж имеет над ней все ту же власть, а она не собиралась делать это, даже для себя, даже если та не видит ее и никогда об этом не узнает. В любом случае, если они мечтали, что она перестанет ходить в Центр помощи, им пришлось бы привязать ее к кровати, чтобы остановить.

Говоря о «ее проблеме», Энрико и Соланж имели в виду эпилептические припадки, которым Лаура была подвержена с детства. После первых приступов ее обследовали у всевозможных специалистов и провели необходимые экспертизы. В конце концов у нее была диагностирована легкая форма эпилепсии. Почему она страдала от этого, оставалось загадкой, ведь с ней все было в порядке.

Ни врачи, ни ее родители не имели представления о том, что вызывало эти приступы. Да и откуда им знать? Лаура никогда не говорила об этом. Причина была ей известна, отлично известна. Настоящей проблемой были не сами припадки – это было лишь последствие, побочный эффект.

Лаура обладала особой способностью; ее можно было бы назвать шестым чувством. Про себя она привыкла называть его «даром», потому что так делала ее бабушка, единственный человек в мире, которому Лаура когда-либо доверяла свою тайну, – но сама считала это скорее недостатком или проклятием.

Аврора Кордеро, мать Энрико, умерла пятью годами ранее, и Лаура все еще очень скучала по ней. Она была необыкновенной женщиной, с которой ее связывали особые отношения. Единственный, кто действительно мог понять ее, с кем она могла полностью раскрыться. Потому что бабушка знала.

«Дар» Лауры заключался в ее способности мгновенно и непосредственно воспринимать то, что чувствуют окружающие ее люди. Их эмоции и чувства отражались в ней, и она ощущала их так сильно, словно они были ее собственными. Острая и абсолютная форма эмпатии. Часто в эти моменты у нее возникали видения того события, которое – пережитое, вспомненное или воображаемое – вызвало их. Иногда это происходило и с местами и предметами, словно особенно глубокие эмоции могли оставаться пропитанными ими. Если внутреннее потрясение было слишком бурным и стремительным, ее мозг – возможно, в силу действия некоего защитного механизма – в какой-то момент замыкался, и она в конвульсиях падала без сознания на пол.

Это не было чем-то, что Лаура могла делать сама, это просто случалось. Гнев, печаль, страх, радость окружающих, если они превышали определенный порог интенсивности, обрушивались и вторгались в нее. Быть незащищенной, вынужденной, несмотря на собственное нежелание, чувствовать, как они вспыхивают внутри, подвергаться всем этим чужим эмоциям – в основном негативным, нередко грязным и отвратительным – было глубоко дестабилизирующим опытом, к которому Лаура так и не смогла привыкнуть. Время от времени она задавалась вопросом: сколько боли, тоски, мучений, стыда, радости, раскаяния, зависти, ревности, надежды, ненависти, любви, ностальгии может вынести человек, прежде чем сломается? Ведь она уже пережила больше, чем большинство людей за всю жизнь.

Сколько себя помнила, Лаура всегда обладала «даром». Вероятно, это было в ней с рождения. Родители рассказывали ей, что в детстве часто случалось, что без видимой причины она вдруг начинала безутешно плакать. Однажды – Лауре тогда было около двух лет – в гости приехал старый друг ее отца, которого они давно не видели. Когда он подошел к малышке, чтобы познакомиться, та разрыдалась. Как ни старались смущенные родители успокоить девочку, им это так и не удалось – Лаура продолжала рыдать. На следующий день они узнали, что бедняга покончил жизнь самоубийством. Его компания обанкротилась, и сам он был по уши в долгах.

– Ты всегда была слишком чувствительной, – так заканчивала мать все эти истории, и по ее тону было очевидно, что она отнюдь не рада такой особенности своей дочери.

Лаура была замкнутым и молчаливым ребенком. Одиночество было единственной известной ей защитой от натиска чужих эмоций. Она никогда никому не рассказывала о том, что происходит внутри нее, мрачно осознавая, что это ее отличие от всех остальных и что ей не поверят или не поймут. Только бабушке Авроре, которая что-то почувствовала, удалось побудить ее открыться и признаться, пообещав, что она больше никогда и никому об этом не расскажет. У Лауры всегда было впечатление, что ее бабушка знает об этом больше, чем готова признать, но ее подозрения, что она тоже обладает «даром», так и не подтвердились.

Со временем Лаура научилась держать эту способность под контролем – по крайней мере, частично. Прежде всего она поняла, что должна обуздать свои эмоции – ведь чем больше была взволнованна, тем легче проявлялся «дар». Что касается трюка со стеклянным колоколом, то его ей предложила бабушка. Не всегда и неидеально, но обычно это срабатывало. Когда Лаура создавала в своем сознании прозрачный барьер вокруг себя, который действовал не только как экран и защита, но и изолировал ее от людей и мира, чужие эмоции доходили до нее в лучшем случае приглушенным эхом. Однако это требовало усилий, постоянной концентрации, что в конечном итоге могло истощить ее. Поэтому Лаура по-прежнему проводила много времени в одиночестве и посещала людные места лишь тогда, когда действительно не могла этого избежать, и не позволяла людям подходить слишком близко, потому что это было для нее рискованно. Многие за это считали ее холодной и сдержанной, снобом и высокомерной гордячкой. Социальная жизнь для нее практически отсутствовала, друзей у нее было мало, а романы обычно были спорадическими и ничем не заканчивались. До сих пор Лаура никогда не шла до конца ни с одним из парней.

Хотя она все еще была девственницей, свой первый – и единственный – полноценный сексуальный опыт получила в возрасте четырнадцати лет. Это случилось воскресным утром. Поскольку Лаура была одна в доме и ей стало скучно, она начала бродить по квартире и в итоге отправилась исследовать родительскую спальню. На полу, у подножия неубранной кровати, лежало роскошное красное вечернее платье из шифона и кружева, которое ее мать надевала накануне вечером для премьеры в «Ла Скала». Поддавшись искушению, Лаура стянула с себя джинсы и футболку и примерила его. Когда она снова встала перед зеркалом, внезапно ее охватил порыв непреодолимого волнения, застигнув ее врасплох. В следующее мгновение ее там уже не было – она стояла перед другим зеркалом, тем самым, которое находилось в роскошном туалете «Ла Скала». На ней снова было красное платье; одна бретелька сползла, открывая грудь. Наклонившись вперед, она крепко держалась руками за край раковины. Однако лицо, которое отразилось в зеркале, было не ее лицом, а лицом Соланж, с растрепанными волосами, красными щеками и таким развратным выражением, какого она никогда раньше не видела. За спиной Соланж стоял мужчина, в котором Лаура узнала молодого руководителя отцовской компании. Подстрекаемый голосом Соланж, исходящим из уст Лауры, мужчина спустил брюки и трусы-боксеры до лодыжек, поднял ее юбку выше талии, спустил трусики, схватил за бедра и с силой проник в нее. Несмотря на то что все в этой сцене вызывало у нее отвращение, Лаура не могла не смотреть дальше. Она также не могла помешать удовольствию Соланж, когда мужчина, задыхаясь и постанывая, грубыми толчками входил в нее. На пике оргазма, однако, Лаура не выдержала и лишилась чувств. Она очнулась на больничной койке. Горничная обнаружила Лауру, бьющуюся в конвульсиях, на полу родительской спальни. С этого самого момента Соланж больше не была прежней для дочери – воспринимать ее так, как раньше, Лаура больше не могла.

На вопрос, почему она решила изучать медицину, намереваясь специализироваться в неврологии, Лаура обычно отвечала, что мозг глубоко очаровал ее. Это самый удивительный орган, который только существует в природе. Его сто миллиардов нейронов – столько же, сколько звезд в Млечном Пути, – делают его самой сложной и загадочной структурой во Вселенной. Как из скопления нервных клеток и серии электрических импульсов могло возникнуть сознание, способное размышлять о себе и о мире, создавать произведения искусства и математические теоремы? Каков механизм, лежащий в основе памяти? Откуда пришли и какую функцию имеют сны? На все эти вопросы Лаура еще не нашла ответов. Но причина, побудившая ее стать неврологом, на самом деле была другой, гораздо более острой и личной: она хотела узнать, что такое «дар», почему он у нее есть и, возможно, как от него избавиться. Среди всех тайн мозга не было другой, которая заставляла бы ее размышлять, гадать, теоретизировать и анализировать. Как-то раз в статье одного итальянского исследователя Лаура наткнулась на термин «зеркальные нейроны», который очень ее заинтересовал. Эти конкретные нейроны, скопления клеток мозга, активируются, когда мы испытываем эмоцию сами и когда смотрим на кого-то еще, кто ее испытывает. Во втором случае они отображают происходящее в наблюдаемом субъекте так, как если б это происходило в самом наблюдателе – имитационный механизм, который может лежать в основе эмпатии. Тогда Лаура подумала, что, возможно, ее «дар» происходит от какой-то аномалии или гипертрофии ее зеркальных нейронов. Будь причина в этом или в другом, она все равно найдет ее, даже если на это уйдет целая жизнь.

* * *

«Государственная полиция – Отдел полиции железных дорог – Оперативный пункт “Полфер” – Центральный вокзал Милана – Объект: вербальная запись о задержании в соответствии со статьей 4 закона № 152/1975 некоего Исмаила Мастура, уроженца Марокко, без документов, места жительства и места пребывания. Мы, нижеподписавшиеся: ассистент Голлини Арриго и агент Минетти Марко, принадлежащие к офису в нашем главном офисе, сообщаем, что в 8:15 утра 28 апреля 2003 года…»

«Еще один протокол, и я умру», – подумал Меццанотте, подавив зевок. Он огляделся. Из окон, выходящих на площадь Луиджи ди Савойя, были видны кроны деревьев, сотрясаемые ветром, который сдул смог и мелкую пыль, придавая небу синеву редкой для Милана интенсивности. За столами находились только двое коллег, остальные были заняты на внешних службах. Одним из них был Карбоне, который, судя по пустому выражению лица, раскладывал пасьянс на своем компьютере; как только он понял, что Меццанотте смотрит на него, счел нужным одарить его злобным взглядом.

Взяв мобильный телефон, чтобы проверить, есть ли звонки или текстовые сообщения, Рикардо вспомнил фотографии мертвой кошки, сделанные несколькими днями ранее. До сих пор у него не было и минуты, чтобы взглянуть на них. По правде говоря, он почти полностью забыл обо всем этом. Открыв галерею мобильного телефона, Меццанотте задался вопросом: что побудило его сделать эти снимки? В конце концов, это всего лишь животное, убитое в месте, где насилие было хлебом насущным и где регулярно происходили гораздо более страшные вещи. И все же, прокручивая изображения истерзанного маленького трупика, он все еще испытывал это чувство, это ощущение: в преднамеренной и методичной жестокости, проявленной к бедному зверьку, было что-то леденящее душу, отчего его бросало в дрожь. «И это произошло как минимум дважды, – подумал Рикардо. – Даже больше, если Амелия права».

Он попытался увеличить изображение, чтобы разглядеть детали, но на этом крошечном экране ничего не мог разглядеть. Тогда Меццанотте снял трубку стационарного телефона, набрал номер агента и попросил прислать Колеллу. Через несколько минут его светловолосая голова появилась в дверях офицерской комнаты.

– Глянь-ка, – произнес Рикардо, показывая ему мобильный телефон, – не мог бы ты перенести некоторые фотографии отсюда на компьютер?

– Конечно, без проблем. Минуточку…

Колелла исчез, чтобы через некоторое время вернуться с кабелем. Подключив его к компьютеру, он вздохнул, сверкнув глазами.

– Да, клевый у тебя мобильник… – Набрал несколько команд, затем указал на новую папку на рабочем столе. – Вот и всё, они там.

Колелла хотел было уйти, но Меццанотте удержал его:

– Подожди, тебе тоже надо посмотреть.

Он открыл изображения и прокрутил их одно за другим. Разрешение было таким, каким было, но все же это совсем другое дело, чем при просмотре на мобильном телефоне.

– Тебе это ничего не напоминает? – спросил Рикардо.

Колелла скорчил гримасу отвращения, затем покачал головой.

– А ту дохлую кошку, которую мы недавно видели на рельсах?

– Ах да…

– Ты сказал, что, скорее всего, ее переехало поездом. Но у нее были такие же травмы и увечья, как и у той кошки, которая лежала у одного из фонтанов возле станции, так что поезд тут точно ни при чем.

– Ага. И что дальше? – спросил Колелла, который не понимал, к чему клонит его друг.

– Значит, кто-то убил их обеих. Как ты думаешь, кто мог устроить такой беспредел?

– Понятия не имею. Может, местные отморозки решили позверствовать… Или какие-нибудь наркоманы… Да тут в любого ткни; на вокзале отморози полно – выбирай кого хочешь.

– Да, возможно, – согласился Меццанотте, увеличив некоторые детали изображений. С нарастающим беспокойством он осмотрел сначала длинный разрез через брюхо и грудь кошки, от задних лап до передних, между разорванными краями которого виднелись внутренности и грудная клетка, также разорванные, а затем обрубки конечностей. – Просто двое животных, убитых одним и тем же образом, с одинаковой жестокостью, свирепой и в то же время холодной, ясной… Не знаю. Но я не могу назвать это просто жуткой забавой или последствиями тяжелого трипа.

– Тебе виднее, – Коллела пожал плечами.

– Кстати, – продолжал Меццанотте, больше рассуждая сам с собой, чем обращаясь к другу, – на земле вокруг тела не было крови. Убили ее вовсе не там. Тот, кто это сделал, кто бы это ни был, сделал это в другом месте, а затем намеренно оставил труп на виду. Почти… почти как будто он искал одобрения. Как будто гордился этим и хотел показать всем, насколько он хорош.

– Ну и мерзость! – воскликнул Карбоне, проходя за их спинами к выходу. – Я и не знал, что тебя возбуждают такие вещи, Меццанотте. Ну ты и хренов извращенец…

– Отвали, Карбоне! – крикнул ему вслед Рикардо, после чего они с Колеллой вернулись к разглядыванию изображений на экране.

– Я не знаю, Кардо, – наконец сказал Филиппо, пожимая плечами. – Все, что я вижу на этих фотографиях, это мертвая кошка. Кому какое дело, кто и почему ее убил?

Инстинктивно Меццанотте хотел ответить «мне», но не смог бы объяснить почему.

* * *

– Спасибо, синьорина, правда. Спасибо вам от всего сердца.

Тонкая рука Лауры исчезла между большими мозолистыми руками мужчины, стоявшего напротив стола. В своей благодарности он был неловок, едва не раздавив ее. Это был тихий с виду пятидесятилетний мужчина, лицо которого избороздили глубокие морщины. На протяжении всего интервью доминирующим чувством, которое Лаура ощущала в нем, был стыд, но теперь ей показалось, что есть в нем и искра надежды. Он освободился из тюрьмы Сан-Витторе пару недель назад. Жена бросила его и вернулась в Калабрию с детьми, он оказался бездомным и без гроша в кармане, поэтому очутился на вокзале, где спал на скамейках в залах ожидания и ел то, что находил в мусорном ведре, потому что сама идея просить милостыню смущала его. Он хотел всего лишь получить честную работу, чтобы попытаться начать жизнь с чистого листа. Лаура вручила ему лист бумаги со списком общежитий, суповых кухонь, центров распределения одежды и душевых, объяснив порядок доступа к различным услугам. Как только он приведет себя в порядок и немного восстановится, Центр поможет ему связаться с агентствами по трудоустройству и социальными центрами.

После первых нескольких дней, в течение которых Лаура чувствовала себя неуверенно и неловко, она начала осваиваться со своими задачами. Подход к людям в Центре был мягким, доброжелательным, не было никаких фильтров на входе, не проверялась регистрация. Волонтеры должны были сначала выслушать человека. Важно было наладить диалог с людьми, обращающимися в Центр, завоевать их доверие, побуждая их открыться. Диалог должен был быть активным, чтобы выявить конкретные проблемы и потребности людей – и наиболее подходящие способы их решения. В случае прямой просьбы о помощи волонтеры могли вместе проложить правильный путь восстановления, выполняя функцию руководства и поддержки, не только практической, но и психологической. С этой целью в Центре трудились профессионалы, которые бесплатно консультировали в юридической и медицинской сферах. В тот день, например, пришла очередь врача, и в помещении была устроена импровизированная приемная.

Лаура очень хорошо ладила с другими волонтерами. Они сразу же приняли ее в свою семью и не позволили ей остаться без поддержки и совета. Среди них были: Джиджи, почтовый работник; Вилма, бывшая проститутка; Мария, домохозяйка и мать мальчика, умершего от передозировки наркотиков; Джанкарло, отставной бизнесмен; Лорис, бывшая модель с кокаиновой зависимостью. «Моя бесстрашная армада Бранкалеоне[16], – ласково определил их Раймонди. «Наконец-то нормальный человек в этой банде чудиков», – сказал он однажды, подмигнув Лауре, которая внутренне улыбнулась, подумав, что в действительности она была самой странной из всех.

В Центре, однако, «дар» время от времени оказывал ей большую помощь – с ним ей было легче понять тех людей, с которыми она имела дело, почувствовать их нужды и потребности. Но прежде всего волонтерство помогало именно ей. Возможность использовать свои навыки для облегчения печали и боли, которые Лаура постоянно ощущала вокруг себя, а не просто быть пассивным свидетелем, приносила ей огромное удовлетворение и придавала смысл всем страданиям, которые она испытывала. Более того, за исключением инцидента в трамвае в первый вечер, постоянное столкновение с такими резкими и сильными эмоциями, как те, что она испытала на вокзале, казалось, пошло ей на пользу, даже укрепило ее. Хотя это и было ужасно утомительно, возможно, с таким «даром» действительно следовало смотреть правде в глаза, а не пытаться тщетно игнорировать ее и убегать, как она делала всю свою жизнь.

Когда бывший заключенный ушел, Лаура перечитала сделанные ею записи и добавила несколько пометок в лист интервью, а затем подняла глаза, чтобы посмотреть, кто следующий. Вид девушки, отделившейся от небольшой толпы, ожидавшей у стены, на мгновение лишил ее дара речи. Высокая и худая – чересчур, подумала Лаура, – она была одета в пышную балетную юбку, такую же розовую, как ее волосы, и старую, потертую кожаную куртку, украшенную сверкающими стразами. Длинные ноги были обтянуты разноцветными полосатыми колготками, скрывавшимися в тяжелых военных ботинках. Судя по кукольному личику, щедро измазанному косметикой, ей было не больше восемнадцати. Девушка двигалась плавно и легко, озираясь по сторонам глазами испуганной лани. Выглядела она совершенно невероятно, и Лаура мысленно сравнила ее с персонажами японского аниме. Словом, девушка ее очаровала.

– Привет, я Лаура. Пожалуйста, присаживайся. Как тебя зовут?

Девушка с розовыми волосами неуверенно опустилась на стул. Она явно нервничала и машинально, не замечая этого, чесала шею, будто у нее тик. Суженные едва ли не до точек зрачки делали ее глаза еще больше.

– Красивые. Кто их нарисовал? – тихо спросила девушка, разглядывая фрески, украшавшие стены комнаты.

– Тебе нравится? Кто-то из здешних волонтеров, наверное. Я не знаю наверняка, сама тут совсем недавно… Назови свое имя, пожалуйста.

Девушка напряглась.

– Я не… Я думала, тебе это не нужно, – сказала она, бросив обеспокоенный взгляд через плечо. – Может, мне лучше уйти?

– Не беспокойся, если ты не хочешь называть свою фамилию, это не имеет значения; мне нужно только твое имя, иначе я не смогу ничего написать на бланке интервью, – с улыбкой успокоила ее Лаура.

– А, тогда ладно… Я Соня.

– Сколько тебе лет?

Лаура отметила некоторое колебание перед ответом.

– Восемнадцать.

Интуиция подсказывала ей, что совершеннолетней девушка не была.

– Ну что ж, Соня, хочешь рассказать мне что-нибудь о себе?

– На самом деле я пришла сюда только ради этого. Мне сказали, что здесь меня смогут подлечить, – ответила девушка, поднимая левую руку. Та – и это показалось Лауре странным – была перевязана какими-то окровавленными тряпками.

– Конечно, иди.

Она проводила Соню за перегородку в конце комнаты, где врач попросил ее снять куртку и заставил сесть на кушетку, затем освободил руку от импровизированной повязки. Разрез на ладони был несколько сантиметров в длину, но не очень глубокий, никаких швов не требовалось. Дезинфицируя рану и перевязывая ее должным образом, врач в какой-то момент нахмурился и посмотрел на Лауру, привлекая ее внимание к протянутой руке Сони. Едва Лаура пригляделась, как ощутила, как у нее сжалось сердце: локтевой сгиб испещряли маленькие темные отметины. Она должна была понять это раньше. Невнятный голос, суженные зрачки, склонность к почесыванию – все признаки, по которым, как ей говорили, можно распознать героинщиков.

Вернувшись за свой стол, Лаура пыталась придумать, как начать диалог и продлить встречу. Соня была такой очаровательной и милой, и казалась совершенно невинной… Лауре хотелось придумать что-то, найти способ помочь девушке. За несколько дней, проведенных в Центре, она уже встречала наркоманов и слышала множество историй о них от других волонтеров. Судя по тому, что она слышала, бедняги редко выбирались из этой передряги. Обычно такие истории заканчивались СПИДом, тюрьмой или передозировкой.

– Ты любишь танцевать, не так ли?

По лицу девушки пробежала тень.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, твоя юбка, и особенно то, как ты двигаешься… Я тоже когда-то танцевала, представляешь? Классический танец. К сожалению, мне пришлось бросить.

– Современные танцы. – На мгновение Лауре показалось, что Соня вот-вот расслабится, но когда она заговорила, голос ее звучал резко, недружелюбно и сердито. – Ерунда все это, ничего серьезного. Детские выдумки. Я тоже бросила… Извини, но мне пора, – выпалила она, вновь оглянувшись, и Лаура заметила, как взгляд Сони перехватил парень, стоявший у входной двери. Лицо его было мрачнее некуда, а руки скрещены на груди.

– Это твой парень?

– Он… Да, мы вместе… Он ждет меня, у нас много дел, – ответила Соня, но Лаура не уловила в ее словах ни малейшего следа любви или привязанности. Напротив, то, что она чувствовала внутри себя, без всяких сомнений было страхом.

Лаура взяла ее руки в свои и, наклонившись, сказала тише:

– Мы можем помочь тебе, правда. Если хочешь, ты можешь уйти от него, пока не стало слишком поздно. Ты еще так молода…

– Послушай, ты ошибаешься, – воскликнула Соня, отступая. – Мне ничего не нужно, я в порядке, правда. Мне пора.

– Хорошо, но возвращайся, когда захочешь, договорились? Для чего угодно, даже просто поговорить. Я здесь каждый понедельник, среду и пятницу днем. Мне было бы очень приятно.

Лаура с тоской смотрела, как Соня уходит к ожидающему ее парню. Когда она поравнялась с ним, тот грубо схватил ее за руку и потащил к выходу.

Лаура всем сердцем надеялась, что она вернется.

* * *

Было семь часов вечера. Застряв в адских пробках Корсо Буэнос-Айрес за рулем своей тесной «Панды», рядом с Аличе, которая не произнесла ни слова с тех пор, как они покинули дом, Рикардо все еще размышлял над загадкой убитых животных. На всякий случай он опросил об этом всех патрульных участка во второй половине дня. Большинство из них ничем ему не помогли, но несколько человек вспомнили, что в последние недели в окрестностях станции им попадались мертвые кошки. К сожалению, никто не счел это достойным записи, и никто не смог вспомнить, какие именно травмы были нанесены животным. Возможно, конечно, ничего страшного, но к этому времени эта история заставила раздражающе тренькать маленький тревожный звоночек где-то в его голове. На следующий день Рикардо намеревался провести еще несколько проверок, а затем решить, что делать.

Когда небо озарилось первыми отблесками заката, металлический поток машин, стоящих в пробке, все еще медленно двигался между тротуарами, заполненными людьми, входящими и выходящими из магазинов. Аличе вздохнула, не переставая смотреть в окно. До последнего момента она сомневалась, стоит ли ехать с ним, так как у нее сильно болела голова. Меццанотте почти надеялся, что она останется дома. Правда, у него и так было слишком много проблем, чтобы разбираться сейчас еще и с этим, но отношения с ней разваливались на глазах. Маятник их отношений в последнее время колебался между двумя крайностями – не разговаривать друг с другом и ссориться, перепрыгивая через все, что было между ними. Аличе снова вздохнула.

– В чем дело, Али?

– Кардо, насчет завтра…

Завтра, черт возьми. Весь день он изо всех сил старался не думать о том, что будет следующим утром, и ему это очень хорошо удавалось, а теперь вдруг все это снова напомнило о себе…

– Скажи мне, – пробормотал он, глядя перед собой и сжимая руки на руле до побеления костяшек.

– Пожалуйста, Кардо, скажи им завтра, что ты ошибся. Откажись от обвинений. Ты сказал, что обвинение собрало много доказательств, поэтому будет не так уж плохо, если ты отступишь. Они смогут осудить их даже без твоей помощи.

На следующий день должно было состояться предварительное слушание процесса, основанного на результатах его расследования. Требески неоднократно заверяла Рикардо в том, что его присутствие в зале заседаний не запланировано, но все же попросила его прийти в суд и быть доступным на случай, если прокурор сочтет необходимым его заслушать. В этом случае он впервые окажется лицом к лицу с коллегами, которых подвел под суд. По крайней мере, это было закрытое слушание, без посторонних свидетелей или зрителей.

– Все не так просто, я уже объяснял тебе. Я знаю, что тебе тоже тяжело, и мне очень жаль. Но я не могу отступить. Я никогда больше не смог бы смотреть на себя в зеркало, если б сделал это.

Наконец Аличе повернулась к нему, в ее глазах блестели слезы.

– Но я больше не могу так жить! Я продолжаю слышать этот голос по телефону, те ужасные вещи, которые он угрожал сделать со мной… Мне это снится по ночам, я боюсь выходить из дома…

На самом деле Меццанотте думал об этом. В течение тех бесконечных ночей, когда сон не хотел приходить, а тоска давила на грудь как каменная глыба, у него возникало искушение сдаться. Однако в конце концов гордость, его проклятая гордость – в большей степени, чем чувство долга и справедливости – всегда брала верх. Тогда, даже если б его вызвали в суд, он показался бы сам себе трусливым слабаком, Иудой, бросившим своих коллег в тюрьму.

– Я не могу, черт, я не могу! – кричал Рикардо, ударяя кулаком по рулю; ярость, жившая в нем уже несколько месяцев, вдруг закипела. Жестокость этой вспышки заставила Аличе задохнуться, а затем разрыдаться. – Ни хрена я сделать не могу, понимаешь ты?!

* * *

Дверь открыл Дарио Вентури, как всегда, даже вне работы, отличавшийся строгой и безупречной элегантностью. Для своих шестидесяти с небольшим, подтянутый и рослый, он был в прекрасной форме – и темный костюм, как и короткая стрижка, подчеркивал это.

– А вот и вы! Мы уж начали беспокоиться, не случилось ли чего… Скоро будем ужинать.

– Извини, ты же знаешь, эти пробки… – оправдывался Меццанотте, пожимая ему руку.

Вентури похлопал его по плечу, затем повернулся к Аличе, одарив ее широкой улыбкой.

– Как славно, что и ты с нами! Как ты?

– Я… в порядке, доктор Вентури. Ничего особенного, просто небольшая мигрень.

Меццанотте был уверен в том, что от внимательного взгляда Дарио не ускользнули красные глаза Аличе, но тот ничего не сказал. Руководствуясь кристально чистыми нотами сонаты Шопена, они шли по полутемному коридору к гостиной, обставленной строго и немного старомодно. Сразу было заметно, что в доме не хватает женского присутствия.

Томмазо Карадонна и его жена Ванесса уже были там. В свои сорок пять лет Ванесса все еще могла с легкостью вскружить голову любому мужчине, просто пройдя по улице. Длинные каштановые волосы, лучистые ореховые глаза, полные губы, скромное весеннее платье в цветочек, выгодно подчеркивающее ее пышные формы, – она стояла у открытого окна с зажженной сигаретой между пальцами. Карадонна рассеянно листал журнал, сидя на диване; на нем была куртка «Армани» поверх джинсов и футболки. В последнее время он немного располнел, а нахмуренные брови выдавали скрытое беспокойство; тем не менее Томмазо совершенно не выглядел на свои пятьдесят четыре года, а необыкновенное сходство с Робертом Редфордом, которому он был обязан своей славой неотразимого Казановы, неизменно бросалось в глаза.

– А это для тебя, – сказал Меццанотте, протягивая Вентури бутылку виски, которую держал в руке.

– Спасибо, Кардо. «Талискер» десятилетней выдержки, конечно, отличный скотч, но сегодня мы распробуем не его. Сегодня я дам вам попробовать нечто особенное. Я нашел у одного из своих поставщиков бутылку «Ардбег Угадал», настоящую редкость. Он производится на старинной винокурне на острове Айла, на Гебридских островах. Название значит «темное и таинственное место» – от названия озера, где берут воду, из которой его делают. Конечно, вкус несколько своеобразен и отдает торфом, но оттенок хереса его смягчает, честное слово. Его грубая сладость покорит вас.

Страсть к виски, наряду со страстью к классической музыке, была одной из немногих человеческих слабостей Дарио Вентури. Холостяк, без известных романтических отношений, без увлечений и пороков, он получил в квестуре прозвище Монах.

После обычного обмена приветствиями и любезностями Рикардо отвернулся от остальных, намеревавшихся поболтать, и с бокалом в руке направился к буфету в конце комнаты. На верхней части шкафа и на стене над ним висели десятки фотографий в рамках всех форм и размеров. Некоторые, самые последние, изображали Вентури на официальных мероприятиях или рядом с различными высокопоставленными лицами, но это были не те, что его интересовали. Он вгляделся в пожелтевшие от времени черно-белые фотографии. Десятки выцветших и потрескавшихся изображений рассказывали об эпопее «трех мушкетеров», а через нее – о пятнадцати годах миланской криминальной истории. В частности, была одна, которую Рикардо каждый раз разглядывал. Она была сделана во дворе Виа Фатебенефрателли в 1977 году, сразу после ареста Турателло. Рикардо в то время было два года. В центре, прислонившись к «Альфетте» без номерных знаков с мигалкой на крыше, стоял отец; его коренастое тело было укутано в помятый макинтош, из-под усов торчала вечная сигара. Слева от него Томмазо Карадонна, с бакенбардами, в джинсах свободного покроя и клетчатой рубашке, размахивал пистолет-пулеметом «Беретта M12», делая пальцами другой руки знак победы, а с другой стороны Дарио Вентури, в темном костюме, практически идентичном сегодняшнему, выглядел так торжественно и серьезно, будто только что принял первое причастие. Все трое улыбались – открыто, удовлетворенно и уверенно. Рикардо не помнил, чтобы отец когда-либо так улыбался. Через год его мать, которую он почти не помнил, сгорела от скоротечной лейкемии. Комиссар так и не оправился от потери жены. Его характер, и без того довольно ворчливый и угрюмый, еще больше испортился. Мрачный и замкнутый, он стал для маленького Рикардо слишком строгим и эмоционально отдаленным отцом. Только в компании двух своих коллег и друзей ему иногда удавалось немного оттаять, да и то он был скорее тенью прежнего себя.

* * *

Когда в 1970 году Альберто Меццанотте вместе с женой переехал в Милан из Варезе, где они оба родились и выросли, ему было двадцать восемь лет и он занимал должность заместителя комиссара. Он был назначен в Мобильный отдел в квестуре на улице Фатебенефрателли, где и построил всю свою карьеру – сначала в отделе по борьбе с грабежами, а затем в убойном отделе, который возглавил в 1981 году. В 1988 году он возглавил Мобильный отдел и занимал эту должность в течение десяти лет вплоть до своей трагической смерти.

Милан в те дни был богатым и жестоким городом, сочной косточкой, которую бросают голодным собакам, готовым на все, чтобы вонзить в нее клыки. Со средним числом убийств, подбиравшимся к двум сотням в год, Милан дышал в спину Чикаго с его Диллинджером и Аль Капоне. Свистели пули, текла кровь, люди жили в вечном страхе.

Это были годы протестов и демонстраций – на площадях и улицах вспыхивали стычки и столкновения, а жертв терроризма с каждым днем становилось все больше и больше. Организованная преступность начала потихоньку раскидывать свои щупальца по городу, концентрируясь на отмывании денег и прибыльной индустрии похищения людей, а банды беспринципных и амбициозных гангстеров сражались за территорию с помощью автоматного огня.

Прежде всего две, разделенные кровавым соперничеством: банда из Катании, возглавляемая Франческо Турателло[17] по прозвищу Ангелочек, которая контролировала подпольные игорные заведения, проституцию и торговлю кокаином, и банда Ренато «Красавчика Рене» Валланцаски[18] из Комасины, специализирующаяся на грабежах и похищениях людей. Это были дерзкие и безжалостные преступники, которые, будучи загнанными в угол, без колебаний вступали в яростные перестрелки с силами правопорядка.

В то темное и кровавое время быть полицейским в Милане было опасно. Но Альберто Меццанотте не боялся. Можно сказать, что он отчаянно желал подобного, вечно находясь в поисках опасности и острых ощущений. Резкий и не склонный к компромиссам, Альберто обладал жестким моральным кодексом и сильным чувством государственности. Он был полицейским старой школы, гончей на охоте. Всегда присутствуя на местах преступлений и в первых рядах во время рейдов, способный на блестящие следственные прозрения, Меццанотте-старший не гнушался пачкать руки, если это было необходимо. Арест преступников для него был не просто работой – он считал это призванием, миссией. Когда Альберто преследовал добычу, то не успокаивался, пока она не оказывалась за решеткой, выслеживая бандитов с неумолимым упорством и настойчивостью. В своем кабинете он держал военную койку, на которой нередко ночевал во время решающих этапов важного расследования. Со своими людьми, которые ради него готовы были броситься в огонь, он был жестким и требовательным, но всегда верным и чрезвычайно заботливым. Преступники боялись и уважали его.

Через пару лет после прибытия в Мобильный отдел Альберто уже имел под рукой двух своих лейтенантов. Сын рабочего из Фалька, уехавшего из Венеции, чтобы избежать нищеты, Дарио Вентури вырос в муниципальном доме в Сесто Сан-Джованни на северной окраине Милана. По воле своих очень религиозных родителей он готовился стать священником и учился в малой семинарии Миланского архиепископства. Обманув их надежды, после службы в армии Дарио поступил в полицию и в первые годы службы, готовясь к экзаменам по ночам, окончил юридический факультет, чтобы иметь возможность участвовать в конкурсах для офицеров. Умный и амбициозный, методичный и решительный, Дарио сразу отличился своими способностями. Он знал правила и процедуры досконально и даже в самых критических ситуациях никогда не терял самообладания. Умелый посредник, он обладал острой чувствительностью к журналистским и политическим последствиям расследования. Что касается Томмазо Карадонны, то он был безрассудным отпрыском аристократической семьи из Палермо. Он надел форму из духа авантюризма и в пику своей семье. Томмазо был симпатичным и обаятельным болваном, щедрым, импульсивным и безрассудным до идиотизма. Опытный водитель, наделенный завидной меткостью, он никогда не отступал, когда нужно было рисковать своей шкурой. Он оказался в Милане в качестве наказания после того, как уничтожил служебную машину и пять других автомобилей во время безрассудной погони по улицам Палермо. Его страсть к хорошей жизни, красивым женщинам и азартным играм делала его в некотором роде похожим на негодяев, за которыми он охотился, – настолько, что порой можно было подумать, что ему ничего не стоит оказаться по другую сторону баррикад. Но его глубокое знание ночных клубов и игорных заведений города не раз оказывалось бесценным для их расследований.

Между этими тремя мужчинами, такими разными и во многом дополняющими друг друга, родилось нерушимое профессиональное и человеческое партнерство. Они стали неразлучны как на работе, так и вне ее. Именно вместе с Вентури и Карадонной Альберто Меццанотте отпраздновал рождение своего сына. Вместе с ними он оплакивал смерть жены. Дружба, связавшая их, пережила даже вторжение в их жизнь Ванессы Фабиани. Они познакомились с ней в 1984 году во время рейда в подпольный игорный зал, где та была вынуждена работать в качестве танцовщицы, чтобы собрать долг, который ее отец никак не мог выплатить заемщикам. Ей было двадцать шесть лет и она была красива настолько, что перехватывало дыхание. И Дарио Вентури, и Томмазо Карадонна влюбились в нее мгновенно. Оба они ухаживали за ней, но Ванесса в конце концов выбрала Карадонну. Вентури смирился с этим, стерпел – и даже стал шафером на свадьбе лучшего друга.

Под руководством комиссара Меццанотте «три мушкетера» провели необыкновенную серию великолепных арестов, которые сделали их имена легендарными. Именно они надели наручники на запястья Ренато Валланцаски в 1972 году за ограбление ресторана «Эсселунга» на Виале Монтероза. Еще раз Красавчик Рене был пойман ими позже, в 1980 году, после одного из его многочисленных побегов, в конце жестокой погони со стрельбой в метро. А в 1977 году в самом центре Милана они арестовали Франческо Турателло, положив конец его преступному правлению.

Но их шедевром стал арест Анджолино Эпаминонды, известного как Фиванец. Сын скромных катанских иммигрантов, Эпаминонда стал водителем, а затем правой рукой Турателло. После ареста последнего, чтобы унаследовать его корону, вместе со своими печально известными «индейцами» – сворой безумных убийц и наркоманов, – он не колеблясь вступил в бой с бандой братьев Мирабелла, оставшихся верными Ангелочку. Жестокая война, потрясшая город, оставила за собой шлейф из шестидесяти трупов. Привлечь к ответственности Фиванца для комиссара Меццанотте было идеей фикс. Он неустанно охотился за ним в течение многих лет, став его заклятым врагом, настолько, что гангстер однажды даже попытался уничтожить Альберто, напустив на него «индейцев», но потерпел неудачу. В 1980 году Фиванец впервые оказался за решеткой, но был освобожден за недостаточностью улик. Однажды ночью четыре года спустя комиссару наконец удалось найти квартиру, превращенную в некое подобие завода по производству «кокса», где, уже чувствуя дыхание полицейских на своей шее, прятался Эпаминонда. Мастерство Меццанотте заключалось в том, чтобы узнать пароль для входа в убежище и произнести его на строгом катанийском диалекте, чтобы ему открыли бронированную дверь, а затем ворваться внутрь с оружием наперевес.

В тюрьме Фиванец держал на стене камеры фотографию Меццанотте, на которую плевал каждое утро, как только вставал с постели. Но в конце концов он сдался. Во время жесткого допроса, играя на его ахиллесовой пяте – любви к своим детям, – комиссар убедил его рассказать все. Фиванец признался в семнадцати убийствах и сотрудничал со следователями, чтобы восстановить картину в еще примерно сорока случаях. Раскаяние Эпаминонды позволило Меццанотте и его людям в последующие годы провести впечатляющую серию арестов, ликвидировав целые преступные сообщества и, по сути, опустив занавес над той эпохой кровопролития и насилия.

Пути «трех мушкетеров» разошлись вскоре после того, как Альберто Меццанотте стал начальником Мобильного отдела в ранге заместителя комиссара – но для всех он навсегда остался «комиссаром Меццанотте». Перейдя в 1989 году в «Дигос», а затем в Интерпол, Дарио Вентури начал стремительную карьеру, которая, благодаря влиятельным связям, которые он приобрел со временем, привела его на вершину миланской полиции. Что касается Томмазо Карадонны, тот ушел в отставку в 1994 году после интрижки, все детали которой так и не были до конца прояснены (его подозревали в коррупции), и основал частную охранную компанию. Однако их дружба продолжалась до тех пор, пока неизвестный убийца не прикончил Альберто Меццанотте тремя выстрелами в упор в 1998 году.

* * *

– Ты знаешь, что я до сих пор не привык видеть тебя без «ирокеза»? – Голос Карадонны вывел Меццанотте из задумчивости; он и не заметил, как тот оказался рядом с ним.

– Уже много лет как у меня его нет, – ответил Рикардо, инстинктивно проводя рукой по голове. Когда-то у него была прическа «ирокез» с выкрашенным в рыжий цвет гребнем, оставшимся с тех времен, когда он был басистом «Иктуса», самой старой панк-группы, когда-либо украшавшей миланские андеграундные сцены. Меццанотте избавился от него в тот момент, когда решил стать полицейским, так же как и полностью порвал свои связи с тем миром.

– Это правда, но мы редко виделись после того, как ты поступил в полицию, между курсами подготовки и переводом в Турин. И знаешь, что я тебе скажу? Мне твой «ирокез» нравился, хотя беднягу Альберто тогда чуть удар не хватил.

«Чуть не хватил – это уж точно», – подумал Рикардо. Хотя определенно бывали моменты и похуже. Он не мог не вспомнить последнюю встречу с отцом, за два года до его убийства. Это было его самое болезненное воспоминание – и его самое большое раскаяние. После той ужасной ночи у них больше не было контакта, кроме пары коротких телефонных звонков. Смерть отца навсегда лишила Рикардо возможности примириться с ним.

– Ну, как у тебя дела на железной дороге? – сменил тему Карадонна, нарушив молчание, установившееся между ними.

– Для меня дела обстоят несколько лучше, чем в квестуре, я не могу этого отрицать. Но это точно не убойный отдел.

– Да, я тебя понимаю… Если у тебя крепкие яйца и желудок, то выше убойного прыгать некуда – это высший пилотаж для полицейского. Хотя, скажу тебе честно, отдел по борьбе с ограблениями был моим любимым.

– Почему?

– Больше погонь и перестрелок, – проворчал Карадонна, и они оба разразились смехом.

– О чем это вы тут шушукаетесь? – спросил Вентури, присоединившись к ним.

– Ничего, Дарио. Ты все равно не одобрил бы, – ответил Карадонна, толкнув Меццанотте локтем.

Несколько мгновений все трое молча смотрели на фотографии, затем Вентури произнес:

– Завтра, не так ли?

– Да, завтра утром. Наверное, мне придется дать показания.

– Прямая спина и нос по ветру, Кардо, – вмешался Карадонна. – Возможно, это станет для тебя неожиданностью, учитывая, что многие в квестуре думают о тебе, но, на мой взгляд, тебе нечего стыдиться. Ты выполнил свой долг, и Альберто гордился бы тобой.

– Думаешь? Мне всегда было интересно, как бы он повел себя на моем месте.

– Что именно он сделал бы, мне неизвестно. Твой отец мог быть непредсказуемым. Но в одном я уверен: он не позволил бы им уйти от ответственности. Не так ли, Дарио?

– Ну, Альберто мог бы сам хватать их по одному и отправлять пинками до самого Сан-Витторе, – шутливо заметил Вентури. – Но он был не просто полицейским, а комиссаром Меццанотте, – добавил он уже серьезнее.

Рикардо посмотрел на него.

– Ты думаешь, что я был не прав, обратившись к судье, не так ли? Я должен был сначала поговорить об этом с тобой?

– Да, Кардо, так было бы лучше. К этому вопросу можно было подойти более осторожно и осмотрительно, ограничив ущерб. Но что сделано, то сделано, и не стоит об этом теперь.

– Да, в таких вещах ты мастер, – вмешался Карадонна, обхватив Меццанотте за плечи и по-отечески обняв его. – Но мы – люди действия. Благоразумие и дипломатия – не наша сильная сторона.

– Ты всегда рассуждал больше яйцами, чем мозгами, Томмазо, в этом нет сомнений, – ответил Вентури. – Однако в отношении Кардо я все еще сохраняю некоторую надежду.

Меццанотте расхохотался, что вызвало у них облегчение и благодарность. В этот момент он почувствовал, что находится не на враждебной территории, а в последнее время это случалось с ним не очень часто.

* * *

К тому времени, когда Лаура вышла из Центра помощи, уже наступили сумерки. В темноте, опускавшейся на площадь Луиджи ди Савойя, уличные фонари и фары автомобилей бросали на здания и людей призрачный свет. В тот вечер Лаура сильно задержалась – ее смена давно закончилась, но нужно было очень много всего сделать. В Центре жизнь всегда била ключом – никогда не оставалось свободного времени. Для нее, столько прожившей в добровольной изоляции, отстраненности и бездействии, возможность стать наконец полезной, ощущать себя частью чего-то важного было опьяняющим и захватывающим опытом. Работа придавала ей сил, и Лаура впервые чувствовала себя живой, как никогда прежде. Отношения с матерью перешли в стадию открытой войны, и, даже опоздай она на ужин, ситуация не стала бы хуже.

Прижимая к себе сумку, она шла с опущенной головой по тротуару, тянущемуся вдоль боковой стороны вокзала, направляясь к трамвайной остановке. Два иммигранта с Востока, пившие пиво на ступеньках ворот, открыто разглядывали ее, когда она проходила мимо. Чуть дальше мужчина мочился на заднюю часть припаркованного фургона. Днем здесь все было иначе, и Лаура неохотно призналась себе в том, что с наступлением темноты вокзал становился куда более устрашающим. К тому же она была измотана, и от любой попытки сосредоточиться в висках начинала пульсировать тупая боль. Ей не терпелось принять душ и залезть в постель. Ужин, скорее всего, она уже пропустила.

Лаура ускорила шаг, когда к ней подошел коренастый парень, чтобы попытаться продать ей наркотики, одарив ее гнусной улыбкой. Она почувствовала внезапное ощущение холода, сопровождаемое дрожью, пробежавшей по позвоночнику. Лаура замерла, ее сердце бешено колотилось. Она с трудом дышала, словно воздух вдруг загустел. Нет, нет, только не сейчас… Этого не могло быть; несмотря на усталость, она была начеку, она ни на секунду не ослабляла свою защиту, стеклянный колокол в ее сознании был прочно установлен. И все же посторонние эмоции проникали в нее, не сталкиваясь с препятствиями, вместе с мрачным чувством угнетения. Вернее, набор эмоций. Это была мучительная смесь печали, боли и страха, которая, несмотря ни на что, почти заставила ее плакать. Лаура с недоумением огляделась вокруг, пытаясь найти источник, но он казался одновременно близким и далеким, везде и нигде, как будто эти интенсивные эмоции не были связаны с конкретным человеком, а витали в воздухе как ядовитое облако. Она никогда не испытывала ничего подобного; ей казалось, что ее засасывает в бездну отчаяния и мучений.

Затем Лаура заметила детей. Мальчик и девочка, с виду лет двенадцати и восьми. На нем были короткие шорты с бретельками, рубашка светлого цвета и кепка; на ней – летнее платье в цветочек, волосы украшали банты. Они скакали, держась за руки, по одной из дорожек маленького сада в центре площади, через дорогу. Лауре показалось странным, что в этот час такие маленькие дети бродят одни, но поблизости не было ни одного взрослого, который мог бы за ними приглядывать. В какой-то момент мальчик остановился и обернулся с серьезным выражением лица. На мгновение Лоре показалось, что он смотрит прямо на нее, а в его глазах горит странный огонек, – но затем он снова запрыгал вперед, таща за собой ту, что, по мнению Лауры, была его младшей сестрой. У нее возникло было желание последовать за ними, но эмоциональная буря, продолжавшая бушевать внутри нее, удерживала ее на месте. Когда она смотрела, как они уходят в направлении автомобильного туннеля, пересекающего железнодорожную эстакаду, соединяющую улицы Тонале и Перголези, эмоции, терзавшие ее, постепенно утихали, пока не исчезли совсем, оставив ее растерянной и дрожащей посреди тротуара.

* * *

Был час ночи, и Меццанотте уже в третий раз объезжал квартал в поисках парковки. Он оставил Аличе перед воротами уже двадцать минут назад, и найти место для машины было нужно позарез. На самом деле ему очень хотелось в туалет, и он уже пару раз чуть не врезался. На кузове его видавшей виды машины и без того было полно вмятин и царапин, и добавлять новые необходимости не было.

Дело в том, что Меццанотте был совершенно пьян. От бутылки виски – темного и таинственного – не осталось ничего, все было выпито до последней капли. В таком вечере он и нуждался – ему отчаянно не хватало возможности расслабиться в приятной компании. На следующий день, конечно, ему будет сложновато сосредоточиться, но, может, оно и к лучшему. Настроение Аличе тоже слегка улучшилось. Почти все время она беседовала с Ванессой, хоть и выглядела несколько напряженной. Ясно дело – копы справа, девочки копов – слева. Солидарность, чтоб ее…

Наконец Рикардо заметил свободное место. Оно частично выходило на проезжую часть, но какая разница, он действительно больше не мог терпеть. С помощью серии резких маневров ему удалось припарковать машину, чудом не повредив ее. Выйдя из машины, он сразу понял, что находится слишком далеко от дома, поэтому, хотя это было не очень правильно для стража закона, проскользнул между двумя мусорными баками на темной пустынной улице и, тяжело вздохнув, с облегчением, опорожнил мочевой пузырь.

Рикардо шел домой не по прямой; его голова кружилась как карусель. Сделав несколько шагов, он услышал за спиной голос:

– Инспектор Меццанотте…

Обернувшись, он едва успел удивиться тому, что к нему обращаются по фамилии и должности в такое время суток – и тут в живот ему прилетел сильный удар. Сморщившись от боли, Рикардо вслепую протянул руку и схватил за рубашку стоящего перед ним человека. Несмотря на то что он был застигнут врасплох и очень пьян, все равно мог бы взять верх над нападавшим. Если б тот был один… Но, к сожалению, у него был сообщник, который сзади нанес ему удар дубинкой по почке. Рикардо рухнул на колени с придушенным стоном – и больше ничего нельзя было сделать. Двое набросились на Меццанотте, осыпая его ударами кулаков и палок. Они старались не бить по лицу – возможно, чтобы не оставлять слишком заметных следов, – но в остальном не церемонились. Нападавшие не произнесли ни слова, но у Меццанотте не было ни малейшего сомнения в том, почему они его бьют. Предварительное слушание по делу было назначено как раз на следующее утро.

Все, что ему оставалось, это свернуться в позе эмбриона на асфальте, чтобы максимально обезопасить себя, и ждать, пока все закончится, надеясь, что они не увлекутся и не забьют его до смерти.

5

– Наблюдается ли у нас рост жалоб на убийство животных в последние недели? – повторил оператор миланского офиса НОЗЖ, Национальной организации по защите животных, на другом конце линии. – Нет, инспектор, насколько мне известно, нет.

– Я имею в виду животных, убитых варварским и жестоким способом, после того как их подвергли настоящим пыткам. Разрывание на части, ампутация конечностей и тому подобное, – уточнил Меццанотте, зажав трубку плечом и выдавливая из блистерной упаковки пару таблеток, которые он проглотил вместе с глотком воды из пластиковой бутылки. Затем добавил: – Особенно в окрестностях Центрального вокзала.

– Я не… Подождите, раз уж вы упомянули об ампутированных конечностях, на прошлой неделе одна женщина сообщила нам, что нашла под своим домом искалеченную кошку. Это не сразу пришло мне в голову, потому что мы классифицировали это как случайную смерть. Дама была убеждена, что ее переехал трамвай. У этой бедной скотины был разорван живот и отрублены все четыре лапы.

– Где живет эта дама?

– Позвольте мне проверить… вот: на углу Виа Тонале и Виа Саммартини.

«Прямо напротив вокзала», – подумал Рикардо.

– Спасибо, вы мне очень помогли.

Потянувшись, чтобы положить телефонную трубку, он почувствовал боль в боку и застонал. Хотя Меццанотте продолжал накачивать себя обезболивающими препаратами, он чувствовал боль повсюду. Его тело было покрыто синяками и ссадинами. Возможно, одно ребро треснуло. Тем не менее он полагал, что ему повезло: ничего не сломано и, похоже, внутреннего кровотечения тоже не было.

Рикардо оперся локтями на стол и спрятал лицо в ладонях. Он чувствовал себя тросом, натянутым до предела под воздействием слишком тяжелого груза. В том, что он рано или поздно лопнет, сомнений не было – но надолго ли его хватит? Меццанотте ощущал, как мало-помалу начинают лопаться и трещать волокна этого самого троса, как он изнашивается.

Накануне вечером Рикардо притащился домой, проглотил горсть обезболивающих и забрался в постель, не разбудив Аличе. Он ничего не сказал ей об избиении – в том состоянии, в котором его подруга находилась в последнее время, она с ума сошла бы от ужаса. Утром, ожидая в коридоре здания суда, Рикардо был так напичкан лекарствами, что заснул прямо на скамейке, и секретарю суда пришлось трясти его, чтобы объявить, что его вызывают в зал заседаний. В зале суда ему стоило нечеловеческих усилий нормально пройти к скамье, не скривившись от боли. Он был настолько полон гнева, что без труда и колебаний ответил на все вопросы прокурора, глядя прямо на группу обвиняемых, не опуская глаз.

Позже, в отделе, новость о его показаниях уже распространилась, и его коллеги снова стали относиться к нему как к вредителю. Ему отчаянно нужно было что-то, что занимало бы его разум, чтобы сосредоточиться, чтобы не думать обо всем том дерьме, которое сыпалось на него. И единственное, что у него было, – это дело о мертвых животных.

Прежде чем позвонить в Национальное агентство по защите животных, Меццанотте обошел весь вокзал, задавая вопросы железнодорожным служащим, уборщикам, владельцам магазинов. Он также допросил мужчин из службы наблюдения супермаркета. Во время ужина у Вентури, разговаривая с Томмазо Карадонной – чей бизнес, как подозревал Рикардо, в последнее время шел не очень хорошо, – он узнал, что именно его компания отвечает за безопасность супермаркета на Центральном вокзале, и попросил его задать несколько вопросов охранникам. Включая два случая, непосредственным свидетелем которых был Меццанотте, он выявил пять убийств кошек, которые можно было с относительной уверенностью приписать одной и той же руке, плюс еще несколько случаев, информация о которых была слишком расплывчатой и неточной, чтобы вселять особую уверенность. Рикардо приказал и патрульным, и двум своим информаторам впредь держать ухо востро и докладывать ему обо всем, что связано с гибелью животных.

К этому времени он уже почти не сомневался: кто-то уже около месяца убивает кошек, а потом раскладывает их по всему вокзалу. Какого черта он это делает и почему именно на вокзале, было большой загадкой. Правда, в конце концов речь шла не более чем о животных – о преступлении, за которое полагается лишь штраф, – но Меццанотте не мог игнорировать едва уловимое беспокойство, которое продолжала вызывать в нем манера этих убийств. Он решил, что пришло время сообщить об этом комиссару Далмассо. Отметил места находок на карте и приступил к написанию служебного отчета об этом деле.

* * *

Войдя в кабинет начальника, Меццанотте обнаружил его за рабочим столом сосредоточенно подписывающим бумаги. На нем был потрепанный бежевый костюм без галстука, и выглядел комиссар помятым и усталым. Даже его прическа была не в порядке – сквозь всклокоченные волосы просвечивала лысина. Когда Рикардо положил перед ним свой отчет, комиссар ненадолго поднял голову, поблагодарив его кивком. Через несколько мгновений, заметив, что Меццанотте все еще в кабинете, всем своим видом показывая, что не собирается уходить, он снова поднял голову и вопросительно изогнул бровь.

– Вот, комиссар, я подумал, что вы могли бы взглянуть на это прямо сейчас. Я думаю, это важно…

У Далмассо возникло искушение оправдаться большой занятостью, но все же он со вздохом сдался, отложил ручку, дал инспектору знак присесть и протянул руку к отчету.

Пока начальник читал его, Меццанотте оглядывался по сторонам. Нельзя сказать, что Далмассо приложил много усилий к обживанию своего кабинета. Помимо письменного стола, в небольшой комнате находились металлический шкаф для бумаг и книжный шкаф, переполненный папками. Никаких растений и украшений. На стенах, выполненных в том же блекло-зеленом цвете, что и остальная часть секции, висел лишь вечно актуальный календарь Государственной полиции и фотография президента республики. Единственным вкладом Далмассо в декор, казалось, были два фото в рамках рядом с компьютером. Его жена – и маленькая парусная лодка, которую он держал на берегу озера Маджоре. Ни у кого в отделе не было сомнений в том, кто из них двоих стоит на первом месте в списке симпатий комиссара. Как только у него выдавалась свободная минутка, он мчался к озеру, чтобы поплавать в этой хрупкой скорлупке. Пресноводный моряк – определение, которое, по мнению Меццанотте, подходило ему как нельзя лучше. Он считал Далмассо в целом хорошим человеком и не самым худшим начальником, который у него был, но и отнюдь не бесстрашным львом. Он был бы хорошим полицейским, если б не имел склонности уклоняться от решения проблем, вместо того чтобы решать их при первой возможности, и если б не был всегда слишком осторожен, чтобы угодить вышестоящим и вообще не наступать на пятки тем, кто мог бы доставить ему неприятности.

Закончив читать, комиссар положил отчет обратно на стол и откинулся на спинку кресла, переплетя руки на животе. Он всматривался в Меццанотте, прищурившись маленькими, близко посаженными глазами.

– Отличный отчет, инспектор, точный и обстоятельный. Вы провели очень тщательную работу.

– Спасибо, комиссар, – немного нетерпеливо прервал его Рикардо. – Я считаю, что мы должны официально начать расследование. И хотел бы сам за него взяться.

– …Тщательность, достойная лучшего применения, позвольте мне добавить, – заключил Далмассо, не обращая внимания на прерванный разговор.

– Я… Что?.. – запнулся Меццанотте, застигнутый врасплох. Затем, не сумев скрыть разочарование, уточнил: – Значит, вы не намерены доверить мне расследование?

– Ни вам, ни кому-либо другому, инспектор. Мы находимся в эпицентре урагана, если вы забыли. Мне в спину дышит начальник отделения, он звонит мне каждый день, ему нужны результаты, и на данный момент, несмотря на все усилия, которые мы прилагаем, мне нечего ему предложить. Я люблю животных как никто другой, но сейчас горстка мертвых кошек не стоит на первом месте в списке наших приоритетов.

– Кто-то на Центральном вокзале систематически мучает и убивает животных с невиданной жестокостью, – проворчал Меццанотте. – Мне кажется, есть повод для беспокойства. Разве мы не должны попытаться понять, что стоит за этим?

– Хорошо, Меццанотте, хорошо. – Далмассо широко развел руки в стороны с примирительной улыбкой. – Если вы действительно хотите привлечь внимание к этому вопросу, я не буду вас останавливать – но не более того. Время и ресурсы отдела не должны быть потрачены впустую. Я ясно выражаюсь?

– Да, синьор, совершенно ясно.

Меццанотте встал слишком резко, почувствовав мучительную боль в груди.

– Что-то не так, инспектор? Вы себя хорошо чувствуете?

– Я в порядке, ничего страшного, – ответил Рикардо сквозь стиснутые зубы, выходя из кабинета нетвердыми, шаткими шагами.

* * *

– Простите, я не поняла…

В тот день Лаура просто не могла сосредоточиться. Она даже не вполне поняла, о чем ей читали лекцию в университете утром, и даже сейчас, в Центре помощи, постоянно отвлекалась. Девушка все еще была глубоко расстроена тем, что произошло два дня назад. И сбита с толку. Она была так довольна – казалось, все идет своим чередом, она чувствовала, что начала управлять своей жизнью… Но вся ее уверенность рухнула за несколько мгновений, как песчаный замок, унесенный волной. С «даром» всегда все так и обстояло. Каждый раз, когда ей казалось, что она обрела опору, что ей удалось подчинить и приручить его, случалось что-то, что возвращало ее в исходную точку.

Лаура никак не могла перестать думать об этом. Как это было возможно? Ей никогда не приходило в голову, что стеклянный колокол окажется совершенно неэффективным, что эмоции преодолеют этот ментальный барьер без малейших трудностей. Как и в первый раз, она не могла определить их происхождение, словно они исходили не от конкретного человека, а полностью пронизывали окружающее пространство. Кроме всего прочего, Лаура не могла вспомнить, чтобы когда-либо в своей жизни испытывала нечто подобное: концентрацию негативных эмоций такой интенсивности, что она испугалась, что ее сердце разорвется. Как будто мир стал негостеприимной пустошью, местом страданий и мучений, из которого навсегда исчезли все следы любви, жалости и надежды. Ад на земле – именно такой образ вызвали у нее эти эмоции. Сама мысль о том, чтобы снова испытать подобное, приводила ее в ужас. А потом были двое детей, которых она видела в маленьком саду… Почему-то у нее сложилось впечатление, что они связаны с тем, что она испытывает, но, прокручивая все снова и снова в голове, Лаура начинала сомневаться в том, что поняла все верно. Кто знает, что они делали в этот час в таком опасном месте, как вокзал… Возможно, жили поблизости или были детьми кого-то из иммигрантов с Востока, проводивших все дни на площади. Однако девушка была уверена, что в этот момент они были одни и никто их не сопровождал.

– Не могли бы вы повторить, пожалуйста?

С большим трудом ей удалось закончить интервью с молодым сенегальцем, просившим помощи в продлении вида на жительство, быстро набросать несколько заметок на карточке, затем подать знак другому волонтеру возвращаться с перерыва, схватить свой рюкзак и поспешить в туалет. Чуть раньше Лаура почувствовала небольшое напряжение в паху и ощущение влаги между ног. Она ждала их несколько дней, и вот они появились – и притащили с собой месячные. Девушка вошла в дамскую комнату, поспешно расстегнула джинсы и стянула их вместе с трусиками. Катастрофа, иначе не скажешь… Она оторвала длинную полоску туалетной бумаги и с несколько истерическим неистовством начала приводить себя в порядок, но была вынуждена остановиться из-за шквала рыданий, которые подступили к горлу. По щекам потекли слезы. Лаура опустилась на унитаз, не в силах сдерживаться. Ей хотелось бы свалить все на гормональные изменения из-за месячных, но она знала, что это неправда, по крайней мере не полностью. Просто все было так сложно, ее жизнь пришла в полный беспорядок, и Лаура чувствовала себя ужасно уставшей и одинокой. Она отчаянно нуждалась в разговоре с кем-то, в теплых объятиях, но у нее не было парня и друзей, с которыми она была бы достаточно близка, бабушка умерла много лет назад, а родителям – так уж получилось – было абсолютно все равно. Рядом не было никого, кто мог бы приободрить ее, утешить, успокоить. Ей приходилось полагаться только на себя, как это было всегда, и выживать за счет собственных сил, пока они у нее оставались.

Согнувшись пополам на унитазе, Лаура позволила своим слезам течь свободно. Как только почувствовала себя немного спокойнее, она шмыгнула носом, закончила подмываться и вставила тампон. Склонившись над раковиной со сколами, несколько раз ополоснула лицо холодной водой, слабо улыбнулась своему отражению в зеркале и вышла из уборной.

Вернувшись в большую комнату, Лаура сразу же заметила стройную фигурку, силуэт которой виднелся в дверном проеме, и направилась к ней. Соня замешкалась у входа в Центр, прикусив внутреннюю сторону щеки. На ней, как и в тот раз, были розовая балетная юбка и кожаная куртка, но сейчас наряд дополняли чулки в сеточку, порванные в нескольких местах, и черный кружевной топ. Очаровательная темная фея с помятыми крыльями.

– В прошлый раз ты сказала мне, что мы можем поговорить, – с легким смущением начала Соня, убирая розовую челку с глаз. – Я просто проходила мимо и решила заглянуть… если тебе не сложно.

– Вовсе нет! Я рада, что ты вернулась. Пойдем, присядем.

От ее внимания не ускользнули подбитый глаз и опухшая, рассеченная нижняя губа девушки. Слишком уж легко Соня получала травмы, чтобы полагать, что все это не более чем случайность.

* * *

Никто не мог помочь ей, но Лаура могла помочь другим – в частности, Соне. Именно из этого, думала она, пока они шли к ее столику, нужно черпать силы, чтобы не сдаваться.

Когда девушки сели напротив друг друга, Лаура попыталась растопить лед, направив разговор на их общую страсть к танцам. Соня рассказала ей, что всегда любила танцевать, даже в детстве, и начала брать уроки, когда ей было десять лет. Она мечтала стать телеведущей. Но была вынуждена бросить школу танцев после того, как два года назад ушла из дома. Лаура спросила ее, почему она ушла; Соня замялась и сказала лишь, что ситуация в семье стала неприемлемой.

После паузы и неловкого молчания Лаура задала ей вопрос, который все это время вертелся у нее на языке:

– Что с тобой случилось, Соня? Кто сделал это с тобой?

Девушка колебалась. У нее был растерянный вид, и из-за этого она казалась еще более хрупкой и молодой, чем была на самом деле.

– Ничего такого, я просто ударилась…

– Скажи мне правду. Это был он, не так ли? Твой парень. Он тебя избил?

Соня кивнула.

– Время от времени он это делает. Когда я не… – Ее поврежденная губа дрожала, а глаза остекленели; она пыталась сдержать рыдания. Потом добавила шепотом: – Он требует, чтобы я… он заставляет меня… чтобы… я больше не хочу делать с ним такие вещи.

Она не могла продолжать. Крупные слезы вместе с макияжем стекали по ее щекам темными ручейками.

В перерывах между рыданиями Сони Лауре потребовалось некоторое усилие и много терпения, чтобы понять из невнятных фраз, что ее парень, Артан, – мелкий албанский наркоторговец – заставляет ее заниматься проституцией, держит ее привязанной к себе наркотиками и, если это перестает работать, избивает.

Лаура попыталась убедить девушку в том, что ей следует отказаться и от него, и от героина, но Соне некуда было идти – она ни при каких обстоятельствах не вернулась бы домой – и она не могла прекратить употреблять наркотики; уже пыталась пару раз и всегда срывалась.

Когда же Лаура предложила ей возможность попасть в реабилитационный центр, Соня словно ожила, и на мгновение Лаура почувствовала, как в ее душе распускается росток надежды. Да, это было бы здорово, правда. Но, к сожалению, невозможно. Она слишком боялась Артана, он постоянно контролировал ее, а когда злился, становился просто невыносимым. Если у него возникнет хоть малейшее подозрение, что она собирается бросить его, Артан заставит ее заплатить. Однажды он сказал ей так: если узнает, что она уходит к другому, то порежет ее так, что на нее никто никогда не посмотрит.

Чтобы успокоить и ободрить ее, Лаура пообещала, что поможет ей, нужно только правильно организовать побег. Но Соня, внезапно осознав, сколько прошло времени, прервала ее. Ей нужно было немедленно уходить, если она не хочет, чтобы Артан узнал, что она ушла без его разрешения. Перед тем как Соня убежала, Лаура успела дать ей свой номер телефона и взять с нее обещание, что она все обдумает и, как только примет решение, свяжется с ней.

* * *

– Тебя подвезти, Лаура? Моя машина рядом.

… Было уже девять часов вечера, и Лаура стояла возле бара на углу площади Дука д’Аоста и улицы Витрувио вместе с Леонардо Раймонди и другими волонтерами. Уже стемнело, и ярко освещенный фасад вокзала царил над полумраком площади, оттеняя легкий, почти парящий силуэт небоскреба «Пирелли».

Когда Центр закрылся, Раймонди пригласил их на аперитив – время от времени он это делал. До сих пор Лаура всегда отказывалась, но в этот вечер, хоть и очень устала, она чувствовала необходимость побаловать себя; а еще ей требовалось рассказать Лео о Соне и посоветоваться о том, как правильно вести ее дело. Вместо коктейля она заказала приправленный специями томатный сок – если что и делало ее особенно уязвимой перед натиском эмоций, так это алкогольное опьянение, – но это не помешало ей провести приятный час с остальными. Раймонди согласился, что в таком случае, как у Сони, реабилитационный центр будет лучшим решением, дав ей несколько подсказок и практических предложений. Однако он также напомнил ей, что политика Центра заключается в том, чтобы брать на себя ответственность лишь за тех, кто прямо обращается за помощью и проявляет явную готовность встать на путь выздоровления. Форсирование ситуации и навязывание помощи в иных случаях может оказаться абсолютно бесполезным.

Среди присутствующих волонтеров был Лорис, бывшая модель и бывший кокаиновый наркоман, который только что предложил подвезти ее и теперь с улыбкой ждал ответа. Высокий, широкоплечий, в рубашке «Лакост» и узких джинсах, обтягивающих его мускулистые ноги, Лорис действительно был парнем что надо. Он всегда был полон внимания и доброты по отношению к ней, и Лаура давно знала, что он неравнодушен к ней. Это была одна из незаслуженных привилегий, которые давал ей «дар»: она почти всегда могла почувствовать, нравится ли кому-то и насколько сильно.

Было бы легко воспользоваться этим, чтобы облегчить чувство одиночества, охватившее ее. Какая-то часть ее просто хотела скользнуть в машину и оказаться в его объятиях. Но к Лорису она чувствовала не более чем обычное влечение – он был не в ее вкусе, хотя Лаура знала, что парень не просто хотел немного развлечься, а действительно был увлечен. Лучше, решила она, сказать ему правду – пусть это и разочарует его сейчас, чем потом разобьет ему сердце.

– Спасибо, но в этом нет необходимости, я хочу прогуляться.

Лаура вежливо попрощалась со всеми, расцеловав с особой нежностью удрученного Лориса, и отправилась в путь. Чтобы сесть на трамвай, ей нужно было пересечь привокзальную площадь и выйти на площадь Четвертого Ноября, но какое-то предчувствие направило ее шаги обратно к Центру. Когда она шла по направлению к площади Луиджи ди Савойя, ее сердце начало биться сильнее – и мрачное, гнетущее чувство не заставило себя долго ждать.

Лаура заметила их издалека среди деревьев и клумб в саду – и не сомневалась, что это снова они. Мальчик и девочка, он на три-четыре года старше. Одни, даже сейчас, хотя было уже позднее, чем в прошлый раз. Они стояли неподвижно, рука об руку, повернувшись лицом в ее сторону. Как только поняли, что она их увидела, развернулись и начали скакать по подъездной дорожке. Это было нелепо, но Лауре показалось, что они ждут именно ее.

Именно тогда – словно внезапно поднявшийся ветер, который быстро набирает силу и вот-вот превратится в смерч – эмоции накрыли ее особенно яростно. Они были такими же, как и тогда – страх, грусть и боль в чистом виде, – и, как и в прошлый раз, несмотря на то что Лаура ожидала этого и сосредоточилась, чтобы максимально укрепить стеклянный колокол, они с обезоруживающей легкостью преодолели ее психическую защиту. Лаура чувствовала, как каждая частица света и тепла в ней высасывается, погружая ее в ледяную тьму, кишащую ужасами.

Она пошатнулась. У нее было искушение броситься на землю в слезах, потому что в этой темноте уже ничто не имело смысла и не оставалось никакой надежды, но усилием воли Лаура заставила себя продолжать. Она хотела понять, что с ней происходит и почему, и каким образом это связано с двумя детьми.

В этот момент один из автобусов, которые постоянно отправлялись и прибывали на площадь, остановился перед подъездной дорожкой, по которой скакали маленькие брат и сестра, скрыв их из виду. Боясь потерять их, Лаура ускорила шаг, несмотря на то что это стоило ей огромных усилий. Она почти бежала по тротуару, идущему вдоль боковой стороны вокзала, куда выходила и дверь Центра помощи. Миновав припаркованный автобус, снова увидела их. Дети весело скакали по тротуару, граничащему с садом, на противоположной стороне улицы. Как и два дня назад, они направлялись к задней части площади, где открывалось устье туннеля, проходящего над железнодорожной эстакадой.

Взяв себя в руки, Лаура снова ускорила шаг и сошла с тротуара, чтобы перейти дорогу, ни на секунду не упуская из виду детей. Дойдя до центра проезжей части, когда ее отделяли от них всего несколько метров, она поняла, что они что-то напевают. Лаура едва слышала слова, их голоса доносились до нее как слабый шепот на ветру, – но этого было достаточно, чтобы узнать детский стишок-песенку, даже если в ее памяти она звучала несколько иначе.

Звездочка-звезда,

Ночь уже так близко,

В комнате моей темно,

Я боюсь до дрожи.

Наверху, на крыше, – совы,

Монстры под кроватью

Клацают зубами.

Спать мне так страшно,

Но знаю, рядом с мамой

Страшно мне не будет.

Она была всего в нескольких шагах от них, когда оглушительный рев сигнала заставил ее вздрогнуть. Лаура внезапно повернулась, ослепленная двумя огромными фарами, мчащимися на нее. С пронзительным визгом шин автобус остановился в нескольких сантиметрах от Лауры. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы оправиться от испуга, когда водитель высунулся из бокового окна, что-то крича ей вслед. Она безуспешно искала взглядом детей, но их не было – и внутри нее возник эмоциональный вихрь.

* * *

Это утро было незабываемым до отвращения. Неурядицы и неприятности сыпались как из рога изобилия. Меццанотте возвращался после особенно сложной операции – один мужчина разделся догола и, забравшись на парапет одной из террас над билетными кассами, приставил горлышко предварительно разбитой бутылки к своему горлу. Он оказался 30-летним мужчиной с психическим расстройством, одним из многих, кто, брошенный на произвол судьбы семьей и медицинскими учреждениями, очутился на вокзале. Его неестественная худоба, выпирающие кости, длинные волосы и нечесаная борода делали его похожим на истощенного Христа. Он потребовал переговоров с начальником вокзала, угрожая суицидом. Его крики, эхом отдававшиеся в огромном зале, привлекли целую толпу зрителей, которых сотрудники «Полфера» с трудом удерживали на расстоянии. Чего хотел мужчина, они не могли понять; возможно, он и сам не знал. Потребовался час переговоров под руководством начальника вокзала, в ходе которых мужчина не раз был близок к тому, чтобы вогнать осколок стекла себе в сонную артерию, прежде чем Меццанотте смог незаметно подойти достаточно близко, чтобы схватить его за вооруженную руку и потянуть вниз.

Этот день с самого утра был отвратительным. На утренней планерке у Рикардо случилась бурная дискуссия с комиссаром Далмассо. Он предложил увеличить количество патрулей в штатском, которые, по его мнению, гораздо более эффективны в раскрытии преступлений, чем патрули в форме, что изменило бы существующие порядки. Но шеф и слышать об этом не хотел. По его словам, присутствие полицейских в форме не только сдерживает преступников, но и успокаивает – что куда важнее – туристов и путешествующих. Суть дела против внешней картинки – и, разумеется, внешняя картинка победила. На памяти Рикардо такое происходило не впервые, но бесило по-прежнему, задевая за живое.

Между тем в ходе операции «Большая уборка» пошли одна неудача за другой. На предыдущей неделе был проведен еще один большой рейд, и снова в течение нескольких дней на смену задержанным наркоторговцам и депортированным нелегальным иммигрантам пришли другие. Был объявлен и третий рейд, но теперь он оказался под вопросом – видимо, не хватало ресурсов. К счастью, в последнее время не происходило никаких особо серьезных происшествий, поэтому осада СМИ ослабла, а затем было отложено начало ремонтных работ, объявленных Далмассо, что сделало зачистку вокзала менее срочной. Одним словом, хотя проблемы не были решены даже отдаленно, чрезвычайная ситуация постепенно отступала. До следующего кризиса.

Что касается «убийцы кошек» – так иронично называли его в отделе некоторые коллеги, которых Рикардо застал сплетничающими о его увлечении, – то никаких новостей не приходило уже две недели. Других находок не было – по крайней мере, он об этом ничего не знал. Возможно, он действительно ошибся, придав слишком большое значение какой-то мелочи… Этот парень, кем бы он ни был, должно быть, просто устал разрывать бедных зверей на части и нашел себе другое занятие.

Единственное, чему мог порадоваться Рикардо, так это тому, что угрозы в его адрес, похоже, прекратились – по крайней мере, на время. После предварительного слушания, закончившегося вынесением приговора всем обвиняемым, он больше не получал ни анонимных телефонных звонков, ни других угроз. Возможно, злоумышленники поняли, что попытки запугать его оказались напрасны, особенно после того, как он дал показания в суде. Если, конечно, они не собрались решить проблему в корне и убрать его физически, что он никак не мог исключать.

Рикардо поднялся по одной из боковых лестниц, на вершине которой высокие колонны вели в Главную галерею. Солнечный свет струился через мансардные окна, заставляя сиять мрамор на стенах, майолику декоративных панелей и латунь люстр в стиле ар-деко. Время обеда уже давно прошло, и Меццанотте раздумывал, сделать ли ему настоящий перерыв, сидя за столиком в «Гран-баре», или прихватить что-нибудь из бесплатного магазина сэндвичей, устроенного в отвратительной сборно-разборной конструкции, загромождавшей центр галереи, и съесть это на своем рабочем месте, пока он занимается бумажной работой, когда зазвонил его мобильный телефон.

– Привет, Шизик. Что случилось? – произнес Рикардо, увидев имя на экране.

– Эй, инспектор, как дела? Ты, кажись, интересовался всем, что касается мертвой животинки, верно?

– Верно. У тебя есть что-нибудь для меня?

– Есть один мой знакомый, панк, который во время своих разъездов часто останавливается здесь, на вокзале, на пару-тройку дней. Короче, вчера кто-то пришил одну из его собаченций.

– Собаку? Разве она не попала под машину или что-то в этом роде?

– Нет, нет, чувак. На части порвали, вот что он сказал. Хреново было… Прям вообще кошмар кошмарский, чесслово.

– Понял, Шизик… Мне нужно поговорить с ним. Ясно?

– Так точно, инспектор; встретимся у входа в управление. Без десяти тыщ лир не приходи, ага?

– Десять евро, Шизик. Евро.

– Неважно; не забывай их, чувак. Мир, он, это, должен крутиться.

Через несколько минут они встретились у бокового входа, выходящего на площадь Четвертого Ноября. Шизик уже ждал его перед раздвижными дверями небольшого супермаркета на первом этаже станции, где покупатели самых разных национальностей смешивались с бродягами, собирающимися запастись дешевым вином в картонных упаковках, и наркоманами, пытающимися найти что-нибудь для перепродажи. Информатор был одет в поношенные вельветовые брюки и выцветшую гавайскую рубашку. Создавалось впечатление, что он выловил эту одежду не из гардероба, а из мусорного бака. Выглядел Шизик неважно. Его лицо было бледнее, чем обычно, а глаза обведены глубокими темными кругами.

– Ты когда-нибудь думал бросить это дело? – спросил Меццанотте, когда они шли вдоль вокзала по направлению к началу улицы Саммартини.

Шизик бросил на него искренне изумленный взгляд.

– Порвать?.. Я никогда не смогу. У тебя есть жена, инспектор?

– Нет.

– А девчонка?

Меццанотте немного замешкался, прежде чем ответить «да». Судя по тому, что происходило с Аличе, он не был уверен, что она останется с ним надолго.

– Ну а я вроде как женат на героине, чувак. Я люблю ее, эту маленькую белую сучку, ничего не могу с собой поделать. И не знаю, как говорится, к лучшему это или к худшему. Пока смерть не разлучит нас…

Миновав метро на уровне улицы Тонале, они обогнули левую сторону вокзала до входа в погрузочно-разгрузочную зону, окаймленную портиком, в том месте, где в семи метрах над их головами, на уровне железных конструкций, заканчивались навесы, закрывающие выездной двор. Далее на добрый километр тянулись так называемые соединенные склады – длинные ряды помещений, изначально предназначенных для размещения складов и магазинов, встроенных в обе стороны насыпи железнодорожного полотна, которые сейчас в основном были в запущенном состоянии.

У основания одной из боковых колонн портика, наполовину скрытый за припаркованными автомобилями, находился небольшой импровизированный лагерь. На двух рваных спальных мешках, среди всякого хлама и кучи пустых пивных банок, сидели мужчина лет тридцати и девушка помоложе; оба выглядели грязными и запущенными. У их ног дремали три одинаково грязные собаки небольшого размера и непонятной породы.

Мужчина с руками, покрытыми татуировками, и пирсингом на лице, среди которого был болт, вмонтированный в нижнюю губу, без особого успеха практиковался в жонглировании тремя яблоками. Он сделал паузу, чтобы поприветствовать Шизика, который подошел и присел перед ним. Меццанотте стоял в нескольких шагах, выжидая, пока эти двое негромко переговаривались. Тем временем девушка с длинными разноцветными косами и булавкой, воткнутой в одну ноздрю, занятая приготовлением чего-то в помятой кастрюле на походной плитке, все это время смотрела на него с откровенным пренебрежением к его форме, даже не пытаясь спрятать зажженный «косяк», который она держала в пальцах.

Когда через несколько минут грязный панк бросил на него взгляд, сопровождаемый кивком согласия, Меццанотте с некоторым облегчением шагнул вперед, стряхивая с себя враждебность этого взгляда.

– Шизик сказал мне, что кто-то убил одну из твоих собак, – сказал он, после того как его информатор представил их.

– Убили? Зарубили! И он был для меня больше, чем просто пес. Мы заботились друг о друге, делились всем… Мне так хреново, будто я брата потерял.

– Ты знаешь, кто это сделал?

– Нет, к счастью для него, я не знаю, кем был тот ублюдок. Иначе… – Его руки дрожали от гнева, а вены на шее страшно вздулись, пока он подыскивал слова, которые никак не приходили ему на ум.

– Ладно, ладно, успокойся… А теперь расскажи мне все с самого начала.

– Ну, я нашел Дарко на свалке, когда тот был чуть больше щенка. Его выбросили подыхать на помойку. У него были очень тяжелые травмы; я думаю, что он участвовал в подпольных боях за деньги. Он был в плохом состоянии, но я заботился о нем, и он полностью поправился. Знаешь, он ведь был чистокровный, Дарко. Великолепный образчик аргентинского дога. Во взрослом состоянии – зверь весом более сорока килограммов. Я спас ему жизнь, но он отплатил мне тем же. Вот так, однажды ночью, несколько лет спустя, два скина напали на меня во сне и избивали до полусмерти. Если б не Дарко, они бы разделали меня на месте. Он укусил одного за ногу, оторвав половину икры, затем набросился на другого. Я остановил его за мгновение до того, как он вогнал свои зубы ему в яремную вену.

– Я думал, ты расскажешь мне о том, как его убили, – сказал Меццанотте, у которого не хватило духу перебить мужчину, но он воспользовался первой же паузой, чтобы вернуть его к теме.

– Ах да, извини… Три дня назад мы проснулись чуть позже обычного, а Дарко все не было. Накануне вечером мы налегали на курево и пиво, так что, наверное, спали шибко крепко… Не знаю, что могло случиться ночью. В любом случае, он никогда вот так не пропадал. Через несколько часов, когда Дарко все еще не вернулся, я начал волноваться. Мы должны были уехать в тот же день в Лигурию, где нас ждали друзья, но я не мог уехать без него. Я потратил два дня на его поиски. Весь район обскакал на своих двоих, у всех спрашивал – никто моего пса не видел. Вообще никто. У меня было предчувствие, что с ним случилось что-то плохое, поэтому, когда вчера утром кто-то сказал мне, что заметил мертвую собаку у входа в туннель, проходящий под станцией, я уже знал, что это Дарко. Я и представить себе не мог, в каком состоянии найду его. Боже, как они его обкромсали… Отрезали ему лапы, все четыре. Вспороли его – рана шла от паха до шеи. И… и… – Когда он смог продолжить, глаза его остекленели, а голос прервался. – Они вырвали из груди его сердце.

– Подожди, что? Сердце, говоришь? Ты уверен?

«Это он, это мой объект, он снова это сделал», – сразу же подумал Меццанотте, как только панк начал перечислять раны, нанесенные животному. Но эта последняя деталь выбила его из колеи.

– Да, я уверен, черт возьми! Чтобы вытащить его, им пришлось сломать ему ребра.

«Дерьмо, – подумал Рикардо. – Возможно ли, что это произошло и в предыдущие разы, что это тоже часть его modus operandi[19]?» Это была деталь, которая не всплывала в других случаях, о которых он слышал, и он не обнаружил подобное на единственном трупе, который ему удалось осмотреть лично. Правда, у него было всего несколько мгновений, чтобы сделать это. Но на фотографиях, которые Рикардо снял своим мобильным телефоном, была видна раздробленная грудная клетка кошки, поэтому было более чем вероятно, что ее сердце также было удалено. Он понимал, насколько поверхностны и ограниченны его знания в этом расследовании, при условии что его можно назвать таковым. Кто знает, какие еще полезные подсказки он мог бы получить, если б вышло провести настоящее расследование на местах находок и подвергнуть трупы животных тщательному осмотру?

– Я хотел бы увидеть тело, – сказал он мужчине, которого утешала его подруга.

– Нет. Я уже похоронил его.

– Где?

– Хрен я тебе скажу, коп! Теперь он в лучшем мире, и тебе не выкопать его, чтобы снова мучить.

«Бесполезно настаивать, – размышлял Меццанотте, – он никогда не скажет, даже если я пригрожу посадить его в тюрьму за сокрытие сведений… на что к тому же у меня и права-то никакого нет. В любом случае, все это не было пустой тратой времени, теперь я знаю кое-что еще. Во-первых, он не остановился и продолжает убивать; он находит свою добычу здесь, в этом районе, отвозит ее туда, где может спокойно зарезать, а затем бросает трупы тут и там вокруг вокзала, не особо заморачиваясь тем, чтобы их прятать; более того, он явно хочет, чтобы животных побыстрее нашли. Скорее всего, помимо ампутации лап и четвертования он также удаляет сердца своих жертв. Он отнюдь не увалень: если ловля кошек – не великий подвиг, то похищение крупной бойцовой собаки – совсем другое дело. И он живет поблизости – я бы поставил на это свою голову. Или, по крайней мере, у него есть логово поблизости».

В тот момент Рикардо понял, что есть и еще один момент. По словам Амелии, он начал с мышей, затем перешел к кошкам, а теперь – к собаке. Он не только не остановился, но и стал убивать все более крупных животных. И тут Меццанотте с беспокойством вспомнил о случаях, упомянутых в досье ФБР, – о них он читал во время расследования убийств на кольцевой дороге. Он не мог дождаться конца смены, чтобы вернуться домой и проверить все там, – нужно пойти в отдел и как следует поискать в интернете. Прямо сейчас. Рикардо поспешно попрощался с Шизиком и двумя панками и пошел прочь, не обращая внимания на крики информатора, который требовал свои десять тысяч лир.

* * *

Прислонившись к стене у облупившейся металлической двери с надписью «Зарезервировано для пассажиров первого класса» с пластиковым стаканчиком горячего чая в руках, Лаура с наслаждением вдыхала прохладный весенний воздух. Ей было немного стыдно за эту слабость, но из-за слишком маленьких окон и гигиены посетителей, которая оставляла желать лучшего, воздух в большом помещении, где располагался Центр помощи, всегда был спертым и тяжелым, и если она время от времени не делала небольшой перерыв на свежем воздухе, то чувствовала удушье.

Лаура пила чай маленькими глотками, кивая в знак приветствия входящим и выходящим людям. К этому времени почти все уже привыкли к ней и не глядели на нее с изумленным любопытством, словно на экзотическое животное, случайно оказавшееся за тысячи километров от своей родины.

Средь бела дня на площади Луиджи ди Савойя не было ничего жуткого или пугающего. Листва деревьев была нежно-зеленой, которую городской смог еще не успел покрыть своим непрозрачным налетом, окна зданий вокруг сверкали от солнечного света, вокруг было много людей, но до суеты вечернего часа пик было еще далеко. И хотя в тот момент все было светло и спокойно, Лаура больше не могла смотреть на эти места, не чувствуя тревоги и опасения. С тех пор как две недели назад ее чуть не сбил автобус, она снова видела тех же детей, всегда примерно в одно и то же время, в сумерках или сразу после них, и всегда, когда они появлялись, в ее груди взрывалась одна и та же мучительная смесь страдания, боли и печали. Лаура больше не пыталась приблизиться к ним, фактически сразу же поворачиваясь к ним спиной и спасаясь от невыносимой жестокости этих эмоций. Однако если у нее была иллюзия, что будет достаточно избегать этих детей, чтобы выбросить их из головы и забыть то, что она чувствовала при встрече с ними, то она просчиталась, потому что Лаура постоянно думала о них и, кроме того, чувствовала себя виноватой. Хотя они казались такими беззаботными и, вполне возможно, жили неподалеку, у Лауры сложилось четкое впечатление, что эти дети одни-одинешеньки и предоставлены сами себе. Они могли заблудиться или, может быть, сбежать… в любом случае, вокзал был не местом для них. И даже если Лаура не знала, как связаны двое ребятишек с загадочными эмоциями, которые она испытывала каждый раз, когда видела их – которые, казалось, исходили от них, – она больше не сомневалась, что какая-то связь все-таки есть. Это, конечно, не помогало ей убедить себя в том, что с ними всё в порядке и они в безопасности. Нет, они явно в беде, и Лаура не могла просто умыть руки и забыть обо всем этом.

В течение предыдущих дней она пыталась расспрашивать людей. Спрашивала других волонтеров, работников киоска рядом со входом в дорожный туннель, некоторых иммигрантов, часто посещающих площадь, но никто, казалось, не знал их или не замечал. Лорис – который, хотя она была очень осторожна, чтобы не дать ему ложной надежды, продолжал виться вокруг нее, словно маленькая собачка, нуждающаяся в ласке, – посоветовал ей обратиться в железнодорожную полицию на вокзале. Сначала Лаура была озадачена, но чем дольше она думала об этом, тем более хорошей идеей ей это казалось. Бросили их, или они убежали из дома – если кто-то что-то и знал, так это полиция.

Однако дети были не единственным источником ее беспокойства. Лаура также беспокоилась о Соне. Больше она ничего о ней не слышала. Розововолосая девушка не звонила ей и не появлялась в Центре после того, как Лаура пыталась убедить ее бросить и наркотики, и бойфренда-мучителя. Она боялась, что не сможет помочь ей, и это ее очень злило и огорчало.

Тем временем Раймонди вышел из дверного проема и прислонился к стене рядом с ней. Затем зажег сигарету и молча курил, глядя прямо перед собой.

– Мне нужно было глотнуть воздуха; я допью чай и сразу вернусь к работе, – начала оправдываться Лаура, ощущавшая себя виноватой.

– Пожалуйста, останься. Составь мне компанию, – с улыбкой сказал ей Раймонди. – Тебе не помешает время от времени давать себе передышку. Здесь не только воздух может угнетать, – добавил он, указывая на дверь Центра. – Иметь дело с таким количеством страданий и несчастий, конечно, нелегко. Не все для этого приспособлены.

– Да, иногда это тяжело, – ответила Лаура. – Но удовлетворение, когда удается сделать что-то полезное, бесценно.

Раймонди кивнул, затянулся сигаретой и очень медленно выпустил дым.

– Знаешь, Лаура, признаться, сначала я немного волновался за тебя. Я дал тебе шанс, потому что ты показалась мне очень мотивированной, но при этом не был уверен, что ты справишься. Я считал тебя хрупкой, не подготовленной к этому, боялся, что для тебя это будет слишком тяжело.

– А теперь?

– Теперь я думаю, что не мог ошибиться сильнее. Ты отлично справляешься, ибо была рождена для этой работы. Ты меня очень удивила; я не думал, что ты такая сильная.

– Я совсем не сильная, – со вздохом ответила Лаура.

– Ты ошибаешься; у тебя душа воина. Ты намного сильнее, чем думаешь; я настолько убежден в этом, что теперь у меня появилось беспокойство другого рода.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила Лаура, удивленная этими словами.

– Видишь ли, здесь, в Центре, мы сталкиваемся с потенциально опасными ситуациями. Мы не герои, и есть предел тому, что мы можем и должны сделать, чтобы помочь, не подвергая риску людей, которые к нам приходят. Сейчас я опасаюсь, что, руководствуясь страстью и энтузиазмом, ты превысишь этот предел и совершишь какой-нибудь опрометчивый поступок.

* * *

Он облажался. Вернувшись в участок и найдя в интернете то, что искал, Меццанотте поспешил к Далмассо, чтобы выразить свою обеспокоенность и снова попросить его начать расследование. Это была ошибка, теперь он убедился. Если б у него была минутка на размышление, Рикардо сразу понял бы, что это преждевременно, что на данный момент это всего лишь умозаключения. Ему следовало сначала провести дополнительное расследование и найти более прочную основу, на которой можно было бы строить свои предположения. Но, как обычно, он действовал импульсивно, а теперь было уже поздно. Инспектор боялся, что вот-вот лишится той полуоткрытости, которую комиссар выказал в отношении этого дела. Нынче же его начальник оказался гораздо менее отзывчивым, чем в прошлый раз. Будучи явно раздраженным, он намекнул, что Меццанотте испытывает стресс из-за судебного процесса, в котором участвует, и плохо соображает. И прямо сказал ему, что не хочет больше ничего слышать об этой истории.

Перед Рикардо на столе лежал блокнот, открытый на страницах, где он записывал плоды своих исследований в Сети.

Тед Банди – убийца из университетского городка – в детстве жестоко убивал животных.

Джеффри Дамер – каннибал из Милуоки – насаживал собак на кол и вбивал гвозди в кошек.

Альберт Де Сальво – бостонский душитель – держал собак и кошек в клетках и метал в них дротики.

Ричард Трентон Чейз – вампир из Сакраменто, известный тем, что пил кровь своих жертв и поедал части их тел, в детстве ловил мелких животных и пожирал их сырыми.

Эдмунд Кемпер любил убивать соседских кошек, иногда закапывая их заживо. Он отрезал голову одной из них, а затем расчленил – та же участь постигнет его мать много лет спустя.

Согласно исследованиям, проведенным ФБР, многие серийные убийцы в детском и подростковом возрасте пытали и убивали животных. Это был их способ выплеснуть неудержимую потребность причинить боль, которая уже росла внутри них. По мнению экспертов бюро, связь между насилием над животными в юном возрасте и поведением будущего серийного убийцы была настолько зримой, что они включили ее в число трех основных предупреждающих признаков наряду с пироманией и ночным энурезом, то есть мочеиспусканием в постель после шестилетнего возраста.

Меццанотте понятия не имел, сколько лет его объекту и имеется ли у него ночной энурез, но зато он знал, что вот уже несколько недель тот без устали и с леденящей душу жестокостью забивает все более крупных животных. На данный момент у Рикардо не было доказательств, но риск того, что рано или поздно у объекта появится соблазн перейти к людям, был, по его мнению, более чем конкретным. У него было предчувствие, что это произойдет – и не через несколько лет, а гораздо раньше; а он уже не раз убеждался, что может доверять своим инстинктам. Полицейский нюх – одна из тех вещей, которые Рикардо унаследовал от своего отца. Он должен был остановить этого маньяка, пока не произошло страшное. Но если он не найдет способ убедить Далмассо начать настоящее расследование, ему вряд ли это удастся…

Меццанотте посмотрел на часы. Без десяти семь; скоро он наконец пойдет домой. В соответствии с ротацией, установленной в связи с чрезвычайной ситуацией в области безопасности, в тот день Рикардо работал в две смены, и больше ему не полагалось. Он только начал приводить в порядок бумаги перед уходом домой, как зазвонил телефон на его столе. Это был Фумагалли, дежурный по этажу.

– Инспектор, нужно принять заявление о пропаже человека…

– Нет, Пьетро, пожалуйста. Я закончил на сегодня и уже ухожу. Пусть этим займется кто-нибудь другой.

Он огляделся. Наступило время смены, и вечером отдел работал в сокращенном составе, но и сейчас в комнате для офицеров, кроме него, на своих постах все еще находились несколько коллег.

– Я настоятельно прошу вас разобраться с этим, инспектор, – сказал Фумагалли, понизив голос в почти заговорщической манере. – Вот увидите, вы не пожалеете, уверяю вас. Я делаю вам одолжение.

– Ну тогда ладно, – сдался Меццанотте, фыркнув. Он понятия не имел, что тот имел в виду, но ему нравился старый Фумагалли, и он не хотел его отчитывать, хоть искушение было сильным. – Дай мне пять минут на кофе, и я приду.

* * *

– Один из наших инспекторов примет вас как только сможет, синьорина. Если вы не против, пока присядьте, – сказал ей пожилой офицер, встретивший ее в маленькой клетушке, переполненной растениями и больше похожей на цветочный киоск, чем на что-то связанное с приемной полицейского участка, и указал на ряд пластиковых стульев.

Лаура сидела там уже около десяти минут, когда появился усталый и хмурый полицейский в помятой форме. Увидев ее, он слегка расширил глаза, а затем повернулся к своему коллеге за стойкой регистрации, который ответил на его взгляд лукавой улыбкой. Мужчины часто так реагировали, когда встречали ее впервые, что всегда смущало Лауру. Однако на этот раз это беспокоило ее меньше, чем обычно. Дело в том, что она тоже нашла этого полицейского довольно привлекательным. Ему было около тридцати, может быть, меньше; он был не очень высок, но худощав и подвижен; у него было несколько угловатое и неправильное лицо, не то чтобы красивое, но со своим странным очарованием, особенно из-за глаз, проницательных и темных.

– Добрый вечер, я инспектор Рикардо Меццанотте. Извините, что заставил вас ждать. Пожалуйста, следуйте за мной.

Он провел ее по коридору в комнату, погруженную в темноту, которая была бы полной, если б не зажженные на некоторых столах настольные лампы, сел за один из них и указал ей на стул напротив.

Когда Лаура проходила мимо больших окон, выходящих на площадь Луиджи ди Савойя, то заметила: «Вы находитесь прямо над нами». Присев, она уточнила:

– Я работаю волонтером в Центре социальной помощи. Вы знаете о нем?

Кивнув, инспектор несколько мгновений смотрел на нее – Лаура не могла сказать, изучает он ее или просто размышляет, – затем сказал:

– Старший помощник Фумагалли сказал мне, что вы хотите подать заявление о пропаже человека, синьорина…

– Кордеро, Лаура Кордеро. Не совсем заявление… возможно, я не очень хорошо объяснила вашему коллеге. Это больше похоже на рассказ…

Инспектор задал ей несколько вопросов. Затем Лаура рассказала ему о двух детях, явно умолчав о той части, которая касалась «дара» и тех эмоций, которые она испытала, увидев их.

– Короче, – наконец заметил полицейский, – вы этих детей не знаете, и как их зовут, тоже.

– Нет. Как уже говорила, я видела их всего несколько раз бродящими по площади. Я никогда не видела их раньше и понятия не имею, кто они такие.

– Вы никогда не думали о том, чтобы подойти к ним и попытаться заговорить с ними?

– Я… это… – Лаура почувствовала, что погружается в смущение. Как это объяснить? – Я всегда видела их издалека. Было уже поздно, темно, а я не очень комфортно чувствую себя, идя пешком в этом районе ночью, – неудачно оправдывалась она, определенно выставляя себя испуганной дурочкой. – В общем, да, как-то раз я попыталась, но в какой-то момент потеряла их из виду…

– То есть вы не знаете, какая у них ситуация. Вы просто предполагаете, что им нужна помощь.

– Это правда, я не могу сказать наверняка, – вынуждена была признать Лаура, чувствуя себя все глупее, – но у меня сложилось именно такое впечатление. Я не знаю, убежали ли они из дома, потерялись или что-то еще, но выглядели они одинокими и брошенными… Послушайте, инспектор, вполне возможно, что я ошибаюсь, и если это так, я буду очень рада. Просто хочу быть уверена. Чтобы иметь подтверждение, что с ними всё в порядке, что они не в опасности…

«И узнав, кто они такие, – подумала Лаура, – возможно, я смогу понять, почему чувствую те ужасные вещи, когда встречаю их…»

– Конечно, конечно, это совершенно понятно… Позвольте мне проверить, – произнес инспектор, стуча по клавиатуре компьютера. Затем, через несколько минут, он сказал: – Нет, извините, мы не получали никаких оповещений о пропаже несовершеннолетних, подходящих под ваше описание, и никаких других сообщений об их присутствии в этом районе – тоже. На самом деле оснований для подачи заявления о пропаже человека нет, но мы можем это сделать: я проведу дополнительную проверку и затем сообщу вам; тем временем, если увидите их снова или вспомните какие-либо другие полезные детали, вы всегда можете позвонить мне.

– Огромное вам спасибо, инспектор, – ответила Лаура, взяв протянутую полицейским визитную карточку, на обратной стороне которой он ручкой написал номер своего мобильного телефона. – Я понимаю, что, может быть, трудно воспринимать такую запутанную историю всерьез… Но для меня это важно.

* * *

Меццанотте и Колелла, в гражданской одежде, таща за собой тележки, шли по платформе номер 16, продираясь через толпу, копошащуюся у поезда «Интерсити» Турин – Венеция, который только что прибыл на станцию. Было около одиннадцати часов утра, а они бродили по платформам с семи часов, притворяясь обычными пассажирами и выслеживая свои объекты.

На полицейском сленге их называли ЖРЖД – жулики, работающие на железной дороге, – и они представляли собой одну из главных болячек, с которыми боролась железнодорожная полиция. Некоторые из них были настоящими художниками в своей области. Они смешивались с людьми, стоящими в очереди у билетных касс или вдоль путей, зорким глазом вычисляли самую богатую добычу и, воспользовавшись замешательством, вытаскивали из карманов бумажники или выхватывали сумочки или портфели, которые пассажиры «на секундочку» небрежно ставили на землю. Некоторые заманивали своих жертв, спрашивая у них какую-либо информацию, притворялись, что случайно столкнулись с ними или пролили кофе на их пальто, и достаточно было на мгновение отвлечься, чтобы имущество перешло из рук в руки, как в ловком трюке. В частности, на Центральном вокзале в течение нескольких месяцев действовала банда несовершеннолетних румынских карманников. Специализируясь на технике «вверх-вниз», они проникали в поезда, стоящие у платформ, за несколько минут до отправления и быстро пробегали по вагонам. Там ловко вытаскивали бумажники из пиджаков, висевших на крючках рядом с сиденьями, или из брюк пассажиров, поднимавших чемоданы на багажные полки, крали сумочки, роскошные ручки, мобильные телефоны, компьютеры и любые другие ценности, оставленные без присмотра на столике или на подлокотнике сиденья, а затем выскакивали и исчезали в толпе. Каждый день они совершали множество краж, и противостоять им было особенно трудно, поскольку даже когда полицейским удавалось поймать некоторых из них на месте преступления, те во время допросов держали рот на замке, и все, что оставалось делать, это помещать их в детские спецучреждения, из которых они сбегали при первой же возможности, чтобы начать все сначала. Единственно верным решением было выявить взрослых, возглавляющих банду, и именно это являлось целью работы пары полицейских, но пока им не везло. Рикардо был уверен, что если б он мог задействовать больше офицеров в штатском, шансы на успех стали бы выше, но с такой точкой зрения, к сожалению, комиссар Далмассо не соглашался.

Прислонившись к основанию одной из арок, поддерживавших массивный центральный навес, Меццанотте осмотрелся, не в силах подавить зевоту. Накануне он почти не сомкнул глаз. Вернувшись домой, занялся перечитыванием досье ФБР о серийных убийцах, а затем попытался составить психологический портрет своего объекта. Теперь, когда смутное беспокойство, вызванное в Рикардо зверствами, которым тот подвергал своих четвероногих жертв, приобрело четкие черты и переросло в тревогу – ведь убийства животных в любой момент могли превратиться в убийства людей, – он почувствовал настоятельную необходимость поймать маньяка как можно скорее. И дело было не только в этом. Хотя пока Рикардо был единственным, кто видел дело именно так, ему снова предстояло расследование, и азарт охоты начинал пульсировать в его жилах, заставляя чувствовать себя живым – этого ощущения у него не было уже давно.

Однако Меццанотте был совершенно не удовлетворен результатами. Он просидел за компьютером до самого рассвета, писал, удалял и переписывал, так ни до чего и не дойдя. В голове у него засел образ садиста-эксгибициониста, мучителя беззащитных тварей, оставляющего расчлененные трупы жертв на виду, будто хвастаясь собственной гениальностью, но этот образ был неполным, раздробленным, словно пазл без половины деталей. У Рикардо было ощущение: что-то не сходится, какой-то важный момент ускользает от него. И это заставляло его все острее осознавать, что он слишком мало знает об этом деле. Прежде всего, инспектор не мог нащупать противоречие, которое он чувствовал в смеси жестокости и хладнокровия этого образа действий. Каждая рана на телах жертв, казалось, была нанесена с определенной целью. Даже с учетом кошмарности преступлений все это казалось слишком продуманным и аккуратным, чтобы соответствовать профилю человека, которому нравится причинять страдания.

Из этих мыслей Рикардо вырвал голос Колеллы – чтобы все равно вернуть его к той же теме.

– Слушай, Кардо, насчет твоего убийцы кошек…

– Он больше не убивает кошек. Теперь он перешел на собак.

– Ну ладно… Но правда ли, что Далмассо вчера устроил тебе взбучку, запретив продолжать заниматься этим делом?

– Кто тебе это рассказал?

– Я слышал, как кто-то говорил это в офицерской комнате… Послушай, Кардо, сейчас все об этом говорят.

– Ну, и что они там говорят?

– Что с людей возьмешь… Одни шутят – типа, ты совсем с катушек слетел; другие говорят, что ты так внимание привлекаешь. Ну и, разумеется, больше всех чешет языком Карбоне.

Рикардо знал, что пожалеет об этом, но все равно спросил:

– И что он болтает?

– Он говорит, тебя гложет то, что тебя выгнали из убойного отдела. Что здесь ты чувствуешь себя лишним, поскольку считаешь себя лучше остальных. Но ты не сможешь, слепив из воздуха несуществующего серийного убийцу, загладить свою вину перед ними за то, что опозорил коллег.

Меццанотте сжал челюсти так сильно, что заскрипели зубы. Почему этот козел постоянно цепляется к нему как в первый день? Научится ли он, Рикардо, когда-нибудь не давать ему задевать себя за живое?

– Неважно, не думай об этом, – попытался утешить его Колелла, – ты же знаешь, каков Карбоне. Этот парень – ублюдок. Лучше перейдем к более приятным темам… Как там у тебя дела с Ниной Спада?

– С Ниной?.. А как они, по-твоему, должны обстоять? Мы едва знакомы. А с чего ты об этом?

– Вчера я застал ее у кофейного автомата, и она спросила меня о тебе. Она засыпала меня вопросами, и я подумал, что между вами уже что-то происходит… Я говорил, что она сохнет по тебе. Тебе стоит этим воспользоваться.

– Ну почему теперь все хотят повесить на меня кучу девушек? – пробурчал Меццанотте. – Вчера вечером даже Фумагалли ввязался в это дело. Что, черт возьми, с вами всеми не так? У меня уже есть подруга…

– Фумагалли? Что он отчебучил?

– Девушка, которая работает волонтером в Центре помощи, кажется новенькая, пришла в отдел с довольно увлекательной историей о детях, которые вроде как убежали из дома. Помощник шефа – который, кстати, раньше не был таким деловым – хотел, чтобы я принял ее любой ценой.

– Неужели новая волонтерша Раймонди? – воскликнул Колелла. – Я никогда ее не видел, но коллеги утверждают, что она просто сногсшибательна, даже если и холодна как сосулька… Ну ты и везучий! Она и вправду так хороша, как говорят, эта красотка?

Красотка? С точки зрения Рикардо, это определение было весьма упрощенным. Несмотря на то что Лаура Кордеро была без макияжа, в очень простых джинсах и джемпере с низким вырезом – а может быть, благодаря этому, – от нее буквально захватывало дух. Она не казалась ему холодной, отнюдь. Но было в ее поведении что-то вроде робкой отстраненности, тщательно контролируемой осторожности, словно она пыталась сохранить определенную дистанцию между собой и окружающим миром. История, которую рассказала ему Лаура, звучала довольно надуманно, но ее тревога за судьбу этих детей выглядела искренне, а Рикардо слишком хорошо знал, каково это – переживать за то, чему никто не придает значения. Неужели только из-за этого он не выставил вежливо ее за дверь, пообещав, что разберется с этим вопросом? Не связано ли это также с тем, что тогда у него будет повод увидеть ее снова? Ему не хотелось даже думать об этом. Правда, с Аличе у него все разваливалось, но, помимо уже существующих проблем, ему не хватало лишь того, чтобы связываться с той, что выглядела как избалованная девочка из хорошего квартала.

– Да, она не так уж плоха, – пробормотал он, раздражаясь.

– И как все прошло? Что было-то?

– А что ты хочешь, чтобы было? Ничего! – повысил голос Рикардо, окончательно теряя терпение. – Почему бы тебе не перестать вмешиваться в мои дела и не попытаться самому найти себе девушку?

Он сразу пожалел, что сказал это. Для Колеллы это был больной вопрос. Помимо внешности, он был патологически застенчив и неуклюж с женщинами. Не помогло ему и то, что он был вынужден проводить бо́льшую часть свободного времени, ухаживая за своей больной матерью. Меццанотте знал, что Колелла был заядлым потребителем порно в Сети, и, хотя тот никогда не признавался ему открыто, подозревал, что у коллеги никогда не было иных интимных отношений, чем с его собственной правой рукой.

– Прости, Филиппо, я вышел из себя. Прости, я не хотел тебя обидеть… Слушай, на сегодня мы закончили. Возвращайся в отдел, у меня еще есть срочные дела.

Он попрощался с другом и направился к второстепенному входу на станцию, выходящему на площадь Луиджи ди Савойя. Спустился по ступеням, ведущим с конца Главной галереи на первый этаж, остановился возле одной из боковых колонн атриума и стал наблюдать за проходящими мимо людьми, как всегда напряженными и торопливыми.

– Эй, коп!

Скрипучий голос, позвавший его, доносился из щели между стеной и колонной, позади него, где в тени ждал информатор.

– Привет, Амелия, – сказал Меццанотте, не оборачиваясь. Коварная старуха не позволяла никому видеть ее рядом с ним, утверждая, что это испортит ее репутацию, а также повредит ее делу как информатора, поэтому при каждой их встрече она навязывала ему меры предосторожности, которые были бы достойны настоящего секретного агента.

Продолжая смотреть прямо перед собой, Рикардо помахал через плечо двумя пачками «Ферреро Роше».

– Итак, как думаешь, чем ты можешь их заслужить? – спросил он ее.

– А что ты хочешь знать?

Меццанотте поддался искушению оглянуться назад. Пожилая бродяжка порылась в своей тележке, извлекла несколько предметов одежды, которые осмотрела критическим взглядом, а затем бросила их обратно в кучу.

– Тебе нужно принарядиться, Амелия? – спросил он ее. – Никак на свидание собралась?

– Если и собралась, то не с тобой, – фыркнула старуха. – О моей киске ты можешь только мечтать. – И она противно расхохоталась, довольная собой.

«Ничего не поделаешь, – весело подумал Меццанотте, – в словесном противостоянии с ней я никогда не одержу верх. И даже если б я это сделал, то, скорее всего, получил бы только спицу, воткнутую в глаз».

– Ладно, вернемся к серьезным делам. Ты знаешь, что меня интересует. Тот, кто убивает животных. Ты что-нибудь о нем слышала?

– Теперь он нападает на собак.

– Это уже не новость. Что еще?

Несколько мгновений тишины, затем:

– Призрак.

– Что?

– Некоторые говорят, что это призрак оставляет вокруг себя всех этих обезображенных мертвых зверей.

– И что же это за призрак, черт возьми?

– Никто этого не знает, коп. Его так называют, потому что он появляется только ночью – высокий, худой и бледный, как призрак. Волосы у него тоже белые. С тех пор как он начал шляться по вокзалу, и начали появляться мертвые животные.

– Ну а ты его когда-нибудь видела?

– Я – нет. Только слышала о нем.

Меццанотте поджал губы. Надежность людей на вокзале – разнородного скопления бродяг и беспризорников, более или менее постоянно живших здесь, которых невозможно сосчитать, но, несомненно, не менее нескольких сотен человек – была по меньшей мере сомнительной. Многие – алкоголики, наркоманы или психи. Среди них распространялись всевозможные путаные слухи и диковинные городские легенды, из которых почти невозможно извлечь зерно истины, иногда таящееся там.

– Так не бывает. И что теперь прикажешь делать с бреднями наркоманов и пьяниц?.. В следующий раз ты должна принести мне что-то более солидное.

– А не пошел бы ты, легавый? И гони сюда мои шоколадки.

Рикардо протянул ей две упаковки.

– И тебе хорошего дня, Амелия.

6

Когда звонок пробудил его ото сна, было еще темно. Сначала Рикардо подумал, что это будильник. Потом вспомнил, что у него выходной. Циферблат цифровых часов на прикроватной тумбочке показывал 05:43, среда 14 мая. Нащупывая телефон, продолжавший трезвонить, Меццанотте пытался вернуть разуму хоть какую-то толику ясности.

– Алло, – пробормотал он, проводя рукой по лицу.

– Инспектор, это офицер Минетти. Простите, я разбудил вас…

– Нет… То есть да, но это уже не имеет значения. В чем дело, Минетти?

– Простите еще раз, но вы приказали нам немедленно предупредить вас, если…

Меццанотте подтянулся и рывком сел на краю кровати.

– Вы нашли мертвое животное? Это собака?

– Да, но… откуда вы знаете?

– Где?

– В зале ожидания.

– Вы сейчас там?

– Да, мы с офицером Черулло нашли ее несколько минут назад.

– Слушай меня внимательно, Минетти. Охраняйте территорию, никого не пропускайте и ничего не трогайте. Я имею в виду, что это настоящее место преступления, так что ведите себя соответственно. Я скоро буду.

Он торопливо натягивал на себя одежду, которую оставил на стуле накануне вечером, когда услышал, как Аличе пошевелилась в постели.

– Кардо, – пробормотала она сдавленным от сна голосом, – что ты делаешь? Который час?

– Еще рано, спи дальше. Я ухожу, у меня срочные дела по работе.

– Но у тебя же выходной… Ты обещал мне…

– Я знаю, знаю. Прости, Али, прости, но мне действительно нужно идти.

* * *

Не прошло и получаса, как шаги Рикардо Меццанотте уже отдавались эхом в огромном и малолюдном в этот час вестибюле билетной кассы, когда он поднимался по двум лестничным пролетам на уровень платформы. Последствия пропущенного завтрака давали о себе знать: в животе у него бурчало, а в голове все еще был туман. Как только Рикардо вышел из головного туннеля, он повернул налево и чуть не столкнулся с Генералом, который вскочил на ноги и отдал ему обычное воинское приветствие. Рикардо проигнорировал его – сейчас у него действительно не было времени.

Согласно полученным указаниям, офицеры Черулло и Минетти стояли на страже у входа в зал ожидания. Они наблюдали за его приближением с легким недоумением на лице. Им было непривычно видеть его в штатском, а в таком виде, со всклокоченными волосами, щетиной, в потрепанных военных брюках и распахнутой черной куртке поверх футболки «Секс Пистолс», он, должно быть, производил на них сильное впечатление.

– Итак, что тут у нас? – спросил Рикардо своих сотрудников, приветствовав их кивком.

Отвечать на вопросы было поручено молодому Минетти. Несмотря на то что он был всего лишь новичком, Меццанотте считал его довольно проницательным и умным. Со временем он станет отличным полицейским.

– Доброе утро, инспектор. Мы заметили собаку на полу в зале ожидания во время обхода, а именно в пять тридцать четыре. Я не могу назвать породу – вероятно, дворняга; но она несомненно уже была мертва. Ранения те же самые, о которых вы нам рассказывали: ампутированные лапы и разорванный живот. – Он сделал паузу, затем немного неловко добавил: – Послушайте, мы сделали то, что вы нам сказали, но мы поняли, что начальник недоволен тем, что мы продолжаем заниматься этим вопросом. В данном случае мы не хотели бы иметь проблем…

Одной из вещей, которых опасался Меццанотте, узнав, что слух о разглагольствованиях Далмассо распространился по секции, было то, что патрульные больше не будут чувствовать себя обязанными выполнять приказы, которые он отдавал им в отношении убийств животных. Но Минетти был одним из офицеров, сопровождавших его в вылазке против ультрас, и с тех пор всегда относился к нему с большим уважением, если не с откровенным восхищением. Рикардо должен был быть благодарен ему за то, что тот, несмотря ни на что, следовал его указаниям.

– Не волнуйся. Если вас спросят, скажете, что лишь выполняли мои приказы; я беру на себя всю ответственность, – заверил он их. – Прибыв на место, заметили ли вы кого-нибудь рядом с местом происшествия?

– Нет, инспектор, никого.

– Свидетели?

– Нет. По крайней мере, не то, чтобы… На одной из скамеек лежал человек. Иммигрант-марокканец. Но он спал мертвецким сном и ничего не заметил. Мы сами потратили добрых пять минут, чтобы разбудить его.

– Где он? Я хотел бы поговорить с ним.

Офицер Минетти сокрушенно уставился на носки своих ботинок.

– Мы отпустили его… Но он ничего не видел, я почти уверен.

Почти… Несмотря на то что ему так этого хотелось, Меццанотте воздержался от того, чтобы отругать его. В конце концов, он не мог винить Минетти в том, что тот не мог относиться к этому делу совершенно серьезно. В любом случае, что сделано, то сделано…

– Ладно, не бери в голову. А теперь иди в диспетчерскую и посмотри, можно ли извлечь что-нибудь полезное из камер наблюдения. Ты же, Черулло, останешься здесь на страже, – сказал Рикардо и переступил порог зала ожидания.

Мягкий рассеянный свет, проникающий через световой люк, смягчал строгие линии мраморных панелей на стенах и темных деревянных скамеек. Труп животного лежал в центре пустого и безмолвного зала, на холодном мраморном полу. Это было первое относительно неповрежденное место преступления, которое удалось осмотреть инспектору, и он знал, что должен максимально использовать эту возможность, хотя без команды криминалистов, оснащенной всем необходимым оборудованием для проведения технических исследований и поиска, это будет непросто.

Меццанотте сразу же заметил четыре почти полностью сгоревшие свечи, окружавшие тело. Это что-то новое – или свечи были там и в предыдущие разы, но ни он, ни кто-либо другой не замечал их? Вот одна из первых вещей, которые он должен попытаться выяснить. Рикардо достал из кармана куртки маленький цифровой фотоаппарат Аличе, который взял с собой, и, чувствуя себя немного по-идиотски из-за инсценировки этой пародии на судебный досмотр под недоуменным взглядом стоящего на страже у входа в зал офицера Черулло, начал фотографировать сцену с разных ракурсов.

Когда ему показалось, что он сделал достаточно фотографий, Меццанотте присел на корточки перед собакой и надел одноразовые перчатки, которые носил с собой вместе с несколькими герметичными мешками для сбора улик. Сначала он взял четыре свечных огарка и, потушив их, засунул в такое же количество пластиковых пакетов. Затем внимательно осмотрел пол вокруг, но не нашел ничего, что стоило бы собирать. Отпечатков обуви Рикардо разобрать не смог. Возможно, криминалисты смогли бы их обнаружить, но сам он ничего не мог с этим поделать. Не было видно даже пятен крови. Он не отказался бы от возможности просветить мраморные плиты, чтобы выделить невидимые невооруженным глазом следы крови, но и сейчас одно было бесспорно: это животное умерло не в зале ожидания, иначе крови было бы много. В соответствии с тем, что, как он уже установил, является образом действий убийцы, собака была убита в другом месте, а затем помещена сюда.

Меццанотте сосредоточил свое внимание на трупе. Собака, длинношерстная, черно-белая, пятнистая, метис среднего размера, лежала на боку. По ее крайней худобе можно было предположить, что она бродячая. Голова конической формы, квадратная морда и длинные гибкие уши смутно напоминали сеттера. Судя по ее прищуренным глазам и разинутой пасти, она должна была испытывать невыразимую боль. «Этот сукин сын, – со злостью подумал Рикардо, – наверняка пытал и калечил ее, пока она была еще жива». Густая шерсть животного была измазана какой-то желтоватой землей. Меццанотте никогда не задумывался над этой деталью, но, кажется, вспомнил, что и у кошки, которую он видел между рельсами, и у той, что была у фонтана возле станции, шерсть была испачкана одинаково – в чем-то желтом. Это может быть полезной уликой, возможно дающей подсказку о том, где были убиты животные, поэтому Рикардо подобрал пучок грязной шерсти и сложил его в мешок. Тронув тело, он заметил, что оно было холодным, а мышцы казались расслабленными. Инспектор знал, что трупное окоченение у людей обычно проходит в течение нескольких дней. Не зная, сколько времени это может занять у животного такого размера, он, однако, предположил, что смерть наступила не менее чем за двадцать четыре часа до этого. После этого продолжил осмотр ран. Это была резаная рана с ровными краями, нанесенная с помощью чрезвычайно острого лезвия, аккуратно и мастерски. Рикардо не стал бы утверждать, что преступник обладает специальными техническими знаниями в этой области, – но дело свое он явно знает. С деликатностью и осторожностью Меццанотте раздвинул края раны на груди – достаточно, чтобы увидеть, что сердце удалено. Он придирчиво осмотрел все тело собаки, но, кроме тех ран, что потребовались для отсечения лап и вырывания сердца, других не было. Никаких, даже царапин. Он снова ощутил разительный контраст между общим впечатлением дикой свирепости этих убийств и леденящей душу холодности, с которой они были совершены. Никаких признаков чрезмерной жестокости – каждый удар, наносимый животному, был строго функциональным и, казалось, служил конкретной цели. Стал бы садист, получающий удовольствие от страданий своих жертв, вести себя подобным образом? У Меццанотте были серьезные сомнения по этому поводу. Нет, что-то не сходится… Но что именно? Что ускользает от него?

Рикардо встал и потянулся, разминая затекшую спину после долгого пребывания в скрюченном состоянии, затем сделал несколько шагов назад, чтобы иметь возможность видеть картину в целом. Несколько минут он оставался погруженным в созерцание, пытаясь очистить свой разум, а его глаза впитывали каждую деталь того, что было перед ним, не фильтруя ее через интерпретации или догадки.

Постепенно к нему пришло осознание того, что он совершил фундаментальную ошибку: до сих пор он смотрел на эти убийства своими глазами, а не глазами убийцы. Он позволил себе быть ослепленным их чудовищностью, убедив себя, что это ключ к их пониманию, и поместил их в раздел серийных убийств, потому что уже был с ними знаком. Однако он ошибался – для тех, кто убивал этих зверей, насилие было средством, а не целью. Причинение боли не доставляло изуверу особого удовлетворения; он делал это лишь в той степени, которая была необходима для достижения его целей. Но каких? Ответ, пусть и нечеткий, появился у него в тот самый момент, когда Рикардо задал себе этот вопрос. Потрошение, удаление сердца, увечья должны были быть частью ритуала. Животные были убиты во время некоей церемонии типа жертвоприношения или чего-то в этом роде. Да и наличие свечей указывало в этом направлении. Если все было так, Меццанотте шел по следу не начинающего серийного убийцы, а одного или нескольких последователей какой-то секты или культа. Что это могло быть? Сатанизм? Черная магия?

Рикардо не знал этого, так же как не знал, почему после жертвоприношения они не избавлялись от тел, а просто бросали их где-то на территории вокзала. Чтобы их нашли? Словно они хотели послать сообщение? Если да, то какое значение это могло иметь? Единственное, что он мог придумать: эти действия – предупреждение или угроза. Но кому?

Меццанотте почувствовал, как у него закружилась голова. Было слишком много вопросов и почти никаких ответов, миллион сомнений и очень мало фактов. Однако в одном он по-прежнему был уверен: адресат сообщений пока не получил их. А что вы делаете, если кто-то вас не слушает? Вы повышаете голос до тех пор, пока на вас не обратят внимание. Именно поэтому они убивают все более крупных животных. Может ли он исключить, что для того, чтобы их воспринимали всерьез, они пойдут на то, чтобы приносить в жертву людей? Ни в коем случае. Кто бы ни стоял за этим, он не шутит – и не остановится, пока не достигнет своей цели, чего бы ему это ни стоило. Не было ничего, на что он не был бы готов пойти ради достижения этой цели. Меццанотте чувствовал это, знал это.

Ему нужно было узнать больше, но своими силами он не смог бы продвинуться дальше. За время работы в Мобильном отделе Рикардо усвоил одну вещь: если в деле об убийстве и есть сундук с драгоценными следами и уликами, которые часто могут дать решающий толчок расследованию, то это тело жертвы. Однако в одиночку он никогда не смог бы заставить его раскрыть все свои секреты. Остается только одно, решил он, заставив замолчать тоненький голосок в своей голове, как только тот попытался открыть рот. Это был не самый надежный план, нехотя признал Меццанотте, но другого выхода не было. Если, конечно, он не смирится и не сложит руки, а он не собирался этого делать.

– Черулло, окажи мне услугу, – обратился Рикардо к стоявшему на пороге офицеру, который к этому времени был занят тем, что не давал пассажирам, которые снова начали толпиться на вокзале, пройти в зал. – Найди большой целлофановый пакет и принеси его мне, быстро. А еще скотч.

– Инспектор, но где мне их найти?

– Да откуда мне знать? Прояви творческий подход. Попробуй спросить в каком-нибудь магазине или баре… Давай, пошевеливайся, я не могу ждать тут целый день.

Прошло около двадцати минут, когда Меццанотте, оставив агента Черулло приводить в порядок зал ожидания перед возобновлением доступа, направился к офису «Полфера» с собакой, завернутой в целлофан, под мышкой, не обращая внимания на взгляды, которые бросали на него люди, когда он проходил мимо. Инспектор был полон решимости убедить комиссара Далмассо дать ему разрешение на вскрытие тела и проведение обширных лабораторных исследований. Тоненький голосок в его голове уныло вздохнул.

Меццанотте надеялся пробраться внутрь и устроить засаду у кабинета начальника, пока его никто не увидел, а затем дождаться подходящего момента, чтобы встретиться с комиссаром лицом к лицу. К сожалению, все сложилось иначе. Этот идиот Черулло, должно быть, позвонил по телефону, сообщая о его прибытии, потому что сразу за дверями секции его ждал «приветственный комитет» в составе Карбоне, Лупо, Тарантино и других офицеров.

– Эй, Меццанотте, что у тебя там за фигня? – воскликнул Карбоне с ухмылкой на своей мерзкой физиономии.

– Не твое собачье дело. Извини, я спешу.

Рикардо попытался проскользнуть в коридор, ведущий в комнату офицеров, но Карбоне стоял перед ним, преграждая ему путь, поддерживаемый своими прихлебателями, жевавшими, как обычно, жвачку. Тарантино, который был ниже ростом, с насмешкой надул пузырь, но сделал что-то не так, потому что тот лопнул, облепив жвачкой все его лицо.

– Да ты, я смотрю, ударился во все тяжкие, – насмешливо заметил Карбоне, вызвав одобрительные смешки присутствующих. – Чего, фоток тебе мало, натуры захотелось?

– Очень остроумно. Может, я пройду? – сказал Меццанотте, стараясь не потерять самообладание.

– Ну давай, скажи мне, я счас помру от любопытства. Ты с ними там, что… – Он осклабился.

Лупо, Тарантино и остальные с удовольствием хихикали, а Карбоне, самодовольный и злорадный, таращился на него. И снова его нос был в нескольких сантиметрах от Меццанотте. И, опять же, искушение втащить ему в рыло было практически непреодолимым. Но Рикардо овладел собой, просто оттолкнув его плечом, чтобы пройти мимо.

Застигнутый врасплох, Карбоне потерял равновесие и не упал только потому, что ударился спиной о стену.

– Куда пошел, извращенец? Я еще не закончил с тобой, – вопил он, преследуя Меццанотте по коридору.

Догнав Рикардо на пороге комнаты офицеров, он вцепился ногтями в его плечо, заставив обернуться. Тем временем, привлеченные суматохой, еще несколько полицейских появились у дверей кабинетов, чтобы поглазеть на это зрелище. Многие хихикали, предвкушая разборку между этими двумя, которая уже давно витала в воздухе. Уголком глаза Меццанотте заметил среди них Нину Спада. Однако она не улыбалась.

Карбоне схватил его за ворот куртки и притянул к себе.

– Я заставлю тебя засунуть твое гребаное высокомерие куда подальше, Меццанотте, – прошипел он, забрызгав слюной все лицо Рикардо. – Ты просто хренов дятел, и даже форму больше носить не имеешь права!

– Давай, придурок, – ответил Рикардо низким, смертельно спокойным голосом, глядя ему прямо в глаза. – Ну же, ударь меня первым, здесь, на глазах у всех. Тогда ничто не помешает мне уделать тебя.

Мануэль Карбоне, должно быть, увидел что-то в глубине его глаз, что-то, что испугало его, потому что он отпустил руки и сделал шаг назад, внезапно почувствовав себя неуверенно.

– Какого черта здесь происходит? Что за шумиха? – вдруг раздался голос.

При виде комиссара Далмассо, появившегося в конце коридора в шинели и с портфелем в руке, все разбежались, оставив наедине Меццанотте и Карбоне, по-прежнему стоящих лицом друг к другу.

Далмассо посмотрел сначала на одного, потом на другого, потемнев лицом; при этом он не упустил из виду завернутый пакет, который Рикардо все еще держал под мышкой.

– Суперинтендант Карбоне, разве вас не ждет работа? Убирайтесь. Что касается вас, инспектор Меццанотте, пройдемте со мной, – сказал он тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Пока комиссар с нарочитой медлительностью вешал шинель на вешалку и открывал портфель, доставая какие-то документы, Меццанотте, закрыв за собой дверь, нервно искал глазами место, куда можно было бы положить свой жуткий сверток. За неимением лучшего в конце концов положил его на стул напротив стола, оставаясь стоять в ожидании, пока руководитель решится что-то сказать.

Закончив раскладывать свои вещи, Далмассо, вместо того чтобы опуститься на вращающийся стул, присел не краешек стола и вздохнул.

– Меццанотте, ну что же мне с вами делать? – сказал он, проведя рукой по лбу, чтобы убрать прилипшие к нему волосы.

– Комиссар, я могу объяснить. Сегодня утром…

– Кстати, – перебил его Далмассо, – как я понимаю, у вас сегодня выходной. В таком случае, что вы здесь делаете? Да еще и в таком виде, – добавил он, намекая на гражданскую одежду Рикардо.

– В деле о погибших животных произошли изменения. Патруль обнаружил еще одно животное. Я просто хотел поговорить с вами об этом.

– Помимо того, что я не стал бы называть это делом, я думал, что ясно дал вам понять: я не хочу, чтобы вы продолжали тратить на это свое время. Или я недостаточно ясно выразился?

– Да, это правда. Но, возможно, он не учел, что… Я, понимаете… Я имею в виду… – заикаясь, пробормотал Меццанотте, несколько раз пытаясь сформулировать идею и за несколько минут проиллюстрировать своему раздраженному начальнику новые выводы, к которым он пришел. Рикардо не ожидал, что их разговор будет проходить именно так. – Я был не прав, комиссар. Я думал, что человек, убивающий этих зверей, – потенциальный серийный убийца; но он не наслаждается страданиями своих жертв, он просто следует ритуалу, похоже… Мы имеем дело с членом какого-то культа. Возможно, это сатанист. Я думаю, что он оставляет трупы в качестве какого-то предупреждения или угрозы кому-то здесь, на вокзале. В любом случае риск того, что он начнет убивать людей, на мой взгляд, остается высоким. Он настроен серьезно и не остановится, пока не получит то, что хочет.

– Сначала серийный убийца, а теперь сатанинский культ! Вы хоть сами себя слышите, Меццанотте? Как кто-то может воспринимать это всерьез? – Далмассо сделал паузу, затем продолжил более спокойным, почти отцовским тоном: – Послушайте, я могу понять вас, вы испытываете большой стресс из-за судебного процесса, в котором участвуете, плюс явно расстроены из-за того, что вас держат на вторых ролях, а вы к этому не привыкли. Но этим фиглярством вы не вернете былого, уж поверьте. Более того, скажу я вам, все ваши надежды лопнут, как воздушный шарик. Шарик, полный дерьма, – я понятно выражаюсь?

– Прошу вас, послушайте меня; дайте мне хотя бы возможность проверить, обоснованы ли мои опасения. Разрешите начать расследование, позвольте мне провести вскрытие собаки…

– Что? Мне что, теперь ходатайствовать перед прокуратурой, чтобы вам позволили преследовать каких-то придурков, подражающих сатанистам с их ритуальной хренью? Черта с два. Почему вы такой упрямый, Меццанотте? Учитывая вашу ситуацию, вы пока неплохо справляетесь, и я доволен вашей работой. Не надо все портить. Наберитесь терпения, и вы увидите, что вскоре все само собой наладится.

– Комиссар, вы не понимаете…

– Я не понимаю?! – взорвался Далмассо, стукнув кулаком по столу. – Если кто и не понимает что-то, так это вы, Меццанотте! Я радушно принял вас здесь и до сих пор всегда относился к вам с вниманием, потому что доктор Вентури, которого я очень уважаю, попросил меня об этом в качестве личного одолжения. Но мое терпение имеет пределы, и если это будет продолжаться, я буду вынужден применить к вам дисциплинарные санкции. Вы слышали меня, инспектор? Возьмите себя в руки, пока не стало слишком поздно.

Меццанотте попытался было что-то ответить, но понял, что это бессмысленно, и сдался. Все пошло не так. Теперь уже не было никакой возможности исправить ситуацию.

– Отлично! – воскликнул Далмассо в ответ на его молчание. – А теперь уходите. Убирайтесь – и уберите отсюда это дерьмо, – добавил он, указывая на лежащую на стуле собаку, казалось, укоризненно и печально смотрящую на комиссара остекленевшими глазами сквозь свой полиэтиленовый саван.

* * *

Включенные на максимальную громкость, динамики «хай-фай», на покупку которой он пожертвовал свою первую полицейскую зарплату, изрыгали музыку, как вулкан – раскаленную лаву.

Sitting here like a loaded gun

Waiting to go off

I’ve got nothing to do

But shoot my mouth off[20].

Пенящийся от ярости голос Генри Роллинза был разорванным, судорожным криком, который парил на колотящейся ярости ритмов и мучительных гитарных риффов, как на диком родео.

Меццанотте, сидя на своем диване, обхватив голову руками среди оглушительного грохота, все еще проклинал себя за катастрофу, в которой он был виноват. Еще одну из многих…

Он был один дома. Аличе, должно быть, отправилась на выставку, на которую Рикардо должен был сопровождать ее в то утро. Если память ему не изменяла, она собиралась в галерею, а вечером ее ждал деловой ужин. Впереди у Меццанотте был длинный, пустой день, который он потратил на самобичевание и жалость к себе.

I know the world’s got problems

I’ve got problems of my own

Not the kind that can’t be solved

With an atom bomb.

От яростных ритмов «Gimmie Gimmie Gimmie» вибрировали стекла в гостиной, а в животе у него урчало. Он знал, что скоро старик внизу начнет стучать метлой по потолку, но в этот момент ему была совершенно необходима вся та притупляющая сила, которую несла в себе эта музыка, и если Рикардо не надел наушники, то не по злому умыслу. Он слишком хорошо чувствовал разницу между музыкой, ограниченной наушниками, и ничем не скованной. Музыка в наушниках была только для ушей, но никак не для всего тела.

Сколько бы Меццанотте ни ломал голову, он не мог найти решение. Он чувствовал, что зашел в тупик. Его информаторы не обнаружили ничего действительно полезного, и отныне он больше не мог рассчитывать на патрульных. Без ответов, которые могли бы дать ему вскрытие и лабораторный анализ, шансы продвинуться в расследовании были близки к нулю.

Затем, ни с того ни с сего, он кое-что вспомнил – вернее, кое-кого – и снова начал ругать себя, потому что если б это пришло ему в голову раньше, он мог бы избежать всей этой неразберихи с Карбоне и Далмассо…

Во время расследования дела Убийцы с кольцевой дороги Рикардо познакомился с экспертом из Регионального управления судебно-экспертной службы, который входил в состав команды по борьбе с преступностью. Джакомо Кардини был примерно одного с ним возраста – и приятным, веселым парнем. Не то чтобы они стали лучшими друзьями – их отношения не выходили за рамки нескольких кружек пива после работы, – но Джакомо был одним из немногих коллег, выразивших явную и убежденную солидарность с ним во время скандала с коррумпированными полицейскими. Рикардо давно не получал от него никаких известий и не знал, сможет ли тот помочь, но попробовать попросить его все же было нелишним.

Меццанотте встал с дивана, вынул из проигрывателя диск «Блэк Флэг» и нашел номер Кардини в списке номеров мобильного телефона.

– Привет, Джакомо! Сколько лет, сколько зим…

– Рикардо Меццанотте, вот это сюрприз! Как дела? Я знаю, что на предварительном слушании все дела были переданы в суд. Я считаю, это успех, приятель. Ты, должно быть, счастлив.

– Я буду рад, когда со всем этим будет покончено.

– Да уж наверняка… Ты ведь сейчас на железной дороге? Как тебе там, нормально?

– Можно задать тебе вопрос на засыпку?.. Слушай, приятель, мы как-нибудь обязательно где-нибудь выпьем, и я тебе все расскажу, но, признаюсь, звоню я не за этим. Мне нужна твоя помощь. Очень нужна. Позарез.

– Сделаю, что смогу – если смогу, конечно… Излагай.

– Так вот, я тут занимаюсь одним делом, скажем так, неофициально…

– Неофициально?

– Вопреки приказу моего начальника. И мне необходимо провести осмотр тела.

– Трупа? Ты же это не всерьез, да?

– Речь идет о собаке. Кто-то уже давно жестоко убивает животных на вокзале, и, боюсь, скоро начнет убивать людей… Слушай, я бы не спрашивал, если б это не было важно, понимаешь?

– Ну, собака – это совсем другое дело… И потом, в том деле с Синей Бородой тебя не слушали, а ты был прав. Так что да, можешь на меня рассчитывать.

– Премного благодарен. А, и еще… надо будет вскрыть псину.

– Угу… ну, это решаемо. В поликлинике есть одна дама-патологоанатом, которая просто до смерти хочет со мной встречаться. А это значит, – весело добавил Джакомо, – что мне придется принести себя в жертву ради этого дела.

– Надеюсь, это не слишком большая жертва.

– Не парься, она милашка… А что мы ищем? Ну, для понимания.

– Понятия не имею, вот в чем проблема. Мне нужно знать все, о чем может рассказать это тело.

– Тогда проведем полный осмотр. Это займет некоторое время, но это выполнимо. Принеси мне собаку рано утром, когда здесь еще не так много людей, и я сразу же приступлю к работе.

– Завтра? А сегодня никак нельзя? Она, понимаешь ли, лежит в моей ванне, замотанная в целлофан…

– Мне очень жаль, но абсолютно никак. Завтра утром. А пока держи ее в холоде, ладно?

* * *

Ее мобильник провибрировал в кармане новым текстовым сообщением как раз в середине пары по анатомии. Прочитав его, Лаура собрала свои вещи, попрощалась с парой подруг, извинившись, что не может пообедать с ними, и поспешно вышла из аудитории.

В сообщении говорилось: «Мы можем встретиться? Соня».

Лаура перезвонила ей, как только оказалась в коридоре факультета.

– Соня, признаюсь, я не надеялась снова получить от тебя весточку… Как ты?

Голос, ответивший ей, казалось, раздавался из могилы – настолько он был тихим и нерешительным.

– Мне нужно поговорить с тобой. Ты говорила, что сможешь помочь… Ты ведь не передумала, правда? Прошу, скажи, что поможешь.

– Конечно, успокойся. Когда ты хочешь, чтобы мы с тобой встретились?

– Сейчас… как можно скорее. Артана нет, но он скоро вернется, и тогда я не знаю, когда еще смогу…

Они встретились в баре на улице Лепетит, расположенной сбоку от улицы Витрувио, недалеко от пансиона, где жили Артан и Соня. Это было голое и довольно обшарпанное заведение, которым управляли китайцы. Когда Лаура вошла, Соня уже была там. Она сидела за маленьким столиком в самом укромном углу зала, рядом с дверью туалета. Вместо обычной тюлевой юбки на ней были черные джинсы. Майка, видневшаяся под кожаной курткой, демонстрировала, что с прошлого раза девушка похудела еще больше, если это вообще было возможно. Ее розовые волосы были растрепанными и грязными. Опухшие и покрасневшие глаза ясно говорили о том, что Соня много плакала. В целом она выглядела такой истощенной и унылой, такой хрупкой и одинокой, что Лауре пришлось на мгновение укрепить свою психическую защиту, прежде чем подойти к ней. Если она позволит себе быть подавленной унынием, излучаемым Соней, – настолько явным, что ей, Лауре, не нужен был «дар», чтобы заметить его, – она не сможет ей помочь.

Лаура заказала чай для себя и еще одну колу для Сони. Затем взяла ее руки в свои и спросила:

– Что случилось?

– Я больше не могу это терпеть, я не знаю, что мне делать. Я хочу умереть…

– Не говори так.

– Это правда! Сегодня утром, после того как Артан ушел, я увидела в ванной его бритву. Одну из этих, старомодных, ну, знаешь, похожих на складные ножи, но очень острых. Я чувствовала себя такой уставшей и отчаявшейся… Я подумала о том, что пора кончать со всем этим дерьмом. Я хотела перерезать себе вены, но не смогла. Смотри.

Она протянула Лауре левую руку. На запястье были три красные линии, длинные и тонкие. Соня действительно пыталась несколько раз, но не нашла в себе мужества взрезать вены.

– Тебе даже задумываться не следует о таких вещах, Соня. У тебя еще вся жизнь впереди – просто нужно найти в себе силы вернуть ее. И в этом Центр может тебе помочь, как я уже говорила. Но ты должна мне все рассказать.

И тогда Соня начала говорить. И, подобно плотине, рухнувшей под огромным давлением воды, которую она сдерживала слишком долго, выплеснула все. Рассказала всю свою жизнь, во всех ее мрачных и гнусных подробностях. В итоге Лаура была одновременно тронута, шокирована и возмущена.

У Сони Николози было безмятежное, если не совсем счастливое, детство. Ее родители – мать была учительницей начальной школы, отец – клерком – не купались в золоте, но и не бедствовали. Сколько Соня себя помнила, она всегда любила танцевать. Ей хотелось быть похожей на танцовщиц, выступающих на телевидении. Она мечтала выступать в чудесных ярких костюмах, сверкая перед камерами.

Затем компания, в которой работал ее отец, обанкротилась, и жизнь Сони начала рушиться вместе с ее мечтами. Поначалу он изо всех сил пытался найти другую работу. Не добившись успеха, перестал выходить из дома и запил. Отец пил часто. Слишком. Казалось, он жил только ссорами с женой.

У него также появился совершенно новый интерес к своей дочери, которой в то время было четырнадцать лет. Она была зрелой для своего возраста, ее тело уже было женским, оформившимся. Соня знала об этом и была в восторге, потому что наконец-то стала похожа на танцовщиц, которыми восхищалась по телевизору. Отец же стал смотреть на нее как-то странно, с мрачной и обиженной настойчивостью. Он задавал ей множество вопросов о том, что она делает и с кем встречается, когда выходит на улицу, с нездоровым любопытством обсуждая ее отношения с мальчиками. Она говорила, что ничего не происходит – в то время ей было нечего скрывать, – но все ее ответы неизменно разбивались о гримасы отвращения.

Однажды ночью, открыв глаза, Соня увидела, как он сидит на краю ее кровати, тихий и молчаливый, будто окаменелый. Она притворилась, что все еще спит, и вскоре отец ушел. Эти визиты, как она обнаружила, повторялись в точно определенное время каждую ночь. Конечно, это было странно, но в глубине души Соня не думала, что в этом есть что-то плохое, и через некоторое время почти перестала обращать на это внимание.

Пока ее отец не начал делать с ней что-то и требовать, чтобы она делала это с ним. Ей никогда не приходило в голову ничего подобного, и Соня, не совсем понимая происходящее, лишь смутно догадывалась о том, что отцы не занимаются ничем таким с дочерьми. Парализованная стыдом и страхом, она какое-то время терпела, не реагируя. В первый раз, когда нашла в себе силы попытаться сопротивляться, отец наклонился над ней и, уставившись на нее пустым, сомнамбулическим взглядом, сказал ей ровным, ужасно спокойным тоном, что она не должна возражать. Сделай она это, расскажи хоть одной живой душе о том, что он с ней делает, он убьет ее – и мать заодно, – а потом покончит с собой.

Жизнь дома для Сони превратилась в ад. Она плохо спала и мало ела, худела все больше и больше, и взяла за привычку проводить как можно больше времени вне дома. Девочка из школы танцев познакомила ее с компанией старших мальчиков, которые встречались в парке Ламбро. Там происходило много всего, и Соня далеко не сразу осознала, чего именно. А затем втянулась. От «косячков» она вскоре перешла к героину. Некоторое время просто нюхала его, а затем начала вводить в вену.

Наркотики помогали ей, притупляя боль, благодаря чему Соне было легче переносить ежедневные домогательства отца. Но ей требовались все новые и новые дозы, и денег уже не хватало. Она начала воровать деньги на продукты, красть купюры из кошелька матери и бумажника отца; затем обнаружила, что есть мальчики, готовые платить ей за то, чтобы она уединялась с ними в туалете средней школы.

Когда отец изнасиловал ее в первый раз, ей только исполнилось шестнадцать лет. На следующий день Соня убежала из дома. Она была несовершеннолетней и прекрасно осознавала, что должна быть осторожна. Если б ее поймали, то отправили бы в какое-нибудь учреждение или, что еще хуже, вернули бы родителям. Когда Соня появилась на Центральном вокзале, она сразу поняла, что это подходящее для нее место. Легко было остаться незамеченной в общей суматохе, да и с героином и деньгами, чтобы купить его там, проблем не было. Она стала «скво», как называли молодых девушек-наркоманок, вынужденных продавать себя, чтобы заработать на дозу. Ночью Соня оставалась с парнями, которые сами ее находили, или спала в стоящих поездах. Эта жизнь была отнюдь не легкой, да и приятной ее назвать было сложно, но все же там было лучше, чем дома, и поначалу Соню все устраивало. Пока однажды ночью в одном из этих поездов ее не избили и не изнасиловали трое марокканцев.

После этого она больше не могла чувствовать себя спокойно, ей все время было страшно. Именно это побудило ее связаться с Артаном, у которого она часто покупала товар и который преследовал ее некоторое время. Какое-то время все шло гладко. Артан, конечно, не был прекрасным принцем, но относился к ней достаточно хорошо, наркотики водились всегда, и ей больше не приходилось заниматься проституцией. Однако в какой-то момент албанский наркоторговец попал в беду и оказался в долгу у очень опасных людей. Он убедил ее вернуться к проституции, чтобы помочь ему собрать деньги. Только, даже выплатив долг, не захотел, чтобы она остановилась. За это время Артан нашел круг высокопоставленных людей с особыми вкусами. Среди них были предприниматели, состоятельные чиновники, футболисты и люди шоу-бизнеса. Эксклюзивный клуб любителей групповухи, готовых выложить немалые суммы за издевательство над послушной и беззащитной девушкой. Артан не имел ни малейшего желания терять этот дополнительный источник дохода, поэтому, как только Соня пыталась отказаться, он забирал у нее наркотики и наряжал ее для вечеринок.

Несколькими днями ранее Артан заставил Соню снова вернуться к тем мужчинам, которые, напичканные по уши кокаином, поставляемым Артаном же, подвергали ее самым унизительным и жестоким из всех возможных видов насилия. Среди них, по иронии судьбы, был ведущий ее любимого шоу, в которого Соня была тайно влюблена на протяжении многих лет. В конце концов именно он и предложил остальным помочиться на нее всем вместе, и, делая это, заливался смехом. Соня поклялась себе, что больше никогда не позволит сделать с ней ничего подобного. Она предпочла бы покончить с собой.

* * *

Ему обязательно нужно было выйти, что-то сделать, иначе он рисковал сойти с ума. Меццанотте все еще не протрезвел от адреналина, накопленного за утро. Его нервы были на пределе, а мысли крутились как белка в колесе. После телефонного разговора с Кардини, чтобы не сидеть сложа руки, он починил дверцу шкафа в ванной и протекающий кран в раковине на кухне, о чем Аличе просила его уже несколько дней; перегладил стопку рубашек, лежавших в ожидании уже несколько недель, и позанимался спортом так, как не занимался с незапамятных времен, выполняя многократные серии приседаний и подтягиваний. Но ни на минуту не переставал обдумывать все, что произошло с ним в тот день: псину на вокзале, драку, которой он едва избежал с Карбоне, катастрофическую беседу с комиссаром…

И, конечно, Рикардо думал о деле. Оптимизм, который вселяла в него перспектива осмотра трупа, постепенно испарялся. Его уверенность в себе теперь пошатнулась. Минетти также внес свой вклад в это дело – по возвращении из диспетчерской он позвонил инспектору рассказать о том, что ему удалось обнаружить при просмотре записей камер видеонаблюдения. Видеонаблюдение было одной из главных «ахиллесовых пят» безопасности на вокзале. Действующих камер было всего тридцать, к тому же устаревших и плохо обслуживаемых. Чтобы по-настоящему держать под контролем такую большую территорию, их должно было быть как минимум в два, а то и в три раза больше. К сожалению, камера в зале ожидания была сломана, как сказал ему агент, но одна из камер в Главной галерее что-то зафиксировала, хотя и на большом расстоянии. Высокую, худую фигуру можно было видеть входящей в зал примерно за час до того, как была найдена собака, и выходящей примерно через двадцать минут. По всей видимости, фигура была мужская, но трудно сказать наверняка. Качество записи оставляло желать лучшего, и при попытке увеличить запись она становилась зернистой. Казалось, мужчина нес с собой что-то, чего у него уже не было на выходе. Это могло быть не только телом собаки, но и сумкой или чемоданом. Невозможно было извлечь из данных съемки какие-либо элементы внешности объекта.

В обеденное время Меццанотте спустился поесть кебаб на углу, и теперь, когда он вернулся домой, перспектива бесконечной второй половины дня, заполненной сомнениями в себе, пугала его.

Он больше ни в чем не был уверен и уже начал задумываться, стоит ли ему в самом деле настаивать на продолжении этого расследования против всего и всех. Его карьера полицейского висела на волоске. «Полфер» был для него чистилищем, но прошло совсем немного времени, и он окажется в аду навсегда. Начальник недвусмысленно пригрозил ему дисциплинарными санкциями. Неужели он, Рикардо, действительно хотел разрушить все, над чем работал последние четыре с половиной года? Стоило ли оно того? У него не было плана Б, и если б его выгнали из полиции, он не представлял себе, что еще мог бы сделать со своей жизнью. Насколько он уверен в том, что убийца животных опасен? Что, если инстинкты подвели его в этот раз? Все могло быть так, как говорил Далмассо: он преувеличивал масштаб событий и цеплялся за это расследование, чтобы не опуститься, чтобы чувствовать, что он все еще детектив, и, возможно, даже втайне надеялся, что раскрытие этого дела волшебным образом превратит его обратно в героя – из изгоя, которым он стал. В одном комиссар несомненно был прав: ему было бы лучше молчать и не высовываться, ограничившись выполнением того, что ему приказали, в надежде, что рано или поздно его восстановят в Мобильном отделе. Но – к сожалению или к счастью – целесообразность никогда не была критерием, по которому Рикардо делал свой выбор. К черту. Он решит, что делать, после получения результатов вскрытия собаки и лабораторных анализов. А до тех пор не будет предпринимать никаких дальнейших действий, дабы не усугублять свое положение.

Тем временем, однако, он должен был найти себе занятие и перестать думать обо всем этом, иначе окажется в психушке еще до наступления ночи. Бродя по квартире, как душа, попавшая в беду, Меццанотте наткнулся взглядом на свою боксерскую сумку, брошенную в углу и собирающую пыль. Давно?.. Да не то слово. Он не пользовался ею с момента своего возвращения в Милан более года назад. Несколько раз был на грани того, чтобы сделать это, но всегда откладывал по той или иной причине. Рикардо никогда не забрасывал бокс так надолго. Однако после ухода с соревнований он продолжал регулярно тренироваться и не прекращал делать это даже во время своего пребывания в Турине.

Вот что ему было сейчас нужно – несколько часов, проведенных в борьбе с беспокойством и напряжением, чтобы выплеснуть дурные мысли на боксерскую грушу. Если и был когда-нибудь день, чтобы заглянуть в старый спортзал после долгих лет отсутствия, то это именно сегодня.

* * *

«Спартак» базировался в Джамбеллино, юго-западном пригороде Милана, состоящем в основном из многоквартирных домов 1920-х годов, который когда-то был царством лигеры[21], явления древнего, как сам Милан, и до сих пор является одним из главных наркорайонов города. Вход находился во дворе невзрачного бетонного здания, между авторемонтной мастерской и задней стеной секции Партии коммунистического возрождения.

Через небольшую дверь из облупившегося дерева можно было попасть на узкую лестницу, спускавшуюся в подвалы. Подвал, в котором размещался «Спартак», находился в конце короткого коридора, по бокам которого открывались двери раздевалки и душевых. Идя по нему, Меццанотте отметил про себя, что это место не сильно изменилось с тех времен. Он был готов поспорить, что зимой раздевалка всегда отапливалась только электрическим обогревателем и что из душевых по-прежнему не вытекало ничего, кроме струйки ледяной ржавой воды.

Когда Рикардо вошел в зал, в нос ему сразу ударил знакомый едкий запах, которым был пропитан воздух: смесь пота, старой кожи и камфорного масла. «Нет, определенно ничего не изменилось», – подумал он, оглядываясь по сторонам; в ушах у него звенело от ударов перчаток о груши и щелканья скакалок, хлещущих по изношенному линолеуму пола. Низкий потолок зала, освещенный неоном, был покрыт плесенью и паутиной, а красная краска, которой были выкрашены стены, осыпалась.

Несмотря на внешний вид, у «Спартака» была славная история – о ней рассказывали плакаты и фотографии, которыми были увешаны стены. В этой полуразрушенной берлоге выросли несколько чемпионов, обладателей национальных и международных титулов среди любителей и профессионалов, а также несколько олимпийских призеров. И все благодаря Старику, который вытащил многих из них с улиц, вырвав ребят из жизни среди наркотиков и преступности.

Уроженец Падуи, Старик был приличным боксером, а затем стал блестящим тренером в системе национальной сборной. Он приехал в Милан тридцать лет назад, и, кроме прозвища, пожалуй, у него ничего с собой не было, после того как одна неприятная история едва не оборвала его карьеру. Он получил несколько лет тюрьмы за то, что чуть не убил парня, спавшего с его женой. Старик начал новую жизнь с преподавания бокса в «Спартаке», который он позже за бесценок взял в аренду у владельца, жаждавшего избавиться от этой лачуги, постоянно находившейся на грани банкротства. Со временем, благодаря победам воспитанных им боксеров, он стал живой легендой в своей среде.

Меццанотте поискал его глазами и нашел там, где и ожидал, – на краю ветхого ринга в конце подвала, окруженного с трех сторон примитивными деревянными зрительскими трибунами. Одетый в спортивные штаны и старую майку, вечно испачканную потом и кровью бесчисленных боксеров, в чьих углах он побывал, Старик следил за ходом спарринга. Рикардо не составило труда отличить боксера от его спарринг-партнера: это был коренастый молодой человек южноамериканского происхождения, покрытый татуировками с ног до головы. Если б это не было очевидно по тому, как он передвигался в ринге, достаточно было бы увидеть, как Старик не переставал подбадривать его и давать советы. Это должен был быть его новый протеже, о котором Рикардо уже слышал, – последний бриллиант, родившийся в спартаковской грязи.

В свои восемьдесят лет Старик начал ощущать на себе влияние возраста. Теперь, практически лысый, он выглядел более сгорбленным и увядшим, чем тот Старик, которого запомнил Меццанотте, но энергия и страсть, всегда оживлявшие его, остались неизменными. Спустя столько времени увидев снова этого простого и застенчивого человека с грубыми манерами и большим сердцем, отдававшего все боксу, не получая столько же взамен, Рикардо почувствовал, как в нем оживает былая привязанность, пропитанная ностальгией и сожалением. Старик уже давно был для него как отец, в значительно большей степени, чем его настоящий родитель: мастер бокса, но также и жизни. У него возникло желание подбежать и обнять его, но он сдержался. Рикардо разбил ему сердце, он знал это. Время, когда он мог позволить себе такие жесты, ушло навсегда. Меццанотте просто шел по залу, махая рукой знакомым.

– Привет, Старик! Ты, как всегда, в форме, я вижу, – сказал он, подойдя к подножию ринга.

Пожилой тренер обернулся. Узнав Рикардо, он на мгновение напрягся, но на его морщинистом лице не проявилось никаких эмоций.

– Кардо. Мне сказали, что ты вернулся. Примерно год как, если не ошибаюсь.

– Ну да. Это было нелегкое время. У меня возникли проблемы.

– Да, об этом я тоже слыхал.

– Надеюсь, я никому не помешаю, если потренируюсь несколько часов?

– Почему ты спрашиваешь? У тебя ведь есть членский билет, не так ли? – грубовато ответил Старик, а затем снова повернулся к боксерам в ринге.

Действительно, Меццанотте сохранил свое членство в спортзале, продолжая платить за продление абонемента. Это был мостик в его прошлое, который он никогда не собирался полностью разрушать.

Когда Рикардо пошел переодеваться, голос с ярко выраженным латиноамериканским акцентом произнес за его спиной: «Кто это, Старик? Это он, коп?» И на утвердительный ответ тренера этот засранец прошипел ругательство достаточно громко, чтобы Меццанотте его услышал.

Рикардо обернулся и пристально посмотрел на боксера в ринге, получив в ответ мрачную улыбку, в которой вспыхнула белизна его капы.

* * *

К числу тех, кому Старик не дал свернуть с плохого пути, безусловно, можно было отнести и Рикардо Меццанотте. Еще в средней школе, больше в качестве бунта против своего отца, чем для чего-то еще, он присоединился к банде головорезов. На первых порах все было достаточно безобидно. Рикардо не был замешан ни в чем более серьезном, чем мелкий вандализм, мелкие кражи и драки с конкурирующими бандами. Но к его пятнадцати годам их банда начала набирать обороты. Некоторые из его товарищей уже бегали с ножами, занимались грабежами и угонами автомобилей. Некоторые говорили о том, чтобы раздобыть оружие и организовать какое-нибудь ограбление. Все могло обернуться для Рикардо очень плохо, если б он не познакомился с боксом.

В те годы ему нередко приходилось ввязываться в драки. Он был маленьким и худым, но никогда не боялся вступать в схватку и не стеснялся наносить сильные удары, поэтому чаще давал сдачи, чем нападал. Однако однажды один парень победил его с такой легкостью, что после Рикардо с искренним восхищением спросил его, как ему это удалось. Вместо того чтобы избить его еще раз, на следующий день парень взял его с собой в «Спартак».

Для Рикардо это было своего рода откровением. Он мгновенно влюбился в атмосферу клуба и, оказавшись перед Стариком, с безрассудством и самонадеянностью своих пятнадцати лет заявил, что тоже хочет стать боксером. Старому тренеру он, должно быть, понравился, потому что вместо того, чтобы выгнать его, тот улыбнулся и, протягивая ему пару перчаток, сказал:

– Покажи мне, на что ты способен, сопляк. Надевай их и марш к груше.

Не растерявшись, Рикардо надел перчатки и начал наносить удары с беспорядочной и упорной яростью. Очевидно, это продолжалось гораздо дольше, чем ожидал Старик, потому что когда он объявил ему, что со следующего дня Рикардо может приходить в «Спартак», когда захочет, его глаза блестели от удовлетворения и интереса.

После нескольких недель ежедневного посещения спортзала Рикардо спросил Старика, когда он сможет выйти в ринг. Тренер рассмеялся.

– Да куда тебе, ты же весь кожа да кости!

В течение нескольких месяцев, помимо занятий боксом, Рикардо с упрямством, которое поражало всех, каждый день до изнеможения тренировался с гирями и штангой, чтобы стать сильнее.

Как только он набрал мышечную массу, ему наконец разрешили попробовать провести пару раундов. Рикардо сделал это без страха и с удивительной естественностью, заставив гораздо более опытного соперника попотеть. Старик сразу понял, что в этом бешеном, потерявшем голову мальчишке есть потенциал, и стал сам следить за его тренировками. Под его руководством Рикардо быстро совершенствовался, усваивая не только технику и секреты бокса, но и такие ценности, как дисциплина, дух самопожертвования, уважение к правилам и сопернику. Теперь, когда он проводил бо́льшую часть своего свободного времени в «Спартаке», у него уже не оставалось времени на общение с бандой, из которой он в конце концов вышел.

Пожилой тренер протестировал его, проведя несколько товарищеских матчей с его участием, и, поскольку результаты оказались положительными, включил Меццанотте в официальные юниорские турниры. Через пару лет тот стал региональным чемпионом в своей категории, и теперь Старик был уверен в том, что он может начать выступать всерьез. Он составил для него дорожную карту, которая включала чемпионаты Италии и Европы, а затем, если все пойдет хорошо, Олимпийские игры. Но Рикардо, который уже некоторое время посещал компанию панков, курсировавших между колонной Сан-Лоренцо и некоторыми социальными центрами в районе Тичинезе, тем временем присоединился к группе «Иктус» в качестве бас-гитариста. Поначалу в нем жила иллюзия, что он сможет совмещать эти два дела, но здоровая и суровая жизнь спортсмена не могла не вступить в конфликт с излишествами и разгулом рок-музыканта.

Некоторое время спустя строгий режим, навязанный неугомонному Рикардо боксом, начал приносить свои плоды. За несколько лет он обрел покой и равновесие в физическом истощении, в котором его оставляли тренировки, – и искренне верил, что это может стать его путем. Однако растущее в нем нетерпение подсказывало, что, возможно, он ошибается, что ему нужно что-то совсем другое. Поэтому, когда однажды летом перед ним встал выбор между поездкой с «Иктусом» по всей Европе и участием в отборочных соревнованиях национального чемпионата, Рикардо выбрал первое, фактически отказавшись от бокса. На это решение также повлияло осознание того, что его отца, с которым он все чаще враждовал, тот факт, что Рикардо носил «ирокез», беспокоил еще больше, чем то, что он надевал боксерские перчатки.

Старик воспринял это не очень хорошо. Он воспринимал отречение Рикардо как предательство и продолжал питать надежду на то, что тот снова вернется в строй и вернет блеск «Спартаку», в котором уже давно не рождалось новых чемпионов. Меццанотте разрушил его надежды, и Старик так и не смог до конца простить его.

* * *

Сидя на скамье в шортах и майке, Меццанотте перед началом занятий обматывал руки бинтами. Время от времени он поглядывал в сторону ринга, где южноамериканец под довольным взглядом тренера продолжал теснить свою жертву. В какой-то момент тот заметил, что Рикардо смотрит на него, и провел большим пальцем по горлу. Меццанотте лишь отвел взгляд. Он не хотел поддаваться на провокации. Он приехал сюда, чтобы расслабиться, и не позволит заносчивому хулигану испортить себе праздник.

Сделав несколько разминочных упражнений и попрыгав со скакалкой, Рикардо встал перед одним из больших потрескавшихся кожаных мешков, подвешенных к потолку на металлических цепях, надел перчатки и начал наносить удары. Он ходил вокруг, имитируя финты и уклонения, как будто перед ним был настоящий противник. Затем подтолкнул мешок, раскачав его взад-вперед на скрипучей цепи. Он проводил все более сложные комбинации, в последний момент уворачиваясь и возобновляя атаки. Он наносил удары, уклонялся и снова бил, работая ногами словно в танце.

Меццанотте был настолько поглощен этим занятием, что не сразу понял, что кто-то стоит позади него.

– Что? – задыхаясь, сказал он, обнимая грушу, чтобы та перестала раскачиваться.

Он оказался лицом к лицу с новым протеже Старика, в накинутом на плечи халате. Низкий лоб, приплюснутый нос, толстая бычья шея, опасный и дурной характер: классический тип, при виде которого на улице люди спешат перейти на другую сторону тротуара.

– У тебя хватило наглости вернуться сюда после того, что ты с ним сделал? – заявил он презрительным тоном.

Меццанотте уже собирался ответить, но какой в этом был смысл? Это того не стоило; лучше всего было просто игнорировать его.

– Откуда тебе знать? – выдохнул он и снова повернулся к груше.

Но парень не собирался оставлять его в покое.

– Я знаю, что вид твоей задницы испортил Старику настроение.

Меццанотте стиснул челюсти, изо всех сил стараясь сдержать гнев.

– Я бы посоветовал тебе бросить это дело. Сегодня не тот день.

– Тебе было слишком тяжело? – упрямо продолжал допытываться южноамериканец. – У тебя не хватило силенок, да? Вот почему ты сдался…

Рикардо стоял молча и неподвижно. У него уже чесались руки после ударов, которые он не смог нанести Карбоне в то утро, а теперь Меццанотте чувствовал себя в опасной близости от предельной точки.

– Я думал, что Старик непогрешим, но с тобой он крупно облажался, – заметил парень, а затем с отвращением добавил, сплюнув на пол: – Твою мать, да ты же хренов коп!

Плевок приземлился между ног Меццанотте, несколько капель слюны попали ему на боксерки. Рикардо рванулся вперед, застыв лицом в нескольких дюймах от татуированного задиры. Все его тело дрожало от едва подавляемой ярости.

– Хочешь подраться, коп? – спросил южноамериканец, ничуть не впечатленный. – Что скажешь, может, тогда давай в ринг? Или ты уже обделался от страха?

– Хорошо, – прорычал Меццанотте без колебаний.

– Даже не хочу об этом слышать, – вмешался Старик. Затем он обратился к своему протеже: – Через три дня у тебя турнир в Германии. Сейчас не время для этой чуши.

– Успокойся, Старик, чего ты нервничаешь? Кроме того, разве ты не говорил, что я должен биться с сильными противниками, чтобы подготовиться как следует? Предположим, что этот коп – один из них…

Пожилой тренер покачал головой и повернулся к Меццанотте. Его напряженное лицо выражало немую просьбу, почти мольбу. Рикардо не знал, о ком он беспокоится – о нем или о своем будущем чемпионе, – но в любом случае не мог ему угодить. Достигнув определенного момента, его проклятая гордость никогда не позволяла ему сдаться.

– Отступать я не собираюсь, – отрезал он.

– Хорошо, – процедил Старик сквозь стиснутые зубы, – три трехминутных раунда. Не больше.

Вскоре после этого Меццанотте, еще не до конца осознав, во что ввязался, очутился в ринге, без рубашки, под ослепительным светом, в боевых перчатках и мягком шлеме. Сколько времени прошло с его последнего боя? Восемь лет? Больше?

По кивку Старика, стоявшего в противоположном углу с неодобрительной гримасой на лице, один из его помощников, выступающий в роли судьи, вызвал двух соперников в центр ринга. Пока он раздавал необходимые указания, южноамериканец подошел к Меццанотте и прошептал ему на ухо:

– Готовься. Будет больно.

Затем рефери предложил им коснуться друг друга перчатками и отправил их обратно по углам.

– Я даже не в курсе, как его зовут, – сказал Рикардо, сидя на своем табурете и указывая подбородком на своего противника назначенному им в секунданты парню, который вяло массировал его плечи.

– Пако Гусман. Ему двадцать лет, он сальвадорец. Начал недавно, но явный самородок. Здесь его уже называют Тайсоном из Джамбеллино.

– А какой у него личный счет, просто ради любопытства?

– Девять побед. Семь нокаутов, шесть из них в первом раунде. Ни одного поражения, – ответил мужчина, затем засунул ему капу в рот.

«Вот черт», – только и успел подумать Меццанотте, прежде чем звук гонга вырвал его из его угла. Идя к центру ринга и выкручивая шею, чтобы расслабить мышцы, он впервые внимательно присматривался к противнику. Пако Гусман был немного ниже его ростом, но определенно массивнее. Он, безусловно, принадлежал к более тяжелой весовой категории. Среди многочисленных татуировок, покрывавших его могучее тело, были и такие, грубые очертания которых не оставляли сомнений в их происхождении: тюрьма. Возможно, Рикардо принял вызов слишком легкомысленно…

Ранние стадии раунда были больше похожи на тренировку. На кону ничего не стояло, но напряжение, вибрирующее в воздухе, напоминало олимпийский финал. Все в «Спартаке» почувствовали это – настолько, что бросили свои дела и заняли места на трибунах, чтобы насладиться этим зрелищем.

Гусман опустился, втянув голову в плечи и держа перчатки перед лицом, его руки были прижаты к бокам как пружины, готовые сорваться. Он раскачивал туловище вправо и влево, ища брешь в обороне противника. Меццанотте, чья работа ногами всегда была одной из его сильных сторон, прыгал у канатов, постоянно меняя направление движения, чтобы сбить соперника с толку. Время от времени он выбрасывал левый джеб, пользуясь своим преимуществом в росте, чтобы держать парня на расстоянии и в то же время проверить его. Но для латиноамериканца это были семечки – он стал еще более агрессивным, резко ускорив темп поединка, и стал давить на Рикардо, пытаясь пробраться сквозь его защиту в ближний бой. Как только выходил на подходящую дистанцию, он наносил мощные удары, каждый из которых, если б Меццанотте не уклонялся или не парировал их, был бы достаточным, чтобы отправить его в нокаут.

Это удушающее давление не сразу вывело Рикардо из себя. Из-за растренированности он уже начал испытывать одышку и усталость в мышцах ног, в то время как Гусман выглядел свежим, как маргаритка. Несколько раз Рикардо был почти прижат к канатам и умудрялся выскользнуть за долю секунды до того, как на него обрушивался град ударов.

На исходе времени, когда Меццанотте был уверен, что по крайней мере останется невредимым после первого раунда, латиноамериканец нанес ему тяжелый, как булыжник, апперкот в печень, перекрыв дыхание. Рикардо сложился вдвое и встал на одно колено. Только гонг избавил его от открытия счета. Откинувшись на спинку табурета и жадно посасывая из маленькой бутылочки с соломинкой, которую протянул ему второй человек, Рикардо лихорадочно обдумывал ситуацию. Хотя с технической точки зрения Гусман оказался довольно неотесан, он был моложе, больше и мощнее, к тому же на пике своей формы – в отличие от него. Кроме того, Меццанотте практически ничего не знал о стиле боя своего соперника, а в углу у южноамериканца стоял Старик, для которого в манере Рикардо не было секретов. И кто, черт возьми, втянул его в такие неприятности?

– Что-нибудь посоветуете? – спросил он мужчину, который теперь проводил по его телу губкой, смоченной в ведре с водой.

– Хочешь совета? Если хочешь вернуться домой на своих ногах, то при первом же ударе ты должен свалиться на пол и больше не вставать.

Второй раунд прошел в одну калитку. Три минуты могут показаться короткими, но если вы находитесь во власти парового катка, стремящегося заасфальтировать вас, они могут оказаться бесконечными. Меццанотте, пошатываясь, вернулся в свой угол ошеломленный. Его попросту избивали.

– Как я справился? – бормотал он, пока его секундант промакивал рассечение на надбровной дуге ватным тампоном.

– Отлично, сказал бы я, если твоя цель – оказаться в больнице. Слушай, в следующий раз, когда этот парень завалит тебя, я выброшу полотенце…

– Только попробуй, и я тебя прикончу.

Когда гонг возвестил о начале третьего раунда, Рикардо стоило большого труда подняться с табурета. Гусман набросился на него, выбрасывая воздух из ноздрей, как разъяренный бык. Меццанотте зашатался под напором его ударов. Он попытался провести отчаянную контратаку, но сильный удар южноамериканца застал его врасплох, угодив в нос. На мгновение свет для Рикардо погас, и он избежал падения на настил, лишь уцепившись за канаты. Рефери встал между двумя боксерами и начал считать. Меццанотте позволил ему добраться до восьми, прежде чем поднялся сам, используя драгоценную горстку секунд, чтобы собрать последние силы. Кивнул, когда его спросили, может ли он продолжать, но это было совсем не так. Часть его души хотела только одного – положить конец этим бесполезным мучениям. То, что заставляло его стоять на ногах, несмотря на всю усталость и страдания, было лишь чистым упрямством в нежелании принять неизбежность исхода этого матча.

Как только рефери подал знак, что можно возобновить бой, Гусман снова набросился на него. Он был уверен, что победа у него в кармане, он видел это и жаждал нанести нокаутирующий удар. Он был настолько уверен в себе, что уже не обращал особого внимания на свою защиту.

Меццанотте увидел, как Гусман набросился на него с уже заряженной правой рукой. Одна сторона его лица оказалась полностью раскрыта. Это был скорее инстинктивный рефлекс, чем осознанный жест: Рикардо нанес удар слева, который пришелся точно в щеку Тайсона из Джамбеллино. Скорее от неожиданности, чем от удара, южноамериканец на мгновение остался дезориентированным, и Меццанотте воспользовался этим, чтобы провести быструю серию ударов в голову.

Гусман не нашел другого способа вырваться, кроме как войти в клинч, что вынудило рефери вмешаться и разнять их. Оторвавшись от Меццанотте, латиноамериканец сделал резкое движение – которое могло показаться случайным, но Рикардо был уверен в обратном – и нанес удар головой в поврежденную бровь, от которого у Рикардо из глаз посыпались искры. Он поднес перчатку ко лбу, и когда снял ее, по ней стекала кровь. Рефери снова пришлось приостановить поединок, отправив Меццанотте в свой угол.

– Если кровь не перестанет течь, я остановлю бой, – предостерег он его.

– Это твой шанс выйти из этого поединка без позора, парень, – сказал его секундант, скептически осматривая сечку. – Никто тебе ничего не скажет, если матч закончится сейчас, потому что мы не смогли остановить кровь.

– Выбрось это из головы. Мне все равно, как ты это сделаешь, но останови гребаное кровотечение! – прорычал Меццанотте, рвавшийся обратно в бой.

Мужчина возился с его бровью, пока ему каким-то образом не удалось остановить кровь.

Теперь бой изменил свой характер: между двумя претендентами установился относительный баланс. Гусман стал более осторожным и держался настороже. Он настойчиво целился в сечку Рикардо не только кулаками, но и головой и локтями, и нанес несколько ударов ниже пояса. Меццанотте выразил протест рефери, который лишь пожал плечами. Не то чтобы это было удивительно: Гусман был боксером клуба, а руководил боем подчиненный Старика. Рикардо бросил взгляд в сторону своего бывшего тренера, который просто опустил взгляд. «Должно быть, у него действительно отчаянное желание отомстить мне, – подумал он, если он ставит на боксера, который, хотя и обещает много, попирает все ценности, которые всегда исповедовал Старик. Но и я тоже подтолкнул его к этому…»

Как бы то ни было, нарастающий гнев Меццанотте на жульничество противника послужил топливом, вывозящим его за пределы усталости и боли. Он возобновил прыжки вокруг Гусмана, так же свободно держась на ногах, как и в начале матча, и легко отражал его случайные атаки. Однако теперь, когда тот оставался плотно закрытым, ему тоже с трудом удавалось находить возможности для своих ударов. До конца боя оставалась еще целая минута, и Рикардо знал, что судьба поединка может измениться в любой момент, если Гусман нанесет один из своих смертоносных хуков, – и тогда для него все будет кончено.

Ему нужно было найти способ изменить ситуацию, но он не понимал, как это сделать, пока кое-что не заметил. Гусман часто повторял одну и ту же комбинацию – серия ударов по корпусу, за которой следовал левый джеб в голову, открывающий путь правому хуку, удару, который у него обладал сокрушительной силой, но не был технически безупречным, слишком широким – и на долю секунды раскрывался. Вот тут Меццанотте, двинувшись вперед, мог бы проскользнуть в эту щель. Однако для этого требовался идеальный момент. Прежде всего нужно было, чтобы Гусман выполнил именно эту комбинацию, а не другую. В противном случае Рикардо мог бы крепко нарваться.

Вскоре ему представилась такая возможность. Он даже не вздрогнул, когда Гусман нанес ему несколько ударов в живот, просто напружинив брюшные мышцы. Затем наклонился, пропуская удар противника над своей головой – и наконец взвился вверх, выбросив апперкот справа; в него он вложил всю силу, на которую только был способен. Его перчатка, как молоток, обрушилась на челюсть соперника, выбив у него изо рта капу.

Теряя сознание, Гусман попятился назад. Он бы упал, если б его не удержали канаты. Это был нокаутирующий удар, и Меццанотте мог бы остановиться, должен был это сделать – но не сделал. В слепой ярости, подпитываемый всем тем гневом, который он накопил не только за этот день, но и за недели и месяцы до этого, Рикардо бил его снова и снова. Он лишь смутно слышал «Неееет!!!», выкрикнутое Стариком во весь голос, когда нанес последний страшный удар в висок Гусмана, после которого тот упал, как изломанная марионетка.

Меццанотте наблюдал за последовавшими за этим безумными сценами, словно очнувшись от долгого сна. Старик и другие бросились в ринг, толпясь вокруг Гусмана, лежавшего без сознания на полу. Возникла большая суматоха; голоса перекрывали друг друга, все куда-то понеслось. Боец не приходил в себя. Кто-то делал ему массаж сердца и искусственное дыхание, пока вызывали «скорую помощь». Только после того, как, к всеобщему облегчению, он снова открыл глаза, подавая признаки жизни, пожилой тренер поднял растерянный и гневный взгляд на Меццанотте.

– Ты и так уже победил; что, тебе нужно было убить его? Убирайся отсюда! Уходи! Ты слышал меня? Ты мне здесь больше не нужен, убирайся!

В этот момент до Рикардо с ужасом дошло, что он натворил. Он тут же пожалел об этом – и отдал бы все, чтобы загладить свою вину, – но было уже слишком поздно.

Каким бы крутым он ни был, Гусман не успел бы восстановиться перед своим турниром в Германии. Но дело было не только в этом – Рикардо знал это так же хорошо, как и Старик. Есть поражения, от которых невозможно оправиться, которые ломают что-то внутри тебя. Карьера Гусмана была закончена. Меццанотте только что разрушил мечты своего бывшего тренера о славе. В очередной раз…

Он поспешно собрал свои вещи и сбежал, преследуемый прерывающимся голосом Старика, проклинающего его. Перед выходом из спортзала обернулся в последний раз. Никогда больше он не переступит порог «Спартака».

* * *

Оторвавшись от своих записей, сделанных во время последнего интервью, Лаура заметила, что на улице уже стемнело. Она снова задержалась. Несколько волонтеров убирались и приводили всё в порядок; кроме них, в Центре никого не было.

Посоветовавшись с Раймонди, Лаура начала планировать вступление Сони в общество. Поначалу, все еще потрясенная тем, что рассказала ей девушка, она решила, что необходимо привлечь полицию. Ее отец, Артан, люди, которым он продавал ее, – все они должны быть привлечены к ответственности, должны заплатить за то, что сделали с ней. Но Лео заметил, что если приоритетом является выздоровление Сони, то втягивать ее в долгий и неопределенный судебный процесс, особенно учитывая, что она наркоманка и любой адвокат даже с небольшим опытом легко выставил бы ее ненадежным свидетелем, – не лучший выбор. Он был прав, даже если с этим сложно смириться. Мысль о том, что этим мужчинам, жадно набросившимся на Соню, подобно хищным волкам – лишь потому, что она была слабой и беззащитной добычей, – все сойдет с рук, заставляла ее кипеть от ярости. Лаура уже была знакома с ненавистью – той самой, настоящей, которая отравляет кровь, заставляя желать человеку море зла. Благодаря «дару» она испытала все чувства, которые могут поселиться в человеческой душе, даже самые низменные и ничтожные. Но впервые с такой силой испытала это сама, а не через посредника. Однако если бы безнаказанность ее мучителей была необходимым условием для того, чтобы дать Соне возможность начать все заново, она справилась бы и с этим.

Необходимо было решить несколько практических проблем. Прежде всего, найти подходящее учреждение, которое согласилось бы быстро принять Соню, а затем придумать безопасный способ покинуть Артана, избежав его пристального наблюдения. Но самым большим препятствием было то, что, поскольку девушке не хватало еще нескольких месяцев до совершеннолетия, на бланках заявления в общество требовались подписи обоих родителей. Лаура должна была пойти и поговорить с ними – по крайней мере, с матерью, потому что с отцом ей просто не хотелось встречаться.

Выйдя из Центра, она успела сделать всего несколько шагов, как внутренняя дрожь предупредила ее о том, что сейчас произойдет. Затем Лаура ощутила мрачное чувство угнетения, словно небо, внезапно ставшее низким и тяжелым, вот-вот раздавит ее. Лаура закрыла глаза, сжала кулаки и напряглась. Мгновение спустя в ней с яростью лесного пожара вспыхнули эмоции. Она знала, что они не принадлежат ей, но это не делало их менее жестокими и реальными. Однако почувствовала, что уже немного привыкла к этой томительной смеси боли, страха и печали – и сумела сохранить проблеск ясности в этой буре, что позволило ей проанализировать свои чувства и впервые осознать некоторые вещи. Если эти эмоции до сих пор казались ей такими необъяснимо сильными, то это потому, что они были не индивидуальными, а коллективными, были суммой того, что чувствовали несколько человек одновременно. И эпицентр, из которого они исходили, должен был находиться где-то на вокзале или вокруг него. Казалось, что здесь происходит что-то значительное и ужасное, во что вовлечено множество людей и что пропитало все вокруг страданием и мукой. Но что может вызвать такую эмоциональную реакцию? Что бы это ни было, двое детей также должны быть вовлечены в это. Возможно, они вместе с другими стали жертвами какой-то банды, которая заставляет их попрошайничать или воровать. Или еще хуже: Лаура вспомнила, что читала о существовании преступных организаций, занимающихся торговлей людьми в целях сексуальной эксплуатации и торговли органами для трансплантации…

Кстати, о детях – где они? Лаура искала их глазами, пока не заметила брата с сестрой, как обычно, в маленьком саду в центре площади, беззаботно прыгающих, держась за руки. Раньше она не осмеливалась приближаться к ним, да и вообще делала все возможное, чтобы игнорировать их. Но рано или поздно ей придется столкнуться с тем, что с ней происходит. Возможно, время пришло… И потом – эта совершенно неуместная мысль удивила ее, – возможно, она сможет узнать что-нибудь полезное, чтобы сообщить об этом тому милому полицейскому, на которого, как ей казалось, она произвела плохое впечатление и который тем не менее был достаточно добр, чтобы пообещать расследовать эту бестолковую историю. Лаура почувствовала, что ей очень хочется искупить свою вину в его глазах.

На этот раз, предварительно убедившись в том, что путь свободен, она пересекла улицу и прошла сквозь густую тень маленького сада. Вокруг почти никого не было – лишь несколько едва различимых в темноте силуэтов, внезапно возникающих в лучах света уличных фонарей словно призрачные явления. Чем дальше Лаура шла по асфальтированной дорожке, тем больше угасала ее решимость. После наступления темноты у нее по коже бежали мурашки, она чувствовала себя незащищенной и уязвимой, словно находилась в самом сердце враждебных джунглей. Она была уверена, что если на нее нападут, никто не придет ей на помощь. Машины на улице в нескольких метрах от нее даже не замедлят ход, а прохожие на противоположном тротуаре будут идти дальше, делая вид, что не слышат ее криков.

Сердце Лауры разрывалось от чужих эмоций и собственного страха, подкашивающего ей ноги. Пришлось прибегнуть к последним крохам мужества и продолжить следовать за детьми, которые тем временем допрыгали до одного из двух парковых фонтанов. Как и в предыдущие разы, они, похоже, направлялись к туннелю, прорытому под насыпью железнодорожных путей, из глубины которого исходило мрачное желтоватое свечение. По мере того как она приближалась к ним, эмоциональный ураган внутри нее усиливался.

Заметив, что дети остановились на светофоре, Лаура ускорилась, чтобы догнать их. Ей удалось подойти на расстояние нескольких шагов, ближе, чем когда-либо. Протянув руку, чтобы коснуться плеча мальчика, она заметила причудливо старомодный фасон их одежды и, когда он на мгновение оглянулся, шрам поперек одной из его бровей. Затем Лаура увидела кое-что еще. Что-то, что заставило ее застыть на месте. С открытым ртом и расширенными от недоверия и ужаса глазами, с вытянутой в их сторону рукой, она смотрела, как они переходят пешеходный переход по «зебре», весело напевая «Звездочка-звезда», – и была не в силах сказать или сделать что-либо, чтобы попытаться остановить их.

У маленького мальчика на рукаве была матерчатая повязка. Повязка с нашитой на ней звездой. Желтая шестиконечная звезда. Точно такую же повязку носила и его сестра.

* * *

Как только он вломился в дверь квартиры с пистолетом в руке, то понял, что наводка была верной. Вонь ворвалась в его ноздри, вызвав рвотные позывы, которые он с трудом подавил. Гнилостный, сладковатый смрад смерти. Свободной рукой он достал из кармана носовой платок и прижал его к носу и рту. «Это его логово, – подумал он. – Вернее, его бойня…» Комната была погружена в темноту, окна закрыты ставнями; единственным источником света были зажженные свечи, расставленные тут и там. Он несколько раз искал и нажимал выключатели, но электричества не было. Когда глаза привыкли к полумраку, он различил порванные обои, влажные пятна на потолке, несколько потрепанных предметов мебели и десятки трупов собак и кошек, разбросанных по полу. С «Береттой» наперевес и бешено колотящимся в висках пульсом он сделал несколько осторожных шагов по старому паркетному полу, скользкому от липкой жидкости, которая, как он не сразу понял, была еще не застывшей кровью. Потом послышались крики. Слабые и приглушенные, они доносились из-за закрытой двери справа от него. Голос женщины, обезумевшей от ужаса. Стараясь не наступать на растерзанные тела животных, он пересек комнату и пнул дверь, на которой красной аэрозольной краской был нарисован эзотерический символ. С другой стороны что-то мешало, и ему пришлось несколько раз ударить по ней, чтобы заставить ее открыться. Дверь вела в узкий темный коридор. На полу лежало еще больше мертвых животных – вот что не давало двери открыться. Крики продолжались, становясь все резче и пронзительнее.

Он вошел в этот темный провал с растущей тревогой, сжимающей горло. На его лбу выступили капельки пота, и он все больше и больше старался сдержать дрожь в руке, сжимавшей «Беретту». Зловоние стало невыносимым. Невозможно было не наступать на тела животных, их было слишком много. Звук, производимый его подошвами, когда он раздавил одно из них, был просто отвратительным. Вскоре он обнаружил, что идет вслепую в полной темноте, прижимаясь плечом к стене, чтобы не потерять направление.

Отчаянные и душераздирающие крики звучали в его ушах все громче и громче по мере того, как он шел вперед. Он вдруг понял, что в них есть что-то знакомое. Вот в чем дело… Голос. Голос принадлежал Аличе. Они забрали ее и теперь поступят с ней так же, как со всеми этими животными. Он еще мог спасти ее, но времени было мало. Он ускорил шаг – и ударился обо что-то ногой. Какое-то препятствие мешало ему двигаться дальше. Он неохотно убрал руку, защищавшую нос и рот, и, затаив дыхание, потянулся в кромешную тьму. Его пальцы шли сквозь нее, пока не погрузились в тепловатую, жирную, кашеобразную материю. Он понял, что это было: перед ним лежала груда трупов животных, которая доходила по крайней мере до его плеч. Он почувствовал непреодолимое желание повернуться и бежать, прочь из этого отвратительного коридора, прочь от всего этого безумия. В этот момент в темноте раздался крик, более резкий и четкий, чем предыдущие.

Он бросился вперед, пытаясь перелезть через наваленные грудой тела. Отталкивался руками и ногами, как сумасшедший, пытаясь подняться, но чем больше дергался, тем больше соскальзывал и погружался в склизкую груду мертвой плоти.

Его охватила неконтролируемая паника. Он барахтался, в его разинутый рот проник неприятный привкус крови и гноя.

В течение нескольких ужасных секунд он чувствовал, что задыхается, затем ему удалось сделать длинный вдох, который вернул воздух в легкие. Задыхаясь, Меццанотте огляделся. Он сидел на кровати в полумраке своей комнаты, обливаясь потом. Кошмар… Это был всего лишь кошмар. Темный коридор, мертвые животные, тошнотворная вонь исчезли.

Тем не менее крики не прекращались.

На мгновение он растерялся, затем вскочил с кровати и на одеревеневших ногах бросился в гостиную, откуда доносились крики Аличе, теперь перемежавшиеся судорожными всхлипами.

Он нашел ее распростертой на кафеле кухни, испуганной и дрожащей. Увидев его, она закричала еще громче, поднеся руку ко рту. Меццанотте понадобилось несколько мгновений, чтобы вспомнить, что его лицо в синяках и все распухло.

– Ничего страшного, – сказал он. – Сегодня днем я был в спортзале и провел несколько раундов…

Все еще оцепеневший от сна и ошеломленный кошмаром, из которого он только что вышел, Рикардо не мог понять, что так ее напугало. Это не могло быть связано с состоянием его лица, ведь она кричала задолго до того, как увидела его…

– В чем дело, Али, что на тебя нашло? – спросил он, склонившись над ней. Только тогда обнаружил, что она сидит перед открытым холодильником, – и проклял себя за идиотизм.

– Т-т-там… – заикаясь, произнесла она, указывая на открытый холодильник.

Всю дорогу Рикардо напоминал себе, что нужно предупредить Аличе, но, находясь в расстроенных чувствах после этого сумасшедшего дня, свалился в кровать сразу после душа, даже не поужинав.

– Они… на этот раз они проникли сюда… – пробормотала Аличе, прижимаясь к нему, когда он помог ей встать на ноги.

– Нет-нет, это не то, что ты думаешь, – поспешил успокоить ее Меццанотте, глядя на завернутую в целлофан мертвую собаку, которую утром запихнул в холодильник, чтобы не испортилась, как советовал Джакомо. – Тут никого не было. Не волнуйся, это не очередная угроза. Эта собака, – добавил он с некоторым смущением, – ну, она моя. Я ее туда положил.

Она смотрела на него так, словно он говорил на не известном ей языке.

– Ну да, я же тебе рассказывал о том парне, который убивает животных на станции, но начальник не воспринимает это всерьез… Скоро мой знакомый проведет вскрытие, а пока рекомендовал хранить пса в холоде. Я не знал, куда еще…

– Ты? Это был ты? О чем ты вообще думал, учитывая все, что происходит с нами в последнее время? Когда я открыла холодильник и увидела этот ужас, я… я подумала…

– Я знаю, извини… Я хотел сказать тебе, как только вернусь, но заснул… Прости.

– Да пошел ты, козел!.. Я испугалась до смерти! – закричала Аличе, набрасываясь на него с кулаками и колотя его по груди изо всех сил.

Рикардо сжал ее в объятиях, пытаясь сдержать эту ярость.

– Прости, прости, прости, – повторял он, ожидая, когда пройдет истерический припадок.

Через несколько минут Аличе успокоилась настолько, что оттолкнула его и ушла в спальню, закрыв за собой дверь.

В ту ночь Рикардо спал на диване.

7

– Лаура!

Вынырнув из беспокойной дремы, в которую она погрузилась на рассвете, измученная после бессонной ночи, девушка открыла глаза. Силуэт Соланж выделялся в тонкой рамке света из полуоткрытой двери.

– Лаура! Лаура!

– Да, мама. Что случилось? – спросила она с ноткой раздражения в голосе.

– Уже поздно, почему ты до сих пор не встала? Разве у тебя сегодня нет занятий?

– Сегодня я точно никуда не пойду. Думаю остаться в постели – я не очень хорошо себя чувствую.

– Что с тобой случилось? Мне вызвать врача?

– Да нет, все не настолько плохо. Просто небольшой грипп… – соврала Лаура.

– Дело в том месте? Вчера там что-то случилось, верно? Я так и знала, что это место не для тебя. И не говори, что я тебя не предупреждала, – воскликнула Соланж тоном, в котором ликование от своей правоты намного превосходило беспокойство за дочь. Вернувшись накануне вечером, Лаура была слишком расстроена, чтобы сидеть за столом вместе с ней, делая вид, что всё в порядке. Она тут же скрылась в своей комнате, бормоча на ходу невнятные оправдания.

– Мы можем поговорить об этом в другой раз? Голова раскалывается, – пробормотала Лаура, уткнувшись лицом в подушку, еще влажную от слез. И замолчала, ожидая, когда мать уйдет. Даже не видя ее, она прекрасно могла представить себе гримасу раздражения на ее лице.

Через несколько мгновений Лаура услышала громкое хлопанье двери, и в комнате снова воцарилась темнота.

Конечно, у нее не было никакого гриппа, но ее самочувствие и вправду оставляло желать лучшего. Она не собиралась ехать в университет. Если уж на то пошло, у нее не было сил даже на то, чтобы встать с постели. Лаура просто хотела закрыть глаза и уснуть, так надолго, насколько это возможно, оттягивая столкновение с пугающей реальностью, ждавшей ее за пределами этой темной комнаты. Но знала, что этого не случится. Мысли, от которых она не могла уснуть всю ночь, снова овладели ею – и не собирались так просто отпускать ее.

Лаура все время воспроизводила в памяти эту сцену: она протягивает руку к детям, остановившимся на светофоре, и тут замечает их одежду из другой эпохи, а мальчик поворачивается назад, показывая лоскут ткани со Звездой Давида, пришитый к его рукаву… И каждый раз ее осеняло ужасное, сокрушительное осознание: они не настоящие. Это объясняло, почему никто, кроме нее, не видел их поблизости и как им удавалось буквально растворяться в воздухе. Лаура прижала колени к груди, свернувшись в позе зародыша, и слезы снова начали стекать по ее лицу. Она дрожала, как осиновый лист.

Что же с ней происходит? «Дар» никогда не заставлял ее видеть то, чего не было. Конечно, иногда он вызывал у нее видения, но это были не более чем вспышки, и она никогда не путала их с реальностью. А вот эти брат и сестра… За все это время у нее не возникло ни малейшего подозрения насчет того, что только она одна видит их. Даже теперь, когда Лаура знала, что они не могут быть настоящими, она с трудом могла в это поверить.

Но кем же тогда они были? Призраками? Галлюцинациями? Самым мрачным и неприкрытым ее страхом было то, что «дар» рано или поздно ввергнет ее в безумие. Она что, сходит с ума? Возможно, она никогда не обладала особыми способностями, и все происходило лишь в ее голове, а «дар» всегда был был ничем иным, как продуктом ее беспокойного разума…

Лаура снова уткнулась лицом в подушку, чтобы подавить рыдания. Это было слишком тяжело для нее, она больше не могла этого выносить. Возможно, единственное, что ей оставалось, – это признать, что она нездорова, и попросить о помощи, если еще не поздно. Наверное, ей давно следовало это сделать; было ошибкой держать все это в себе так долго. Но она была уверена: если б ее мать поняла, что у нее сумасшедшая дочь, она поспешила бы запереть ее в какой-нибудь «дурке» и выбросить ключ, чтобы скрыть от глаз всего мира позор, который Лаура будет представлять для семьи – и для нее в частности.

Только бы понять, что с ней происходит… Боже, как ей хотелось, чтобы бабушка сейчас была рядом! Она была единственной, кому Лаура могла довериться. Когда ей было что-то непонятно и пугало ее в отношении «дара», бабушка всегда могла объяснить ей все в своей обычной успокаивающей манере… Но сейчас, в случае с двумя еврейскими детьми времен правления фашистов, не может быть никакого правдоподобного объяснения.

Или все-таки может? Лаура вспомнила, что у нее всегда было впечатление, что бабушка Аврора слишком много знает о «даре». Она никогда открыто не признавалась, что сама им владеет, но подразумевала, что это так. И сама Лаура была уверена, что унаследовала его от бабушки.

Если это было правдой, то существовала вероятность того, что она не сошла с ума. А если нет, то должно было существовать объяснение. Но какое? Лаура вспомнила разрушительное буйство эмоций, сопровождавшее каждое появление тех детей. Это навело ее на мысль, что на вокзале происходит что-то ужасное, затрагивающее большое количество людей. Но что, если это нечто произошедшее в прошлом, много лет назад? Какой-то инцидент, связанный с преследованием евреев во время Второй мировой войны… Ад на земле – вот какой образ вызывали в ней эти жуткие эмоции. Разве не то же самое испытывали те, кто подвергался жесточайшему угнетению и насилию со стороны фашистов?

Ей по-прежнему было трудно поверить в то, что ужас и страдания, пережитые кем-то более полувека назад, могли настолько пропитать это место, что она до сих пор ощущает их отголоски, – какими бы невыразимо сильными они ни были. И потом, как так получилось, что из всех тех, кто был в этом замешан, ей всегда являлись только эти брат и сестра? Но если это действительно так, то один из возможных выводов заключался в том, что эти двое детей – не сейчас, а давным-давно – действительно существовали. Если выяснить это, можно узнать, больна она психически или нет. Лаура цеплялась за эту надежду как за последнюю точку опоры, которая не даст ей упасть в пропасть. Ведь именно так она себя и чувствовала – висящей на краю пропасти. Либо она быстро выберется из нее, либо ее падение будет безвозвратным.

* * *

Самые яркие события дня: беременная женщина, у которой отошли воды, когда она ждала отправления «Евростара» в Рим; наркоман, поймавший передоз в общественном туалете напротив платформы номер 22; маленькая китайская девочка, потерявшая свою мать в толпе пассажиров, только что сошедших с регионального поезда, и, испуганная и растерянная, сошедшая с платформы и двинувшаяся по соседним путям как раз в тот момент, когда прибывал поезд. Женщина родила прекрасного мальчика, у наркомана произошла остановка сердца в машине «скорой помощи», и он не выжил, а маленькую китайскую девочку в последний момент схватили за шиворот и вытащили с путей.

В общем, скучать не приходилось, что было хорошо, потому что помогало Рикардо не зацикливаться на собственных проблемах.

Прошло пять дней с тех пор, как – всего за двадцать четыре часа! – он чуть не расстался навсегда с карьерой, вбил еще один гвоздь в гроб своих отношений с Аличе и во второй раз поразил в самое сердце человека, которого долгие годы считал своим вторым отцом. У него начало появляться неприятное ощущение, что он становится кем-то вроде царя Мидаса, только наоборот – превращает в ничто все, к чему прикасается.

Тем временем его лицо приобрело более или менее презентабельный вид. Однако факт оставался фактом: частота, с которой его избивали по тем или иным причинам, вызывала у Рикардо все большее беспокойство.

В деле о мертвых животных не произошло никаких изменений, и Меццанотте, как и пообещал себе, не предпринимал никаких дальнейших действий. Он лишь ограничился просмотром записей камеры наблюдения – на них была видна крошечная нечеткая фигура, высокая и предположительно мужская, которая входила и выходила из зала ожидания, – и снова изучил фотографии кошки, найденной у фонтана, сделанные с помощью мобильного телефона; вокруг трупа действительно были пятна, похожие на остатки воска, оставленные догоревшими свечами. Но с таким же успехом это мог быть и голубиный помет…

От Кардини по-прежнему ничего не было слышно, и Меццанотте уже начал воображать себе самое худшее. Возможно, несмотря на свой первоначальный оптимизм, тот не смог провести вскрытие и лабораторные исследования. Или, возможно, ему удалось это сделать, но ничего не обнаружилось, и теперь Кардини не решался позвонить ему…

Сидя за своим столом и занимаясь обычной нудной бумажной работой, Рикардо взглянул на часы над дверью в комнату отдыха офицеров. 17:41, еще добрый час до конца. Ему пришло в голову, что он обещал волонтерке из Центра помощи навести справки о двух детях, о которых она ему рассказала. Довольный тем, что у него появился повод на время оставить протоколы и отчеты на произвол судьбы, Меццанотте немедленно приступил к работе. Это не заняло у него много времени. Он провел поиск по национальной базе данных пропавших без вести, просмотрел служебные отчеты своих патрульных и позвонил в комиссариат Гарибальди, но ничего не обнаружил – никаких сведений о двух несовершеннолетних, которые соответствовали бы описанию, предоставленному Лаурой. Никто не сообщал ни о подобном исчезновении, ни об их присутствии на вокзале. Вероятно, девушка из респектабельного района была слишком эмоциональна и впечатлительна: увидела, как дети иммигрантов, постоянно проживавших на площади, бродят сами по себе, и придумала для себя непонятный сюжет…

Учитывая, что именно он должен был сообщить Лауре Кордеро, Меццанотте мог обойтись телефонным звонком. Однако решил, что лично заглянет в Центр помощи в конце своей смены. А заодно переговорит с местным администратором. Хотя в своих публичных заявлениях Раймонди не упускал возможность поспорить с полицией, на практике между ними и Центром помощи существовали хорошо налаженные деловые отношения. Если патрульные имели дело с наркоманом в состоянии помутнения рассудка или бездомным, нуждающимся в ночлеге, они предупреждали Раймонди, а тот передавал полицейским информацию о его преступной деятельности – особенно в плане наркоторговли, – о которой ему было известно. Поэтому поддерживать с ним открытый канал связи было очень важно. Кстати, Раймонди понравился Рикардо, хотя до сих пор они встречались всего пару раз: он был человеком, который сделал много неверных поворотов, прежде чем нашел свой путь, и считал то, что делает, скорее миссией, чем просто работой, и все это Меццанотте мог хорошо понять.

Вот чрезвычайно разумная и обоснованная мотивация… Ее правдоподобность почти убедила Рикардо в том, что лишь по этой причине он хочет пойти и лично поговорить с Лаурой Кордеро. Желание снова увидеть ее таинственные зеленые глаза, конечно же, не имело к этому никакого отношения…

К моменту, когда зазвонил его мобильник, Меццанотте снова глубоко увяз в болоте накопившихся бумаг. Кардини… Прежде чем ответить, Рикардо на мгновение замешкался. Учитывая все, что в последнее время происходило с ним, он уже был достаточно сбит с толку, но не мог смириться с тем, что его расследование может закончиться, так толком и не начавшись. Собравшись с духом, Меццанотте нажал зеленую кнопку на экране и с опаской спросил:

– Джакомо? Ну, как все прошло?

– Мда, это оказалось труднее, чем я ожидал, дружище…

– Какие-то проблемы?

– Если ты включишь в число проблем необходимость всю ночь удовлетворять неожиданные аппетиты прекрасной патологоанатомши, то да, они у меня были. Но я справился с этим блестяще.

– Ты собираешься рассказать мне, нарыл ли что-нибудь полезное, или я должен сначала выслушать рассказ о твоих эротических подвигах?

– Ух ты, какое нетерпение!.. Ладно, я пошутил. Было действительно нелегко. Этот зверь доставил нам немало хлопот, но в конце концов мы оказались на высоте.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что твоя собака прятала в себе кое-какие сюрпризы. Причем довольно странные…

– Значит, вы все же что-то обнаружили?

– О да, хотя я не знаю, что это значит и насколько оно будет тебе полезно. Ты найдешь все в отчете, который я надеюсь отправить тебе уже завтра, но, если хочешь, могу сейчас рассказать тебе о наиболее важных моментах, которые удалось выяснить.

– Конечно же, хочу. Это связано с увечьями?

– Не то чтобы… Лапы собаки были отчленены резкими ударами большого и очень острого ножа, почти наверняка того же самого, которым она был выпотрошена. Для удаления сердца не использовалось никаких инструментов. Его вырвали голыми руками, а это нелегко, для этого нужна сила. Ублюдок, который это сделал, должно быть, вырвал его, пока оно все еще билось…

– Черт возьми!

– Да. Что касается свечей, то сразу тебе скажу, что на них были отпечатки пальцев. Все они принадлежат одному и тому же человеку, но я уже проверил: в базе его нет.

– Очень плохо… А что насчет грязи на шерсти?

– А вот тут все намного интереснее. Это не суглинок, не грязь и вообще ничего подобного. Анализ показал, что это смесь пальмового масла и кукурузной муки. Любопытно, правда?

– Да, – сказал Меццанотте, испытывая легкое разочарование. Надежда получить какие-либо подсказки о том, где была убита собака, угасла. Однако это еще один элемент в пользу его тезиса о том, что это было жертвоприношение. Вещество попало на шерсть животного не случайно – ее, должно быть, намазали им, и это похоже на часть ритуала.

– А теперь – самое интересное. Поскольку ты просил меня ничего не упускать из виду, среди прочего я взял на анализ образцы содержимого желудка и кишечника. Итак, друг мой, в животе у этой собаки было кое-что странное, если не сказать больше.

– Что именно?

– Лабораторные исследования выявили наличие различных растительных и минеральных веществ, включая зерна глины и крошечные чешуйки золота…

– Золота?

– Совершенно верно, чистого золота. Но это еще не всё. Имелись также следы таинственного растения, которое было нелегко идентифицировать. Мне пришлось обратиться за помощью к специалистам Ботанического сада, чтобы добиться успеха.

– И что же это такое?

– Калабарская фасоль, научное название Physostigma Venenosum. Лиановидное растение, произрастающее в Западной Африке. Оно распространено в таких странах, как Нигерия, Гвинея и Габон. Семена этого растения содержат гексерин, чрезвычайно токсичный алкалоид. На английском языке оно также известно под названием Killer Bean, боб-убийца.

– Собака была отравлена… Значит, она уже была мертва, когда ее расчленяли? – недоуменно спросил Меццанотте. Судя по гримасам на мордах убитых животных, он мог бы поспорить об обратном.

– Да нет, я же сказал тебе – как по мне, сердце вырвали, пока оно билось. Обнаруженная концентрация эзерина довольно низкая, а при введении в малых дозах этот алкалоид блокирует нервную систему, оставляя жертву парализованной, при этом она остается полностью в сознании. Собака была жива и бодрствовала. Ее не пожалели – заставили чувствовать всё.

* * *

Теперь ей казалось, что она может услышать их в любое время, как фоновый шум, который замечаешь только когда концентрируешься, исключая все звуки помимо него. Если б она на несколько секунд сняла с себя стеклянный колокол, то могла бы услышать их даже сейчас, когда изо всех сил старалась уделить внимание проблемам другого человека, весь день просидевшего за ее столом в Центре помощи. Они всегда были там – чистая печаль, страх и страдание, – дремали где-то в глубинах вокзала, как угли, тлеющие под пеплом. По неизвестно какой причине они вспыхивали только вечером, в сумерках, пылая со всей своей мучительной интенсивностью, а затем снова утихали. Но никогда не исчезали полностью. Если, конечно, это не было плодом ее больного разума…

Лауре было нелегко вернуться к нормальной жизни – занятиям в университете, волонтерской деятельности – после той ночи, когда, четыре дня назад, она стояла на грани того, чтобы убедить себя в том, что она сумасшедшая – или становится ею. Желание поддаться отчаянию было очень сильным. Но пока существовал шанс, что всему, что она видела и чувствовала в последние несколько недель, найдется объяснение, она должна была держаться.

В любом случае, рассудила Лаура, тянуть с этим делом не стоит. Проведя небольшое исследование в интернете, она обнаружила существование Института современных еврейских исследований. Он базировался в Милане и занимался сбором и изучением всех видов документов об антисемитских преследованиях с послевоенного периода до наших дней, изучению которых содействовал посредством различных инициатив. Среди прочего, ИСЕИ составлял полный список всех жертв Холокоста в Италии. Лаура позвонила туда, притворившись студенткой исторического факультета, и попросила дать ей консультацию для работы, которую ей задали в университете. Ей назначили встречу через два дня.

Когда инспектор полиции, с которым она разговаривала за неделю до этого, вошел в парадную дверь Центра, Лаура ощутила легкую дрожь удовлетворения, за которой сразу же последовал вздох ужаса. «Он же пришел из-за тех двух детей, – подумала она, – и что я ему теперь скажу? “Не волнуйтесь, инспектор, тайна раскрыта. Это призраки двух маленьких еврейских детей времен Второй мировой войны. Я могу видеть их только потому, что у меня есть особые способности. Ах, чуть не забыла, есть еще вариант, что я просто окончательно свихнулась…”»

Лаура с облегчением увидела, как полицейский пересек комнату и подошел к столу Раймонди. Они пожали друг другу руки, а затем начали беседовать. Он пришел не из-за нее – может быть, даже и не помнил ту бессвязную историю, которую она ему рассказывала. Однако Лаура подумывала о том, чтобы незаметно ускользнуть, чтобы избежать разговора с ним. В конце концов, ее смена почти закончилась… Но как же ей это сделать? Тем более что сейчас у нее шло интервью.

Она нервно следила за инспектором, пока сидящая перед ней женщина продолжала рассказывать о непрерывной череде несчастий, из которых, казалось, состояла вся ее жизнь. В итоге опасения Лауры оказались обоснованными: как только женщина отошла, полицейский решительно поднялся.

– Добрый вечер, синьорина Кордеро. У вас есть для меня свободная минутка?

– Вообще-то я уже немного тороплюсь, – ответила Лаура, не отрывая взгляда от сумки, в которую складывала свои вещи. – Я уже закончила работу и как раз собиралась уходить; я уже опаздываю на ужин.

– Я вас надолго не задержу. Я заходил поговорить с вашим администратором и решил воспользоваться этой возможностью, чтобы сообщить вам о результатах проверки запроса, с которым вы приходили. Похоже, это было для вас очень важно.

– Да, ну… Вообще-то я не… – только и смогла пролепетать охваченная паникой Лаура.

– Как и обещал, я провел дополнительное расследование в отношении этих двух детей, но, к сожалению, ничего не выяснилось. Вы случайно не видели их снова?

– Я… нет, нет, больше я их не видела. Большое спасибо, инспектор; вы же видите, что ничего страшного не произошло. Все же к лучшему, не так ли? – поспешно ответила Лаура, изобразив притворную улыбку.

Он был немного ошеломлен.

– Конечно, конечно… Но я все равно буду держать руку на пульсе, и если что-то появится, дам вам знать.

– Что вы, что вы, – неловко возразила она, – мне не хотелось бы, чтобы вы тратили свое время, – уверена, у вас и так много работы. Конечно, я ошиблась; просто увидела, как эти дети гуляли одни, и кто знает, что я там себе навоображала, как дура…

– Не говорите так, это может случиться с кем угодно. Кроме того, в таких случаях никогда не знаешь, что может случиться.

– Забудьте, я сказала, – прервала его Лаура более резким тоном, чем собиралась. – Если вы ничего не нашли, значит, и искать было нечего. Я даже не знаю, почему мы всё еще говорим об этом. А теперь, если позволите… – И она снова повернулась к своей сумке, вытаскивая из нее наугад разные вещи и тут же бросая их обратно.

Озадаченный, инспектор постоял рядом несколько секунд, затем холодно попрощался с ней и ушел. Лаура почувствовала его разочарование и огорчение. Она также почувствовала кое-что еще, что заставило ее пожалеть о том, что их разговор не мог принять другой оборот. Она ему нравилась.

– Неплохой у тебя дружок, дорогуша. Под этой униформой у него наверняка такая хорошая, упругая задница…

Лаура подняла глаза. Рядом с ней стояла Вилма, мечтательно глядя в сторону удаляющегося Меццанотте. В свои шестьдесят с лишним лет, пышнотелая, с волосами, завитыми и выкрашенными в цвет платиновый блонд, она была ветераном Центра помощи, с самого начала работавшим под началом Раймонди. Бывшая проститутка, Вилма прекрасно знала, что такое по-настоящему нелегкая жизнь. Оказавшись в одиночестве и без гроша в двадцать три года, с ребенком на руках, она была вынуждена начать торговать своим телом. Остановилась только после того, как ее сын окончил школу, и заработала некоторое состояние, гарантировавшее ей спокойную старость. У нее было золотое сердце, и Лаура ее очень любила, хотя своими простыми манерами и нецензурной бранью ей часто удавалось поставить девушку в неловкое положение.

– Ну так что, подруженька, признавайся: катал тебя этот ковбой на своем жеребце?

– А?.. Господи, да о чем ты только думаешь! – воскликнула Лаура, чувствуя, что краснеет. – Я видела его всего два раза в жизни по пять минут…

– А сколько же времени тебе нужно на то, чтобы понять, что кое-кто в тебя влюбился? Ты что же, хочешь сказать мне, тебе для этого нужно больше?

Лаура ничего ей не ответила, но то, как она отвела взгляд, как запылали ее щеки, было равносильно полному признанию.

– И чего ж мы тогда ждем, красотуля? Тебе не будет двадцать всю жизнь, уж поверь. Скоро локти будешь кусать, помяни мое слово… Не упускай его. Будь я посвежее да помоложе, да не такая трухлявая, сама охмурила бы такого мужика, да и в койку к нему прыгнула не раздумывая. Кстати, раз уж мы об этом, – кое-кому не повредил бы славный трах, – по-матерински ласково заметила Вилма, поглаживая Лауру по волосам. – А то такая суровая да печальная, будто весь мир на плечах тащишь…

Лаура не смогла сдержать улыбки. Ей и самой хотелось бы последовать совету Вилмы, вот так, без лишних раздумий и сложностей. Возможно, ей действительно стоит попытаться перевернуть свою жизнь и в этом отношении. Но уж точно не с инспектором Меццанотте. После того, как она только что с ним обошлась, он, вероятно, даже не захочет с ней больше разговаривать.

* * *

Ожидая перед дверью с табличкой «Профессор Альвизе Дель Фарра» в роскошном коридоре факультета гуманитарных наук ультрасовременного университета Бикокка в окружении небольшой группы студенток, Рикардо Меццанотте пребывал почти что в хорошем настроении. Это само по себе было довольно удивительно, особенно учитывая, что его карьера шла под откос, невеста почти не разговаривала с ним, а коллеги по отделу, многие из которых по-прежнему считали его предателем, теперь разделились на тех, кто думал, что он преследует убийцу животных, потому что окончательно двинулся, и тех, кто полагал, что он поступает так из-за «звездной болезни».

Дело в том, что хотя вскрытие трупа собаки и не принесло желаемых результатов, оно тем не менее дало Рикардо еще пару подтверждений его версии и, конечно же, зацепку. Итак, подтверждения: субстанция на шерсти животного и вещества, найденные в желудке, которые, должно быть, были частью какого-то зелья, подтвердили его подозрения в том, что это было ритуальное убийство; и кто бы ни стоял за этим, он знал, что делает. В его действиях не было ничего дилетантского или случайного – ведь золото и экзотические яды не найдешь на каждом углу, а вырвать еще бьющееся сердце из груди бедного зверя голыми руками не каждому под силу. Что касается маршрута, то это была Африка – континент, откуда родом это редкое растение – калабарская фасоль.

Меццанотте срочно нужно было узнать больше о том, что за церемония может включать в себя такие жертвоприношения, и, проведя некоторые исследования, он наткнулся на имя профессора Дель Фарра, преподавателя антропологии, специализирующегося на африканских религиях и культах. Накануне, во время телефонного разговора, его просьба о неофициальной консультации по делу, которое он ведет, была встречена без особого энтузиазма. Профессор был очень занят и собирался на конференцию в Париж, отложив все дела на потом; возможно, он вернется к этому позже, но, мол, рассчитывать на это не стоит. Однако как только Меццанотте упомянул, о чем именно идет речь, его заинтересованность возросла. На следующее утро у профессора был прием дипломных работ, но он назначил инспектору встречу в перерыве между выпускными экзаменами.

«С таким же успехом Дель Фарра мог бы прямо сказать “выпускницами”», – подумал Рикардо, который видел вокруг только девушек. Кстати, большинство из них были довольно симпатичными и – он не мог не отметить это – одетыми по случаю весьма вызывающе: в изобилии были декольте, короткие юбки и блузки без бюстгальтера.

Ему сразу же вспомнилась Лаура Кордеро. Она тоже училась в университете – на медицинском факультете, если он правильно помнил. Однако Лаура была на несколько лет моложе и сильно отличалась от окружавших сейчас Рикардо девушек. В ней не было ничего броского, ничего даже отдаленно показного. Она ничего не делала напоказ – немного косметики, очень простая одежда, – и все же не могла не впечатлять.

Однако, конечно, с ней не все было в порядке. Сначала она пришла поговорить с ним о тех детях, источая беспокойство каждой по́рой своей кожи, а потом отмахнулась от всего этого, словно ей все равно. Во время их короткого разговора в Центре казалось, что это он одержим этой историей, а не она. Меццанотте вынужден был признать, что ему стало больно. Он не знал, чего ожидать от этой встречи, но Лаура Кордеро очаровала и заинтриговала его, и он был не против узнать ее получше. Скорее всего, его первое впечатление было верным: в конце концов, она была не более чем избалованной, взбалмошной богачкой, привыкшей чувствовать себя центром вселенной. Лучше оставить все как есть и больше не думать об этом.

Рикардо ждал уже двадцать минут и уже начал понемногу терять терпение, когда наконец дверь в кабинет Дель Фарры открылась. Из него вышла заплаканная девушка, которая поспешно отошла, спрятав лицо в ладонях. Остальные экзаменуемые мгновенно замолчали. Даже не подумав утешить подругу, они просто смотрели, как она убегает, с холодностью, которая иногда была приправлена оттенком самодовольства.

Вскоре после этого в двери, которая оставалась приоткрытой, появился мужчина. В свои пятьдесят с небольшим лет, в аккуратном твидовом костюме, придававшем ему вид английского провинциального джентльмена, с исхудалым лицом, обрамленным бородой и седыми волосами, он производил впечатление серьезного, сурового и авторитетного человека. Пока группа студенток толпилась вокруг него, позади них Меццанотте пытался привлечь его внимание отчаянной жестикуляцией. Несмотря на то, что он был одет в штатское, профессор сразу понял, кто это, потому что воскликнул:

– Прошу вас, инспектор, входите.

Рикардо бесцеремонно пробился сквозь группу возбужденных выпускниц и последовал за ним в кабинет.

Когда они сели друг напротив друга, Дель Фарра оперся локтями на столешницу, переплетя руки перед собой. Его пронзительные глаза смотрели на инспектора из-под густых нахмуренных бровей. Меццанотте без труда мог представить себе, насколько завораживающим может быть этот магнетический взгляд, – он и сам выдерживал его с определенным усилием. Рикардо начинал понимать, что это за тип, и это не вызывало у него большой симпатии. Аскетическая худоба, неухоженная элегантность, харизматическое обаяние – от такого профессора студентки теряют голову. И судя по сцене, свидетелем которой инспектор стал некоторое время назад, он не стесняется использовать все это в своих интересах. Действительно, у Рикардо сложилось впечатление, что выпускница, выбежавшая из его кабинета, плакала не по чисто академическим причинам.

– Итак, инспектор Меццанотте, рассказывайте, я вас слушаю.

Рикардо до мельчайших подробностей рассказал ему обо всем, что собрал по делу о мертвых животных, вплоть до результатов лабораторного анализа, позволившего предположить, что чудовищный ритуал, которому подверглась собака, имеет какое-то отношение к Африке. Дель Фарра внимательно слушал его, практически не перебивая. Наконец, взяв несколько минут на размышление, он произнес:

– Воду.

– Что?

– Воду, водун или, как самый распространенный вариант – благодаря некоторым плохим голливудским фильмам, действие которых связано с Гаити, – вуду.

– Неужели вы говорите о зомби, куклах, утыканных булавками, и всем таком прочем?

Дель Фарра уставился на него так, словно тот только что сморозил несусветную глупость.

– Нет, нет, ничего подобного. Это банальный бред из фильмов ужасов. Воду – полноценная религия, широко распространенная с самого начала цивилизации в Западной Африке. Миллионы людей до сих пор практикуют ее в таких странах, как Того, Гана, Нигерия и Бенин. Именно оттуда, следуя маршрутами невольничьих кораблей, оно попало в Америку, где, соединившись с элементами христианства, породило гаитянское вуду, а также кубинскую сантерию, бразильское кандомбле и так далее.

– Получается, те, кто убивает животных на вокзале, следуют какому-то магическому обряду сродни тем, что практикуют в Африке? – уточнил Меццанотте, пытаясь ухватить суть.

– Нет, – Дель Фарра покачал головой. – Конечно, воду включает в себя некоторые аспекты, которые можно сравнить с магией. Но оно не сводится к этому, его ритуальные практики имеют гораздо более сложный и глубокий смысл. – Он сделал паузу, после чего добавил: – Послушайте, я сильно сомневаюсь, что вы сможете что-то понять, если я сначала не объясню вам некоторые основные понятия.

– Если вы считаете это необходимым, – вздохнул Меццанотте, сдерживая свое нетерпение. Похоже, все это займет куда больше времени, чем он предполагал.

– Итак, первое, что нужно иметь в виду, это что воду – довольно сложный и даже, я бы сказал, неуловимый объект изучения. По сути своей, это эзотерическая религия, глубокое понимание которой доступно лишь немногим посвященным. Само значение этого термина, хотя его этимология неясна, содержит в себе идею тайны, которую невозможно объяснить, чего-то непознаваемого. Слово «воду» также используется для обозначения различных вещей: воду – это сама религия, а также отдельные сверхъестественные сущности, которые являются объектом почитания; воду – это фетиши, специальные предметы, сделанные жрецами для того, чтобы в них вселились вышеупомянутые сущности, сами по себе невидимые и нематериальные; воду – это некоторые люди, когда в ходе особых церемоний боги овладевают их телами, чтобы явить себя миру. Но… разве вы не ведете записи?

«Ну и что с того? Вы что, устроите мне экзамен и проаттестуете?» – устало подумал Меццанотте. Но он очень нуждался в помощи, поэтому достал блокнот и поспешил ответить:

– Да, разумеется.

– Итак, на чем я остановился?.. Ах, да. Воду уходит своими корнями в традиционный африканский анимизм. В нем нет места никакому дуализму между материальным и духовным измерениями Вселенной, которые неразрывно переплетены между собой. Материя – это застывшая форма космического духа, который наполняет собой все сущее. Однако воду не чужда концепция единого бога. Действительно, его можно назвать онтологическим монотеизмом, встроенным в литургический политеизм…

– Что-что? – перебил его Рикардо, который к этому времени совсем растерялся.

Дель Фарра бросил на него недовольный взгляд, раздосадованный тем, что его прервали. Затем выражение его лица смягчилось.

– Вы правы, я почти забыл, что нахожусь не в аудитории… Извините, впредь я постараюсь избегать слишком сложных терминов. Воду признает существование верховного существа, создавшего вселенную, – Маву. Но он далек и недоступен, совершенно безразличен к судьбе своего творения – настолько, что создал второстепенные божества, воду, в качестве посредников, которым он делегирует задачу управления миром и заботы о людях, поклоняющимся на самом деле только последним, а не непосредственно Маву. Это больше, чем настоящие боги; в определенном смысле их можно приравнять к нашим христианским ангелам… просто чтобы вы понимали. Но это ангелы, которые часто неотличимы от дьяволов. Воду – это чрезвычайно широкий и наглядный пантеон. Богов насчитывается более шестисот, хотя некоторые из них являются вариациями одного и того же персонажа, образа, а другие встречаются только у определенных этнических групп. Каждый воду управляет определенным сектором мира и человеческой жизни. Наиболее важными являются персонификации природных явлений и сил. Например, Огун, эмоциональный и горячий бог железа, повелитель войны и технологий, защитник всех, кто использует металлы, к которому многие африканцы обращаются за помощью охотнее, чем к механику, чтобы завести сломавшийся автомобиль; или огненный бог молнии Шанго, каратель лжецов, воров и злодеев… Пока что все понятно?

– Да, более или менее… Простите за вопрос, но не слишком ли далеко вы заходите?

– Боюсь, что если вы действительно хотите понять, с чем имеете дело, вам придется выслушать мою небольшую лекцию до конца, – предупредил его Дель Фарра, а затем невозмутимо продолжил: – Люди обращаются к воду за здоровьем и процветанием, а также для того, чтобы отгонять несчастья. Но отношения с этими страшными и таинственными духовными силами, способными оказать решающее влияние на человеческую жизнь, далеко не безобидны. Это божества с многообразной и неоднозначной природой, воплощающие как добро, так и зло, во многом похожие на людей. Они часто капризны и вспыльчивы, и умеют иногда быть очень жестокими и мстительными. Поэтому присутствие воду не всегда является гарантией мира. Они могут быть благосклонны к тем, кто в них верит и поклоняется им, могут защищать их от злых духов и отвечать на молитвы, если им по нраву дары и жертвоприношения, – но могут и жестоко истязать и мучить людей, если те их прогневали. Поэтому, чтобы умилостивить и сохранить благосклонность воду, отношения с ними должны быть постоянными. Им нужно не только поклоняться, но и ухаживать за ними, служить им, слушать их и проявлять к ним уважение. Это вносит определенный дисбаланс и нестабильность в жизнь последователей этих божеств, заставляя их постоянно изобретать все новые ритуалы, обновлять церемонии, поддерживая и укрепляя этим связи между человеческой, земной и божественной сферами, – баланс, между нами говоря, труднодостижимый.

Слушая эту импровизированную лекцию, сопровождаемую вдохновенной жестикуляцией и весьма напоминающую моноспектакль или выступление на конференции, Меццанотте пришел к выводу о том, что Дель Фарра – тот еще эксцентричный тип и выпендрежник. Но дело свое он знал хорошо, в этом сомнений не было – и в этой области ему явно не было равных.

– Поскольку человек не может напрямую общаться с духовными, потусторонними сущностями, – продолжал профессор, – ему нужен носитель, в котором они могут материализоваться. Именно здесь и появляются фетиши – предметы, одновременно магические и священные, через которые человек вступает в общение с божеством. Фетишами могут быть статуи или другие артефакты, размещаемые внутри святилищ, а также, с защитной функцией, у ворот деревни или снаружи домов. В них поселяются божества, наделяя их сверхъестественной силой, но для этого артефакты должны быть активированы жрецом, который помещает внутрь них смесь ингредиентов, различающихся в зависимости от того, какому божеству они посвящены: в основном это травы, а также корни, костяная пыль, раковины и многое другое. Поскольку все, что принадлежит к животному, растительному или минеральному царству, содержит дух, жизненное дыхание, энергия, получаемая из суммы всех этих жизненных дыханий, накапливается в фетишах, которые затем должны периодически «подзаряжаться» с помощью специальных ритуалов. Именно эта энергия позволяет им действовать как мост между измерениями видимого и невидимого. Когда им что-то нужно, жрецы кладут еду, питье и другие подношения к ногам фетишей, и через них божества выполняют их просьбы… Вы все еще слушаете меня, инспектор? Не слишком ли я утомил вас?

Меццанотте покачал головой, прикусив губу, чтобы не возразить. То, что Дель Фарра относился к нему как к полудурку, уже начинало изрядно действовать ему на нервы.

– Воду также могут проявляться и в лицах мужского пола от первого лица. Это происходит в кульминационный момент специальных церемоний обращения к богам, во время которых мужчины и женщины танцуют под ритм барабанов, до тех пор пока некоторые посвященные не достигнут состояния транса. Именно тогда божество овладевает их телами, временно изгоняя их сознание, их душу. Одержимый становится богом во всех отношениях, ведет себя как он, ходит среди последователей, разговаривает с ними и дает им советы. В центре каждой церемонии – и здесь слушайте внимательно, потому что это очень важно – всегда находится обряд жертвоприношения, необходимый для установления любого диалога со сверхъестественным миром. В основе всего этого лежит момент, когда кровь, вытекающая из свежезарезанного животного, льется на фетиш, заряжая его энергией, необходимой для посредничества при переходе. Действительно, кровь, будучи жидкостью, наиболее богатой жизненным дыханием, является своего рода священным топливом, подпитывающим божества. Чем больше крови будет предложено воду, тем лучше – от степени его удовлетворения зависит, сколько благ получат его последователи.

Дель Фарра прервал рассказ, и Меццанотте не преминул воспользоваться случаем, чтобы наконец перейти к сути дела.

– Хорошо, мне кажется, я все понял. Животных убивали во время церемоний в честь одного из этих воду. Вы уже догадались, о каком из них может идти речь?

– Конечно. Это, несомненно, Коку, древнее воинское божество. Желтый – это его цвет. Во время церемоний посвящаемые носят соломенные юбки и намазывают свое тело той же мазью, которая была на собачьей шерсти.

– А что вы можете мне сказать о веществах в его желудке?

– Это может показаться жестоким в глазах западных людей, но семена калабарской фасоли иногда используются в ритуалах воду в Нигерии, поскольку жертвоприношения считаются более эффективными, если жертва остается в сознании до последнего. Что же касается частиц золота, то они предназначены для того, чтобы сделать подношение более привлекательным для бога.

– Если я правильно понимаю, у каждого божества есть своя специализация. Что есть у Коку, что можно получить от него?

– Коку – свирепый и кровожадный воду, олицетворение архетипа воина: наделенный сверхчеловеческой силой, презирающий опасность, неумолимый и безжалостный истребитель врагов. В древние времена люди обращались к нему перед битвами, чтобы получить защиту и неуязвимость в бою. Тот, кто пользуется его благосклонностью, не боится, не устает, не чувствует боли, если его ранят. Его фетиш – большая тыква; в нее воткнуты четырнадцать священных ножей, к рукояткам которых привязаны пучки трав и фрагменты костей, обагренные кровью жертв. Церемонии, посвященные ему, настолько жестоки и кровавы, насколько это можно себе представить. Те, кого бог выбрал для своего проявления, после головокружительных танцев под бешеные звуки барабанов покрывают свои руки и грудь шрамами от ножей и осколков стекла, глотают острые предметы или горящие угли, многократно и до крови бьются головой о стену. И все это без каких-либо признаков страдания.

– Господи Иисусе, но зачем же они это делают? – воскликнул Меццанотте, по позвоночнику которого от рассказов профессора пробежала дрожь.

– Ну, чтобы продемонстрировать силу своей веры… Вернее, поскольку в эти моменты они являются лишь вместилищем божественного, сам Коку через них демонстрирует силу своих даров, утоляя при этом свою жажду крови. В конце транса, который может быть очень долгим, одержимый падает без сил, и его за руки тащат в святилище. Когда такие люди вновь приходят в себя, они ничего не помнят, а их раны уже заживают.

– Да и сами жертвоприношения тоже отличаются особой жестокостью, – заметил Меццанотте.

– Ну да. Лапы ампутируют, а сердце вырывают, чтобы показать силу и мужество жертвы. Я не удивлюсь, если в ритуал также входило выпивание крови и поедание кусочка сердца.

– Но, по вашему мнению, почему тогда они оставляют животных то тут, то там по всему вокзалу?

– Смысл этого кажется мне очевидным: запугать врага, показав ему, что против них выступил сам Коку.

– Теперь вся картина для меня совершенно ясна. Осталось лишь выяснить, кто и зачем проводит ритуалы воду здесь, в Милане…

– Боюсь, что это вам придется выяснить самостоятельно, инспектор. Это не по моей части. Но одно я могу вам сказать точно: у истоков всего этого стоит опытный священник.

– Священник? Так вы не думаете, что это могут быть просто подражатели, люди, которые, возможно, прочитали об этих церемониях в какой-то книге и были ими болезненно очарованы?

– Нет, это исключено. Ритуалы, о которых мы говорим, предполагают слишком глубокий уровень знаний воду.

– Понятно… У меня остался последний вопрос, профессор, из-за которого я и начал расследовать это дело. Как вы думаете, есть ли риск, что в какой-то момент животных им станет недостаточно и они перейдут к принесению в жертву людей?

Дель Фарра ненадолго задумался, разглаживая бороду. Затем произнес:

– Если б это был культ Коку, укоренившийся на его родине, я бы склонялся к отрицательному ответу. Хотя в древних легендах упоминается об этом, воду в Африке уже давно не допускает человеческих жертвоприношений, и это запрет, в котором я не обнаружил никаких нарушений – по крайней мере, в рамках официальной религии. Но…

– Но?.. – настойчиво повторил Меццанотте, видя, что тот колеблется.

– Видите ли, инспектор, тот факт, что не существует ни священных текстов, которых нужно придерживаться, ни центральной церковной власти, делает воду очень динамичной и постоянно меняющейся религией. Место, где она практикуется, а также личность отдельного священника могут сильно влиять на ее формы и содержание. И версия, с которой мы имеем дело, как мне кажется, превозносит некоторые из ее темных и более жестоких сторон. В частности, в настойчивом повторении жертвоприношений, а также в использовании все более крупных животных я чувствую что-то навязчивое и, я бы сказал, почти детское, что кажется мне довольно тревожным.

Меццанотте кивнул. Это была одна из тех вещей, которые с самого начала настораживали его.

– Есть и другой аспект, который необходимо учитывать: кровь человека богаче жизненным дыханием, чем кровь любого другого живого существа. Если отбросить запреты, то, в принципе, это должно быть самым желанным подношением богам. И если есть во всем пантеоне воду кто-то, кто особенно ценит это, так это убийца Коку. Он хорошо знает ее вкус, на каждой церемонии смакует то, что проливают последователи, которые ранят себя в его честь.

– Подведем итоги…

– В заключение хочу сказать, что я не стал бы излагать это в письменном виде или заявлять об этом на конференции… но, между нами говоря, в данном конкретном случае, признаюсь, я бы не очень удивился, если б это произошло.

– Большое человеческое вам спасибо, профессор; вы мне очень помогли.

Меццанотте встал и протянул ему руку через стол. Но Дель Фарра не пожал ее. Вместо этого он остался сидеть и пристально смотреть на него.

– Подождите, – сказал он наконец. – Я сказал вам, что риск, на мой взгляд, существует, но не думаю, что это самая тревожная сторона данного дела.

– Что вы имеете в виду?

– Если воспринимать смысл жертвоприношений Коку буквально – а все говорит о том, что это так, – то назревает война. На вашем месте я в первую очередь беспокоился бы об этом.

* * *

Оказавшись перед довольно красивым старинным зданием, окруженным невысокой каменной оградой, в котором располагалась штаб-квартира ИСЕИ, на тихой и спокойной улице в нескольких шагах от Арки Мира, Лаура почувствовала волнение. За этими воротами можно было найти ответ на вопросы, которые мучили ее в течение нескольких дней. Она не знала, как отреагирует, если узнает, что этих двух детей никогда не существовало, но это было лучше, чем неопределенность, пожиравшая ее, поэтому Лаура набралась смелости и нажала кнопку домофона.

Ее приветствовал невысокий мужчина возрастом от пятидесяти до шестидесяти лет, чьи круглые очки с толстыми линзами придавали ему забавный совиный вид. Он представился как Бениамино Куриель, научный сотрудник и архивариус Института. С самого начала он показал себя чрезвычайно любезным – проводя ее по лестницам и коридорам, подробно объяснил ей, что представляет собой ИСЕИ, в котором, как он с гордостью отметил, хранится самая большая коллекция документов по антисемитизму в Италии, и рассказал ей немного об истории здания, принадлежащего миланской еврейской общине с конца 1920-х годов. В период фашизма здесь располагались еврейские школы, созданные на собственные средства, чтобы гарантировать образование всем еврейским детям и молодежи, изгнанным из итальянских учебных заведений после принятия расовых законов.

Архивариус провел ее в комнату, стены которой были сплошь заняты книжными полками, заставленными томами, папками и файлами. В центре возвышалось несколько внушительных деревянных картотечных шкафов.

– Здесь хранится архив жертв Холокоста, с которым вы хотели ознакомиться, синьорина, – сказал Куриэль. – Это плод долгой и трудной работы, которая все еще продолжается. С момента своего основания восстановление списка всех преследуемых евреев в Италии было одной из главных целей Института. Исследование началось с первоначального машинописного списка, составленного сразу после войны Комитетом по исследованию депортированных евреев. В течение десятилетий мы продолжали дополнять его новыми именами и данными, полученными в результате изучения всевозможных документов, архивов и реестров того времени, а также благодаря сообщениям друзей и родственников. На каждое имя жертвы составлялась карточка со всей имеющейся информацией, которая тщательно проверялась. На сегодняшний день мы выявили в общей сложности около семи тысяч жертв преследований в нашей стране, из которых выжили лишь немногим более восьмисот. Но, как я уже говорил, этот список пока нельзя считать окончательным.

Оценив размеры файлов и цифры, которые приводил Куриэль, Лаура на мгновение впала в уныние при мысли об огромной работе, которая ей предстояла. Найти имена двух детей в таком море данных было бы все равно что найти иголку в стоге сена. Куриэль, должно быть, прочитал ее мысли, поскольку сразу же указал на компьютер, стоящий на маленьком столике в углу.

– Вот уже несколько лет как архив полностью оцифрован, – сказал он с улыбкой, – что значительно облегчает нашу работу, а также работу тех, кому приходится проводить в нем исследования.

Он включил компьютер и вкратце объяснил ей, как работает программа.

– Сейчас я дам вам возможность поработать. Если понадоблюсь вам, я в последней комнате слева в конце коридора.

– Можно вам задать один вопрос, доктор Куриэль? – сказала Лаура. – Известно ли вам о каких-либо случаях, имевших место на Центральном вокзале в те годы? Я имею в виду любой конкретный инцидент, связанный с преследованием евреев.

– На Центральном вокзале? Конечно. Об этом мало кто знает, но оттуда ушло несколько поездов с депортированными. У нас есть сведения о том, что в период с сорок третьего по сорок пятый год с вокзала в лагеря уничтожения отправилось не менее пятнадцати конвоев. Свидетельства, которые мы собрали в этой связи, леденят душу. Погрузка проходила вдали от посторонних глаз – мы не знаем, где именно; выжившие описывают это как темное и таинственное место. Депортированных загоняли в вагоны для скота под дулами автоматов, в атмосфере террора и насилия. Только подумайте, что еще несколько лет назад на вокзале не было даже мемориальной доски, напоминающей о случившемся… Но разве до табличек кому-то вообще есть дело? Их практически никто не замечает. Вместе с другими ассоциациями мы уже некоторое время работаем над проектом открытия мемориала внутри вокзала в память о тех трагических событиях, но до сих пор отсутствие сотрудничества со стороны учреждений и недостаток средств не позволили нам реализовать его. Жаль, что этот город насильственно лишили памяти, – заключил мужчина, покачав головой.

Пока он рассказывал обо всех этих событиях, Лаура почувствовала головокружение. На мгновение ей показалось, что она вновь переживает в себе те томительные эмоции, которые испытывала, когда перед ней появлялись те дети.

– Вы хорошо себя чувствуете, синьорина? Хотите, я принесу вам стакан воды? Вы как-то побледнели…

– Нет-нет, ничего страшного, не волнуйтесь; идите.

Оставшись одна, Лаура села перед экраном. Ее руки немного дрожали, когда она взяла мышь и начала перелистывать случайные карточки, чтобы ознакомиться с базой данных. В отношении каждой жертвы указывалось, пережила ли она Холокост или нет, некоторые биографические данные и имеющиеся сведения об обстоятельствах ее депортации. В некоторых формах все или почти все поля были заполнены должным образом, другие были в той или иной степени неполными. На некоторых из них также были фотографии. Поиск в архиве можно осуществлять, просто вводя имя или слово, или задавая различные ключевые слова.

Лаура провела первичный поиск евреев, депортированных из Милана. Система выдала восемьсот с лишним имен. Многовато… Затем она добавила еще один фильтр, ограничив выборку теми, кто родился после 1931 года и, следовательно, на момент депортации был в возрасте четырнадцати лет и младше. На этот раз Лаура получила около восьмидесяти результатов. Она внимательно читала карточки одну за другой, записывая в блокнот имена тех из них, которые могли соответствовать личностям двух детей. После часа терпеливого чтения вычеркнула все имена, кроме двух – Амоса и Лии Фелнер. Снова открыла их карточки.

АМОС ФЕЛНЕР

(Не пережил Холокост)

БИОГРАФИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ

дата рождения: 17/5/1932

место рождения: Милан

дата смерти:?

место смерти:?

отец: Самуил Фелнер

сестра: Лия Фелнер

ПРЕСЛЕДОВАНИЕ

место ареста: Милан

дата ареста: 24/5/1944

место заключения: Милан, тюрьма

судьба: пропал без вести

дата отправления конвоя: 9/6/1944

дата прибытия конвоя: 15/6/1944

целевой лагерь: Освенцим

регистрационный номер:?

ЛИЯ ФЕЛНЕР

(Не пережила Холокост)

БИОГРАФИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ

дата рождения: 28/3/1936

место рождения: Милан

дата смерти:?

место смерти:?

отец: Самуил Фелнер

брат: Амос Фелнер

ПРЕСЛЕДОВАНИЕ

место ареста: Милан

дата ареста: 24/5/1944

место заключения: Милан, тюрьма

судьба: пропала без вести

дата отправления конвоя: 9/6/1944

дата прибытия конвоя: 15/6/1944

целевой лагерь: Освенцим

регистрационный номер:?

«Неужели я их нашла? Это действительно они?» – задавалась вопросом Лаура с колотящимся в груди сердцем. Они были братом и сестрой, и на момент депортации им было двенадцать и восемь лет – примерно столько же, сколько, по ее представлениям, было тем детям, которых она видела. К их карточкам прилагалась одна и та же фотография, на которой они были изображены в полный рост – опрятно одетые, стояли рядом, застенчиво и серьезно глядя в объектив. Однако изображение было маленьким, помятым и слегка расфокусированным. Определенное сходство вроде имелось, но точно сказать, действительно ли это именно те дети, было невозможно.

Лаура задалась вопросом, что именно подразумевается под словами «пропал». Амос и Лия были арестованы в тот же день, что и их отец, с досье которого она также ознакомилась. Все трое были заключены в тюрьму в Милане, а затем были отправлены одним поездом в Освенцим. Разница заключалась в том, что если в личном деле Самуэля Фелнера была зафиксирована его смерть в Освенциме через несколько недель после интернирования, а также регистрационный номер, присвоенный ему в лагере, то место и дата смерти его детей были неизвестны, и регистрационный номер им присвоен не был. Как будто они на самом деле никогда не добирались до лагеря…

Лаура встала, вышла из комнаты и направилась по коридору в кабинет Бениамино Куриэля.

– Простите, – спросила она его, стоя перед дверью, – мне кое-что непонятно; может быть, вы поможете мне разобраться…

Она показала архивариусу досье на брата и сестру Фелнер, которые переписала в блокнот, и высказала ему свои сомнения.

– Они могли просто не пережить путешествие, – объяснил ей Куриэль. – Вы же знаете, путь был долог, а условия – нечеловеческими. Нередко кто-то не добирался до места, особенно если это были больные, пожилые люди или дети.

– У вас случайно нет других бумаг или документов, которые могли бы помочь мне выяснить, что с ними случилось? Может быть, есть фотографии…

– Нет, прошу прощения. Все, что мы знаем о них, находится в этих файлах.

Удрученная, Лаура уже собиралась уходить, когда ей в голову пришла мысль, от которой волоски на ее шее встали дыбом. Она снова повернулась к Куриэлю.

– И последнее. Что, если они так и не сели в этот поезд? Что, если они умерли раньше, может быть прямо на территории вокзала? Как вы думаете, это возможно?

Куриэль размышлял над этим несколько мгновений.

– Хм… на самом деле это не исключено. Во время погрузки могло случиться так, что кто-то пытался сбежать, и в этих случаях эсэсовцы без колебаний стреляли, даже в детей.

Вернувшись к терминалу, Лаура открыла на экране фотографию брата и сестры Фелнер. Но ничего нельзя было поделать – даже если б она стояла и смотрела на нее часами, то никогда не смогла бы получить нужный ей ответ.

Страх, печаль и боль, которые Лаура испытывала на вокзале, могли бы быть теми эмоциями, которые за шестьдесят лет до этого испытывали сотни евреев, насильно заталкиваемых в поезда, направлявшиеся в концентрационные лагеря. Эти двое детей могли быть Амосом Фелнером и его младшей сестрой Лией, и тот факт, что они были единственными, кто появился перед ней, возможно, связан с особыми обстоятельствами их смерти. Однако это оставалось лишь предположением, которое, помимо всего прочего, не учитывало один момент: до этого «дар» никогда не заставлял ее видеть и чувствовать эмоции давно умершего человека. Лишь убедительное подтверждение того, что эти дети действительно существовали, могло развеять все ее сомнения. Но как еще она могла его получить? То, что она застряла в шаге от цели, ужасно расстраивало ее. Ей очень хотелось закричать и разбить что-нибудь.

Лаура закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Затем, следуя идее, которая только что пришла ей в голову, запустила еще один поиск в базе данных, на этот раз по людям, выжившим в годы Холокоста, которые жили в Милане и были одного возраста с Амосом или Лией. Система выдала только одну карточку. Она была оформлена на имя Эстер Лиментани, родившейся в тот же год, что и Амос Фелнер, и также депортированной 9 июня 1944 года. Вполне возможно, что они знали друг друга, возможно, вместе посещали еврейскую школу, о которой упоминал архивариус. Возможно также, что она знала, почему брат и сестра Фелнеры никогда не приезжали в Освенцим. Совершенно необходимо было разыскать ее и поговорить с ней, что было легче сказать, чем сделать. Если предположить, что Эстер еще жива, возможно, она больше не носит девичью фамилию или переехала на другой конец света. И отнюдь не было уверенности в том, что она согласится встретиться с Лаурой, как и в том, что вспомнит что-нибудь полезное спустя столько времени. Но это был единственный шанс, который у нее оставался.

* * *

Они шли, пригнувшись под ливнем, по платформе между путями, направляясь к выходу со станции. Они вышли из-под огромных навесов всего несколько минут назад и уже успели вымокнуть до нитки. Дождь лил несколько часов подряд. Он начался в сумерках, после того как весь полдень по небу курсировали черные тучи, и, похоже, еще нисколько не исчерпал своего заряда. Этот дождь промочил обувь и брюки их униформы, пробрался внутрь их непромокаемых курток, залил их лица, заставляя каждую минуту проводить рукой по глазам, чтобы хоть что-то увидеть.

Их было пятеро – инспектор Рикардо Меццанотте и четверо офицеров; они направлялись к путям, ведущим к убежищу на левой стороне обширной набережной, в районе между двумя ветхими будками управления мостом, которые не использовались уже около двадцати лет и стояли посреди путей словно обломки корабля, выброшенные на берег.

– Вот именно сегодня вечером нам надо было проводить этот чертов рейд, – жаловался Филиппо Колелла, ковыляя рядом с Меццанотте; его белокурые кудри прилипли ко лбу под капюшоном.

– Эта операция давно была спланирована, ты знаешь об этом лучше меня. Мы должны делать это раз в месяц.

Задачей полицейских было очистить припаркованные на ночь поезда, в которые регулярно проскальзывали десятки бездомных в поисках места для ночлега. Самые ловкие сначала выхватывали из шкафчиков спальных вагонов простыни, которыми они баррикадировались внутри купе, привязывая их к дверным ручкам. Ночью в этих поездах случалось все, что угодно – кражи, изнасилования, поножовщина, – а утром уборщики находили вагоны в состоянии хуже мусорной свалки. Не то чтобы периодические рейды «Полфера» представляли собой эффективную форму борьбы с этим явлением, но, по крайней мере, они оказывали минимальный сдерживающий эффект и демонстрировали, что правоохранительные органы в курсе существования этой проблемы.

На самом деле в начале своей вечерней смены, видя, как в полутьме идет ливень, Меццанотте пытался дозвониться до начальника и попросить его отложить операцию – не столько для того, чтобы избавить своих сотрудников от ливня, сколько потому, что выгонять бедных людей на улицу в такую сырую погоду казалось ему постыдным. Однако Далмассо был непреклонен. Несмотря на то что из-за политических и бюрократических неурядиц начало ремонтных работ было отложено, операция «Полфера» по «капитальной уборке» должна была идти полным ходом, и нарушение установленного графика не допускалось. В следующий раз, когда его спросят о состоянии безопасности на станции, он не будет снова застигнут врасплох.

Меццанотте повернулся, чтобы посмотреть на своего друга, который расстроенно тащился рядом с ним, дрожа от холода. Колелла с трудом поспевал за Рикардо, а макинтош, в который он был закутан, делал его еще более неуклюжим и нелепым, чем обычно.

– Я все время думаю и гадаю, что ты делаешь здесь, на железной дороге, – сказал Рикардо, почти крича, чтобы его услышали сквозь шум ливня. – Ты должен сидеть за клавиатурой компьютера и делать то, что у тебя действительно хорошо получается.

– Я уже трижды пытался подать заявление о переводе, – ответил Колелла. – Один из них – в криминалистический отдел, два – в почтовый, но они меня так и не взяли. Просто у меня нет ученой степени, лишь диплом бухгалтера. Возиться с компьютерами я научился сам.

– Все равно это несправедливо, – сказал Меццанотте, покачав головой. – Тебе здесь не место – еще больше, чем мне.

Тем временем они добрались до ближайшей из кабин управления, силуэт которой едва можно было различить сквозь плотную завесу дождя, в темноте, нарушаемой лишь светом прожекторов, разбросанных вдоль путей, редкими огнями, все еще горящими в окнах зданий, выходящих на набережную, да время от времени фарами немногочисленных поездов, курсирующих в этот час.

Две надземные будки, обозначенные буквами «A» и «C», были частью системы из семи пунктов контроля, регулировавших железнодорожное движение на Центральном вокзале до начала 1980-х годов. Построенные, как и сам вокзал, из бетона и металла, они состояли из двух застекленных помещений, закрепленных над путями при помощи массивных колонн. Выведенные из эксплуатации после введения более современной централизованной системы управления, эти две жемчужины промышленной архитектуры начала 20-го века с тех пор находились в состоянии полного запустения.

Ярость грозы не собиралась стихать, видимость была очень плохой, поэтому поначалу Рикардо не был уверен, действительно ли он что-то заметил. Ему показалось, что за окнами кабины «А» на мгновение появилось красноватое свечение. Он замер, одной рукой стер воду с глаз и сощурился, чтобы лучше сфокусироваться. Темная масса здания сливалась с темнотой под проливным дождем. Рикардо уже собирался продолжить движение, убежденный, что обманулся, когда на высоте, предположительно соответствующей первому этажу кабины управления, на несколько секунд вновь появился маленький мерцающий огонек. На этот раз сомнений быть не могло: там кто-то есть, и Меццанотте показалось маловероятным, что это персонал железной дороги. Помещения совершенно не использовались, и вряд ли кому-то пришло бы в голову проводить осмотр в такой час и в такую погоду.

– Идите вперед и приступайте к работе! – крикнул он офицерам, которые остановились, чтобы подождать его. – Я проверю кое-что, а потом догоню вас. И постарайтесь не использовать грубую силу без крайней необходимости.

Не считая нескольких человек, таких как Карбоне и его головорезы, которым нравилось избивать людей и злоупотреблять своей властью, если некоторые полицейские из отдела иногда и перегибали палку, то в основном от разочарования в тщетности своих усилий остановить полчища отчаявшихся людей, рвущихся на территорию вокзала. Меццанотте в какой-то степени мог их понять, но он не одобрял такое поведение и делал все возможное, чтобы положить этому конец.

– Филиппо, ты идешь со мной, – обратился Рикардо к своему другу. Затем решительно направился к кабине управления.

Доступ к строению осуществлялся по крутой и узкой внешней железной лестнице. Меццанотте рывком взобрался по ней, не дожидаясь, пока Колелла присоединится к нему. Из-за дождя ржавый металл стал скользким, а некоторые ступени были плохо закреплены, если не отсутствовали полностью. Рикардо держался за поручни, осторожно ступая, стараясь не обращать внимания на скрип и неприятные колебания ступенек. Забравшись на самый верх, капая водой и промокнув до костей, он обнаружил, что дверь широко распахнута. Снял с пояса пистолет и фонарь, обернулся и посмотрел на Колеллу, который не преодолел и половины пути по лестнице, – и вошел внутрь. В одной руке он держал пистолет, направленный перед собой, а в другой – зажженный фонарик, на отдалении от тела, чтобы никто не смог попасть в него, целясь в темноте. Вскоре, правда, понял, что фонарь не так уж нужен, поэтому выключил его и положил обратно в карман. Комнату освещало слабое мерцание. Рикардо не знал, что было его источником, поскольку обзор ему загораживал какой-то большой металлический предмет, поставленный боком в большой комнате, но, судя по теплым тонам и мерцающим теням, отбрасываемым на стены и потолок, это мог быть и небольшой костер. Прежде чем переступить порог, Меццанотте огляделся. Пространство в основном занимали пульты управления – идентичные тому, что стоял в центре комнаты, – ощетинившиеся рычажками и покрытые толстым слоем грязи. На одной стене висела кривая и потрескавшаяся панель с замысловатым рисунком железнодорожных линий. Пол был усыпан обломками, остовами стульев и другими остатками мебели, которые уже невозможно было идентифицировать. Большие окна, выходящие на железнодорожные пути, были грязными и в нескольких местах разбиты.

Казалось, здесь не было ни души, но Меццанотте не терял бдительности. Он медленно продвигался вперед, целясь из «Беретты», которую теперь держал обеими руками, в каждый угол, из которого кто-то мог выскочить. Миновал командный пункт, скрывавший от его глаз источник бликов, – и, расширив глаза, разразился руганью.

«Где они, черт возьми, ее нашли?» – подумал он в изумлении.

В этот момент снаружи поднялась суматоха, возвестившая о прибытии Колеллы, который вскоре после этого ворвался в кабину управления. Бледный и задыхающийся, он прислонился к стене, чтобы перевести дух.

– На этой проклятой лестнице я прямо смерти в лицо смотрел… Это же надо, чуть не захлебнулся!

Не обращая внимания на его хныканье, Меццанотте жестом пригласил его присоединиться к нему.

Когда Колелла оказался рядом с ним и увидел, что лежит на полу, он тоже разинул рот от удивления.

– Но это… это…

– Свинья, да.

Двое полицейских в течение некоторого времени стояли, молча созерцая сцену у своих ног. Окруженное четырьмя зажженными свечами, большое тело животного безжизненно лежало на боку. Его розовая щетинистая кожа была измазана желтоватым веществом. Что касается ран, то они были уже хорошо знакомы Меццанотте: свинью выпотрошили и отрубили ей ноги.

– Но как они затащили ее сюда? – спросил Колелла. – Она ж весит целый центнер, не меньше!

– Наверное, подняли на шкиве или как-то еще, – предположил Рикардо, который тем временем, сожалея, что у него нет с собой фотоаппарата, сделал несколько снимков на свой мобильник. Он был бы не против, чтобы и этот труп подвергли той же экспертизе, что и собаку, но не мог просить Кардини о еще одной услуге. А к тому, что появляться в отделе с четвертованной свиньей не лучшая идея, Рикардо пришел сам, без подсказки тоненького голоска в его голове.

Только тогда он заметил, что свечи прогорели совсем немного. Свинья пробыла там недолго. Должно быть, они не заметили того, кто ее туда положил.

Не успел Меццанотте додумать эту мысль, как шум, почти незаметный на фоне стука дождя, продолжавшего хлестать по зданию, заставил его резко поднять голову – как раз вовремя, чтобы увидеть тень, исчезающую за все еще открытой дверью кабины управления. Он бросился к выходу, крича:

– Он сбежал, черт возьми! Он все еще здесь!

Снова оказавшись среди потоков дождя, Рикардо увидел в темноте, как кто-то с бешеной скоростью спускается по лестнице. Он тоже бросился вниз по шатким ступенькам, несколько раз рискуя споткнуться и упасть в пустоту.

Когда Меццанотте достиг земли, чудом оставшись невредимым, он на мгновение испугался, что потерял беглеца. Затем заметил его в десяти метрах от себя, бегущего по рельсам в сторону освещенных сводов навесов, зияющих в ночи словно пасти колоссальных доисторических чудовищ. Он побежал за ним; дождь хлестал его по лицу. Правда, Рикардо уже несколько месяцев не тренировался регулярно и был далек от своей лучшей формы, но техника – это не то, что можно забыть, и как только ему удалось согласовать ритм своего шага с ритмом дыхания, он быстро набрал скорость.

За несколько минут инспектор вдвое сократил разрыв между ними, и тот, кто находился впереди, уже не был просто неясной тенью. Высокий и худой мужчина был длинноруким и носил что-то вроде потрепанного темного плаща с остроконечным капюшоном, покрывавшим его голову. Он бежал странно, весь сгорбившись и подавшись вперед. В его движениях было что-то обезьянье.

Скрипя зубами от напряжения, Меццанотте снова увеличил темп, приблизившись еще на пару метров. Теперь беглец чувствовал его дыхание на своей шее. Еще немного времени, и Рикардо схватил бы его. Он начинал чувствовать головокружение, у него болела селезенка, но он не мог сдаться сейчас.

Грохот справа позади возвестил о прибытии поезда, въезжающего на территорию вокзала. Человек в капюшоне, должно быть, тоже услышал это и обернулся – как раз когда они пересекали луч одного из прожекторов. Впервые Меццанотте удалось разглядеть его лицо. Он был костлявым и бледным, как мертвец, с горящими глазами, неестественно большими и выпученными, а на его голове торчали пучки белых волос, словно он сунул пальцы в электрическую розетку.

Вдруг мужчина резко рванул вправо и побежал по диагонали к центру насыпи. Этим неожиданным движением ему удалось вернуть себе некоторое преимущество, но если он продолжит в том же духе, то окажется на линии движения приближающегося сзади поезда. Какого хрена он затеял?

Включив невесть откуда взявшуюся энергию, человек в капюшоне ускорился, продолжая двигаться в сторону пути, по которому шел поезд, тем временем уже поравнявшийся с Меццанотте.

Инспектор понял намерения беглеца: тот хотел перескочить через рельсы так, чтобы поезд отделил его от преследователя. Но явно не успевал это сделать, и ему следовало остановиться, чтобы не быть раздавленным. Однако мужчина не собирался делать это. Он выбежал к путям как раз в тот момент, когда поезд проезжал мимо, – и с удивительным проворством сделал большой прыжок вперед.

Меццанотте ожидал услышать стук его тела, ударившегося о нос локомотива, а затем растерзанного колесами. Но ничего не услышал. Сумасшедший ублюдок исчез. Задыхаясь от усталости, с бешено бьющимся пульсом, Рикардо пропустил мимо себя длинный состав, держась одной рукой за левое бедро. Когда проехал последний вагон, он не увидел перед собой ничего, кроме темноты и дождя. От подозрительного и странного человека в капюшоне не осталось и следа.

Именно тогда его осенила мысль: этот парень полностью соответствовал описанию Амелии… как она его назвала? Ах да. Призрак.

8

В суматохе Центрального вокзала маленькая привокзальная часовня была оазисом мира и спокойствия. За ее порогом бешеный гул людских толп, скрежет прибывающих поездов, литании объявлений из громкоговорителей превращались в приглушенное эхо. Часовня была обставлена довольно скудно – в первом ряду стояли деревянные скамьи с подставкой для коленей, а также дюжина соломенных стульев. За скромным алтарем витиеватый витраж пропускал мягкий, спокойный свет.

Войдя в помещение, Меццанотте знал, что застанет там Амелию – снаружи была припаркована ее тележка, которую охранял один из членов ее разношерстной лохматой свиты.

Рикардо чувствовал себя напряженным и усталым. В ту ночь ему не удалось заснуть из-за изнурительных и безрезультатных размышлений. Чем больше он узнавал, тем меньше, казалось, понимал; картина становилась все сложнее, а не яснее. Инспектор мог считать само собой разумеющимся, что животных убивали во время церемоний в честь древнего кровожадного божества воду. И, по словам Дель Фарры, за этим стояли не подражатели, а подлинные последователи африканской религии. Кто это мог быть? Единственное, о чем он мог подумать, – это нигерийская преступность, которая в течение многих лет процветала в Италии за счет контроля над проституцией. Но, насколько он знал, в этом районе никогда не было никаких признаков присутствия нигерийцев. Единственными нигерийскими «ночными бабочками» были те, кто каждый вечер садился на поезд, разлетаясь по всему региону вплоть до Турина, чтобы вернуться на рассвете следующего дня. Даже на площади Четвертого Ноября, на западной стороне вокзала, нигерийцы вряд ли были самой представительной общиной. А тот неизвестный, которого Рикардо преследовал, прыгая по рельсам, – как он увязывался со всем этим? Лишь в одном можно было быть уверенным: он не был африканцем. И все же сомнений не было: именно он оставил свинью в кабине управления. Рикардо был почти уверен в том, что та долговязая тень, «пойманная» камерами на вокзале, принадлежала именно этому странному парню. И все это было, как казалось Рикардо, лишь верхушкой айсберга, определить истинные размеры которого ему было не под силу. Так что он надеялся, что, навестив своего любимого осведомителя и расспросив его как следует, сможет оценить ситуацию лучше.

В часовне стоял запах воска и ладана. Кроме Амелии, здесь было еще несколько человек, погруженных в безмолвные воспоминания. Соблюдая меры предосторожности, к которым его обязывала пожилая бродяжка, Меццанотте занял место на стуле позади нее.

– Что у тебя на этот раз, коп? – прошипела она сквозь гнилые зубы, не оборачиваясь. – Чего я тебе понадобилась так срочно?

Рикардо наклонился вперед и, не обращая внимания на исходивший от нее не очень приятный запах, прошептал ей на ухо:

– Расскажи-ка мне все, что знаешь об этом твоем Призраке.

– Гляди-ка, – заметила она с саркастической усмешкой, – теперь тебя заинтересовали бредни наркоманов и пьяниц!

– Я видел его, Амелия. Я почти поймал его, но ему удалось ускользнуть от меня. Я должен выяснить, кто он такой и где прячется.

– Это обойдется тебе в двойной паек.

Меццанотте не мог сдержаться.

– Нехорошо торговаться в доме Господнем, – бросил он шутливым тоном.

– Ну и отвали тогда, коп.

Он закатил глаза.

– Дай мне что-нибудь полезное, и получишь свои шоколадки.

– Полезное? Например?

– Ты сказала мне, что никто не знает, кто он такой. Но знаешь ли ты кого-нибудь, кто говорил с ним?

Амелия покачала головой.

– Мне говорили, что взгляд у него жуть какой. Безумный взгляд. Совсем, знаешь ли, не располагает к знакомству.

– И он всегда был один? Разве его никогда не замечали вместе с другими? Может быть, с черными людьми?

– Черные люди? Нет. Насколько я слышала, он всегда был один.

Меццанотте в досаде ударил себя кулаком по бедру.

– Ну как, как это может быть? – прорычал он. Два человека в часовне на мгновение подняли головы, бросив на него неодобрительные взгляды. – Этот тип, он же не какой-то там залетный, он же знает вокзал как свои пять пальцев! Он знает тут все, знает, как и где передвигаться, и мертвые животные, которых он оставляет, являются предупреждением для кого-то еще, кто находится на вокзале. Он был одет в лохмотья, выглядел как один из вас… Амелия, я не могу поверить, что никто не знает, кто он и откуда. Это ведь не настоящий призрак.

Впервые за время разговора Амелия повернулась, чтобы посмотреть на него; в ее глазах горел странный огонек. Губы скривились в улыбке.

– Ты что, на самом деле ничего не знаешь, да, коп?

– В смысле?

– Есть место, где, возможно, ты сможешь найти ответы, которые ищешь, – сказала бродяжка, вытянув морщинистую шею в его сторону, в то время как ее голос понизился до шепота. – Поезжай в «Отель Инферно».

* * *

На этот раз Лауре просто повезло. Невероятно повезло. Эстер Лиментани была еще жива и, судя по всему, не переехала и не вышла замуж. Чтобы найти ее, достаточно было полистать телефонный справочник Милана.

Теперь, сидя на кровати в своей комнате, скрестив ноги и держа в одной руке мобильный телефон, а в другой – листок бумаги, на котором она записала ее номер и адрес, Лаура просто должна была решиться позвонить ей. Она долго думала, как ей лучше представиться, и в итоге остановилась на пересмотренной версии истории, которую рассказала людям из ИСЕИ.

Девушка набрала номер и поднесла трубку к уху. Линия была свободна. Лаура звонила больше минуты, но никто не отвечал. Она уже собиралась дать отбой, когда трубку наконец подняли.

– Здравствуйте, кто это говорит? – произнес тонкий, как папиросная бумага, голос.

– Доброе утро, меня зовут Лаура Кордеро. Синьора Эстер Лиментани, верно?

– Да, это я, – ответила пожилая женщина после недолгого колебания. – Что вы хотите?

Как и собиралась, Лаура рассказала ей, что она студентка исторического факультета, работающая над курсовой в университете. Тема – роль Центрального вокзала Милана в депортации евреев во время Второй мировой войны. Она нашла ее имя, обратившись в архив Института современных еврейских исследований, и хотела бы взять у нее интервью по этому поводу. Рассказ из первых рук о тех трагических событиях был бы поистине бесценен.

Закончив небольшую речь, которую Лаура мысленно прорепетировала и повторила, она почувствовала удовлетворение от того, как складно это прозвучало. Но на другом конце линии единственным ответом ей было молчание.

– Синьора Лиментани, – сказала Лаура через некоторое время, – вы всё еще там?

– Я… да, я здесь.

– Всего несколько вопросов, я не отниму у вас много времени.

Снова тишина, потом:

– Извините, но это невозможно.

– Пожалуйста, это было бы очень важно для меня…

– Нет, простите, девушка, я не в настроении, – ответила женщина; ее тонкий голос звучал так, будто вот-вот сломается. – Воспоминания болезненны для меня. Слишком болезненны. Надеюсь, что вы сможете меня понять. А теперь я должна попрощаться с вами. До свидания.

Нажав красную кнопку на своем мобильнике, отменяя прерванный звонок, Лаура уже перестала считать себя счастливицей.

* * *

– Я здесь уже больше двух месяцев и до сегодняшнего дня никогда не слышал об этом. Как, черт возьми, такое возможно?

Повеселившись над тем, что он ничего об этом не знал, Амелия объяснила Меццанотте, что среди жителей вокзала некоторые заброшенные помещения в подвале вокзала известны как «Отель Инферно». Это были темные, сырые и опасные места, куда она старалась не соваться, но находились люди достаточно сумасшедшие или отчаянные, чтобы искать там убежище. Вернувшись в отдел, озадаченный и разъяренный, первым, к кому Меццанотте попытался обратиться за разъяснениями, был помощник шефа Пьетро Фумагалли, устроившийся, как обычно, в своей ботанически пышной клетушке. В управлении было не так много людей, которым Рикардо мог доверять, и если среди них и был кто-то, для кого на вокзале не было секретов, то это как раз Фумагалли. Едва услышав о подземельях, дежурный встревожился не на шутку. Понизив голос и оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает, он договорился встретиться с Рикардо на улице в конце своей смены.

Как и следовало ожидать, старый Фумагалли оказался настоящим кладезем информации. То, что он рассказал полчаса спустя, потягивая «Кампари» за столиком в «Гран-баре», только усилило недоумение и гнев инспектора. На вокзале не только действительно были подвалы, но, как и все остальное на вокзале, они были огромными. В их число входили дневной отель и кинотеатр третьего разряда, закрытые в течение десятилетий, тепловая подстанция, где были сосредоточены все оборудование и средства управления, необходимые для работы систем отопления, помещения для электрических трансформаторов и других технологических аппаратов, и даже дополнительная станция, также долгое время не работающая, с двадцатью путями, которые в прошлом использовались для погрузки и разгрузки товаров и сортировки почты. В подвалах также располагалось неопределенное количество складов и кладовых и лабиринт лестниц, туннелей и каналов, соединяющих различные помещения друг с другом и с поверхностью. Говорили также о бомбоубежище времен Второй мировой войны, но по этому вопросу дежурный ничего определенного сказать не мог. Когда-то здесь кипела деятельность рабочих, носильщиков и грузоотправителей, но постепенно эти пространства почти полностью перестали использоваться, превратившись в безлюдную пустыню. Доступ посторонним, конечно, был запрещен, но это не помешало толпам несчастных колонизировать их. Туда приходили наркоманы, чтобы уколоться, бездомные, устраивавшие там импровизированные ночлежки, нелегальные иммигранты и беглецы, прятавшиеся под землей, и одному богу известно, кто еще мог скрываться в темноте этих сырых и полуразрушенных сооружений. Насколько было известно Фумагалли, там, внизу, в таких условиях деградации, которые трудно себе представить, на самом деле жили люди. В общем, недаром эти подвалы получили название «Отель Инферно».

– Вовсе не странно, что вы никогда не слышали о них, инспектор, – заявил дежурный. – Подземелья – это страшный сон комиссара Далмассо. Обычно он ведет себя так, будто их не существует, и достаточно одного упоминания о них, чтобы он пришел в ярость.

«Именно этим объясняется нежелание Фумагалли обсуждать эту тему в офисе», – подумал Меццанотте.

– Но разве мы никогда туда не ходим? – спросил он. – Они же по-прежнему являются частью вокзала и подпадают под нашу юрисдикцию.

– В принципе, вы совершенно правы, – ответил Фумагалли с некоторым смущением. – Но мы говорим о территории общей площадью около ста тысяч квадратных метров, и мне, конечно, не нужно объяснять вам, что у отдела едва хватает сотрудников, чтобы охранять территорию вокзала. Кроме того, там, внизу, небезопасно, вы будете рисковать своей шкурой. Даже в прошлом люди редко спускались туда, причем только по принуждению, и случались… несчастные случаи. В какой-то момент, несколько лет назад, доктор Далмассо понял, что ситуация в подвалах неуправляема. С тех пор они были для нас недоступны, на что никто никогда не жаловался. Туда ходят только тогда, когда действительно не могут этого избежать. Насколько я помню, за последние пару лет не более трех-четырех раз: пожар, возникший из-за костра, разожженного бродягами, изнасилование наркомана и обнаружение пары трупов. Но у комиссара для этого есть небольшая специальная команда, состоящая из суперинтенданта Карбоне и нескольких офицеров. Только они имеют право спускаться туда.

«Вот он, типичный Далмассо, – размышлял Меццанотте. – Игнорирует любую проблему, для которой у него нет под рукой решения. Но есть предел тому, сколько пыли можно замести под ковер».

Позволить такой ситуации дорасти до катастрофы, не пошевелив и пальцем, было все равно что сидеть на бомбе, которая рано или поздно взорвется. Более того, с учетом приближающегося начала капитального ремонта это была неприятность, которую, хотел бы того или нет, комиссар не мог избегать бесконечно.

Прямо под ногами простирался мир, о существовании которого до этого Меццанотте даже не подозревал, несмотря на то что Амелия в довольно странной манере прорицательницы подсказала ему, что именно там он может узнать что-то о таинственном Призраке, который разбрасывает мертвых животных по территории вокзала. И хотя Рикардо все еще не мог до конца понять, что это такое, он был уверен в одном: это нужно остановить как можно скорее. Если у него и были какие-то сомнения по поводу продолжения расследования против всех и вся, то они прошли. На вокзале что-то творилось. И хотя Меццанотте все еще не мог до конца понять, в чем дело, теперь он был уверен в одном: Призрака нужно остановить как можно скорее.

– Мне нужна твоя помощь, Пьетро. Нужно взглянуть на эти подземелья. Как я могу это сделать?

Фумагалли одним большим глотком выпил остатки аперитива и поставил пустой бокал на журнальный столик.

– Я очень надеялся, что вы не спросите об этом, инспектор…

* * *

Реакция Сони была не такой, какую представляла себе Амелия. Она только что сообщила, что всё в порядке и что через месяц Соня сможет вступить в общество, оставив позади наркотики, Артана, проституцию. Это было бы началом новой жизни. Но траурное выражение лица, с которым розововолосая девушка вошла в бар – тот самый китайский дайв-бар, где они уже встречались, – не изменилось ни на йоту. Пока Лаура говорила, Соня все время смотрела вниз, продолжая отщипывать и крошить в пальцах кусочки нетронутого тоста, который Лаура заставила ее заказать, видя, что Соня становится все тоньше и тоньше. В итоге она, вздыхая, просто повторяла про себя: «Месяц…»

Лаура, конечно же, не ожидала, что девушка будет прыгать от радости. Она понимала: то, что ждет Соню впереди, в любом случае не будет легким. Процесс реабилитации – это всегда тяжело. Но хотя бы толику оптимизма, по ее мнению, эта новость должна была в нее вселить.

В предыдущие дни Лаура приложила массу усилий, чтобы все организовать, что далеко выходило за рамки ее волонтерской деятельности. В то же время она была занята подготовкой к предстоящей экзаменационной сессии, склоняясь над книгами в предрассветные часы. Все, чтобы занять себя. Лаура боялась, что если остановится, то упадет. Неуверенность в правдивости своих видений разрушала ее, но сколько бы она ни ломала голову, не нашла другого выхода. Только Эстер Лиментани могла подтвердить, что маленькие брат и сестра действительно существовали.

Что же касается Сони, то Лаура нашла в Тоскане реабилитационную общину, которая принимала и подростков. Убедить их принять ее было нелегко – очередь в учреждение была занята до конца года, – но ей удалось устроить так, чтобы Соне выделили место в течение месяца. Она оформила все документы, путаясь в дебрях медицинской бюрократии. Затем связалась с матерью девочки. Это была трудная и мучительная встреча. Женщина, с которой разговаривала Лаура, преждевременно постарела, ее мучило постоянное чувство вины. Она слишком поздно догадалась о том, что происходит в стенах ее дома, и у нее не хватило сил вмешаться, пока не случилось непоправимое. Когда Лаура рассказала ей о злоключениях дочери, о которой мать ничего не слышала с того дня, как та сбежала, ее глаза наполнились слезами. Стеклянный колокол скрипнул под напором волн горечи и раскаяния, которые женщина изливала вокруг себя. Она взяла бланки, которые дала ей девушка, и на следующий день принесла их обратно, подписанные ею и ее мужем. Лаура не спросила ее, как ей удалось убедить его.

Но даже рассказ о матери не тронул Соню, не оживил ее пустой взгляд.

– Что такое? – спросила Лаура, положив свою руку на ее. – Ты передумала? Ты больше не хочешь этого?

– Нет, я хочу, конечно, – пробормотала Соня, не поднимая головы. – Но через месяц будет уже слишком поздно. Слишком долго, слишком поздно…

– Это не так уж и долго, – возразила Лаура. – Нужно просто набраться терпения.

Соня подняла на нее свои нежные оленьи глаза, в этот момент более испуганные, чем когда-либо.

– Ты не понимаешь… Артан устроил еще одну встречу. Он рассказал мне об этом утром.

– Встреча?.. – начала Лаура; потом поняла, о чем идет речь, и кровь застыла в ее жилах. – Когда?

– В эту субботу. Но я же говорила тебе, я больше не соглашаюсь делать определенные вещи. К этим людям я не вернусь. Однако…

– Ты должна уйти, Соня, спрятаться где-нибудь, пока не придет время уходить.

Девушка покачала головой.

– И как? Кроме того, что у меня нет денег и места для проживания, я все равно не продержусь два дня. Артан уже некоторое время не давал мне ничего, началась ломка, и я приползла к нему, умоляя о дозе. Я не могу остановиться, вот что… Я пыталась, правда!

Лаура не знала, что сказать, чувствуя себя совершенно беспомощной. Взяв на себя ответственность за это дело, она не ожидала, что это станет вопросом жизни и смерти. Она не была готова нести бремя такой ответственности.

– Жаль, – повторила Соня. Голос у нее был такой грустный и смирившийся, что у Лауры дрогнуло сердце. – Было бы здорово стряхнуть с себя все это дерьмо и начать все сначала. Я правда в это верила, все это время…

Лаура тем временем лихорадочно соображала, что можно сделать, но зависимость Сони, державшая ее прикованной к албанскому наркодилеру, показалась ей непреодолимой преградой. Единственным реальным решением было немедленно отправить ее на реабилитацию, но трудно было убедить их принять ее уже в следующем месяце…

Лаура взяла ее лицо в свои руки, заставляя смотреть прямо в глаза.

– Послушай меня, Соня, ты не должна сдаваться, – сказала она, делая вид, что уверенности у нее хоть отбавляй, хотя на самом деле все было наоборот. – Я перезвоню тем людям из реабилитационного центра и уговорю их взять тебя немедленно. А пока веди себя нормально, чтобы Артан ничего не подозревал, и будь готова уйти в любой момент. Поклянись, что не будешь делать глупостей. Вот увидишь, я все устрою, обещаю.

Был понедельник. У нее осталось четыре дня, чтобы понять, как это сделать.

* * *

– Доброе утро, инспектор Меццанотте. Итак, вы готовы к экскурсии? – спросил человек, ожидавший его в центре какой-то длинной прямоугольной платформы, окруженной с трех сторон проволочной сеткой. Расположенная между платформами 18 и 19, прямо перед навесами, она находилась в начале дополнительной платформы, которую позже соединили с другими на выходе со станции.

Мужчина с веселым лицом и точеным носом над черными усами был одет в синий пиджак с серебряными пуговицами, красный галстук и фуражку с железнодорожным гербом. В одной руке он держал большой фонарь. Его звали Беппе Бельмонте, и он был одним из начальников электростанции, с которым Фумагалли, тщетно пытаясь отговорить Рикардо, неохотно связал его.

– Давай, иди сюда!

Дойдя до платформы, Меццанотте заметил, что по всей ее длине идут два рельса. Он собирался спросить Бельмонте, почему тот назначил ему встречу на этом мертвом пути, если, по идее, должен был взять его на прогулку по подземельям, когда Беппе сделал знак своему коллеге внутри желто-черной полосатой бетонной клетки. Платформа оживилась с толчком, от которого Рикардо чуть не потерял равновесие, и начала шумно опускаться.

– Неплохо, а? – смеясь, воскликнул железнодорожник. – Мы ее почти не использовали, и то, что платформа еще фурычит, – просто чудо. Она работает благодаря шести гидравлическим поршням, приводимым в движение двигателями общей мощностью двести сорок киловатт. Эта зверюга без особых усилий поднимает грузовой вагон с полной загрузкой.

Меццанотте лишь кивнул, закинув на плечо рюкзак, набитый пачками печенья и крекеров и коробками с вином – всем этим он надеялся развязать язык беднякам, которых встретит в подполье. Чтобы никого не спугнуть, Рикардо был в рубашке и джинсах, а не в форме. Впрочем, его смена уже закончилась, и формально он был не на службе.

– Должен ли я предположить, что ваш визит означает изменение отношения «Полфера» к подземельям? – крикнул Бельмонте, пробиваясь голосом через грохот машины, когда они медленно спускались в темное чрево вокзала.

– Этого я гарантировать не могу. Я просто исследую. Познавательная миссия. От меня тут ничего не зависит, да и вы сами знаете, как все у нас происходит, – прокричал в ответ Меццанотте, всем своим видом демонстрируя опасливую неуверенность. Когда он обратился к Бельмонте, тот не спросил его, является ли этот визит официальным, и Рикардо умолчал о том, что его начальник совершенно не в курсе дела. В действительности он не солгал ему – но все же было лучше, чтобы Бельмонте не узнал правду.

Тот кивнул, скривившись.

– Я понимаю, что вас немного и все такое, но сидеть сложа руки, глядя на то, что там происходит, даже не пытаясь вмешаться… – Он пожал плечами, затем продолжил: – Вы знаете о перепланировке, о которой они много говорят в последнее время? Ну вот, а я посмотрел на проект, и не могу сказать, что он мне нравится. Он сильно изменит вокзал, и не в лучшую сторону. И все же я не могу дождаться начала работ. А знаете почему? Бо́льшая часть подвальных помещений исчезнет, ибо будет занята каким-то торговым центром. Так или иначе, этой истории, недостойной цивилизованной страны, нужно положить конец.

– Но если там все так плохо, почему бы вам не решить проблему в корне, запечатав все входы?

– Запечатать входы… Звучит очень просто, да? Мы даже не знаем точно, сколько их всего. Я работаю здесь уже тридцать лет и не знаю сколько раз пытался сосчитать подземные точки доступа, но так и не получил точное число. Не то чтобы мы не старались. Меняем охранные системы, устанавливаем цепи и навесные замки… А через несколько недель обнаруживаем, что цепи срезаны, а замки взломаны. Мы установили электрические ворота на нескольких автомобильных въездах, но они слишком медленные, и всегда найдется кто-то, кто успеет проскочить внутрь до того, как они снова закроются. Нет, поверьте, заткнуть все дыры в этом сите практически невозможно.

Платформа с содроганием остановилась. Перед Меццанотте лежала плотная тьма, которую не могла пробить даже мощная лампа, зажженная железнодорожником. Потоки влажного спертого воздуха касались его лица, вызывая дрожь.

– Подождите меня здесь, я пойду зажгу свет, – сказал Бельмонте, прежде чем спуститься с платформы, размахивая фонарем.

Меццанотте следил за ним взглядом, пока тот не скрылся за углом. В темноте слышалось какое-то зловещее шипение. Судя по эху, помещение было довольно большим.

Так и оказалось, когда через несколько минут загорелись длинные ряды неоновых ламп, вызвав массовое бегство крыс. Многие лампы были разбиты, некоторые мигали, но их все равно было достаточно, чтобы осветить поистине огромное пространство. Под низким бетонным потолком среди обломков и мусора пролегал ряд дорожек, перемежаемых массивными столбами. Из этого места, похоже, сделали незаконную свалку. Среди прочего Меццанотте заметил груды досок, обломки мотороллера, унитаз, разбитый на две части, и стиральную машину, изъеденную ржавчиной.

Как объяснил ему Бельмонте по возвращении, до того как грузовые и почтовые перевозки были перенесены в другое место, этот двор, который по праву можно было назвать подземным, хотя на самом деле он находился на уровне улицы, был таким же оживленным и хаотичным, как и его близнец на уровне железнодорожного вокзала. Грузовые вагоны загружались и разгружались на путях, а затем перемещались вбок с помощью перегрузочного моста к одному из четырех подъемников – идентичному тому, с которого они сошли, – который тащил их на поверхность.

Сейчас в это было трудно поверить – при том полном упадке и запустении, в котором находилась эта станция-призрак, скрытая в недрах Центрального вокзала и настолько мрачная и безлюдная, что по коже ползли мурашки.

Меццанотте последовал за Бельмонте через череду туннелей – некоторые из них были достаточно широкими, чтобы по ним могли легко проехать грузовики, – и больших помещений, которые когда-то использовались как склады, где были сложены грузы, оставленные здесь неизвестно сколько времени назад. Один из них был забит асбестовыми листами, в другом они увидели сотни банок с армейскими консервами, которые выглядели так, будто были сделаны еще во время Второй мировой войны. Некоторые хранили следы более или менее недавних «стоянок»: грязные одеяла, расстеленные на картонных коробках, рюкзаки и сумки, набитые одеждой, использованные шприцы и презервативы, разбросанные по земле. Однако в тот момент тут не было ни души.

За большой трубой, идущей вдоль туннеля, в стене образовались ниши, которые можно было использовать как лежанки. Они нашли там несколько человек, которых Меццанотте удалось растолкать, чтобы задать пару вопросов, но один из них был перепуганным египтянином, который не говорил ни слова ни по-итальянски, ни по-английски, а другой, похоже, был слишком обкурен или пьян, чтобы составлять осмысленные предложения.

Бельмонте привел Рикардо в одну из тех немногих зон подвала, которая все еще использовалась по назначению. Здесь работали сотрудники кейтеринговой компании, снабжавшей вагоны-рестораны «Евростар», складские работники баров и магазинов, разбросанных по станции, и сотрудники, распространявшие зарубежные газеты. Меццанотте поговорил со многими из них, и все они обрисовали тревожную картину: тут небезопасно работать, тут бродят очень страшные люди, склады грабят каждый день, и нередко случаются нападения и ограбления с применением ножа или зараженного шприца. Рикардо также расспрашивал о Призраке, но безрезультатно – никто не помнил человека, подходящего под его описание.

Затем его познакомили с Джузи, которая была своего рода душой подземелий. Ей было за семьдесят, и она уже минимум лет двадцать как спала в комнате, которая когда-то использовалась для сортировки почтовых посылок, – вместе с небольшой стаей кошек. Каждое утро Джузи подметала полы по всей территории, а взамен железнодорожники и рабочие приносили еду и молоко для ее бездомных животных. Ходили слухи, что раньше она работала секретаршей, но никто не знал, что именно в какой-то момент пустило ее жизнь под откос.

Это была кроткая пожилая женщина с руками, обезображенными артритом, и добрым тусклым взглядом. Джузи жила там так долго, что считала подземелья своим домом. Она почти не выходила на улицу и не смогла бы приспособиться к жизни в другом месте. Много лет назад Центр помощи заинтересовался ее случаем и нашел ей жилье в доме престарелых, но она продержалась там всего несколько дней, а затем сбежала, чтобы вернуться в подземелье вокзала.

У Меццанотте защемило сердце, когда он заметил, какие усилия приложила эта пожилая женщина, чтобы сделать мрачную голую комнату более уютной. Помимо паллеты, на которой, как на матрасе, были расстелены старые джутовые мешки с гербом почтового отделения, обстановка здесь состояла из сломанного стула, стола, на котором стоял горшок с подыхающим растеньицем непонятного вида, и большого открытого чемодана на металлической тележке. На одной стене висело распятие и выцветший календарь «Фрате индовино»[22] за 1997 год. Насколько это возможно, все было тщательно вычищено и аккуратно разложено.

Несмотря на то что из-за всех этих лет, проведенных в неоновом свете, Джузи стала полуслепой и, вероятно, немного тронулась умом, Рикардо тем не менее попытался расспросить ее.

– Призрак? – повторила она, не переставая гладить котенка, уютно устроившегося у нее на коленях, пока двое других терлись о ее ноги. – О да, здесь водятся призраки. Не один, а много. Белые, черные, всех цветов. Но я не боюсь. Я никому не мешаю, и никто не мешает мне. Белый однажды забрал у меня кошку. Но когда он попытался снова, я сказала ему, что они мои и он не должен их трогать, и с тех пор он оставил меня в покое. Это мой дом, я живу здесь уже давно, все меня знают. Я просто хочу остаться здесь в тишине – это же не так много, правда? Кажется, даже те, кто внизу, хотели, чтобы я пошла с ними, но я им отказала. Ты ведь не за мной пришел, да?

Меццанотте бросил дальнейшие расспросы. Он мало что понял из этой бессвязной речи, кроме того, что, возможно, узнал, откуда Призрак забрал одну из своих жертв. Затем оставил Джузи пару коробок печенья, за что старушка не переставала его благодарить.

– Хорошо, а теперь отведите меня в дневной отель, – сказал Рикардо. Согласно мнению Фумагалли, первоначальным ядром и сердцем «Отеля Инферно» была территория бывшего дневного отеля, расположенная под проходом к поездам и кассовым залом.

Когда они шли по бесконечному коридору, заваленному разнообразными обломками, где, казалось, уже много лет не ступала нога человека, Меццанотте подумал, что подземелья вокзала вполне заслуживают такого названия. В мрачных, кишащих отбросами общества закоулках, куда он спускался с этим железнодорожным Вергилием, точно было что-то от ада Данте. В его памяти всплыли стихи из школьных лет, которые он сейчас читал про себя, находя их вполне подходящими:

Я увожу к отверженным селеньям,

Я увожу сквозь вековечный стон,

Я увожу к погибшим поколеньям…[23]

После других терцин, которые он не запомнил, шла та самая знаменитая строка, которую знали все, но Рикардо избегал его повторять, потому что звучала она не очень благоприятно:

Оставь надежду, всяк сюда входящий[24].

Они шли дальше, пока Бельмонте не остановился перед небольшой железной дверью, возясь со связкой ключей, висевшей у него на поясе.

– Вот здесь, – сказал он, открывая дверь на каменные ступени, исчезающие в темноте. – Дневной отель находится внизу этой лестницы. Желаю удачи.

– А что, разве вы не идете? – удивился Меццанотте.

– Ни за что. Я буду ждать вас здесь. Вы даже не представляете, что найдете там, – железнодорожник погрозил указательным пальцем. – Надеюсь, что у вашего фонаря хорошо заряжены батарейки. Там нет электричества, и если вы его потеряете, то останетесь в полной темноте.

«И мы тоже играли в Вергилия», – подумал Рикардо, крутя фонарь в руках. Затем он включил его и начал спускаться по ступенькам.

* * *

Закончив разговор по телефону, Лаура упала на кровать, обливаясь по́том, одновременно измученная и воодушевленная. Она только что сделала, возможно, два самых сложных и важных телефонных звонка в своей жизни, и оба они прошли хорошо. Лаура почувствовала такое облегчение, что ей захотелось смеяться и плакать одновременно.

В то утро, всего несколькими часами ранее, она была в полной панике. Прошло два дня с тех пор, как Лаура дала Соне торжественное обещание, что вытащит ее из беды, а она все еще не знала, как его выполнить. У нее оставалось всего два дня, прежде чем девушка совершит какой-нибудь безрассудный поступок. Если б она действительно покончила с собой, это была бы и ее, Лауры, вина. Как она сможет жить с такой тяжестью в душе́?

Затем, изучив сайт терапевтического общества в Тоскане, Лаура обнаружила, что среди основных финансистов данного учреждения числился «Гестбанк». Это название было ей знакомо. Если она правильно помнила, это был инвестиционный банк, председателем которого являлся Джироламо Тоцци, чья жена Маддалена до недавнего времени была близкой подругой ее матери. В какой-то момент им даже взбрело в голову свести вместе своих детей; Лауре было семнадцать лет, а Оттавио Тоцци – восемнадцать. Соланж так сильно ее достала, что та наконец согласилась пойти на свидание. Ну и как все прошло? Катастрофа, иначе не скажешь. В ресторане Оттавио не только изводил ее безостановочной болтовней о вечеринках, на которых она не была, о клубах, о которых она никогда не слышала, о знакомствах с известными людьми, которые в основном были ей неизвестны, – но и по меньшей мере три раза отлучался в туалет, чтобы вернуться, фыркая и подозрительно потирая ноздри. Еще более неприятным было осознание того, что во время всего ужина Тоцци-младший только и делал, что намекал на момент, когда трахнет ее. Не нужно было обладать особыми способностями, чтобы понять это, учитывая, с какой настойчивостью он приставал к ней еще до десерта. В машине Оттавио буквально набросился на нее, и, чтобы погасить его пыл, потребовалось ударить его коленом между ног.

Лаура подозревала, что Оттавио Тоцци наверняка в курсе того, что его родители щедро поддерживают реабилитационное сообщество для наркоманов. Это, возможно, давало ей шанс спасти Соню. Она лишь надеялась, что разрыв отношений с Соланж не оставил в Маддалене слишком много горечи и что она уже забыла о неблагоприятном исходе свидания между Лаурой и этим неуклюжим засранцем, ее сыном.

Как бы то ни было, время поджимало, поэтому Лаура набралась храбрости и позвонила. Сначала отношение женщины к ней было холодно-отстраненным, но как только Лаура начала рассказывать о своем опыте работы в Центре помощи, Маддалена стала внимательной и участливой. После того как девушка закончила рассказывать драматическую историю Сони, глубоко тронутая госпожа Рицци заверила ее, что двери общины будут широко открыты для ее протеже уже завтра. При всех суммах, которые она и ее муж вливают в их бюджет, это была услуга, в которой они вряд ли могли ей отказать.

Оставалось еще организовать побег Сони, но большинство вопросов к тому времени были уже решены. Нужно было что-то придумать, чтобы вытащить ее из лап Артана до наступления той самой субботы.

Окрыленная этим успехом, Лаура решила, что еще раз позвонит Эстер Лиментани. Выжившая в годы Холокоста, Эстер представляла собой единственный шанс понять, что происходит в ее голове. Лаура уже несколько дней твердила себе, что должна сделать хотя бы еще одну попытку, прежде чем окончательно сдаться, но до сих пор откладывала ее, страшась того, что это может повлечь за собой. Было бы проще, если б она могла сказать старушке правду, но, к сожалению, этот вариант был невозможен, если она не хотела, чтобы Эстер сочла ее сумасшедшей, чего нельзя было исключать.

Ее руки так сильно дрожали, что ей удалось набрать номер без ошибок лишь с третьей попытки.

– Алло? – ответил ей тот же тонкий, нерешительный голос, что и в прошлый раз.

– Доброе утро, синьора Лиментани, это Лаура Кордеро. Не знаю, помните ли вы, мы с вами разговаривали несколько дней назад…

– Конечно, я помню, синьорина. Мне не так уж часто звонят.

– Я… вот… в первый раз, когда мы говорили, я не была с вами до конца честна. Да, я провожу исследование о евреях, депортированных с Центрального вокзала, но университет имеет к этому лишь частичное отношение. По личным причинам, которые мне трудно объяснить, меня действительно волнует выяснение того, что случилось с двумя детьми, которых должны были погрузить в тот же поезд, направлявшийся в Освенцим, в котором находились и вы. Амос и Лия Фелнер.

– Амос… – выдохнула женщина; получилось что-то среднее между вздохом и стоном.

– Да, синьора. В ИСЕИ он и его сестра числятся пропавшими без вести. Я пытаюсь выяснить, что с ними случилось, и надеялась, что вы сможете мне помочь. Амос был вашим ровесником, возможно, вы его знали… Пожалуйста, это действительно очень важно для меня.

Лауре показалось, что последовавшее за этим молчание распространилось, как лесной пожар, угрожая поглотить ее.

– Да, я знала Амоса, – наконец пробормотала женщина. – Я хорошо его знала.

Эстер Лиментани еще немного помолчала, но было очевидно, что это имя что-то в ней всколыхнуло. Не нужно было долго настаивать, чтобы она сдалась. Ей придется лечь в больницу на несколько дней – ничего страшного, просто осмотр, – но Лаура сможет навестить ее, когда она вернется.

Словно тяжеленный валун свалился с ее груди. Впервые за несколько дней Лаура снова могла свободно дышать. Все еще лежа на кровати, она повернулась к рисунку углем, висевшему над ее столом. Кружащиеся балерины работы Дега всегда вызывали у нее ощущение легкости. Лаура знала, что это ненадолго, но в тот момент она почувствовала именно это: легкость.

* * *

Следуя отрывочным указаниям, которые дал ему начальник электростанции, Меццанотте достиг того, что, наверное, было большим центральным залом дневного отеля. Яркий луч его фонаря осветил алюминиевый прилавок, покрытый толстым слоем пыли, разбитые витрины магазинов и киосков, стены, покрытые ламинатом, который когда-то был белым, низкий потолок с панелями, многие из которых рассохлись, обнажив пучки кабелей и слои изоляционного материала. Внезапное появление пары красных глаз, светящихся в темноте, испугало его. В углу замерла большая крыса. Она уставилась на него с такой враждебностью, что на мгновение у Меццанотте создалось абсурдное впечатление, что зверек вот-вот набросится на него. Вместо этого крыса стремительно развернулась и исчезла.

Согласно тому, что ему рассказали Фумагалли и Бельмонте, которым удалось в свое время увидеть дневной отель в действии – до его закрытия в начале 1980-х годов, в конце медленного упадка, начавшегося после экономического бума, – в период своего расцвета он всегда был переполнен пассажирами, которым нужно было отдохнуть и помыться после долгого путешествия на поезде, а также многочисленными местными жителями, у которых в то время не было дома ванной комнаты. По совместительству он был спа-салоном и торговым центром, предлагая целый ряд услуг, связанных с личной гигиеной: ванны и душевые, парикмахерские и маникюр, а также прачечные, гладильные, чистка обуви, общественные телефоны и небольшие комнаты, где можно было отдохнуть в течение нескольких часов. К главному входу, позднее замурованному, шла лестница, ведущая в метро. Четыре лифта, тоже сломанные, когда-то поднимались в вестибюль билетной кассы и залы ожидания, не говоря уже о запасных входах для персонала.

Меццанотте начал свой обход с первого коридора перед ним, по обе стороны которого располагались ряды дверей. Каждая из комнат, в которые он входил, больше напоминала общежитие. Жалкие самодельные кровати, до шести или семи на комнату, были беспорядочно расставлены на полу, покрытом всевозможным мусором, среди ветхих остатков мебели. «Отель Инферно» был полностью заселен.

Так как дело было днем, многих из «жильцов» в это время не было на месте. Меццанотте пытался поговорить с теми, у кого не было сил или желания выползать на улицу в поисках еды, алкоголя или наркотиков, но его вопросы встречали испуганные, враждебные или просто пустые взгляды и гробовое молчание. Даже раздача провизии, которая была у него в рюкзаке, не могла нарушить это упрямое молчание.

Рикардо как раз подошел к порогу, за которым вырисовывались очертания больших стиральных машин, когда в круге света от его фонаря из ниоткуда возник силуэт, угрожающе приближаясь к нему. Меццанотте отпрыгнул назад, инстинктивно потянув руку к пистолету, но вспомнил, что оставил его в офисе. Перестрелка в свободное от службы время, в секторе вокзала, где он не должен был сейчас находиться, – это было не то, в чем нуждался Рикардо.

Однако мужчина, казалось, даже не заметил его присутствия. На нем были только потрепанные штаны, а исхудавшее до костей тело было покрыто гнойниками и струпьями. На его бицепсе был затянут жгут, а из локтевого сгиба торчал шприц с иглой, застрявшей под кожей. Шатаясь, он ходил по комнате, в которой стояла едкая вонь экскрементов и старого пота, и бормотал нечто нечленораздельное. В прачечной были еще три человека: двое мужчин и женщина, лежащая на полу, тоже обдолбанная и в жалком состоянии.

«Господи Иисусе, где я, черт возьми, нахожусь?» – подумал Рикардо, чувствуя, как колотится в груди сердце. Реальность здесь напоминала сцену из «Ночи живых мертвецов»[25].

Несмотря на все, что ему рассказывали о подземелье, Меццанотте не был готов к тому, что увидел. Он и не подозревал, что там, внизу, так много людей и что они живут в таких ужасных условиях, окруженные грязью, крысами и тараканами. Если он всегда считал, что маргинализация и деградация, свирепствующие на Центральном вокзале, были серьезной проблемой… что ж, до сих пор он, видимо, не представлял, насколько все плохо на самом деле. Подавив чувство тошноты, инспектор продолжил осмотр.

Войдя в последнюю комнату в конце коридора, он сразу понял, что там что-то не так. Она была совершенно пуста и, если не считать пыли и паутины, находилась в хорошем состоянии. Каково бы ни было ее первоначальное назначение, в отличие от других комнат она была разобрана и вычищена. Что еще важнее, она была единственной из всех тех, которые он видел, где ничего не указывало на то, что в комнате вообще кто-то живет. Ему стало интересно, почему. И тут его фонарь осветил противоположную стену. Это было не одно из тех наспех нарисованных баллончиками граффити, которыми были густо расписаны подземелья. Это была настоящая фреска, сделанная с тщательностью и мастерством с помощью красок и кисти. Выцветшая и облезлая, она, должно быть, была написана довольно давно.

На фреске была изображена женщина, выходящая из моря, обнаженная, если не считать богатых драгоценностей, украшавших ее торс. Рыбий хвост, высовывающийся из воды рядом с ней, говорил о том, что она русалка. У нее были густые черные волосы, молочной белизны кожа, красные пухлые губы и большая грудь; все это придавало ей непреодолимую чувственность. Вокруг тела и рук русалки, поднятых словно в танце, обвились две змеи. В ее взгляде, чья безмятежность навевала мысли о том, что это лишь двусмысленная и обманчивая видимость, было что-то магнетическое, от чего трудно было отвести взгляд.

Меццанотте заметил, что на полу у подножия фрески лежат какие-то предметы, и подошел к ним, направив свой фонарь на небольшую кучу хлама. Среди прочего он заметил расческу, маленькое зеркало, часы, несколько ракушек, миньон с ликером и несколько сережек. Пыль, которой они были покрыты, указывала на то, что эти предметы лежат здесь уже довольно давно. Некоторые из них были далеко не бесполезными; странно, что их никто не стащил. Опустившись вниз, Рикардо заметил комки того, что выглядело как свечной воск, и темные пятна, вполне могущие быть запекшейся кровью.

Воду – вот мысль, которая пришла ему в голову.

Инспектор долго смотрел на фреску, размышляя. Через несколько минут он тряхнул головой и проверил часы. Бельмонте сказал, что даст ему не больше пары часов, а один уже прошел, и ему нужно торопиться, если он хочет осмотреть и старый кинотеатр «Чинестационе». Рикардо достал мобильник, сделал несколько фотографий картины на стене и хлама на полу, а затем пустился в обратный путь.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы найти служебный коридор, который, как объяснил ему железнодорожник, соединял дневной отель с кинотеатром. Небольшой вестибюль с обстановкой 1960-х годов был, на удивление, цел. Создавалось впечатление, что его в спешке покинули прямо посреди кинопоказа и с тех пор никто туда не возвращался. Рядом с кассой по-прежнему лежали пачки билетов, на барной стойке стоял автомат с попкорном, на стенах висели несколько киноплакатов. Среди названий ему запомнились «Горячий асфальт», «Выстрел в бочку», «Космические вампиры».

Потертый бархатный занавес открывал доступ в кабинки. Отодвинув его в сторону, Меццанотте увидел мерцание в глубине комнаты, под прямоугольником серого, рваного полотна экрана. Вокруг костра суетились несколько женщин; чуть дальше мужчины курили сигареты, сидя в кругу на полу. У женщин лица были закрыты чадрой, у мужчин – черные волосы и смуглая кожа. Рикардо шагнул между рядами деревянных кресел, улыбаясь и поднимая ладони, что означало, что у него нет враждебных намерений. Все удивленно уставились на него; затем старший из группы, с тюрбаном на голове, сделал ему знак подойти и сесть вместе с ними. Женщины готовили чай; мужчина сказал, что скоро тот будет готов. Он говорил на ломаном итальянском, но вполне приличном, чтобы его поняли. Меццанотте открыл рюкзак и предложил то, что осталось от припасов, которые он принес. Мужчины отказались от вина, потому что, как добрые мусульмане, они не пили, но показали, что им нравятся печенье и крекеры, которыми они также поделились с женщинами у костра.

Эти люди рассказали ему, что являются группой афганских беженцев из этнической группы хазарейцев, которых с особой яростью преследуют талибы. Вынужденные бежать из своей страны, они прибыли в Милан восемь месяцев назад и попросили убежища. Поскольку центры приема были переполнены и никто не предложил им никаких альтернативных решений – их просто бросили на произвол судьбы, – они разбили лагерь в районе Центрального вокзала в ожидании рассмотрения их заявления. Зима, однако, была не за горами, и когда наступили холода, они не нашли лучшего убежища, чем то, которое предлагал подвал вокзала. Они думали, что останутся там на несколько недель, но находились тут и поныне, не зная, получат ли наконец статус беженцев и когда это произойдет.

Никто не спросил Меццанотте, кто он такой и что здесь делает. Догадывались, что он полицейский? Может быть, и да, но ему было все равно. В конце концов, они выглядели как люди, которым нечего бояться закона.

Подошла одна из женщин, неся дымящиеся пластиковые стаканчики на куске картона, использовавшемся в качестве подноса. Несмотря на протесты Рикардо, она во что бы то ни стало хотела обслужить его первым. Мужчины объяснили ему, что это кахва, которая готовится путем заваривания листьев зеленого чая вместе с кардамоном, гвоздикой и корицей, а в конце добавляется немного измельченного миндаля. В оригинальном рецепте также требовались шафран и лепестки роз, но их, к сожалению, не было. Тем не менее Меццанотте нашел этот пряный напиток восхитительным.

Он наблюдал за мужчинами, сидевшими вокруг него скрестив ноги. Несмотря на все пережитое и на жалкие условия, в которых им пришлось жить, они сохранили достоинство, и в их глазах светилась гордость. Ими нельзя было не восхищаться. Рикардо спросил, пытались ли они обратиться в Центр помощи, и когда те ответили отрицательно, он призвал их сделать это – возможно, там они смогут получить помощь.

Когда инспектор решил расспросить их о Призраке, ему ответил юноша лет шестнадцати, который до этого момента не раскрывал рта, ограничиваясь тем, что слушал разговоры взрослых.

– Кажется, с таким человеком мне доводилось встречаться, – робко вмешался он. Когда его соотечественники кивнули, добавил: – Это была ночь стрельбы.

– Стрельбы? Какой еще стрельбы? – спросил Меццанотте, не совсем уверенный, что понял его правильно.

Юноша рассказал ему о ночи, когда несколько недель назад он проснулся от грохота стрельбы талибов во время рейда в их деревню. Но это был не просто дурной сон. Вдалеке, где-то в подземелье, действительно раздавались звуки, похожие на выстрелы. Он выскользнул из своего спального мешка, взял свечу и двинулся на эти звуки, в дневной отель. Там он увидел его. Высокий бледный мужчина бежал так, словно за ним гналась орда джиннов. Мгновение – и он исчез во тьме. Затем парень услышал резкие голоса и тяжелые шаги. В конце коридора, из которого вышел бледный человек, появился свет. Испугавшись, юноша задул свечу и спрятался. Мимо быстро прошла группа мужчин с фонарями. Их было четыре или пять человек, вооруженных автоматами и пистолетами. Только когда парень убедился, что они далеко, он перестал задерживать дыхание.

– Как они выглядели? – спросил его Меццанотте. – Можешь описать их? Они были белыми или цветными?

– Не знаю, не видел. У них это… это… – Он имитировал руками жест опускания чего-то на лицо.

– Балаклавы?

Юноша кивнул.

– Я не знаю, как они выглядят. Знаю только, что они плохие люди. Я думаю, что если б они меня увидели, то меня сейчас здесь не было бы.

Меццанотте не мог не вспомнить слова Дель Фарры: «Назревает война». История, рассказанная молодым афганцем, бросала зловещий свет на предупреждение профессора.

Было уже поздно, и если он не хочет, чтобы Бельмонте бросил его здесь, надо торопиться. Рикардо уже попрощался и пожелал всем удачи, когда в голову ему пришла еще одна мысль.

– Вон там, в старой гостинице, – сказал он, – в одной из комнат на стене нарисована женщина, вокруг которой обвились змеи. Вы ее знаете?

Человек в тюрбане кивнул.

– Почему там никто не ночует? Все остальные комнаты заняты, а эта единственная пустая… Как так получилось?

– Туда никто не заходит. Люди, проживающие в отеле, сказали нам, что это комната тех, кто находится внизу. Они их боятся.

Те, кто внизу, – это было выражение, которое, как ему показалось, он уже слышал раньше. Тогда Рикардо не обратил на это внимания. Так, кажется, говорила Джузи, пожилая бездомная женщина, жившая в почтовом депо.

– И кто бы это мог быть – те, кто внизу? Вы что-нибудь знаете об этом?

– Нет, мы не знаем. Никто не говорит, страшно даже думать… Нам кажется, речь идет о злых духах.

9

Вернувшись из подвалов, Рикардо Меццанотте первым делом позвонил профессору Дель Фарра и описал ему фреску, которую видел в комнате дневного отеля. Антрополог не колебался ни секунды.

– Это Мами Вата, инспектор, – сказал он, – водное божество, ставшее популярным сравнительно недавно, которое вытеснило – вобрав в себя их свойства – различные водные божества и духи традиционного пантеона. Ее культ, преимущественно женский, сулит своим последователям богатство, успех, плодородие и наделяет жриц прорицательными и целительными способностями. В иконографии она изображается как чрезвычайно красивая и чувственная, но опасная метиска, могущая принимать черты то русалки, то заклинательницы змей. Что касается предметов, которые вы нашли под картиной, то все они – подношения богине.

Дель Фарра, несомненно, продолжал бы еще долго, но Меццанотте не дал ему договорить. Он не мог терять время, и на данный момент ему было достаточно подтверждения: наличие фрески указывает на то, что в подвалах практиковалось воду.

Сразу же после этого Рикардо отправился на поиски Амелии, которую и спросил, что она знает о «тех, кто внизу». Старая ведьма расхохоталась ему в лицо.

– А тебе не все ли равно, коп? Это ж просто россказни, такие, типа «черного человека» или «серого волка», – чтобы припугнуть, не больше. В них и не верит никто.

* * *

Согласно тому, что рассказала ему Амелия, наиболее популярной – поскольку циркулировало несколько вариантов – была версия о том, что в тайном месте, глубоко под землей, годами живет без правил и законов сообщество старых наркоманов и бродяг. От долгого пребывания под землей они ослепли, обезумели и стали заниматься каннибализмом. Всякий раз – а случалось это довольно часто, – когда кто-то из них пропадал бесследно, находились те, кто заявлял: «Они, должно быть, утащили его к себе вниз, чтобы сожрать».

Эта линия была похожа на тупик – еще одна из странных городских легенд, порожденных безумным воображением людей на вокзале…

Однако Меццанотте не жаловался. Его экспедиция в «Отель Инферно» не была безрезультатной. В дополнение к фреске были два случая встречи Призрака с Джузи и афганским мальчиком, чтобы доказать, что предположение Амелии было верным. Чертова старуха снова оказалась права: этого человека нужно искать в подземельях. Он должен был знать их изнутри – это объясняет, как он мог появляться и исчезать в любом месте вокзала, не оставляя следов – и иметь логово, куда он забирал животных и убивал их во время жертвенных церемоний. Возможно, в сговоре с другими – хотя до сих пор все указывало на то, что он действовал в одиночку…

Однако у Рикардо появилось ощущение, что за этим кроется нечто большее. Гораздо более значительное. Убийства животных, как бы они ни были тревожны, возможно, действительно лишь вершина айсберга. Вокруг Призрака, казалось, клубились другие силы, темные и угрожающие. Фреска была старой – по крайней мере, явно не новой. Как давно под вокзалом проводились ритуалы воду? И какого черта вооруженные до зубов мужчины делали в коридорах дневного отеля? Кто они и почему охотились за Призраком? Возможно ли, что преступные группировки углядели особые возможности в этих огромных заброшенных помещениях, забытых всеми и не охраняемых? Может быть, они использовали подземелья как укрытие – или место для схрона «горячего» товара: оружия, награбленного, наркотиков? Возможно, в какой-то момент две банды вступили в конфликт за контроль над территорией, и одна из них, в рядах которой были нигерийцы, использовала воду в целях запугивания? Могла ли это быть война, предсказанная антропологом из Бикокки?

Это была реконструкция, которая не полностью убедила даже его. Не все сходилось, было слишком много вариантов, но в данный момент Рикардо не мог думать ни о чем другом.

«Что теперь?» – спросил он себя в этот момент. Инспектор не сразу понял, что у него не остается другого выбора. Чтобы уничтожить Призрака и тех, кто стоял за ним, ему пришлось бы обходить подземелья комната за комнатой, выворачивая их наизнанку. Это было не то, с чем он мог бы справиться в одиночку, – и нечего даже об этом думать.

В течение следующих нескольких часов, вплоть до глубокой ночи, Меццанотте посвятил себя доработке и сортировке всех собранных им материалов по этому делу, как если б это было настоящее расследование.

В итоге в досье вошли: обновленная карта всех находок трупов животных, о которых ему стало известно, фотографии кошки, найденной возле фонтана, отчет с краткой информацией, предоставленной панком, чья собака была убита, отчет об осмотре, проведенном на месте происшествия, где в зале ожидания был найден бродяга с фотографиями, отчет о вскрытии и результаты лабораторных исследований, проведенных над трупом собаки, запись о неформальном консультировании, проведенном профессором Дель Фарра, служебные отчеты о том, что произошло в ночь, когда Рикардо нашел свинью в будке управления, и что он обнаружил во время своей экспедиции под землей.

В завершение всего инспектор положил поверх кипы документов, сложенных в папку, лаконичный отчет, в котором кратко изложил этапы и ход расследования и изложил свои мысли по этому поводу. В заключение он позаботился особо подчеркнуть, что с обнаружением туши свиньи, означавшей качественный скачок в размерах жертв (после мышей, кошек и собак), риск того, что жертвами ритуальных убийств могут быть и люди, стал как никогда реален, что – хотя и с некоторой осторожностью – было подтверждено исследователем африканских религий, с которым он консультировался. Меццанотте также подчеркнул тот факт, что, согласно ряду наблюдений, главный (и пока единственный) подозреваемый, еще не идентифицированный субъект, известный как Призрак, по всей вероятности, прячется где-то в извилистых лабиринтах, раскинувшихся под вокзалом.

В итоге Меццанотте остался доволен. Конечно, в деле было достаточно пробелов и темных мест, но, учитывая ограниченные возможности, которые у него были, он проделал хорошую работу, а его тезисы выглядели убедительно. Имелась лишь одна маленькая проблема: все следственные действия были совершены без разрешения начальства и вне какой-либо процедуры.

На следующий день в начале своей смены Рикардо пробрался в кабинет комиссара Далмассо, оставил досье на его столе и остался ждать взрыва бомбы. Он знал, что это рискованно, но других вариантов не было. Только официальное расследование дало бы ему возможности для раскрытия дела. Возможно, еще не было достаточно фактов для передачи материалов в прокуратуру, но Далмассо имел право санкционировать предварительное расследование с целью их сбора.

Ожидание никогда не было сильной стороной Рикардо, поэтому, когда ближе к вечеру, перед самым выходом с работы, Фумагалли наконец позвонил ему и сообщил, что начальник срочно хочет видеть его в своем кабинете, инспектор был уже полностью измотан.

Глубоко вдохнув, он направился к Далмассо. Комиссар будет зол, это неизбежно, но Рикардо надеялся, что на этот раз то, что он обнаружил, сыграет свою роль, как только тот узнает.

Надеялся…

* * *

– Вы тайно провели незаконное расследование, нарушив полученные приказы. У вас есть представление о том, насколько это плохо? Я терпел до сих пор, инспектор, но ваше поведение перешло все границы, и больше терпеть это я не собираюсь. Вы ждете письменного ответа? И он будет. Я остановлю вас, вы меня поняли? Видит бог, я положу этому конец. А теперь убирайтесь отсюда, уходите, Меццанотте! Вы у меня в печенках сидите…

Крики комиссара, которые начал задыхаться настолько, что Рикардо даже испугался, что у того случится инсульт, выгнали его за дверь кабинета. Меццанотте шел по коридору, опустив голову и сжав кулаки, под изумленными взглядами буквально окаменевших сослуживцев. Нужно поскорее уйти, пока он не взорвется и не сделает что-нибудь, о чем потом пожалеет, – например, оттаскает за волосы Карбоне, который наслаждался этим спектаклем, прислонившись к дверному косяку комнаты отдыха офицеров. Рикардо бил бы его вечно загорелое лицо о стену, пока с него не сотрется эта гребаная самодовольная ухмылка… Несколькими минутами ранее, когда Далмассо отчитывал его, инспектор был близок к тому, чтобы опрокинуть его стол со всем, что на нем стояло. Сохранить молчаливое спокойствие, безропотно повернуться и, таким образом, ограничить последствия своего неподчинения письменным выговором, который все равно оказался бы в его и без того грязном личном деле, стоило Рикардо огромных усилий.

Он ворвался, как буря, в длинную узкую комнату без окон, служившую гардеробной. Открывая дверцу своего шкафчика, заметил, что у него дрожат руки. Рикардо с силой захлопнул ее, снова и снова повторяя: «Черт, черт, черт…» Затем прислонился к ней лбом; от контакта с холодным металлом стало легче.

* * *

Меццанотте вышел из вокзала с сумкой через плечо, рассекая потоки пассажиров, идущих в противоположном направлении, чтобы сесть в свои поезда, которые отвезут их домой. Он все еще кипел от гнева и разочарования. Боже, как мог Далмассо быть таким тупым и ограниченным? «Призраков не существует», – саркастически сказал он. И когда Рикардо возразил, что это не так, что он видел его собственными глазами в ту ночь, когда забрался в кабину управления вместе с Колеллой, Далмассо вызвал и Филиппо. Однако тот, опешив, не смог поддержать друга: он подтвердил, что Меццанотте вдруг закричал: «Он все еще здесь!» – и бросился в погоню, но самого Призрака – нет, его он не видел. К тому времени комиссар окончательно вышел из себя. Не стесняясь в выражениях, он обвинил Рикардо в том, что ему до смерти хочется быть звездой, что он придумал всю эту идиотскую историю, чтобы привлечь к себе внимание в надежде поскорее вернуться в Мобильный отдел, – но никому нет дела до его упыря-убийцы.

А может быть, он, Рикардо, просто идиот, обманывающий себя, что все может пойти по-другому? В любом случае, альтернативы у него не было – только продолжать расследование. А в это время тоненький голосок в его голове со своей обычной мелочностью нашептывал ему, что у него всегда была альтернатива: забыть обо всем этом и посвятить свои силы попыткам собрать воедино кусочки своей карьеры и жизни…

Направляясь ко входу в метро, Меццанотте спустился с тротуара, глядя в одну точку перед собой.

– Привет, инспектор.

Отъезжающий автомобиль был вынужден резко затормозить, чтобы не сбить его. Рикардо бросил на водителя такой взгляд, что тому сразу расхотелось протестовать.

– Инспектор Меццанотте, я с вами говорю…

Рикардо обернулся. На большом мотоцикле со сверкающей хромированной рамой сидела оперативный следователь Нина Спада. На ней были обтягивающие черные кожаные брюки и косуха с цепями, расстегнутая поверх короткой черной футболки, демонстрировавшей пирсинг в пупке.

– Судя по твоему виду, тебе не помешает выпить… – Она обезоруживающе улыбнулась. – Хочешь со мной? Я как раз еду в одно хорошее местечко.

Меццанотте на мгновение замолчал, затем пожал плечами. «Какого черта, – подумал он, – почему бы и нет?» Возвращаться домой, где злопамятная и вусмерть обиженная Аличе будет весь вечер пилить его за собаку в холодильнике, желания у него не было. То, что ему действительно было нужно, так это хорошая драка – такая, чтобы избить кого-нибудь до полусмерти, чтобы сил не осталось; но и выпивка с привлекательной коллегой тоже неплохая альтернатива.

Без лишних слов Рикардо подошел к ней. Когда Нина готовилась завести мотоцикл, зазвонил его телефон. Это был Дарио Вентури. Далмассо, должно быть, позвонил ему, чтобы сообщить о случившемся. Звонок Меццанотте не принял, поскольку желания выслушивать нотации у него не было.

– Хреновый день, да? – спросила Нина, надевая шлем. – А босс тебя нехило так отымел, – она ухмыльнулась. – Отродясь таких криков не слыхала.

– Да уж, – мрачно сказал Рикардо. Закинув сумку на плечи за ручки, как рюкзак, он взобрался позади нее на сиденье.

– Теперь держись крепче.

Рикардо положил руки ей на бедра и теперь искал место, куда можно было бы поставить ноги.

– Я сказала: «Держись крепче», – повторила Нина, схватив его за руки и положив их на свой голый живот.

Меццанотте почувствовал, как под его пальцами подергиваются мышцы живота, когда она нажала педаль. Двигатель «Харлея» разразился грозным ревом. Едва они выскочили из Вагонной галереи на площадь Четвертого Ноября, Нина газанула, и мотоцикл с яростным рывком выскочил вперед. Чтобы не завалиться назад, Рикардо вынужден был крепко прижаться к Нининой спине.

– Какого хрена…

Мотоцикл с ревом понесся сквозь вечернее движение. Автомобильные фары и городские огни превратились в маленькие кометы с разноцветными хвостами, танцующими вокруг него. Меццанотте уже не слышал ничего, кроме смеха Нины из-под шлема, не ощущал ничего, кроме запаха ее волос и воздуха, бьющего по его лицу.

Он ослабил хватку уже начавших болеть рук лишь когда она остановилась перед пабом, на вывеске которого на черном фоне краснела надпись «Blue Bikers», сопровождаемая стилизованным силуэтом мотоцикла. Когда они летели по кольцевой дороге с безумной скоростью, Рикардо несколько раз смотрел в лицо смерти. Зато адреналин, выброшенный в кровь во время этой дикой поездки, приглушил его гнев.

– Офицер Спада, вы – гребаная общественная угроза, – сказал он ей, когда она припарковалась на тротуаре, где уже стояли пять или шесть «Харлеев» и других больших мотоциклов.

– А вы, инспектор Меццанотте, – еще та кисейная барышня, – парировала Нина, снимая шлем и встряхивая длинными вьющимися волосами. – Давай же, идем. Я умираю от жажды.

Меццанотте последовал за ней в паб. На обшитых деревянными панелями стенах висело огромное количество фотографий, нашивок, номеров и курток. Табуреты, прикрученные к полу перед стойкой, имели форму мотоциклетных седел. Насыщенный дымом воздух пульсировал от музыки хэви-метал, звучащей на большой громкости. Когда они вошли, оба бармена и большинство посетителей, в основном мужчины, затянутые в черную кожу и с массивными кружками в руках, поприветствовали девушку и уставились на него. Спецагент Нина Спада, очевидно, была здесь своей и чувствовала себя как дома.

Они направились к свободному столику в углу зала. Когда Нина сняла косуху, под ней обнаружилась черная футболка, которая явно была ей тесновата. На футболке красовалась надпись «American Antichrist» и зловещая физиономия Мэрилина Мэнсона.

Она кивнула официанту, который через несколько минут прибыл с двумя кружками темного пива и тарелкой закусок.

– Итак, чему я обязан этим приглашением? – спросил Рикардо, проглотив канапе.

Нина опустила кружку, из которой только что сделала долгий глоток, и с медленной, осознанной чувственностью слизнула пену с верхней губы.

– Еще с тех пор, как ты попал в отдел, я терзаюсь вопросом: что ты за тип? Думаю, пришло время узнать это.

Спустя две пинты «Гиннесса» и три бурбона Меццанотте понял две вещи: Нина Спада была куда устойчивее к алкоголю, чем казалась, и нижнее белье она не носила. В голове у него все плыло, взгляд едва фокусировался, а Нина все еще была свежее самой свежей маргаритки. Что касается остального, то рельефно очерченные ареолы сосков под натянутым до предела хлопком говорили сами за себя. Чем больше Рикардо пил, тем чаще и неотвратимее его взгляд соскальзывал с ее лица на стиснутый футболкой бюст четвертого размера. Но Нину это не особо беспокоило, скорее даже льстило – судя по улыбкам, которые она ему посылала.

– Почему ты знаешься с таким, как Карбоне? – спросил он, размахивая пустой рюмкой и подзывая официанта.

– Мануэль не так уж плох, если ты понимаешь, о чем я.

– Ага, – согласился Меццанотте, – мозговитый парень.

Нина хихикнула. Он взял одну из рюмок с виски, которые официант только что оставил на столе, и выпил его одним глотком, поставив рюмку на место.

– И кстати, если уж тебе это так интересно, в постели он тоже…

– Прошу тебя, без подробностей, – содрогнувшись, попросил Рикардо.

– Мануэль тебя терпеть не может. До смерти. В буквальном смысле.

– Да ты что! Никогда бы не подумал…

– Это из-за тех, кого ты подвел под суд, когда служил в Мобильном, да?

По лицу Меццанотте прошла тень. Он так крепко сжал свою рюмку, что чуть не раздавил ее.

– Я… я не… – начал он, затем осекся и откинулся на спинку стула, издав такой вздох, будто сдувался воздушный шар. – Это не имеет значения.

– Слушай, лично я никогда бы этого не сделала, и мне кажется, что ты был большим придурком, раз ввязался в это, но если те полицейские действительно виновны в том, в чем их обвиняют, то, насколько я понимаю, сволочи тут – это они, и уж точно не ты.

Меццанотте уставился на нее со смесью изумления и благодарности. Он хотел сказать ей что-то, чтобы поблагодарить ее, но голова у него кружилась, как на американских горках, и нужные слова на ум не шли.

– Кстати, – шепнула Нина и, подавшись к нему, положив руку на его предплечье, – твой друг, Колелла, сказал мне, что у тебя клевые татуировки.

– Тебе нравятся татуировки?

– Ужасно. У меня тоже есть. Они меня… заводят.

Рикардо улыбнулся, притворяясь беспечным. Выдержать взгляд ее темных горящих глаз было нелегко.

– Он сказал мне, что у тебя крутая татуха на животе. Орел, верно? Откуда он знает? Вы что, пара?

– Очень остроумно… Были соседями в общежитии на курсах. И, чтобы ты знала, это грифон.

– Покажешь? Здесь.

– Ты что, хочешь, чтобы я тут при всех разделся? – спросил Рикардо с неловким смешком.

– Не здесь. В туалете, – серьезно сказала Нина, вставая.

Меццанотте снова потерял дар речи. Он только и смог, что прищуриться. Нина наклонилась над ним и прошептала, щекоча его ухо своим теплым дыханием:

– Давай. Потому что второй раз я предлагать не буду.

Она с гордым видом пересекла зал и исчезла за дверью туалета, подмигнув ему. Взгляды всех присутствующих мужчин оторвались от ее задницы, сойдясь на Меццанотте. Смущаясь, тот подумал, что Нина уже не в первый раз заставляет их быть свидетелями подобной сцены.

Встав, Рикардо, безуспешно стараясь не слишком шататься, последовал за Ниной под смешки и одобрительные крики зрителей.

Он едва успел запереть дверь туалета. Нина схватила его за ворот куртки и притянула к себе. Затем приподнялась на цыпочки и порывисто поцеловала его, просунув ногу между его ногами.

– Так что, где там у тебя татуировка? – прошептала она немного погодя; ее голос зазвенел от возбуждения.

Когда Нина опустилась на колени и начала расстегивать его ремень, Меццанотте прислонился спиной к плитке стены, покрытой надписями и граффити, закрыл глаза – и пропал.

* * *

– Твою ж… Черт… мать твою… – проворчал он в третий раз, когда связка ключей выпала у него из рук.

По меньшей мере четверть часа Рикардо сидел на корточках на площадке перед входной дверью, но никак не мог попасть ключом в замок. Сколько времени прошло с тех пор, как он приехал? Во время поездки на байке, когда Нина везла Меццанотте обратно, его дважды начинало тошнить. Он сделал это, как только сошел с «Харлея». Спада мчала как сумасшедшая.

«И трахается так же», – подумал Рикардо, когда в его затуманенном сознании промелькнула пара довольно откровенных кадров с ними в туалете паба.

Он подобрал ключи и снова попытался открыть замок, но… дверь исчезла. Вместо нее – пара голых ног, которые чуть выше колена скрывались под расшитым подолом ночной рубашки. На мгновение Рикардо задумался, как можно использовать ключ, чтобы открыть ноги. Потом поднял взгляд.

Аличе стояла над ним в дверном проеме, положив руки на бедра, с выражением лица в равной степени сонным и воинственным. Растрепанные волосы образовывали пылающую корону вокруг ее головы.

– Кардо, что ты делаешь тут на полу? Где ты был, черт бы тебя побрал? Я ждала тебя на ужин, пыталась дозвониться, но у тебя постоянно был выключен телефон. Ты вообще знаешь, который сейчас час?

– Я… – заикался Меццанотте, пытаясь вернуть себе вертикальное положение, – нет, вообще-то у меня нет ни малейшего представления… поздно, я думаю. Боюсь, я немного пьян… поправка: очень пьян.

Увидев, что он замешкался, Аличе улыбнулась ему. И тут же нахмурилась.

– Что у тебя там?

– Там где?

– На шее. Это синяк или засос? У тебя засос на шее?

Она неловко втащила его в квартиру, под лампу в гостиной, и стала внимательно осматривать. Рикардо позволил себя осмотреть, пощупать и даже понюхать, не возражая. Он не совсем понимал, что происходит, но догадывался, что ничего хорошего.

– А как насчет этого? – крикнула Аличе, размахивая большим и указательным пальцами руки перед его лицом.

Рикардо потребовалось некоторое время на то, чтобы сосредоточиться, но наконец он увидел то, что Аличе держала между пальцами, – длинный волнистый черный волос.

– С кем ты был, а? Кого трахал? Судя по запаху, который она оставила на тебе, я бы сказала, что это шлюха.

Меццанотте открыл рот и снова закрыл его, не найдя ничего вразумительного в ответ. Он пытался привести в порядок свои мысли, но они были мягкими и липкими, как жевательная резинка. Не успел Рикардо это сделать, как новый рвотный позыв заставил его катапультироваться в ванную.

Его долго рвало, пока он обнимал унитаз. После этого Меццанотте, видимо, заснул, а может быть, потерял сознание, он не знал. Дело в том, что, проснувшись довольно поздно на следующее утро, он ничего не помнил о том, что произошло накануне. У него мучительно болела голова, Аличе не было дома, а платяной шкаф и все ящики были пусты.

* * *

Лаура уже в тысячный раз посмотрела на часы. 17:58. Почему Соня до сих пор не позвонила? Они договорились, что она даст знать, как только окажется в поезде в целости и сохранности, а до его отправления оставалось совсем немного времени.

Лео тем временем продолжал говорить, окруженный небольшой группой волонтеров. Он часто созывал эти короткие импровизированные встречи, чтобы сообщить им новости о Центре, обсудить сложное дело или просто поделиться мыслями. Обычно Лаура любила такие встречи, из которых она всегда черпала что-то новое для себя, но в этот раз, все больше тревожась из-за молчания своей протеже, едва могла уловить нить разговора.

Когда двумя днями ранее речь зашла о том, как Соня сможет благополучно вырваться из лап своего бойфренда, проблема, с которой столкнулись обе девушки, заключалась в том, что у Артана не было точного распорядка. Невозможно было заранее знать, в какое время он уйдет и сколько будет отсутствовать, а если он уходил надолго, то часто и охотно тащил за собой Соню. Более того, Артан, должно быть, почувствовал, что что-то назревает, потому что стал контролировать ее еще более деспотично, чем раньше. Его единственным постоянным и неизменным делом было общение с поставщиками относительно еженедельной поставки товара в пятницу во второй половине дня. Такие встречи длились долго – он уходил около четырех и не возвращался раньше восьми, поэтому для Сони это была лучшая возможность собрать вещи и бежать на вокзал, чтобы успеть на поезд. К тому времени, как Артан поймет, что она пропала, Соня будет уже далеко. Кроме того, это был последний шанс избежать встречи с группой извращенцев, которым продавал ее наркоторговец, учитывая, что по субботам он обычно проводил день, просто слоняясь по своей комнате.

Лаура бросила еще один взгляд на циферблат часов «Свотч», которые она всегда надевала, когда шла в Центр, вместо дорогущих «Адемар Пиге» из розового золота, подаренных ей родителями на восемнадцатилетие. Стрелки показывали 18:07. Поезд, на который она купила билет – поскольку Артан никогда не оставлял Соне ни цента, – отправлялся именно в этот момент, а розоволосая девушка все еще не появилась. Куда она делась? Растущее беспокойство сжимало Лауре горло. Наверное, что-то пошло не так…

Извинившись, она сказала, что ей нужно позвонить, и ушла, не обращая внимания на вопросительный взгляд Лориса. Лаура не раскрыла подробности отъезда Сони в реабилитационный центр ни другим волонтерам, ни Раймонди, который, конечно, не одобрил бы ее чрезмерное участие в этом деле.

Солнце, уже опустившееся к горизонту, заливало золотым светом фасады зданий и верхушки деревьев. Лаура выбрала имя Сони в адресной книге мобильного телефона и стала ждать, беспокойно расхаживая по людному тротуару перед входной дверью Центра. Телефон звонил, пока не включился автоответчик. Лаура завершила звонок и тут же повторила попытку. Что-то произошло, она чувствовала это.

Прошло время, показавшееся ей бесконечным – возможно, потому что она, сама того не осознавая, затаила дыхание, – прежде чем Соня наконец ответила.

– Соня!.. Боже, как я рада наконец-то слышать тебя… Что с тобой случилось? Ты ведь успела? Ты сейчас в поезде?

– Поезд? – переспросила девушка через несколько секунд; ее голос был настолько невнятным, что ее с трудом можно было понять. – А что такое, который час?

Быстрый взгляд на часы. 18:13.

– Черт возьми, поезд уже ушел! Ты все еще там, в пансионе?

Соня колебалась, как будто она тоже не знала этого и должна была проверить, прежде чем ответить.

– Я… да.

– Уже поздно, мы всё еще можем это сделать, но нужно торопиться. Как можно скорее приезжай ко мне на вокзал; я буду ждать тебя у кассы, а пока проверю расписание. Ты успеешь на следующий поезд. Багаж ты хотя бы подготовила?

– Почему ты так кричишь? – пожаловалась Соня, сильно коверкая слова. – Пожалуйста, не кричи, у меня в голове все шумит…

– Соня, что с тобой? Ты заснула или что?

– Я была в полном ауте, ну, знаешь, насчет отъезда и все такое, – заныла девушка. – На тумбочке лежал пакетик – Артан оставил его мне… Я не смогла сопротивляться. А что такого, подумала я, последний разочек перед тем, как бросить навсегда, просто чтобы немного расслабиться… Но меня так вынесло… Прости, Лаура, прости, я не…

– Соня! Соня, ты еще там?

Связь прервалась. Лаура попыталась перезвонить, но механический голос сообщил ей, что данный номер находится вне зоны действия сети – наверное, разрядился аккумулятор телефона.

Весь план побега развалился, как карточный домик при первом же дуновении ветра. Стоя посреди спешащих во все стороны людей, Лаура задумалась, что еще можно сделать. Она уже вышла далеко за рамки того, что от нее можно было ожидать. Единственным разумным решением было пойти к билетным кассам и надеяться, что Соня придет туда, хотя она не испытывала особого оптимизма по этому поводу.

Однако что-то внутри нее восставало против мысли о том, чтобы сдаться. Лаура просто не могла смириться с тем, что бросила Соню на произвол судьбы. Для того чтобы решиться на неразумный поступок, ей не потребовалось много времени…

* * *

Она появилась перед баром на улице Лепетит, где дважды встречалась с Соней, тяжело дыша, – отчасти из-за волнения, а отчасти потому, что практически пробежала весь путь от вокзала. По пути несколько раз пыталась дозвониться Соне, но ничего не вышло. Видимо, та даже не смогла поставить мобильник на зарядку.

Лаура не знала адрес пансиона, в котором остановилась Соня, – ей и в голову не пришло спросить его; знала только, что он находится неподалеку и что называется «Клара» или «Карла», что-то в этом роде. Она зашла в бар, чтобы спросить дорогу, но от невозмутимой восточной матроны на кассе не было никакого толку. Вернувшись на улицу, Лаура лихорадочно огляделась. Часы на углу показывали 18:38. До возвращения Артана оставалось чуть больше часа. Она колебалась несколько секунд, не зная, что делать, затем повернула обратно на улицу Витрувио и начала подниматься по ней, спрашивая прохожих и заходя в каждый магазин. Напряжение и уныние уже начали увлажнять ее глаза слезами, когда наконец кто-то сказал ей, что, кажется, есть место с похожим названием на улице Сеттала, через пару переулков.

Едва свернув за угол, Лаура увидела вывеску «Пансион Клара», вертикальную, черным по желтому; та криво висела на фасаде трехэтажного здания, срочно нуждавшегося в ремонте.

Лаура была просто счастлива, что нашла его. Не задумываясь, она проскользнула в дверь. Но, ступив в маленький, тускло освещенный зал, замерла. В воздухе стоял смрад, на полу и стенах – грязный ковролин цвета электрик, мебель обшарпанная и замызганная; в углу, рядом с автоматом по продаже презервативов, жужжала кофеварка. Все в этом месте вызывало в ней страх и отвращение, и было нелегко побороть желание немедленно развернуться и убежать.

Лаура нерешительно подошла к крошечной регистратуре, где за стойкой сидел такой толстый мужчина, что оставалось только удивляться, как он смог втиснуться туда и сможет ли вообще оттуда выбраться. Полностью сосредоточенный на экране маленького телевизора, из которого на минимальной громкости доносились стоны и охи, не оставлявшие сомнений в том, что он смотрит, мужчина даже не заметил присутствия Лауры, когда она оперлась руками о стойку.

– Извините…

Мужчина даже не моргнул. Лаура, побледнев, повторила:

– Извините…

Вздрогнув, тот поднял на нее глаза и с бесстыжей улыбкой принялся ее разглядывать. У него были длинные жирные потные волосы, собранные в хвост, и такие дряблые грудные мышцы под рубашкой, что они выглядели как обвисшие груди, упирающиеся в огромный живот. Его вид можно было описать двумя словами: непристойность и вульгарность.

– Ты новенькая, милая? С тебя пятьдесят евро за три часа, плюс аванс, – объявил он. – Если ты скажешь мне, как зовут парня, когда он придет, я отправлю его в твою комнату.

– А? Что… – О чем он вообще подумал? – Мне не нужна комната, я не занимаюсь… – пробормотала Лаура, не в силах произнести больше ни слова и ненавидя себя, поскольку, против воли, ей приходилось оправдываться. – Я волонтер…

– Волонтер? То есть сосешь забесплатно? – перебил ее толстяк, громко хихикая над собственной шуткой.

С пылающим от унижения лицом Лаура была вынуждена ждать, пока утихнет этот приступ веселья, прежде чем продолжить.

– Я пришла навестить человека, – едва слышно сказала она, не в силах унять дрожь в голосе. – Это девушка, которой я помогаю; ее зовут Соня.

– Кто? Как? – сказал швейцар, все еще продолжая хихикать.

– У нее розовые волосы и…

– А, наркоманка, милашка такая, да… Проходи. Комната двести восемь.

Направляясь к лестнице, Лаура не знала, на кого ей больше злиться – на консьержа за его отвратительное поведение или на себя за то, что не успела должным образом среагировать. Она твердила себе, что если хочет продолжить работу в Центре помощи, ей придется научиться показывать зубы. В противном случае ее мать окажется права: с тем же успехом она могла бы маркировать коробки с подержанной одеждой в «Ротари».

Как только Лаура скрылась за первым пандусом, толстяк на ресепшне порылся в ящике, достал листок бумаги и, зажав телефонную трубку между плечом и ухом, набрал записанный на ней номер.

* * *

Сказать, что у Меццанотте было паршивое настроение, значило не сказать ничего. Прислонившись к краю автомата с прохладительными напитками и кофе в конце коридора секции, он выпил аспирин и запил его глотком «Кока-колы» под обеспокоенным взглядом Колеллы. Несмотря на то что сейчас был вечер, похмелье предыдущей ночи еще не прошло. И, словно ему и так мало доставалось в последнее время, добавилось еще и то, что произошло в начале смены…

По прибытии в участок Рикардо обнаружил, что комната для офицеров пуста. В этом не было ничего странного – время обеда, хотя обычно кто-то оставался, чтобы перекусить сэндвичем перед компьютером. Направляясь к своему столу, Меццанотте заметил что-то на столе. Как только он понял, что это целлофановая обертка, волосы на его шее встали дыбом. Он подошел ближе. Что там такое? По очертаниям вроде как животное… Кроме того, рядом лежал лист бумаги, на котором пальцем, обмакнутым в красное, были грубо выведены слова «Инспектору Меццанотте». Чернила, краска или…

– Какого хрена, – пробормотал он, хватая пакет и яростно разрывая целлофан.

– Настал твой час, Меццанотте! – раздался позади него зычный голос, заставивший его вздрогнуть.

Он резко обернулся, поднеся руку к кобуре, и увидел, как в комнату ворвалась фигура, закрытая белой простыней с двумя отверстиями для глаз. Наблюдая за тем, как она, спотыкаясь, идет вперед, он начал понимать, что происходит.

Поэтому не было ничего удивительного, когда Мануэль Карбоне снял с себя простыню, смеясь как сумасшедший. Рикардо опустил глаза на конверт, который все еще держал в руке. Из разорванного целлофана торчала плюшевая кошка.

– Вот ты и попался, Меццанотте, – злорадно завопил Карбоне. – Черт, ну и лицо у тебя! Ты бы себя видел…

И он снова громко рассмеялся, вторя небольшой группе офицеров, которые тем временем собрались позади него.

К сожалению, Рикардо не мог дать ему в морду – но удержаться от того, чтобы вцепиться Карбоне в горло, помогла лишь мысль о том, что он только что трахнул его женщину.

* * *

19:02. Оставался час, а может и меньше, а Соня все не открывала. Лаура уже несколько минут стучала в комнату 208, но за дверью царила мертвая тишина. При этом из комнаты на противоположной стороне коридора, покрытого тем же ужасным ковром, что и холл, доносились звуки бурной ссоры: хлопанье дверей, треск мебели, поток злости и обиды, давящий на колеблющиеся стенки ее стеклянного колокола. Состояние крайнего возбуждения, в котором находилась Лаура, мешало ей сосредоточиться на ментальном барьере, но она должна была держаться, потому что если позволит себе переполниться чужими эмоциями, то и без того ничтожные шансы на успех ее безрассудной спасательной операции будут сведены к нулю.

– Соня! Соня, ты меня слышишь? Открой, пожалуйста, – закричала Лаура, стуча ладонью по потрескавшемуся дереву. Что, если у нее случился обморок или передозировка? Может, нужно вызвать «скорую помощь»?

В этот момент дверь приоткрылась. Страшно худая, растрепанная, с темными кругами под глазами, Соня появилась на пороге в одних трусиках и майке.

– Лаура, но… что ты здесь делаешь? – промямлила она, ошарашенно глядя на нее.

– Это ты что все еще здесь делаешь? – раздраженно спросила Лаура. – Времени мало, скоро вернется Артан. У тебя поезд, помнишь?

Потом она заметила, что Соня изо всех сил старается держать веки поднятыми и еле стоит на ногах. Девушка все еще находилась под действием героина, которое, как помнила Лаура, включало в себя сонливость, апатию, притупление рефлексов и умственных функций, измененное восприятие времени, отрыв от реальности. Так что все ее усилия были потрачены впустую.

Лаура вошла и осмотрелась. Комната была в полном беспорядке. На полу лежал большой походный рюкзак, повсюду разбросана одежда: на полу, на незаправленной кровати, на столе и стульях, в большом шкафу с распахнутыми дверцами. Соня явно пыталась собрать вещи, хотя и безуспешно.

Лаура схватил девушку за руку и, поддерживая ее, потащила в ванную. Там усадила ее на поддон душевой кабины и открыла кран с холодной водой.

– Будь здесь, хорошо? Я сейчас вернусь, – сказала она и выбежала из комнаты. Добежав до вестибюля, подошла к кофейному автомату, избегая взгляда швейцара, поискала в своей наплечной сумке кошелек, достала горсть монет и взяла три эспрессо, которые слила в один пластиковый стаканчик, наполнив его до краев. Потом вернулась к Соне.

Та дрожала как осиновый лист, стоя под ледяной струей. Лаура выключила воду, завернула девушку в полотенце и помогла выбраться из душа. Усадив ее на унитаз, протянула ей дымящийся стакан.

– А теперь пей. Давай, до самого конца.

Соня слабо запротествовала, но все равно выпила все до последней капли.

– Теперь лучше?

Девушка кивнула. Она выглядела жалкой, взъерошенной и испуганной, как птица, выпавшая из гнезда во время грозы, но, похоже, постепенно приходила в себя. Достаточно, по крайней мере, чтобы осознать ситуацию. Если б она не уехала в реабилитационный центр тем же вечером, ничто не избавило бы ее от встречи, организованной Артаном на следующий день. Если только она не осуществит свое намерение покончить с собой…

Лаура посмотрела на часы. 19:21.

– Сейчас семь двадцать одна. К восьми часам ты уже должна быть в поезде, если мы не хотим, чтобы Артан тебя поймал. Сможем ли мы собрать твои вещи и выбраться отсюда через четверть часа?

Соня снова кивнула, на этот раз более энергично. Быстро, насколько позволяло ее все еще онемевшее тело и не до конца проснувшийся разум, она оделась и начала бросать свои вещи в рюкзак; ей помогала Лаура, которая снова начала надеяться на лучшее.

Но это длилось недолго. Звуки за дверью заставили девушек обменяться взглядами, полными удивления и страха. Артан… Почему он вернулся так рано? Еще ведь нет и половины восьмого…

Первой отреагировала Соня. Она затолкала рюкзак под кровать, схватила ошалевшую Лауру за плечи и практически забросила ее в шкаф. Затем закрыла дверцы, прислонившись к ним спиной, – как раз когда Артан вошел в комнату.

Ослепшая от темноты, между рядами висящей на вешалках одежды, с колотящимся в груди сердцем, Лаура зажала рот рукой, чтобы не проронить ни слова. Ее спина вспотела, в горле пересохло, и она была в полной панике.

– Привет, всё в порядке? – услышала она Соню за деревянными панелями. В ее непринужденной манере говорить было что-то натянутое, Лаура это почувствовала. А он тоже это заметил?

– Всё как по маслу, – отвечал грубый мужской голос. – А ты чем тут занималась, пока меня не было?

– Я? Ничем. Просто ждала тебя.

Теперь нервозность в голосе Сони была явно ощутима. Такое нельзя было не почувствовать.

Несколько секунд Лаура слышала только шум шагов Артана, двигающегося по комнате. Затем:

– Я оставил тут пакетик. Ты не брала?

Показалось ли это Лауре или в его тоне был оттенок подозрительности?

– Да, брала. А что?

Внутри шкафа было очень пыльно. Лаура еле успела сдержать чих, наморщив нос.

– Попробовала уже? Хренотень сильная, что надо…

– Это точно. Смотри, я все еще кошу слегка… – Пауза. Долго, слишком долго…

– Никто, часом, не приходил, пока меня не было?

Лаура вздрогнула. Он знал, боже, он все знал…

– Ну так что, никто?

– Нет, никого не было. А что, должен был? Ты кого-то ждал? – Голос Сони сделался резче, почти срываясь на визг.

– Я – нет. А ты?

Ответа от Сони не было. Снова шаги. Затем раздался шум чего-то, что волочилось по полу.

– А это что? Ты куда-то собралась? У тебя запланирована поездка, и ты забыла рассказать мне о ней?

Артан нашел рюкзак под кроватью! «Вот теперь все точно кончено», – подумала Лаура, охваченная ужасом.

– Нет… я… Артан, я могу тебе все объяснить…

– Мерзкая сучка! – заорал он. – Куда, черт возьми, ты собиралась идти? Ты думала, смоешься, а я и не замечу? Толстяк мне сразу позвонил! Я ему так и велел – звонить и все мне сообщить, если что, пока я в отлучке. И это он делает отменно, можешь не сомневаться, – благодаря всей той дури, что я ему даю…

Лаура, вздрогнув, инстинктивно свернулась калачиком, заткнув уши руками, как делала, когда что-то пугало ее в детстве.

– Сегодня к тебе кто-то приходил, девка. Кто это был, а? Волонтер из того гребаного Центра помощи, куда я тебя сопровождал? Это она сюда являлась?

Несколько ударов, за которыми последовали визги боли.

– Итак, сука, ты не хочешь отвечать мне? – В голосе Артана бушевала ярость. – Смотри, я предупреждал тебя: ты не можешь бросить меня…

Еще несколько ударов, затем грохот опрокинутой мебели и стук тела, падающего на пол.

– Хватит, Артан… Пожалуйста, хватит!

Отчаянная мольба Сони пронзила сердце Лоры, вселив в нее силы. Не то чтобы исчез страх, но она больше не была им парализована. Она не могла прятаться там, ничего не делая, позволяя ему убивать Соню. Лаура ощупывала пространство вокруг, пока ее пальцы не сомкнулись на чем-то твердом. Она подняла эту штуку двумя руками. Нечто металлическое, массивное и тяжелое. Гаечный ключ или что-то в этом роде… Артан, должно быть, держит ее здесь как оружие обороны. Тем лучше для нее…

Лаура пинком распахнула дверцы шкафа и выскочила, держа железяку дрожащими руками. Яркий свет комнаты, где горела люстра, заставил ее заморгать. Прищурившись, она увидела, как торговец наркотиками, возвышающийся над свернувшейся на полу Соней, ударил ее обеими руками. Он был одет в плотно облегающий пиджак аляповатого красного цвета.

Не отдавая себе отчета в том, что собирается сделать, Лаура занесла над головой гаечный ключ и, закрыв от страха глаза, с силой опустила его на Артана. В результате получился неуклюжий и неточный удар, который только скользнул по затылку албанца, ударив его по плечу. Однако этого было достаточно, чтобы тот, ошеломленный, упал на бок.

Лаура отпустила ключ, словно он жег ей руки, и бросилась к Соне. У той было опухшее и окровавленное лицо, но она оставалась в сознании. Лаура обняла ее за плечи и помогла встать. Затем, обхватив девушку за талию, повела к двери и опустила ручку. Она не рассчитала, что дверь открывается внутрь, поэтому ей пришлось попятиться, что было трудно из-за Сони, которая мешала ей двигаться, навалившись на нее всем своим весом. Они уже почти переступили порог, когда Артан, еще не оправившийся от шока, бросился к двери и резко закрыл ее. Путь к отступлению теперь был закрыт. Прежде чем албанец полностью пришел в себя, она сделала шаг вперед и потащила Соню в ванную. Оказавшись внутри, задыхаясь от усталости, отпустила розоволосую девушку, которая сползла на пол, заперла дверь и огляделась. Рядом с раковиной стоял стул с брошенными на него полотенцами. Лаура взяла его и заклинила его ножкой дверную ручку. Потом придвинула к двери деревянный комод, стоявший у стены напротив двери.

Только тогда она дала себе минуту, чтобы отдышаться. Забаррикадировавшись в ванной, девушки временно оказались в безопасности – но и в ловушке, размышляла Лаура, высунувшись из единственного маленького окна, выходившего на улицу. Но из него невозможно было выбраться без риска рухнуть на землю двумя этажами ниже.

Как безрассудно она поступила, попав в такую передрягу!.. Как же им теперь выбраться? Оставалось только позвонить в полицию, надеясь, что дверь продержится до ее приезда. Но она не решалась сделать это, боясь за Соню, которая таким образом безвозвратно упустит возможность отправиться на реабилитацию. Не говоря уже о том, что ее родители тоже узнали бы об этом, и Лаура даже не хотела думать о том, что сделает с ней Соланж.

Напоминанием о том, насколько шатким было их положение, стали угрозы и оскорбления, которые выкрикивал Артан, колотясь в дверь ванной. Лаура должна была знать, что им грозит, поэтому она решилась раскрыть свой стеклянный колокол на несколько секунд. Сразу же гнев и ненависть торговца наркотиками вспыхнули в ней с такой яростью, что девушку затошнило. Перестройка барьера в своем сознании, сдерживание этих диких, неконтролируемых чужих эмоций стоили ей огромных усилий. Артан был вне себя, и если б ему удалось проникнуть внутрь, он сильно покалечил бы их обеих – и, скорее всего, не ограничился бы этим…

Времени на колебания больше не было, нужно действовать немедленно. Лаура уже собиралась набрать 113 на своем мобильном телефоне, когда кое-что вспомнила. Она начала лихорадочно рыться в сумке. Где же он, где же?.. Она засунула его туда, а потом не захотела вынимать. Должно получиться…

* * *

Меццанотте не рассказал Карбоне, что было между ним и Ниной, но поделился этим с Колеллой. Не то чтобы это входило в его планы, но он чувствовал необходимость поговорить с кем-то о том, что произошло с Аличе, и в какой-то момент ему пришлось объяснить, почему она бросила его посреди ночи и вернулась к родителям.

Его друг, которому на самом деле было гораздо интереснее узнать все подробности его вечера с агентом Спада, чем причины, по которым он расстался со своей девушкой, высказал несколько общих слов утешения. На самом-то деле в этом Меццанотте не особо нуждался. Хотя ему и было грустно, он ощутил облегчение. В действительности их с Аличе отношения давно уже были, мягко говоря, далеки от идеала. Конечно, расстаться можно было бы и иначе, существует множество способов, – но, возможно, все вышло к лучшему, иначе эта агония длилась бы еще бог знает сколько времени.

Как бы там ни было, жизнь продолжала разваливаться на части…

– Мне начинает надоедать это место, – сказал Рикардо, кивнув Колелле и указывая на двух офицеров, которые, проходя мимо кофейного автомата, посмотрели на него и, пошептавшись, рассмеялись. – Сначала я был иудой, а теперь стал посмешищем для всего отдела из-за дела с мертвыми животными… Честно говоря, я не знаю, что хуже.

– Но, Кардо, – заметил Колелла, – не лучше ли оставить все как есть? Стоит ли оно того? Гляди, сколько твоей крови все это выпило…

– Это уже закрытая глава, – с горечью возразил Рикардо. – Мое расследование умерло и похоронено. Далмассо ясно дал мне понять: если я еще раз облажаюсь, он надерет мне задницу.

Инспектор скомкал пустую банку из-под «Кока-колы» и яростно швырнул ее в мусорное ведро.

– С тех пор как я разоблачил этих продажных копов, у меня все пошло наперекосяк, и дальше будет только хуже, – рассуждал он вслух, думая о новостях, которые только что дошли до него: назначена дата первого судебного слушания, и до него осталось чуть больше месяца. – Иногда мне хотелось бы, чтобы я держал рот на замке.

– Ты же это не серьезно, да?

Меццанотте фыркнул.

– Нет, это правда… Ладно, скажу иначе: мне хотелось бы, чтобы мое чувство долга не требовало от меня ничего такого.

Он собирался что-то добавить, но зазвонил его мобильный телефон. Меццанотте посмотрел на экран. Такого номера в его адресной книге не было.

– Алло, кто это?

– Инспектор, это вы? – Женский голос, довольно взволнованный. Звучал он знакомо, но вот кому принадлежал, Рикардо пока не понял.

– Да, это Меццанотте. С кем имею честь?..

– Это Лаура Кордеро, помните меня? Я пришла к вам, чтобы сообщить о тех двух детях, которые, возможно, заблудились; вы еще оставили мне свой номер мобильного телефона на визитной карточке…

– Конечно. Но вы ясно дали мне понять, что не…

– Да, конечно, но я звоню вам не поэтому. Я… как бы это сказать, попала в неприятности, и мне больше не к кому обратиться. – Последние слова девушки были подтверждены серией громких ударов и испуганными криками другой женщины.

– Что происходит? – спросил Меццанотте, встревожившись.

– Так вот, инспектор, сейчас я заперта в туалете гостиничного номера вместе со своей подругой. И есть человек, который пытается выбить дверь. Он очень зол. Боюсь… боюсь, он хочет нас убить.

– Что? Но… где вы?

– В пансионе «Клара», на Виа Сеттала. Комната двести восемь.

– Я скоро буду. Держитесь, прошу вас!

* * *

Бегом спускаясь по мраморной лестнице, ведущей из Главной галереи к боковому входу на площадь Луиджи ди Савойя, Меццанотте удивлялся, как Лаура Кордеро умудрилась влипнуть в такую неприятность. Насколько он знал, пансион «Клара» был прибежищем шлюх самого низкого сорта. Что делала в таком месте богатая девушка из благополучного района? И почему она звонила ему напрямую, а не в полицию?.. Но, если подумать, идея и впрямь была неплохая. С коммутатором 113 Лаура потеряла бы гораздо больше времени, а Рикардо находился ближе, чем и местный полицейский участок, и штаб-квартира полиции.

Он добрался до пансиона за восемь минут, ворвался внутрь и, не останавливаясь, миновал приемную, махнув своим значком перед лицом изумленного толстяка за стойкой – скорее по привычке, чем по необходимости, учитывая, что он был в форме.

Тормознув перед комнатой 208, Рикардо услышал через дверь женские крики и рычащий мужской голос:

– Прекрати ерзать, сучка, если не хочешь, чтобы я порезал твое хорошенькое личико. А теперь я научу тебя, каково это – иметь дело с мужскими членами…

Меццанотте выхватил «Беретту» и снял ее с предохранителя. Потом осмотрел дверь. К его счастью, она открывалась внутрь, и замок не был особенно прочным. Ему это вполне по силам. Рикардо сделал шаг назад и нанес сильный удар ногой, попав чуть ниже ручки.

Дверь с грохотом распахнулась. В комнате, выглядевшей так, будто по ней прошел тайфун – повсюду разбросана одежда, мебель опрокинута, – были три человека. Очень молодая и очень худая розововолосая девушка – на полу с избитым и кровоточащим лицом. Лаура Кордеро – на кровати на спине; ее разорванная блузка была распахнута и виднелся белый хлопковый лифчик, а длинные черные волосы рассыпались по подушкам. Над ней навис парень, с виду типичный сутенер, который держал перед ее лицом бритву, а другой рукой пытался стащить с нее джинсы.

Грохот вышибленной двери заставил всех троих повернуться к полицейскому, и на крошечную долю секунды все замерли. Меццанотте успел лишь подумать, что эта бритва, чрезвычайно острая, находится слишком близко к лицу Лауры, и было бы достаточно одного непроизвольного движения, чтобы лезвие перерезало ей горло. Затем девушка, воспользовавшись моментом всеобщего замешательства, врезала ему коленом в яйца, что заставило сутенера со стоном повалиться на кровать.

А дальше все стало происходить очень быстро. Лаура ринулась к девушке с розовыми волосами. Меццанотте набросился на парня, прежде всего стараясь заблокировать его руку с бритвой. Однако тот успел схватить его за запястье. Они стояли так бог знает сколько времени; каждый яростно сжимал вооруженную руку противника. Иногда один из них, казалось, вот-вот собирался взять верх, но другой сразу же восстанавливал равновесие, как в каком-то матче по армрестлингу. Затем Меццанотте резко дернул головой вперед, нанеся мужчине удар в переносицу, и вопрос был закрыт.

Рикардо отошел, потный и задыхающийся, поднял оброненную кепку и повернулся к Лауре. Она сидела на полу рядом с подругой, прижимая к груди лоскуты блузки. Рикардо не мог не заметить, что даже в таком виде, растрепанная и взъерошенная, со сбитым дыханием, покрасневшим лицом и с царапиной на скуле, Лаура была, пожалуй, самой красивой девушкой, которую он когда-либо встречал.

– А теперь, – сказал Рикардо, подпустив в свой голос строгости, – не будете ли вы так любезны объяснить мне, что, черт возьми, здесь произошло?

* * *

Лаура смотрела, как вагоны уходят в наполненный светом вечер, куда-то за монументальную крышу вокзала. В этом поезде уезжала Соня – наконец-то! – к надежде на лучшую жизнь. Они сделали это. Это оказалось неизмеримо сложнее, чем Лаура могла себе представить, когда начинала свою авантюру, но в конце концов она действительно спасла Соню. И, конечно, никогда не добилась бы успеха без помощи Рикардо.

Рассказав ему всю эту историю, Лаура умоляла инспектора не привлекать официально полицию, чтобы не лишать Соню возможности уехать, оставив все это позади. Она боялась, что убедить его будет трудно, но он, недолго поразмышляв, молча кивнул. Пока Артан хныкал, с кляпом во рту и в наручниках, они перевязали Соню, как могли, с помощью аптечки, взятой в приемной, после чего отвезли ее на вокзал. С другой стороны, полицейский сказал, что он останется и «разберется с делами» в пансионе, что бы ни означали эти слова.

Лаура шла назад по набережной, когда увидела его издалека, идущего ей навстречу, в черных джинсах и голубой рубашке, с сумкой на плече. Это был первый раз, когда она увидела инспектора в гражданской одежде, поэтому не сразу узнала его. Лаура поняла, что это он, только когда тот поднял руку, чтобы поприветствовать ее. Он показался ей совсем другим без униформы, менее жестким и строгим. Просто красивый парень с немного угрюмым обаянием.

– Я зашел в участок переодеться. В любом случае, всё в порядке, – сказал ей Рикардо, когда они вместе вышли за пределы вокзала. – Артан исчез; я думаю, он понял, что ему лучше даже не пытаться искать Соню. Что касается швейцара пансиона, он будет держать рот на замке. Он беспокоился о том, как отреагирует владелец на разгром в одной из его комнат, но нам не составило труда убедить его не выдвигать обвинения. Он заинтересован в том, чтобы власти не слишком плотно интересовались его делами… А как там Соня?

– Ее поезд только что ушел. Я действительно не знаю, как поблагодарить тебя за то, что ты сделал. – После того как Рикардо вырубил наркоторговца, он как-то сразу перешел на «ты», и Лаура охотно подстроилась. – Все закончилось хорошо. Жаль только, что Артану и тем свиньям, которые издевались над Соней, все сошло с рук…

– Я бы не был так уверен в этом, – возразил инспектор с хитрой улыбкой. – Я спустил в унитаз весь недельный запас Артана и сжег на его глазах все деньги, которые нашел у него в комнате. Его поставщики будут охотиться за ним. Возможно, этому уроду удастся избежать наказания, но ему точно придется нелегко. Что касается банды ублюдков, которой он продавал Соню, я вытащил из него имена, чтобы передать их коллеге по Мобильному отделу, занимающемуся сексуальными преступлениями. Их будут держать под наблюдением, и если они снова попытаются «пообщаться» с несовершеннолетней – а, зная таких людей, я уверен, что попытаются, – то точно огребут по первое число.

Лаура смотрела на него со смесью восхищения и благодарности. Возможно, это не делало ей чести, но мысль о том, что Артана выслеживают разъяренные наркоторговцы, доставляла ей искреннюю радость.

– После всего, что случилось с тобой сегодня, может быть, тебе просто захочется вернуться домой, – сказал инспектор, застигнув ее врасплох, когда она уже собралась попрощаться с ним, – но сейчас девять, и я умираю от голода. Хочешь перекусить?

Хотела ли она есть? Ее приняли за проститутку, ее схватили, чуть не изнасиловали – и еще немного, того и гляди, убили бы. Она должна быть подавлена, однако это, на удивление, не так. Ну, не совсем. Лаура никогда в жизни не испытывала такого страха, как в тот день, но в то же время чувствовала себя ужасно живой. А эмоции, которые она испытала, когда Соня со слезами обняла ее перед посадкой в поезд, были одними из самых сильных и приятных, которые Лаура когда-либо испытывала; они были достойной платой за опасность, которой она подвергалась. Правда, Лаура была измотана и физически, и морально, но в то же время пребывала в состоянии эйфории – и у нее не было желания ни заканчивать этот день, ни расставаться с Рикардо Меццанотте. В конечном счете да, возможно, было бы мудрее поступить иначе, но ей так захотелось. В любом случае, это не самый опрометчивый поступок, который она совершает сегодня.

– С радостью, но угощаю я, – быстро предложила Лаура.

– Договорились, но тогда место выбираю я. Пойдем, у меня машина рядом.

– Куда ты меня повезешь?

– Сюрприз… Давай, пойдем за мной.

– Так точно, инспектор. Я просто надеюсь, что у тебя на примете нет ничего слишком изысканного, – весело сказала Лаура, указывая на невероятную розовую футболку с красным блестящим сердечком, которую Соня одолжила ей взамен испорченной блузки.

– Нет, изысканным я бы его не назвал, – засмеялся Рикардо, не добавив ничего больше.

* * *

По дороге Меццанотте позвонил Фариду – предупредить, что приедет еще кое с кем и чтобы тот приготовил для него «его особое место». Он заметил, что Лаура пристально наблюдает за ним. Ему было интересно, понравится ли ей там. В некотором смысле это можно рассматривать как своего рода тест. Аличе, мягко говоря, не была большой поклонницей заведения Фарида – и все закончилось печально…

Слушая рассказ Лауры о том, что произошло в пансионе «Клара», Рикардо не знал, что потрясло его больше – ее безрассудство или мужество. Он уже начал думать, что сильно ошибался, считая ее избалованным богатым ребенком. Вернее, может быть, им она тоже была, но в ней скрывалось куда большее. Первое, что поразило его в ней, была ее манящая красота, усиленная тем фактом, что Лаура, казалось, не осознавала ее в полной мере, не выпячивала ее и не пользовалась ею. Но за этим стройным, гибким телом, за нежным совершенством ее лица, за сиянием ее зеленых глаз скрывалось нечто большее. Эта девушка оказалась такой твердой и в то же время безрассудной, как мало кто другой.

Рикардо предложил ей поужинать вместе, не задумываясь, потворствуя внезапному порыву. «Какого черта ты делаешь? – сказал он себе сразу после этого. – Вы с Аличе только что расстались». Если б, рассудил он, Лаура отказалась, это было бы понятно – но если она согласится, можно будет просто поговорить. Когда она неожиданно сказала «да», Меццанотте сразу вспомнил о пиццерии Фарида в нескольких кварталах от его дома. Он обнаружил ее вскоре после того, как поселился на Виа Падова, очень быстро став завсегдатаем этого места. На первый взгляд это был крошечный неприметный бар, но он был оборудован дровяной печью, и египтянин, прошедший стажировку в переулках Квартьери Спаньоли[26], готовил лучшие неаполитанские пиццы из всех, что делались в Милане. В помещении, где в основном пекли пиццу навынос, было место только для пары столиков и нескольких табуретов перед узкой лавкой, проходившей вдоль стены. Меццанотте тоже обычно брал пиццу домой, но если вечер был хороший, он иногда пользовался «специальным местом», предоставляемым Фаридом нескольким особым клиентам, в ряды которых он попал после того, как помог ему решить проблему с видом на жительство; тогда Меццанотте еще работал в полицейском управлении.

Лишь заметив их приближение, египтянин отложил длинную деревянную лопату и пошел им навстречу. Он тепло обнял Меццанотте, пожал руку представившейся Лауре, а затем пробрался в заднюю часть зала. Когда они проходили через комнату без окон, используемую в качестве кладовой, Лаура бросила на Рикардо вопросительный взгляд, но в нем было не раздражение, а любопытство. Скрипучая дверь открывалась в маленький обшарпанный дворик, где в одном из углов цветущая глициния карабкалась по развалинам сарая, создавая пышную естественную беседку. Фарид украсил ее, развесив среди ветвей рождественские гирлянды, и поставил под ним стол, который в этот раз был накрыт на двоих, со свечой посередине.

Меццанотте галантно подвинул стул, чтобы усадить Лауру, и сел напротив. Ночь полнилась ароматами лета, воздух был теплым и благоухающим, и в бархатной темноте были почти незаметны мусорные контейнеры, выстроившиеся на противоположной стороне двора, а в прямоугольнике неба над их головами даже проглядывало несколько звезд.

– Ну, что ты думаешь? – спросил Рикардо Лауру.

– Здесь просто восхитительно, – сказала она, оглядываясь вокруг с сияющими глазами. – Это напоминает мне сцену из мультфильма «Леди и бродяга». Знаешь, когда они едят спагетти в задней части ресторана…

– Да, но предупреждаю: Фарид не умеет играть на аккордеоне, – заметил Меццанотте, заставив ее рассмеяться. И добавил, не сдержавшись: – Если я не ошибаюсь, та сцена закончилась поцелуем.

Он глядел ей прямо в глаза, чтобы смутить ее. Однако ответный взгляд Лауры был настолько напряженным, что в конце концов именно Рикардо и отвел глаза. «Какого черта ты делаешь? – обругал он себя снова. – Перестань быть придурком и выброси эти мысли из головы».

Ужин прошел приятно. Легкий ветерок охлаждал воздух и ласкал ветви глицинии, вызывая небольшие снегопады фиолетового конфетти. Лаура не притронулась к алкоголю – она заказала воду вместо пива и отказалась от лимончелло, предложенного Фаридом в конце трапезы, – зато отдала должное пицце, поглощая ее большими кусками, которые брала прямо руками, жонглируя брызгами помидоров и текучими нитями моцареллы. Меццанотте весело заметил, что она выглядит так, будто не ела неделю. Лаура рассказала ему, что у нее всегда был хороший аппетит, причем настолько, что когда в старших классах она начала получать первые приглашения на ужин от мальчиков, мама заставляла ее перекусить перед выходом, поскольку считала, что в гостях есть так, как она, совершенно неприлично. Это был единственный момент личного характера, проскользнувший в разговоре. В остальном Лаура говорила почти исключительно о своей волонтерской работе в Центре помощи, которой она была страстно и глубоко увлечена. Ни слова о своей личной жизни, очень мало о своих родителях и лишь несколько слов об учебе в университете. Скрытность добавляла ей таинственного очарования.

На вопрос Меццанотте о том, не встречается ли она с кем-то, Лаура ограничилась лаконичным «нет». Когда она спросила его о том же самом, Рикардо был столь же краток, ответив «больше нет», что должно было означать недавнее расставание. Однако он не стал уточнять, что разрыв произошел менее двадцати четырех часов назад, поскольку подозревал, что это не принесет ему никаких очков. Он также попытался вернуться к истории с двумя брошенными детьми, но Лаура быстро сменила тему.

В итоге, хотя Меццанотте и не отличался разговорчивостью, больше открылся именно он. Дело в том, что Лаура умела слушать, и у него создалось впечатление, что она действительно все понимает. Понимает даже то, о чем он ей не говорил. Перед ней было легко открываться. Рикардо рассказал ей о деле убитых животных, о проблемах, которые оно создало ему на работе, и о причинах, по которым его перевели из Мобильного отдела в «Полфер». Он даже упомянул о сложных и конфликтных отношениях с отцом, и о том, что его смерть сыграла важную роль в решении Рикардо поступить на службу в полицию. Он заставил ее смеяться до слез, рассказав ей несколько историй о своей короткой и бурной карьере рок-музыканта.

Вскоре после одиннадцати часов Рикардо заметил, что Лаура то и дело подносит руку к виску; выражение ее лица было каким-то болезненным.

– Ты устала? – спросил он ее. Она кивнула; вид у нее был бледный. Меццанотте проводил ее до машины.

В Брера, перед воротами роскошного, увитого плющом современного здания, за входом в которое находился внутренний сад, похожий на кусочек леса, пересаженный в сердце города, Лаура порылась в сумочке и достала связку ключей.

– Ну, спокойной ночи, инспектор, – сказала она непринужденным тоном. – И еще раз спасибо за то, что сегодня спас мне жизнь.

– Да не за что, обращайся в любое время. Но, пожалуйста, зови меня Рикардо. Или Кардо, как делают мои друзья.

– Кардо, – медленно повторила Лаура, как бы смакуя звук этого слова. – А тебе идет, между прочим. Снаружи чертополох[27] – та еще колючка, но сердцевина у него мягкая, а цветы яркие…

Меццанотте изогнул бровь.

– Почему у меня создается впечатление, что ты знаешь обо мне гораздо больше, чем следовало бы? – спросил он ее, но Лаура не ответила, прикрываясь загадочной улыбкой.

В течение нескольких секунд они просто стояли на тротуаре и смотрели друг на друга. Свет уличного фонаря заставлял сверкать золотые искорки, испещрявшие изумрудную зелень ее глаз. Рикардо задавался вопросом, только ли он один ощущает это нежелание расставаться, как будто за сегодняшний вечер между ними протянулась невидимая нить, которую, чтобы уйти, он должен был разорвать.

Однако оставаться там до бесконечности было нельзя, поэтому Рикардо прервал паузу, положив свою руку на ее и промурлыкав ей на ухо «спокойной ночи», а затем наклонился, чтобы расцеловать ее в щеки. Когда он переходил от одной к другой, на кратчайшие мгновения их лица оказались напротив друг друга, на расстоянии дюйма. Меццанотте почувствовал мгновенное желание поцеловать ее и попытался приблизить свои губы к губам Лауры, но, почувствовав, что она напряглась, пресек свое желание в зародыше и возобновил свой путь ко второй щеке. Все это было очень быстро, настолько, что посторонний взгляд не заметил бы ничего, кроме почти незаметного колебания в его движении.

– Спокойной ночи, – пробормотала Лаура в ответ и, подмигнув, направилась к дому. Ее шаги были пружинистыми и грациозными. Вскоре она исчезла за воротами.

По дороге домой за рулем своей «Панды», под аккомпанемент грубых, давящих нот «Hopeless Romantic» группы «Баунсинг Соулз», Рикардо прокручивал в голове события дня. Ну и дураком же он был! Повторяя про себя весь вечер как мантру, что не должен делать ничего подобного, он попытался поцеловать ее, но отказался, как только почувствовал, что она отстранилась. Однако в то мгновение у него было четкое впечатление, что она тоже хочет этого. Действительно ли между ними что-то произошло, или ему это только привиделось?

I’m a hopeless romantic

You’re just hopeless[28].

Рикардо пожал плечами. Бесполезно ломать себе мозги. Лаура была слишком молода и происходила из среды, далекой от его. В тот момент в его жизни уже было достаточно беспорядка, чтобы начать историю, которая с самого начала обещала быть очень непростой.

* * *

Погрузившись по самый подбородок в большую джакузи в ванной комнате ее родителей, отделанной лавовым камнем, Лаура вспоминала сегодняшний день – пока энергичные струи пузырьков массировали ее тело, снимая напряжение и усталость, а две таблетки тахипирина, которые она приняла, наконец-то избавили ее от головной боли, мучившей ее с момента посещения пиццерии. Несмотря на все пережитые опасности этого дня, ее мысли постоянно возвращались к Рикардо Меццанотте. Лауре казалось, что она никогда не была так рада видеть кого-то, как в тот момент, когда он выломал дверь. И дело не только в том, что Рикардо сразу же бросился ей на помощь. Будучи полицейским, он согласился разобраться с этим делом без привлечения властей и нашел способ сделать так, чтобы мучители Сони тоже не остались безнаказанными. Если б не он, Рикардо. Кардо… Лаура провела приятный вечер в его обществе, сразу почувствовала себя непринужденно, как это редко случается с малознакомыми людьми. Во время ужина она не устояла перед искушением прощупать его эмоции. Это было все равно что заглянуть в жерло кипящего вулкана. В конце концов, то, что он рассказал ей, отчасти объясняло, откуда взялись эти гнев, страдание и разочарование, которые Рикардо держал запертыми внутри. Он был измученным человеком, переживающим трудные времена. Она чувствовала в нем и другие вещи, которые делали его еще более привлекательным, несмотря ни на что…

На мгновение, когда они прощались, ей показалось, что он собирается поцеловать ее, и, хотя какая-то часть ее страстно желала этого, Лаура испугалась. Возможно, она не так его поняла, потому что в итоге ничего не произошло…

Лаура глубоко вздохнула. В любом случае, лучше выбросить все это из головы. Кардо был старше ее и принадлежал к совершенно другому миру. В ее жизни сейчас творится такой беспорядок, что нежелательно вступать в отношения, которые были бы, по меньшей мере, очень сложными.

10

– Доброе утро, синьорина. Пожалуйста, входите.

Женщина, открывшая ей дверь, выглядела намного старше семидесяти лет. Довольно высокая, худощавого телосложения, спина согнута, седые волосы коротко подстрижены. Ее лицо представляло собой паутину морщин, из центра которой на Лауру смотрели большие темные глаза, полные безграничной грусти. Белая блузка, бежевая юбка, голубая шаль на плечах. Никаких украшений, кроме интересного и, казалось, очень старого ожерелья, сделанного из крышек от бутылок, соединенных вместе два на два, чтобы сформировать простенькие цветные шарики.

Эстер Лиментани указала на два толстых войлочных прямоугольника на полу в прихожей.

– Если не возражаете, воспользуйтесь ими. Знаете, я только что отполировала…

Лаура шла за ней по короткому коридору, осторожно скользя в этих тапочках, которые возвращали ее в далекие дни детства, когда бабушка Аврора брала внучку в гости к своим друзьям.

Ее провели в небольшую гостиную, обставленную мебелью из темного дерева и украшенную несколькими картинами в золоченых рамах. Перед французским окном, выходящим на балкон, стояли два кресла и небольшой диван, перед которым находился низкий столик, поставленный на потертый персидский ковер. Ажурные кружевные занавески заслоняли солнце, погружая комнату в бесцветный полумрак.

– Присаживайтесь. Я только что приготовила чай, если хотите, – сказала своим тоненьким голоском синьора Лиментани, чинно восседая посреди дивана. На маленьком столике стоял поднос с заварочным чайником и двумя фарфоровыми чашками, блюдце с печеньем, сахарница и серебряный молочник.

– С радостью, спасибо.

Лаура села в одно из двух кресел и, оглядываясь по сторонам, стала ждать, пока синьора Лиментани нальет чай. Все в этой комнате говорило о несчастье и одиночестве: и тусклый свет, и маниакальная тщательность, с которой все содержалось в чистоте и порядке, и полное отсутствие фотографий, свидетельствующих о существовании семейных связей и привязанностей. Если Лаура когда-либо сомневалась в том, что дом может стать зеркалом души его обитателя, ей придется снова задуматься над этим. Девушка чувствовала, как удручающая печаль женщины окутывает ее стеклянный колокол, словно плотное одеяло тумана. Удержание ее на расстоянии потребует дополнительных усилий.

– Я еще раз благодарю вас за то, что вы согласились встретиться со мной, синьора Лиментани, – произнесла Лаура, принимая чашку из ее рук.

– Простите, напомните мне, как вы вышли на меня?

– Да, конечно, – ответила она, сделав глоток чая. – Я проводила исследования в архиве ИСЕИ для университетской работы, когда наткнулась на документы о брате и сестре Фелнер, Лии и Амосе. По ряду причин я увлеклась их историей, а поскольку информации об обстоятельствах их смерти не хватает, я хотела бы выяснить, что с ними случилось. В поисках выживших, которые были депортированы в один день с ними и могли знать их, я обнаружила ваше имя…

Эстер Лиментани откусила от печенья и положила его обратно на блюдце чашки, которую держала другой рукой.

– В Институте еврейских исследований проводят похвальную работу. Они были очень добры ко мне, когда связались со мной, но я сказала им, что они совершают ошибку.

– В каком смысле? – спросила Лаура, наморщив лоб.

– В своем списке они включили меня в число выживших в Холокосте, но это неправильно. В Освенциме я тоже умерла, как и все, кого я знала и любила. Вернувшись из лагеря, я уже не была Эстер, а только ее тенью, пустой оболочкой. Мою жизнь с тех пор уже нельзя назвать жизнью, она была лишь пустой чередой безрадостных и бессмысленных дней.

– Синьора Лиментани, у меня… у меня нет слов, – пробормотала Лаура с комком в горле.

– Нет слов для того, чтобы выразить весь тот ужас, через который мы прошли, – со вздохом ответила пожилая женщина. – Но вы ведь здесь не для этого… Скажите, что именно вы хотели бы узнать от меня?

Лаура кивнула, пытаясь совладать со своими эмоциями.

– Брат и сестра Фелнеры. Вы были ровесником Амоса и знали его, верно?

На мгновение губы Эстер Лиментани сжались в гримасу, как будто она почувствовала небольшой укол боли.

– Да. Мы учились вместе в одном классе последние несколько лет, до… до того, как нас забрали. И это правда, нас погрузили в один поезд. Но, простите, я не знаю, что стало потом с ним и его сестрой.

Лаура изо всех сил старалась скрыть свое разочарование за улыбкой.

– Однако я надеюсь, что ваши воспоминания могут дать мне какую-то полезную подсказку, какой-то след, который поможет мне пролить свет на их судьбу…

– Так вы все еще хотите услышать историю моей депортации? Я говорила вам, что никому об этом не рассказывала, даже господам из ИСЕИ, которые были так заинтересованы в моих показаниях… Воспоминания причиняют мне огромную боль.

Старушка закрыла глаза и несколько мгновений оставалась совершенно неподвижной. Когда она снова открыла их, решение уже было принято.

– Ну что ж, хорошо. Ради Амоса…

Эстер Лиментани отставила свою чашку и начала рассказывать.

* * *

Я до сих пор помню, как будто это было вчера, день, когда немцы пришли за нами, недоумение моего отца, когда офицер СС сообщил ему, что мы должны следовать за ними, все мы, и у нас есть только пять минут на то, чтобы собрать вещи. Они приходили не в первый раз. Проверки полиции, немецкой или итальянской, в еврейских домах не были редкостью: они проверяли документы, задавали вопросы и сумбурно обыскивали квартиру, после чего уходили. Поэтому, когда отец услышал стук в дверь и нетерпеливый хриплый голос на плохом итальянском языке, приказавший нам открыть ее, он не попытался заставить нас спрятаться или убежать, не оказал никакого сопротивления; он принял все так послушно, как теленок, который вытягивает шею перед мясником, который собирается его зарезать.

В действительности аресты и облавы на евреев проводились уже почти год, с сентября 1943 года, когда немецкая армия оккупировала Северную Италию, чтобы прийти на помощь недавно образованной Республике Сало. Исчезали люди. Целые семьи были здесь сегодня, а на следующий день бесследно пропадали, и никто никогда не возвращался. О том, куда они направлялись, ходили путаные и тревожные слухи. Но мой отец постоянно твердил нам, что с нами ничего подобного не случится. Что если вы подчиняетесь всем новым правилам и ограничениям, введенным режимом, если вы безропотно принимаете все мучения и унижения, то вам нечего бояться. Чтобы заслужить такое обращение, те, кого увели, должны были сказать или сделать что-то не то, другого объяснения не было. Мой отец был портным – простым малообразованным человеком. Он не был религиозным, не имел особых отношений со своей родной общиной, чувствовал себя полноценным итальянцем. Он был итальянцем. Он любил свою страну, под знаками отличия которой воевал в Первой мировой войне, и даже испытывал некоторую симпатию к фашизму. По крайней мере, до сентября 1938 года, когда дуче начал принимать расовые законы, лишавшие граждан еврейского происхождения гражданских и политических прав и отец был уволен из дома моды, где работал в то время. Чтобы заработать четыре лиры, необходимые ему для существования, он начал выполнять поденную работу для других евреев и для немногих итальянцев, которые все еще осмеливались обращаться к нему; некоторые из них были движимы солидарностью, но гораздо чаще их привлекали постыдно низкие цены, которые он был вынужден назначать. Несмотря на это, несмотря на все, что с нами происходило, папа просто не мог представить себе, что Италия, страна, которую он все еще считал своей родиной, может причинить вред своим гражданам; вопреки всем доказательствам, он упрямо твердил, что она никогда не зайдет так далеко, чтобы угрожать их жизни. Он по-прежнему был убежден в том, что расовые законы – это уступка, на которую Муссолини был вынужден пойти в угоду нацистам, но что он не будет применять их в полной мере и в любом случае никогда не зайдет так далеко, как, как говорят, зашли антисемитские преследования в Германии. Именно из-за этого, а также из-за того, что он ни слова не говорил ни на английском, ни на каком-либо другом иностранном языке и что за всю свою жизнь никогда не покидал Милан, кроме как для того, чтобы пойти на войну, отец не пытался вывезти нас из страны, когда это еще было возможно.

Что же касается меня, то в 38-м году мне было шесть лет, и я ничего не понимала из того, что со мной происходило. Я никогда в жизни не заходила в синагогу и даже не знала, что я еврейка, до того дня, когда мои мама и папа в ужасе признались мне, что я больше не могу посещать свою школу по этой причине, и многие мои маленькие друзья стали сторониться меня и показывать на меня, бормоча это слово. Я только тогда поняла, что внезапно мы с родителями стали другими. Мы отличаемся от других и неполноценны, словно несем в себе какой-то ужасный дефект, невидимый для наших глаз, но очевидный для других, который позволяет им презирать нас и топтать ногами. Я помню, как часто внимательно рассматривала себя в зеркале и изучала свое лицо во всех деталях, пытаясь понять, что с ним не так, чем мои черты отличаются от черт моих одноклассников, которым разрешили продолжать ходить в школу. И тот факт, что я ничего не нашла, нисколько меня не утешил. Потому что мало-помалу им удалось заставить нас почувствовать себя действительно другими, настолько, что в нашей семье мы также взяли за привычку называть евреев и итальянцев «мы» и «они». И были времена – прости меня, Господи, – когда я злилась на своих родителей, втайне обвиняя их в передаче того дефектного гена, который разрушил мою прежнюю жизнь. Еще более невыносимой нашу жизнь делали скудные пайки и постоянный ужас от бомбардировок союзников.

В день, когда за нами приехали, нас поспешно стащили с лестницы и затолкали в фургон, припаркованный перед входной дверью: меня с моим любимым плюшевым мишкой, зажатым в одной руке, а другой цепляющейся за мамину юбку, папу с двумя чемоданами, в которые мы поспешно запихнули немного одежды и несколько ценных вещей…

Я наблюдала за тем, как наш дом уносится прочь, через решетку в задней части автомобиля, и мои глаза застилали слезы. Я хотела спросить, как долго нас не будет, когда мы сможем вернуться, но страдание и уныние, которые я прочитала на лицах родителей, заставили мои слова замереть в горле.

Когда фургон проехал через ворота Сан-Витторе и остановился посреди внутреннего двора, я не могла поверить в это. В тюрьму, нас привезли в тюрьму!

– За что? Почему? Это все неправильно, мы ничего не сделали! – закричала я сквозь рыдания, но мама тут же прикрыла мой рот рукой.

Внутри они записали наши личные данные, сфотографировали и сняли отпечатки пальцев – прямо как у преступников! Затем заперли нас в одной из зон тюрьмы – кажется, это был пятый отдел, – который, как мы обнаружили, был полностью предназначен для таких, как мы, людей, арестованных без малейшей вины, не совершивших никакого преступления, просто потому, что они были еврейского происхождения. Единственным положительным сюрпризом было то, что мужчин и женщин не разделяли, и мы могли оставаться вместе в отведенной нам камере.

Мы оставались в Сан-Витторе в течение нескольких недель в состоянии тревожного ожидания, что кто-то где-то решит, что с нами делать. Когда мы приехали, там уже было около ста евреев, но каждый день прибывали новые. Я встретила несколько знакомых людей – например, учителя Грациани, который раньше преподавал в моей начальной школе, и господина Люстига, ювелира. Он и его жена были хорошими клиентами моего отца как во время его работы в доме моды, так и после. Иногда я отводила к ним маму, чтобы передать одежду, которую отец чинил, перелицовывал или подшивал. Они были добры, а госпожа Люстиг всегда угощала меня шоколадками. Я помню, меня поразило то, как ювелир изменился по сравнению с тем, когда я в последний раз видела его – всего несколько недель назад! Бартоломео Люстиг вдруг стал глубоким стариком. Он оглядывался с недоверчивым и испуганным видом преследуемого животного и не выпускал из рук портфель. Также там был Амос Фелнер вместе с отцом и младшей сестрой Лией. Мы с Амосом были одноклассниками в последние годы в еврейской школе, в которую начали ходить с тех пор, как нам запретили посещать соответствующие государственные учреждения. В те дни мы проводили много времени вместе: играли, разговаривали, и время от времени он читал мне отрывки из своей любимой книги «Робинзон Крузо», которую знал практически наизусть. Однажды я спросила его, не боится ли он. Амос ответил мне, что ничего не боится и что, как только вырастет, сделает себе лук и стрелы, которыми убьет всех нацистов и фашистов. Амос был особенным мальчиком, очень зрелым и сильным для своего возраста. Это меня всегда в нем восхищало.

Но однажды вечером мы собрались в столовой, и немецкий солдат зачитал нам вслух список имен из каких-то бумаг, которые он держал в руках. Их было около двухсот, среди них – мы, Люстиги и Фелнеры. Нам приказали собираться, потому что на следующее утро мы уезжали. Куда, нам не разрешили узнать. В ту ночь в пятом отделе мало кто спал, и тишина, которая обычно царила в тюрьме после выключения света, постоянно нарушалась плачем и молитвами. Мои родители тоже не спали. Лежа на койке, положив голову на колени матери, после того как мы в очередной раз наполнили два картонных чемодана нашими вещами, я услышала, как они обсуждали, что ждет нас впереди. Они разговаривали тихо, чтобы не разбудить меня, но я только притворилась, что задремала. Мама волновалась; она слышала разговоры о трудовых лагерях в Германии и в оккупированных странах, а папа пытался успокоить ее, говоря, что он уверен, что мы останемся в Италии, что дуче не будет массово высылать итальянских граждан.

Однако 9 июня 1944 года что-то заставило наших гонителей изменить свои планы и отложить отправку. Мучительное и нервное ожидание длилось до позднего вечера, когда нам наконец-то отдали приказ собираться.

Мы присоединились к остальным, и постепенно образовалась скорбная и молчаливая процессия, которая начала шествие по тюрьме. Тогда мы этого не знали, но приветствия и слова поддержки, которые мы получали от обычных преступников – закоренелых уголовников, воров, убийц, – когда проходили мимо их камер, были последними трогательными жестами человеческой солидарности, которые мы познали, прежде чем погрузиться в ад, о котором, несмотря на все, что уже было пережито, мы еще не имели ни малейшего представления.

Во дворе нас ждали несколько грузовиков без надписей, их двигатели работали. Эсэсовцы с автоматами наизготовку заставили нас забраться в них среди криков и толкотни, затем машины уехали.

Несмотря на то что шел июнь, было холодно; кроваво-красный закат открывал вид на разбомбленный город. На протяжении всего пути я выглядывала через прореху в брезенте, недоверчиво наблюдая за тем, как жизнь на улицах продолжала течь нормально, в то время как мне казалось, что я попала в кошмарный сон.

Прибыв на Центральный вокзал, колонна, к моему удивлению, не остановилась, а объехала его и наконец свернула в туннель, проходящий под уровнем путей. Там были металлические ворота, которые сразу же открылись, пропуская машины внутрь.

Нас поглотила тьма. Вскоре после этого мы услышали, как наш грузовик остановился, и несколько очень долгих минут стояли, прижавшись друг к другу, дрожа и затаив дыхание. Затем темноту внезапно пронзил ослепительный свет, и голос, усиленный и искаженный мегафоном, приказал нам выйти.

Мы оказались зажаты в огромном, голом бетонном помещении с рядами больших колонн. Оно было без окон, и только место, где мы стояли, освещалось мощными прожекторами, которые отбрасывали на стены увеличенные тени наших мучителей. Десятки вооруженных эсэсовцев и несколько фашистских ополченцев окружили нас. Некоторые немецкие солдаты держали на поводках волкодавов, которые яростно лаяли, пуская пену изо рта. За бетонными колоннами в полумраке виднелись довольно потрепанные старые товарные вагоны. Потерянная и испуганная, я крепко сжала руку матери и прошептала:

– Где мы?

– Под вокзалом, я думаю, – сказал папа.

– Но ведь они не посадят нас в эти вагоны? – спросила я. – Они для животных, а не для людей, у них даже окон нет…

У отца не хватило духу ответить мне – об этом позаботился голос в мегафоне. Нам было заявлено, что перед отъездом мы должны сдать наш багаж, который будет путешествовать отдельно и возвращен нам по прибытии в пункт назначения. Поэтому было важно написать мелом на багаже свое имя и фамилию.

По толпе пробежала дрожь, в которой начало проступать осознание того, что их ждет: они будут навсегда оторваны от своих домов и своих жизней. Чуть дальше я заметила господина Люстига, который крепко прижимал к груди свой вечный портфель и в ужасе озирался. На мгновение я также увидела Амоса, державшего руку на плечах Лии. Он всегда очень оберегал свою сестру. Их мать умерла несколько лет назад, и с тех пор Амос всячески заботился о ней, пока их отец был на работе. Он забирал ее домой из школы, готовил ей еду, помогал с домашним заданием. Помню, в отличие от меня, Амос не выглядел испуганным. Он смотрел прямо перед собой с суровым выражением лица, скорее мужским, чем мальчишеским. Я нерешительно помахала ему рукой, но не знаю, заметил ли он это, потому что тут же скрылся в толпе. Это был последний раз, когда я его видела.

Находившийся рядом с нами мужчина совершенно потерял голову и, обогнав стоявшего перед ним эсэсовца, побежал в теневую часть огромного помещения, где, должно быть, находились ворота, через которые въезжали грузовики. Немцы были настолько удивлены и развеселены этой маловероятной попыткой побега, что не спешили реагировать. На несколько мгновений у меня появилась наивная, абсурдная надежда, что ему удастся спастись. Затем солдат не торопясь поднял винтовку, тщательно прицелился и выстрелил. Беглец плюхнулся на землю, но продолжал ползти вперед, прижимая руку к раненому бедру. Именно тогда они спустили собак. Я едва успела увидеть, как те набросились на беднягу, когда отец обнял меня, прижав мое лицо к своему животу так сильно, что мне стало больно. Нечеловеческий крик эхом отозвался в моих ушах. В этот момент я впервые почувствовала гнев. Гнев и дикую ярость из-за того, что происходило с нами. Потому что это было жестоко, неправильно, несправедливо, и даже наши мучители в своих сердцах знали это. И им было стыдно за это. Поэтому они делали всё тайно, пытаясь укрыть нас от посторонних глаз под брезентом грузовиков, в темном подбрюшье вокзала, в вагонах для скота без окон. Я их ненавидела. Не только нацистов и фашистов, которые преследовали нас. Я также ненавидела всех остальных, всех тех, кто просто умывал руки, кто своим трусливым безразличием, отвернувшись, позволил этому случиться.

Началась паника. Люди вокруг нас кричали, дрожали, толкались. Какая-то пожилая женщина упала на землю, и ее едва не растоптали. Солдаты выкрикивали приказы и угрозы, свистели в свистки, наносили удары прикладами. Это был чистый хаос. Чтобы восстановить порядок, им пришлось несколько раз стрелять в воздух.

Когда наконец наступило спокойствие, начались погрузочные работы. Под дулами автоматов, оскорбляемые, избиваемые ногами и дубинками эсэсовцев, взволнованных отставанием от графика, депортируемые шли к небольшой деревянной хижине, окруженной забором, которая служила багажным складом, где республиканцы в черных рубашках забирали их сумки и чемоданы, иногда буквально выхватывая их у владельцев. Затем они заталкивали людей в товарные вагоны, набивая их до предела, до пятидесяти и более человек на вагон. После заполнения каждый вагон запечатывался и перевозился на большой грузовой лифт, который поднимал его на уровень наземных путей.

Мы вошли в последний вагон – кажется, четвертый. Внутри у нас не было ни воды, ни света. На полу была только солома и ведро, в которое мы должны были справлять нужду. Нас окружила удушающая вонь.

Бартоломео Люстиг был одним из последних, кто поднялся в вагон. На него навалились двое в черных рубашках. Он был без портфеля, со сломанными очками и синяком под глазом. Из уголка его рта стекала струйка крови. Жена помогла ему сесть на пол, и он остался там, неподвижный; его взгляд был пустым, он потерянно глядел в пустоту.

Путешествие было долгим и страшным. Нам потребовалось пять дней, чтобы достичь того, что, как мы только в конце обнаружили, было нашей целью: концентрационный лагерь Освенцим.

Именно тогда, когда мы шли по холодной и пустынной польской равнине, направляясь к просторным серым баракам, стоявшим один за другим, насколько хватало глаз, бесчисленными рядами, окруженным забором из колючей проволоки и охраняемым часовыми, вооруженными автоматами, к дымящимся трубам, зловеще вырисовывающимся на заднем плане, – именно тогда нам начал открываться отвратительный ужас, к которому нас приговорили.

* * *

Лауре потребовалось некоторое время, чтобы оправиться от потрясения, в которое повергла ее леденящая душу история синьоры Лиментани. Теперь она точно знала, что именно вызвало эмоциональный ураган, которым сопровождалось каждое появление двух детей. Печаль, страх и страдания, раздиравшие ее, заново прорезая в сердце борозды, которые, как она боялась, никогда не исцелятся полностью, были именно тем, что испытывали Эстер и все остальные депортированные. Эмоции были настолько бурными, что глубоко впитались в бетон вокзала, и спустя много лет она все еще чувствовала их эхо. Причем только в сумерках – именно в это время, в 1944 году, происходили события, вызвавшие их к жизни.

Когда Лауре наконец удалось окончательно привести свои мысли в порядок, слова выходили из нее с трудом, словно у нее перехватило дыхание от долгой езды.

– Значит, после этого вы больше не видели их в толпе, ожидавшей погрузки в вагоны… Вы не видели, как Амос и Лия садились в поезд, не говоря уже о высадке по прибытии в Освенцим…

– Нет, – подтвердила синьора Лиментани. – Но я никогда не сомневалась в том, что это произошло. Куда еще они могли пойти?

– Видите ли, их имена не значатся в регистрационных журналах лагерей, и нет никаких записей о том, что им когда-либо были присвоены номера. Это позволяет предположить, что они так и не попали в Освенцим.

Лицо Эстер Лиментани внезапно просветлело.

– Но если они не попали в лагерь, – взволнованно воскликнула она, выпрямляясь на диване, – то, может быть, смогли… может быть, Амос не…

– Нет, нет, – поспешила уточнить Лаура, коря себя за то, что невольно заставила ее надеяться, что маленькие брат и сестра могли избежать смерти. – В ИСЕИ не существует ни малейших сомнений в том, что они не выжили. Остается только установить, умерли они в пути или же еще на вокзале.

Искра, которая, как ей показалось на мгновение, блеснула в глубине темных глаз Эстер Лиментани, тут же погасла. Откинувшись на спинку дивана, сейчас она напоминала проколотый воздушный шарик.

– Вы знаете, – ее голос понизился до печального шепота, – в Освенциме жизнь была очень тяжелой, настолько, что ее невозможно описать, и я была убеждена, что не выживу, что никогда не выберусь оттуда. В то время я представляла, что Амос тоже находится в лагере, где-то там, в зоне, куда я не могла попасть, и была уверена, что если кто-то и сможет пережить такое, то это он. Эта мысль меня очень утешала. – Она сделала паузу, повозилась со своим ожерельем из бутылочных пробок, затем продолжила: – Он был действительно исключительным человеком, мой Амос. Подумать только, он сделал это ожерелье для меня во время нашего пребывания в Сан-Витторе. Он был очень искусен в разных ремеслах, его отец работал плотником и часто брал его в мастерскую, чтобы научить своему делу.

«Боже мой, – подумала с замиранием сердца Лаура, – она продолжает носить его и по сей день… Она была влюблена в него, будучи еще совсем юной девочкой, и до сих пор влюблена… Все эти годы она не переставала любить его. Ее жизнь действительно остановилась в Освенциме…»

Чувствуя себя ужасно виноватой за то, что пробудила в женщине эту застарелую боль, Лаура сказала себе, что пора уходить и оставить ее в покое. Однако сначала она должна была задать ей еще один вопрос. Последний, но главный вопрос, который она хотела бы задать сразу, если б не боялась ответа, и единственный, действительно имевший для нее значение; от него, можно сказать, зависело ее собственное будущее.

– Еще кое-что, синьора Лиментани, – сказала она с легкой дрожью в голосе. – У Амоса случайно не было шрама на одной из бровей?

Пожилая женщина вздрогнула от неожиданности.

– Да, конечно. Я сама видела, как он получил эту рану. Это случилось в школе. Амос бегал по классу и упал, ударившись о край парты. Повсюду была кровь – рассечение оказалось глубоким; потребовалось несколько швов, чтобы зашить его. Помню, меня очень впечатлило, что он тогда не проронил ни слезинки.

Лауру охватило чувство освобождения, настолько сильное, что от него кружилась голова. Это действительно были Амос и Лия Фелнер – те двое детей, которых она видела на вокзале, и теперь в этом уже не могло быть ни малейших сомнений. О простом совпадении речь уже не шла. Она не сошла с ума. Это был конец долгого кошмара.

* * *

Когда женщина с криками ворвалась в офис «Полфера», Меццанотте сидел за своим столом в комнате для офицеров. Он только что вернулся из насыщенного событиями патрулирования и хотел перевести дух хоть на несколько минут. В тот воскресный вечер на вокзале царил полный хаос. Помимо обычной суеты, связанной с возвращением людей с выходных, поломка циркуляционных систем в районе станции Ламбрате вызвала целую цепь задержек и отмен рейсов, и успокоить пассажиров, измученных бесконечным ожиданием и противоречивой информацией, распространяемой информационными табло и громкоговорителями, оказалось далеко не простой задачей для сотрудников железнодорожной компании. Именно в таких случаях хроническая нехватка персонала в отделе ощущалась сильнее всего.

– Помогите! Мой сын, они забрали моего сына! Помогите мне, пожалуйста!

Эти крики вырвали Меццанотте из его кресла. Вместе с несколькими коллегами он прошел по коридору к входу. На одном из пластиковых сидений в зоне ожидания сидела рыдающая женщина. Вокруг нее уже образовалась толпа полицейских. Женщина лет сорока, в антрацитовом летнем костюме с пятнами крови на одном плече, с дизайнерской сумочкой и дорогой прической, чередовала рыдания и бессвязные фразы в объятиях старого Фумагалли, который уговаривал ее успокоиться. Кто-то протянул ей бутылочку воды, из которой женщина сделала маленький глоток, кто-то – бумажный носовой платок, которым она сначала вытерла слезы, а затем шумно высморкалась в него. Тем временем прибыл комиссар Далмассо. Взяв ситуацию в свои руки, он принялся расспрашивать женщину.

Лавиния Поли, сорока двух лет, дизайнер интерьеров, разведена. Возвращаясь из Гардаленда[29] с семилетним сыном Маттео и прибыв на вокзал с опозданием более чем на час, они вышли из поезда последними, потому что ребенок захотел в туалет. Они ехали в последнем вагоне, и в конце платформы 12 уже никого не оставалось. Синьора Поли отправилась в путь, взяв за руку своего уставшего и хнычущего ребенка. Вскоре после этого она почувствовала, что ее грубо схватили сзади. Нападавший пытался утащить ее за собой, зажав ей рот, но ей удалось ударить его локтем в лицо. Кровь на ее одежде – это его кровь, она полилась из его носа или рта – неважно. В ответ он с силой оттолкнул ее, в результате чего женщина упала лицом на платформу.

Когда она пришла в себя, напавший на нее мужчина исчез. А с ним – маленький Маттео.

– Я хочу, чтобы вы блокировали все выходы, сейчас же! Никто не должен покидать вокзал! – приказал комиссар, проводя рукой по своему уже вспотевшему лбу. Затем, обращаясь к женщине, добавил более спокойно: – Не волнуйтесь, синьора, мы их найдем. Кстати говоря, можете ли вы дать нам описание человека, который на вас напал?

– Он был за моей спиной, я видела его лишь мельком, – сказала Лавиния Поли. – Он был высоким и худым, мне кажется. Одет в… не знаю, как это описать, что-то вроде темного плаща. И он был очень бледен, в этом я уверена. С большими выпуклыми глазами и белыми волосами.

Наступила внезапная тишина. Все присутствующие повернули головы в сторону Меццанотте, который до этого момента наблюдал за происходящим со стороны, не вмешиваясь.

Ему потребовалось всего несколько мгновений, чтобы осознать значение слов женщины. Затем он пробормотал: «Черт!» – и бросился вон из отдела.

* * *

Выйда на платформу отправления, Меццанотте обнаружил, что его путь преграждает стена многолюдной толпы. Тысячи людей, охваченные гневом и унынием, ждали, задрав головы, у табло, которые сообщали о все новых задержках поездов.

Рикардо бросился в толпу с криком: «Дорогу, полиция!» Он без колебаний раздавал направо и налево толчки и удары локтями, пролагая себе путь, но продвигался медленно. Слишком медленно.

Это был он, Рикардо знал. Это был Призрак. Блокировка выходов не принесла бы никакой пользы. Он не собирался покидать вокзал; это не было для него путем к отступлению. Вместо этого он сбежал в подземелья, где у него явно имеется свое логово. Если бы преступник добрался до этого укрытия, заметая следы, делать там полиции было бы нечего. Даже при наличии подкрепления им потребовалось бы несколько дней, чтобы выкурить его оттуда. А для ребенка это было бы слишком поздно.

В какой-то момент Рикардо столкнулся с потоком людей, идущих в противоположном направлении, спешащих к региональному эспрессу, о скором отправлении которого только что прозвучало объявление. Ругаясь сквозь зубы, он был вынужден отступить, чтобы его не раздавили, прежде чем ему удалось пробиться.

То, чего он все это время боялся и о чем тщетно пытался предупредить своего начальника, наконец произошло. Призрак решил перейти к человеческим жертвоприношениям. Он пытался похитить женщину, но получил отпор и захватил ее сына. Рикардо не мог сказать, что не ожидал чего-то подобного. Вот уже несколько дней, с тех пор как Далмассо окончательно свернул его расследование, инспектора мучили дурные предчувствия. Но тот факт, что он оказался прав, не принес ему никакого удовлетворения. В том, что произошло, была и его вина. Он не смог убедить комиссара в реальности угрозы, а затем, столкнувшись с запретом на продолжение расследования, слишком легко сдался, чтобы спасти свою задницу. Он мог бы сделать больше и лучше. Он должен был.

Когда Меццанотте наконец достиг начала платформы 12 и дорога перед ним снова стала свободной, он бросился бежать вперед. Сколько времени прошло с момента похищения ребенка? Двадцать минут? Полчаса? В любом случае, этого достаточно, чтобы Призрак бесследно исчез в подземельях вокзала.

На место происшествия уже прибыл полицейский патруль. Два офицера стояли, недоуменно глядя на пятна крови на земле – единственный видимый признак произошедшего. Одним из них был Черулло, с которым Меццанотте, к несчастью, уже имел дело. Другой знал инспектора только в лицо; его в порядке исключения направили в патруль для ликвидации последствий аварии на линии, а обычно он работал в качестве сопровождающего поезда.

– Вы нашли хоть что-нибудь, что может подсказать нам, в какую сторону он побежал? – задыхаясь, спросил Меццанотте. – Свидетели? Следы любого характера?

– Нет, инспектор, нам очень жаль, – извиняющимся тоном ответил ему постовой Черулло. – Ничегошеньки. Он словно растворился в воздухе.

– Но как это возможно, черт возьми? У него же был ребенок… – проговорил Рикардо, оглядываясь по сторонам и нервничая пуще прежнего. С каждой минутой шансы выследить Призрака и его заложника уменьшались, если уже не были равны нулю.

С того места, где они стояли, прямо перед краем сводов кровли, примерно в трехстах метрах от путей, до них доносились лишь приглушенные отголоски людского гвалта, бушевавшего вдали. Поблизости не было видно ни души. Чуть дальше, в центре платформы, спускались ступени, ведущие вниз к туннелю, соединяющему разные платформы.

– Вы туда ходили? – спросил Меццанотте.

– Разумеется.

– И что там?

– Ничего! – сказал Черулло, вконец раздраженный настойчивостью инспектора.

Рикардо отпустил двоих офицеров, решив, что доверять им не стоит. Он и сам может все проверить. Кроме того, у него не было другого выхода. Меццанотте побежал вниз по ступенькам.

Галерея была широкой, с низким потолком и плохо освещенной. По обе стороны от нее помимо лестницы, ведущей к путям, находились двери в ряд раздевалок и кладовых, предназначенных для обслуживающего персонала. Меццанотте осмотрел ее с обеих сторон. Никого не видно. Нерешительно помедлив с минуту, инспектор пошел налево. Он уже начал терять надежду, а при одной мысли о том, что этот ребенок может подвергнуться тем же пыткам, что и принесенные в жертву животные, его желудок сжался в мучительном спазме. Затем на ступенях одной из лестниц Рикардо заметил скрюченную фигуру. Человек был одет в поношенную грязную одежду и был занят подбором окурков с земли, которые он бегло осматривал, затем клал некоторые в карман, а остальные выбрасывал. Бродяга стоял к нему спиной, но его белоснежные волосы не оставляли сомнений в том, кто он. Меццанотте бросился к Генералу и положил руку ему на плечо.

– Эй, вы случайно не видели, как мимо проходил высокий бледный мужчина с ребенком?

Бездомный обернулся, широко раскрыв глаза от удивления. Затем отдал свое обычное воинское приветствие, но Меццанотте резко прервал его.

– Вы их видели? Вы знаете, в какую сторону они пошли? – настаивал он, повышая голос.

Ошарашенный Генерал продолжал молча смотреть на него. Рикардо схватил его за плечи и стал трясти, нетерпеливо повторяя свой вопрос.

Через несколько мгновений выражение непонимания на лице старика превратилось в испуганную гримасу. До Меццанотте дошло, что он дико кричит и трясет бродягу, как тряпичную куклу. Он вдруг замер, вспомнив: Генерал немой и, даже если б захотел, не смог бы ему ответить.

– Прошу прощения, я потерял самообладание… Я не хотел причинить вам вред, – извинился он, заставляя себя успокоиться. – Пожалуйста, если мужчина и ребенок прошли мимо, вы можете кивнуть мне и, возможно, указать, в каком направлении они пошли?

Но пожилой бродяга скорчился на ступеньках, прикрыв голову руками, словно ожидая, что в любой момент в него могут выстрелить; не двигаясь, он смотрел на него полными страха глазами.

«Черт, – подумал Меццанотте, я напугал его до смерти… Даже если он вдруг что-то и видел, теперь из него этого уж точно не вытянешь».

– Валяй, иди, я тебя больше не задерживаю, – вздохнул он, выпрямляясь.

Генерал мгновенно вскочил и побежал по ступенькам так быстро, как только позволяла его больная нога.

Подавленный Рикардо пошел назад тем же путем, что и раньше. «Ты потерял его, смирись с этим», – сказал он себе. Когда инспектор шел со склоненной головой вдоль подземного перехода, его взгляд упал на небольшие красноватые пятна, едва заметные на темных мраморных плитах пола. Он наклонился, чтобы лучше рассмотреть их, затем тронул одно из них пальцем. Густая слизистая жидкость напоминала не успевшую высохнуть кровь. Ну да, Призрак же получил локтем по лицу, и из носа у него пошла кровь! «Возможно, еще не все потеряно», – подумал про себя Рикардо, оживая и начиная идти по этому еле заметному следу. Несколько раз он терял его – может быть, у преступника остановилось кровотечение или ему удалось заткнуть нос, – но потом новое пятнышко заставляло его вздохнуть с облегчением. Наконец он подошел к дверному проему, где капель крови было особенно много, как будто этот человек стоял там некоторое время. Он сделал еще несколько шагов вперед, но след здесь обрывался. На табличке рядом с дверью было написано «Раздевалка». Меццанотте положил руку на ручку. Дверь не была заперта.

Оказавшись внутри, он нащупал выключатель и включил свет. В комнате, не очень большой и, по-видимому, полузаброшенной, располагались ряды металлических шкафчиков, по сравнению с которыми те, что находились у них в отделе, могли считаться почти что роскошными, несколько скамеек и крючки, на которых висели различного рода инструменты. Других дверей не было, и спрятаться было негде. Куда подевался Призрак? Однако на полу виднелось несколько небольших красных пятен – знак того, что он действительно вошел сюда. Рикардо обшарил глазами раздевалку – и наконец увидел, что ряд шкафчиков немного отступает от стены.

Он попытался заглянуть в щель между стеной и крайним шкафом, но там было слишком темно. Сильным толчком инспектор отодвинул шкаф подальше. В стене обнаружилась дверь, судя по ее внешнему виду, постарше той, в которую он вошел. Меццанотте вспомнил, как железнодорожник Бельмонте говорил ему о невозможности обследовать все точки доступа в подвалы. Тогда Рикардо посчитал это преувеличением. Теперь он начал понимать, что тот имел в виду. Должно быть, эта дверь не использовалась так долго, что все забыли о ее существовании. Но кто-то вернул ее к жизни – и даже позаботился о том, чтобы прикрепить две ручки за шкафом, чтобы легче было поставить его обратно к стене. Кто-то сделал гребаный секретный проход.

Тот выходил на узкую винтовую лестницу, погруженную в темноту. Меццанотте взял фонарик с одного из крючков на стене. Чудесным образом фонарь все еще работал. Рикардо спустился на своеобразную площадку, с которой можно было попасть в освещенный неоновым светом служебный коридор; вдоль него шли трубы разных размеров и пучки кабелей. Казалось, коридор длился в обе стороны, насколько хватало глаз. Несколько пятен на пыльном полу указали инспектору направление, в котором двигался Призрак. Какое преимущество он мог иметь перед полицейскими? Он боялся быть замеченным, хотя ребенок и кровотечение из носа, должно быть, замедлили его. В голове Рикардо мелькнула мысль о том, что, возможно, следует вызвать подкрепление из отдела, но он тут же отбросил ее. Нельзя было терять ни минуты.

Меццанотте пустился бегом, останавливаясь каждый раз, когда видел очередную дверь. Многие из них были закрыты, некоторые открывались в пустые комнаты. С потолка то тут, то там свисали клубки оголенных электрических проводов, за которыми нужно было следить, чтобы избежать удара током. Из одной из труб сочился пар, который затем конденсировался, образуя небольшие лужицы на полу. Воздух, влажный и тяжелый, затруднял дыхание.

Если чувство направления не обманывало его, коридор шел параллельно путям, на промежуточном уровне между надземным вокзалом и подземной станцией, на которой Рикардо побывал несколько дней назад. Но он понятия не имел, куда этот коридор может его привести.

Обнаружив в одной из комнат груду перепачканных кровью тряпок, Меццанотте возликовал. Призрак, должно быть, остановился, чтобы обработать свой кровоточащий нос, что, вероятно, задержало его. Но была и плохая новость: на земле больше не было капель крови. Призраку удалось остановить кровотечение.

Рикардо побежал с новой силой. Через несколько минут он достиг поворота. Перед ним была металлическая дверь. Инспектор открыл ее. Темные лестницы вели вверх и вниз. Три возможных направления – и ни одного знака, который показал бы, в каком из них пошел Призрак. Проглотив ругательство, Рикардо собирался продолжить путь по коридору, но его внимание привлек шум где-то внизу. Держа фонарик перед собой, он начал спускаться по ступеням. В конце первого пролета луч фонарика выхватил из темноты движущуюся тень.

– Эй, стоять, полиция!

Воздух разорвал грохот выстрела, и из стены рядом с его головой вырвалось облачко пыли и бетонных осколков.

«Господи, да он вооружен, – подумал Меццанотте, прислонившись к стене с колотящимся сердцем. – Еще несколько сантиметров, и он вышиб бы мне мозги».

Рикардо выдернул пистолет из кобуры – хотя, пока у Призрака был ребенок, он не мог открыть ответный огонь – и с предельной осторожностью продолжил спуск. Достиг лестничной площадки. Лестница продолжалась дальше, но небольшая дверь рядом с ней была приоткрыта. Меццанотте проскользнул внутрь, оказавшись в непроницаемой темноте. Он почувствовал странный запах – смесь пыли, нафталина и кто знает чего еще. Протянув руку перед собой, наткнулся на что-то. На ощупь это напоминало атласную ткань. Занавеска, штора, что-то в этом роде… Как только Рикардо отодвинул ее в сторону, чтобы пройти, он заметил краем глаза справа от себя человеческую фигуру, очень близкую и нависающую над ним; одна рука была занесена для удара. На чистом инстинкте инспектор крутанулся в ту сторону и выстрелил. Голова силуэта буквально разлетелась на тысячу кусков, а остальное тело осталось неподвижным, стоящим в той же позе. Меццанотте направил на него свой фонарик. Это был манекен, одетый в богатую красно-белую церковную мантию, с поднятой в благословляющем жесте правой рукой.

– Но… Но что… – пробормотал Рикардо.

И тут он все понял. Когда-то Колелла, вскоре после перевода Рикардо в «Полфер», указал ему на приспущенный портшез вдоль Главной галереи, сказав, что это вход в старый музей восковых фигур, который уже несколько лет как закрыт. Меццанотте даже побывал там однажды в детстве, хотя почти ничего не запомнил. Он шел туда неохотно, потому что его должен был сопровождать отец, но, получив срочный вызов в полицейский участок, тот отправил его туда с дежурной няней. В общем, Рикардо только что снес голову восковому Папе Римскому. Какому именно, сейчас сказать было невозможно.

Он исследовал это место, осветив фонариком сначала Гитлера в партийной форме, отдающего нацистское приветствие, а затем Сталина, Рузвельта и Черчилля, намеревающихся разделить планету, сидя вокруг глобуса. Два проема, обрамленные портьерами, вели в другие комнаты этого мрачного, заброшенного музея. Рикардо заглянул в один из них. Там он обнаружил Данте, собирающегося переступить порог Ада вместе с Вергилием, Дракулу, стоящего с усмешкой у окна покоев спящей девы, – но ни следа Призрака и его маленького заложника. «Эти проклятые манекены все усложняют», – подумал Меццанотте, двигаясь к проему на противоположной стороне комнаты. Каждый раз, когда кто-то выступал из тени, он вздрагивал, думая, что это его противник. Направил было луч света в соседнюю комнату, но два выстрела заставили его поспешно отступить. К списку его проблем добавилась еще одна: благодаря своему фонарику он был легкой мишенью, в то время как Призраку, похоже, свет был не нужен. Похоже, этот гад мог отлично видеть даже в темноте.

Однако по крайней мере Рикардо понял, где спрятался Призрак. Выстрелы раздавались из-за ванны с голым парнем внутри, которого только что зарезала женщина в старинном костюме. Кто знает, кто это был и почему она это сделала…

С предельной осторожностью, не слишком высовываясь, он попытался исследовать окружающую обстановку. Когда фонарик высветил электрический щиток на стене за колонной из папье-маше – части «древнеримских» декораций, – Рикардо понял, что это как раз то, что ему нужно. Если б он смог включить свет, то восстановил бы баланс сил. Однако чтобы добраться до щитка, ему пришлось бы пройти перед местом, где затаился Призрак, преодолев несколько метров по открытой местности. В общем, положение было серьезным.

Инспектор сделал несколько глубоких вдохов и наскоро помолился, а затем бросился вперед, стреляя в воздух, чтобы не задеть ребенка. Когда он бежал сломя голову в темноту, с «Береттой» в одной руке и фонариком в другой, Призрак открыл ответный огонь. Меццанотте совершил дикий прыжок, приземлившись возле электрического щитка и снова оказавшись вне зоны поражения.

Он не успел поздравить себя с проявленной им акробатической ловкостью, как почувствовал резкое жжение в боку. Нащупал это место рукой, а когда поднес ее к глазам, с нее капала кровь. На лбу у него выступили бисеринки ледяного пота, а боль стремительно нарастала, обжигая его плоть. Это было первое пулевое ранение в его жизни. Но сейчас не время паниковать. Стиснув зубы, Рикардо задрал рубашку и осмотрел рану. Пуля вошла и вышла из его правого бока; попадание пришлось в целом по касательной и не причинило серьезного вреда, но кровь текла сильно. Еще немного, и он потеряет сознание; Рикардо уже чувствовал легкое головокружение. Нужно что-то быстро предпринять. И тут он понял, что у него больше нет пистолета. Возможно, тот вылетел у него из руки во время прыжка. «Как будто не хватало всего остального дерьма, – подумалось ему, – так еще и это…» Меццанотте поводил лучом фонарика по полу, но ничего не обнаружил. Возможно, при включенном свете он смог бы отыскать его…

Рикардо быстро поднял все рычаги на щитке, молясь, чтобы это сработало. Потоки яркого света один за другим залили залы музея.

То, что произошло дальше, стало для него неожиданностью. Долговязый и смертельно бледный, в потрепанном черном плаще, Призрак вышел из-за ванны, в которой отмокал агонизирующий мужчина. И тут же прикрыл глаза рукой, застонав: свет ослеплял его.

Каким бы сильным парнем ни был Меццанотте, он не знал, хватит ли его оставшихся сил на то, чтобы выдержать рукопашную схватку. Но не мог не воспользоваться этой долгожданной возможностью.

Инспектор набросился на Призрака, и оба они упали на землю. Прижав руку противника коленом и сжав его горло одной рукой, другой он с бешеной жестокостью наносил преступнику удары. Нужно было вырубить его как можно скорее, не давая ни секунды передышки, потому что долго Рикардо не продержаться – боль в боку становилась невыносимой.

Когда лицо Призрака уже превратилось в кровавую маску, он с трудом оттолкнул инспектора свободной рукой; его большие выпуклые глаза были наполнены дикой ненавистью. Затем, с ревом, в котором было мало человеческого, в последнем усилии спихнул с себя полицейского и потащился куда-то в сторону. Меццанотте, наконец-то заметив под стулом свою «Беретту», с трудом пополз по полу, чтобы достать ее. Но когда он повернулся, держа ее в руках, Призрак уже исчез. О продолжении погони не могло быть и речи. Даже просто встать на ноги было бы подвигом.

– Маттео! Маттео, где ты? – позвал Рикардо. – Я полицейский. Плохого человека здесь больше нет.

– Я… я здесь, – ответил ему дрожащий тоненький голосок. Меццанотте с трудом поднялся на ноги и, зажимая бок в попытках остановить кровь, подошел к ванне.

– Все кончено. Выходи, я отведу тебя к маме.

Из-за юбки женщины, вооруженной кинжалом, показалось испуганное личико. Рикардо погладил паренька по волосам.

– Всё в порядке? Он ведь не причинил тебе вреда, да?

Маттео покачал головой.

– Давай, пойдем отсюда, – сказал инспектор, взяв его за руку.

Еле держась на ногах и с затуманенным зрением, он вместе с ребенком направился к выходу. Они прошли мимо билетной кассы музея; здесь Рикардо сел на первую ступеньку лестницы, достал из футляра рацию и вызвал отдел. Ответил старый Фумагалли.

– Инспектор, куда вы пропали? Тут такое творится! Этот человек и его заложник пропали, комиссар совсем сбрендил…

– Я в музее восковых фигур. Ребенок со мной, в целости и сохранности. Немедленно пришлите кого-нибудь. И вызовите «скорую», я ранен.

Рация выскользнула из его руки. Тело онемело, стало очень холодно.

– Не волнуйся, сейчас за нами придут, – ровным голосом сказал Рикардо маленькому Маттео, прижавшемуся к нему.

После чего потерял сознание.

* * *

Помещение пронизывал запах дезинфектантов. Парень на кровати рядом наконец перестал стонать и теперь храпел, как запускающийся двигатель. Лежа с капельницей в руке, Меццанотте смотрел в окно, на крыши домов, на облака, переходящие из оранжевого в розовый и фиолетовый цвета. Фантасмагория заката… Рикардо все еще чувствовал себя вялым и немного сонным, но медсестра, которая время от времени заходила проверить его, объявила, что это было последнее переливание крови. Они оставят его под наблюдением еще на одну ночь и, если не возникнет осложнений, выпишут на следующее утро. По словам врача, накладывавшего ему швы, он справился. Пуля пробила бок, не повредив внутренние органы, и хотя Рикардо потерял значительное количество крови, ему удалось избежать геморрагического шока. Врач хотел было выписать больничный по крайней мере на неделю, но, не устояв против упрямства Меццанотте, нашел своего рода компромисс, в итоге заставив его провести хотя бы один день в абсолютном покое.

Сигнал мобильного телефона оповестил инспектора о том, что он получил текстовое сообщение. Хотя в местных новостях о событиях вчерашнего дня говорилось о его ранении – без подробностей или подчеркивания его роли в этом деле, – в полицейских кругах слухи распространились быстро, и много людей писали или звонили ему, чтобы узнать, как он себя чувствует, и поздравить его: в первую очередь Вентури и Карадонна, затем его друг Джакомо Кардини из отдела криминалистики, Колелла и другие люди из «Полфера», даже некоторые бывшие коллеги из Мобильного отдела. Аличе также коротко позвонила ему, проявив холодную вежливость. После разговора с ней у Рикардо сложилось впечатление, что они расстались не несколько дней, а несколько месяцев назад.

Он взял мобильник с прикроватной тумбочки и посмотрел на экран. Сообщение было от Лауры Кордеро. На его губах появилась улыбка. Этого он не ожидал.

«Я только что узнала, что случилось с тобой вчера. Правда ли, что тебя подстрелили и ты в больнице?.. Как ты?»

«Ничего серьезного, не волнуйся, – написал он в ответ. – Завтра меня выписывают».

«Здесь все говорят, что ты спас ребенка. Это то, что вы, полицейские, часто делаете, да?»

«Что?»

«Спасаете жизни».

«Да просто хобби, ничего больше».

Рикардо искал остроумный ответ, чтобы изобразить себя пофигистом, но в итоге прозвучало это как хамство. Лаура, к счастью, этого не заметила.

«Значит, ты был прав насчет того человека, что убивал животных? И что теперь будет?»

«Да. Он сбежал от меня уже во второй раз… Мы должны найти его и остановить, пока он не попытался снова… Что ты делаешь?»

«Ничего захватывающего. Я отчаянно учусь, через два дня у меня экзамен по физиологии».

«Значит, ты еще не успела найти себе какое-нибудь новое стремное дело?»

«Извини, но за кого ты меня принимаешь?»

«За человека, у которого талант влипать в неприятности, почти такой же, как у меня».

«Ахахах… Ты не единственный, кто так думает, даже Раймонди тоже в этом убежден».

Рикардо уже набирал ответ, когда получил еще одно сообщение:

«Вообще-то я тоже иду по чьему-то следу».

«Ты о ком?»

«Те двое детей, помнишь?»

Меццанотте нахмурился.

«Ты сказала мне, что ошиблась, что это ерунда».

«Это долгая история. И сложная».

«Было бы любопытно услышать ее».

«Рано или поздно я все тебе расскажу – по крайней мере, попытаюсь».

Его пальцы были быстрее, чем его мозг:

«У Фарида, после твоего экзамена?»

Ответ Лауры заставил себя ждать. Возможно, она закрылась потому, что он зашел слишком далеко, попытавшись тогда поцеловать ее… Но ей снова удалось удивить его:

«Почему бы и нет? Я с удовольствием!»

После того как они попрощались, Меццанотте еще долго пребывал в задумчивости. Эта девушка была настоящей загадкой, а его, как хорошего детектива, загадки любого рода всегда интриговали до невозможности. Рикардо начинало казаться, что противостоять влечению бесполезно – его тянуло к ней, и с этим он ничего поделать не мог. Будь что будет, решил Меццанотте.

* * *

– Значит, вы думаете, что он сделает это снова, инспектор? Вы действительно в это верите?

– Да, доктор Рицци. В течение нескольких недель он настойчиво и решительно убивал животных. Теперь же, когда решил перейти к людям, его не отпугнет неудачная попытка, – невозмутимо ответил Меццанотте, не обращая внимания на скептическую гримасу комиссара Далмассо, сидящего справа от него перед столом магистрата.

Выйдя из больницы, Рикардо вернулся домой, где почти непрерывно отсыпался в течение суток. На следующее утро он явился в офис, бледный и истощенный, но уже весь в предвкушении охоты.

Нападение, похищение, покушение на убийство – к этому времени имелись все предпосылки для начала настоящего расследования, и соответствующие документы уже были переданы в прокуратуру. Несмотря на то что перспектива поручить дело Меццанотте не особо радовала Далмассо, тот был вынужден пойти на это. Реши он иначе, это выглядело бы так, будто он хочет наказать своего подчиненного за то, что тот оказался прав, что выставило бы комиссара в плохом свете. Более того, это была одна из просьб заместителя прокурора Альфио Рицци, взявшего дело под свой контроль. Поэтому Далмассо хмуро пригласил Рикардо следовать за ним, и они вместе отправились в здание суда на первое адресное заседание по расследованию.

Альфио Рицци поправил очки на носу и пролистал досье, составленное Меццанотте; комиссар придал этому документу официальный вид задним числом, добавив то тут, то там подписи, печати и номера протоколов. Немного полноватый и вечно усталый, прокурор выглядел намного старше своих сорока пяти лет. Некоторая грубость в его манерах и чертах лица наводила на мысль о том, что он куда лучше смотрелся бы в спецовке, чем в костюме и галстуке, с гаечным ключом в руках вместо авторучки. Но Рицци славился тем, что был очень опытным и способным магистратом, и у Меццанотте сразу сложилось впечатление, что недооценивать его было бы ошибкой.

– Значит, об этом человеке, об этом Призраке, никому ничего не известно? Откуда он, как его зовут, почему он делает то, что делает, действует ли он один или у него есть сообщники… Да уж, нечего сказать, удачное у него прозвище!

– К сожалению, это так, доктор. У нас есть его отпечатки пальцев, но ни в одной базе данных он не числится, и хотя постоянно болтается на вокзале, никто в участке не знает, кто он такой. Я подозреваю, что у него есть сообщники, но в настоящее время это остается лишь гипотезой. Что касается его мотивов, то целью ритуалов, которые он проводит, является заискивание перед божеством по имени Коку и запугивание врага перед развязыванием войны. Какой враг и какая война, на данный момент, признаюсь, я не имею ни малейшего представления.

– Да, да, вся эта история с жертвоприношениями воду, которые якобы происходят в заброшенных подземельях… Тяжеловато переварить такое, не так ли? Если кто-то в самом начале посчитал, что это полная чушь, его нельзя в этом винить, – жестко заметил прокурор, вызвав у Далмассо довольную ухмылку.

– Я это понимаю, – ответил Меццанотте, ничуть не смутившись. – Тем не менее совпадение с церемониями африканской религии, описанными профессором Дель Фарра, слишком точны, чтобы считать их случайными. А растение, следы которого были найдены в желудке одного из убитых животных, обычно используемое в обрядах воду, очень редкое и произрастает только в Африке. Эта собака не могла проглотить его на улице.

– На данный момент реконструкция контекста, в котором произошло преступное событие, мягко говоря, расплывчата и запутанна, – подхватил Рицци. – Но нет никаких сомнений в опасности этого Призрака. Ребенка выхватили из рук матери и утащили в туннели под вокзалом… И вы это предвидели, инспектор, надо отдать вам должное.

Магистрат встал, давая понять, что встреча подходит к концу. Пожав руку двум полицейским, он заключил:

– Хорошо, синьоры, продолжайте искать этого парня. Может быть, вы сможете узнать о нем что-нибудь еще. Тем временем проявляйте максимальную бдительность на всей территории вокзала, на случай если он действительно намерен повторить свою попытку. Держите меня в курсе событий и, пожалуйста, помните, что для прессы пока остается официальная версия: это был просто хулиганский поступок. Я бы не стал тревожить граждан, пока у нас не будет большей определенности.

* * *

Лорис подошел к столику Лауры, воспользовавшись перерывом между интервью.

– Итак, как прошел экзамен?

– Скажем так, я его провалила, – ответила Лаура, так очаровательно сморщив носик, что сердце молодого волонтера сделало кувырок.

Двадцать четыре балла. Ее отец, когда она сказала ему об этом по телефону, был не слишком доволен. Лаура уверяла его, что обязательства перед Центром помощи не повлияют на ее оценки – но этот экзамен значительно снизил ее средний балл… С ней всё было в порядке – просто в то время у нее были совсем другие заботы.

– А, ну тогда и праздновать нечего, – пробормотал Лорис, разочарованный тем, что результат экзамена не сыграет ему на руку, как он надеялся. – Но сегодня вечером, когда мы закончим здесь, мы все же могли бы пойти выпить… Что скажешь?

Лаура посмотрела на него. Его накачанные в спортзале мышцы подрагивали от напряжения под рубашкой, ожидая ответа. Такой красавец и умница, как Лорис, мог бы запросто заполучить любую девушку на свете, но продолжал с завидным упорством ухаживать за Лаурой.

– Мне очень жаль, но я не думаю, что смогу. Вчера я занималась до поздней ночи и сейчас буквально засыпаю. В другой раз, может быть, – сказала она, ругая себя за то, что так и не смогла дать достаточно резкий отпор, чтобы отбить у Лориса охоту раз и навсегда.

– Он без ума от тебя, ты же ведь знаешь это, не так ли?

Вилма подошла к ней, когда бывшая модель вернулся к своему столику ни с чем.

– Да, но…

– Но у тебя на уме уже кто-то другой.

Лаура кивнула.

– Тот полицейский?

– Это трудно, – ответила она, опустив глаза. – Ты не поймешь.

– Конечно, пойму, – воскликнула женщина, возмущенно выдыхая; ее платиновые волосы растрепались. – Побаловать себя здоровой, беззаботной матрасной гимнастикой – это одно, но когда в дело вмешивается любовь, все становится намного сложнее.

Любовь… Была ли она влюблена в Рикардо Меццанотте? Желая быть до конца честной с собой, Лаура должна была признать, что, скорее всего, это правда. В конце концов, как еще она могла объяснить то, что нашло на нее несколько дней назад, когда она была на грани того, чтобы выдать свой секрет во время их обмена сообщениями, и почти пообещала сделать это при следующей встрече? После смерти бабушки Авроры, когда ей не с кем было поговорить о «даре», когда ей приходилось держать все это в себе, это всегда тяготило ее. Но почему Кардо?.. Потому что ее убаюкивала невероятная надежда: он сможет поверить и понять ее, и подобные откровения не отпугнут его.

Да, она влюбилась. Но время для этого было не самое подходящее. Пока нет.

Узнав, что маленькие брат и сестра действительно существовали, что у них были имя и фамилия, Лаура убедилась, что не впадает в безумие. Но этого было недостаточно, чтобы считать вопрос закрытым. Почему из всех депортированных, которые полвека назад разделили общую участь, появлялись только эти двое детей? Что отличало их от других? И как это возможно, что Лаура видит людей, которые были мертвы в течение стольких лет, что она все еще может воспринимать их эмоции, причем такие интенсивные? Такое с ней случилось впервые. Означало ли это, что она еще не представляет истинные масштабы своих способностей?

Был еще один вопрос, который мучил Лауру: что они хотели от нее? Как бы абсурдно это ни звучало, но у нее неоднократно возникало ощущение, что их глаза обращаются к ней с немой просьбой.

Пока она не найдет ответы и на эти вопросы, время не придет. Ни для любви, ни для чего-то другого.

11

– Хорошо, давайте попробуем рассмотреть дело с самого начала. Что мы знаем и особенно то, чего не знаем, – сказал Меццанотте, стоя рядом с белой маркерной доской с маркером в руке, в маленькой глухой комнате, которую уборщики отдела использовали как кладовку. Он сложил в углу веники, щетки и моющие средства, превратив комнату в штаб своей небольшой следственной группы. На стенах уже висели фотографии, карты и заметки.

– До сих пор я всегда все продумывал сам, а теперь мне нужно, чтобы вы помогли мне взглянуть на все эти вещи с разных точек зрения, заметить детали, которые я упустил, – продолжил он, обращаясь к Колелле и Минетти, расположившимся на двух табуретах вокруг небольшого столика, который вместе с металлическим стеллажом составлял единственную мебель в комнате.

Когда комиссар Далмассо объяснил, что может выделить ему в помощь максимум двух человек, причем не на полный рабочий день, а только до тех пор, пока нужды службы не потребуют направить их в другое место, Меццанотте не колебался. Конечно, один был ужасно неуклюжим, а другой – еще неопытным, но оба они неплохо соображали, и вообще Рикардо чувствовал необходимость окружить себя людьми, которым можно было доверять. Его выбор пал на них, несмотря на то что несколько других агентов сообщили ему о своей заинтересованности, даже те, кто еще несколько дней назад сторонился его как чумы. По возвращении после короткой госпитализации инспектор обнаружил, что климат в отделе значительно изменился. Спасение ребенка и подтверждение того, что Рикардо был прав насчет Призрака, начали разрушать стену враждебности и недоверия, которую возвели вокруг него коллеги. Однако все их рукопожатия, похвалы и прочие выражения одобрения его не особо радовали. Он чувствовал себя так, словно вернулся во времена Убийцы с кольцевой дороги. Больше всего ему было приятно видеть, как терзается от зависти Карбоне, глядя на его внезапную популярность. Колелла рассказал Рикардо, что, пока тот находился в больнице, суперинтендант чуть не разругался с двумя коллегами, которые отчитали его за фарс с чучелом кота. Его идиотская шутка в итоге обернулась против него самого.

Не то чтобы это было заметно или имело хоть малейшее значение в закутке без окон, но был уже поздний вечер. Несмотря на то что их смена закончилась, а Меццанотте, все еще выздоравливающий и принимающий антибиотики, чувствовал себя разбитым, он хотел еще раз подвести итоги первого дня своего официального руководства расследованием. Несмотря на все усилия, результатов пока не было.

Колелла был направлен в диспетчерскую, чтобы просмотреть записи с камер наблюдения. Он нашел еще пару записей, на которых Призрак рыскал по ночному вокзалу, но ни из одной из них невозможно было извлечь никаких новых зацепок.

Был проведен первичный осмотр территории подземелий. Всего десять человек на одну смену – вот и все, что мог предоставить ему Далмассо, хотя, разумеется, Меццанотте просил больше людей и на больший срок. Во главе с Минетти – Меццанотте координировал действия по радио из офиса – полицейские по ходу дела выгнали нескольких бомжей, засевших внизу, но в остальном вернулись ни с чем. Комиссар пообещал инспектору, что проверит, есть ли предпосылки для проведения нового рейда на следующей неделе, однако Рикардо опасался, что такими темпами они ничего не добьются. Подземная часть вокзала слишком велика, и требовалось гораздо больше человеческих ресурсов.

Была усилена патрульная служба. Все офицеры получили фоторобот Призрака, сделанный полицейским фотографом по описаниям Меццанотте, и были проинструктированы показать его любому, кто мог предоставить информацию. На тот маловероятный случай, если Призрак прятался не на вокзале, сообщение о розыске было также разослано по полицейским участкам города. Пока что результаты были нулевые – по всем направлениям.

Меццанотте нужно было что-то, что помогло бы ему совершить прорыв в расследовании, какая-то новая зацепка, новое следственное озарение… Он с нетерпением ждал отчета о результатах экспертизы на местах нападения на женщину и ее сына и последующей погони за преступником – и искал Амелию, которую попросил сообщить ему все, что она узнает о Призраке или подземельях в целом. Однако старой ведьмы нигде не было. Никто из известных болтунов и выпивох не видел ее уже некоторое время и не знал, что с ней случилось. Да, Амелия выбрала очень неудачное время для исчезновения…

– Итак, подведем итоги, – начал Меццанотте, время от времени прерываясь, чтобы сделать запись на доске. – Последние полтора месяца или около того наш подозреваемый убивал все более крупных животных в честь африканского божества воинов, а затем разбрасывал их трупы на вокзале в качестве предупреждения тем, кого он считает своими врагами. Поскольку угрозы пока не возымели действия, он решил провести человеческое жертвоприношение. Что мы знаем об этом человеке, которого на Центральном вокзале называют «Призраком» из-за его зловещей внешности, а также потому, что он всегда появляется ночью? Почти ничего; а то немногое, что знаем, путано и противоречиво. Возраст предположительно от сорока до пятидесяти, о судимостях сведений нет; по внешнему виду, он один из многих изгоев, живущих на вокзале, но, похоже, никто его не знает; он практикует воду, но сам при этом белый. У него есть убежище или логово где-то в подвальных помещениях, где проводятся жертвенные церемонии. Я подозреваю, что он живет там, внизу, и не со вчерашнего дня. Он слишком легко движется по этим галереям, а стало быть, знает их в совершенстве. Несмотря на то что пока все говорит об обратном, я убежден, что он состоит в некоей банде или секте…

– Извини, Кардо, – вмешался Колелла, – но как ты можешь утверждать, что он не просто одинокий шизик, действующий под влиянием черт знает каких фантазий?

Призрак – психопат? Шизофреник? Сумасшедший? Пока он боролся с ним, Меццанотте смотрел прямо в его пылающие глаза, наполненные какой-то яростной экзальтацией…

– Именно потому, что Призрак, по всей вероятности, сумасшедший, я и не думаю, что за всем этим стоит он один. Подумайте об этом. Тайные ритуалы, требующие редких экзотических ингредиентов, заброшенная дверь, превращенная в секретный проход, старая фреска, написанная кем-то, кто явно умеет рисовать… Как это может быть работа одного человека, тем более выжившего из ума?

Настала очередь Минетти взять слово.

– Не то чтобы я был экспертом, инспектор, но я слышал, что нигерийская мафия использует ритуалы воду, чтобы подчинить себе проституток, которых она эксплуатирует. Не может ли он быть частью этого?

– Я тоже думал о чем-то вроде этого. Но вынужден огорчить тебя: в этом районе никогда не гнездились нигерийцы… И потом, насколько мне известно, белых среди своих партнеров они не держат. Но рискну предположить, что это может быть менее структурированная банда, состоящая из людей разных национальностей, включая и нигерийцев, которая, возможно, сформировалась прямо здесь… Второй вопрос в том, с кем у них вражда. Конкурирующая банда, претендующая на территорию? Могут ли эти люди в военном снаряжении, которых видели преследующими Призрака в коридорах дневного зала, быть причастны к ней?

– Не знаю, я просто предполагаю, – оживился молодой агент. – Но что, если это не две группировки, а одна, которая разделилась на две фракции из-за внутренних дрязг?

– Да, не исключено; я об этом не подумал… Отличное замечание, Минетти.

– А я вот кое-чего не понимаю, – вмешался Колелла. – Если в основе всего лежит конфликт из-за контроля над подземными территориями, почему Призрак оставляет мертвых животных на поверхности? Разве не логичнее было бы оставлять их там, под землей?

«Да, почему?» – устало подумал Меццанотте.

– Ты прав, черт возьми; на самом деле это не имеет смысла. Кстати, если они используют подземелья в сомнительных целях, им не стоит рисковать привлечением нежелательного внимания… Поздравляю, Филиппо, ты только что разрушил нашу реконструкцию фактов.

Он уныло смотрел на то, что записал на доске. Это была сборная солянка из вопросов без ответов, диких гипотез и противоречивых фактов. Прокурор Рицци был прав, оценивая их знания по делу как туманные. Возможно, только сам Призрак мог бы объяснить, как все есть на самом деле. Им обязательно нужно было поймать его, и лучше бы поторопиться. Хотя комиссар Далмассо, продолжавший недооценивать проблему, сказал, что, по его убеждению, Призрак вышел из игры и, осознав, что издеваться над людьми – это совсем другое дело, чем издеваться над животными, запаниковал и бросился бежать, Меццанотте, напротив, был уверен, что Призрак повторит свою попытку. Он мог быть сумасшедшим, но ничего не боялся. Если он действительно считал, что находится под защитой Коку, бога, дарующего непобедимость в бою, то никакие препятствия не могут его остановить. И чтобы помешать ему найти новую жертву, усиленного наблюдения на вокзале было бы недостаточно. А найти ее среди отчаявшихся людей из «Отеля Инферно» или тех, кто обитал внизу, ему не составило бы труда, даже не высовывая носа из подземелья.

* * *

Меццанотте знал, что сегодня тот самый день, с момента как открыл глаза утром, хотя, учитывая все, что произошло за последнее время, даже не задумывался об этом – по крайней мере, сознательно. Как и каждый год, это осознание проявилось в виде узла, болезненно сжимавшего его желудок. Потянувшись, он выключил будильник, встал с кровати и скользнул в душ, где пробыл очень долго. Вернувшись в свою комнату, с полотенцем, обернутым вокруг талии, достал из глубины шкафа темный костюм – любой, кто знал Рикардо, удивился бы, настолько мало тот ему подходит. В конце концов, не он его покупал, и он точно знал, сколько раз надевал его: это был уже шестой. Ему пришлось несколько раз переделывать узел на галстуке перед зеркалом, прежде чем он смог сделать это правильно. Затем Рикардо перешел на мини-кухню, где приготовил мокко и поставил его на плиту. В ожидании, пока поднимется пенка, он отправил со своего мобильного телефона два текстовых сообщения с одним и тем же текстом: «В восемь?» Поискал в шкафу чистую чашку. Не найдя, достал одну из тех, что были сложены в раковине вместе с кучей грязной посуды и столовых приборов, и ополоснул ее под проточной водой. Не успел он допить свой кофе, как пришли два ответа: «Хорошо» и «Отлично, увидимся там». Рикардо сделал последний глоток, бросил чашку обратно в раковину и вышел из дома.

* * *

В то утро в доме Кордеро царила необычная суета. Двое слуг-филиппинцев сновали туда-сюда между входом и лифтом, таская сумки и чемоданы, Энрико нервно мерил шагами комнаты, не отрывая от уха мобильный телефон, делая один звонок за другим, чтобы уладить последние деловые вопросы перед отъездом, а взволнованная и сияющая Соланж постоянно поднималась и спускалась по винтовой лестнице, соединяющей два этажа квартиры, чтобы достать одежду и различные аксессуары, без которых, как она вспомнила в последний момент, совершенно не могла обойтись. Ее энтузиазм был подлинным. Наконец-то ей удалось уговорить мужа взять отпуск: пять дней на эксклюзивном курорте в Коста-Рике, со всеми удобствами, но изолированном, где, как заверила ее подруга, практически нет мобильной связи, так что Соланж была уверена, что никто им не помешает.

Сидя на кухонном табурете в футболке на два размера больше и доходившей ей до середины бедра, Лаура бездумно ела хлебцы, макая их в чай, не обращая внимания на суматоху за дверью. Ее мысли были в другом месте. Она много думала об этом – и теперь знала, что делать. Всю свою жизнь Лаура считала «дар» своим несчастьем, с которым ей приходится жить как с врожденной болезнью, уродством или чем-то в этом роде. Она всегда пыталась избежать этого ценой возведения барьера между собой и миром, и этот барьер мешал ей жить полной жизнью. Но потом, когда она испугалась, что ее особые способности не такие уж и особые, ее одолела тревога. Ведь это означало бы, что она безумна. И не только это. Лаура чувствовала себя потерянной, словно перенесла ампутацию; смотрела в зеркало и не узнавала себя. Возможно, она никогда не сможет до конца понять этот «дар» или научиться полностью его контролировать, возможно, он будет продолжать причинять ей боль и создавать проблемы, – но, к лучшему или худшему, он был ее частью. Важной частью, которая помогла определить ее, сделать такой, какая она есть…

– Нам пора.

Лаура пришла в себя. В дверях кухни появились ее родители. Втиснутая в облегающее платье яркого цвета, в широкополой соломенной шляпе и солнцезащитных очках, усыпанных блестками, Соланж выглядела как настоящая пин-ап-модель 1950-х годов.

– Хорошо. Развлекайтесь, – сказала Лаура, вставая, чтобы попрощаться с ними.

– Уверена, что, пока нас нет, ты не хочешь, чтобы Ана и Хуан приходили хотя бы на несколько часов в день? Только чтобы прибраться и приготовить тебе что-нибудь поесть…

– Нет, мама, – ответила Лаура, когда они расцеловались в щеки, лишь слегка касаясь друг друга. – Я прекрасно справлюсь сама. Пусть они тоже воспользуются возможностью устроить себе маленький праздник.

– Как пожелаешь, – сказала ее мать, пожимая плечами. – Будь умницей и береги себя.

– И учись, – добавил ее отец, обняв ее. – Очень не хотелось бы таких оценок в дальнейшем.

Лаура смотрела, как они уходят. Еще до того, как за ними закрылась входная дверь, она снова задумалась.

С тех пор, как девушка начала посещать Центр социальной помощи, она сильно изменилась – открыла в себе силу, большую, чем когда-либо могла себе представить. Она не обязана жить затворницей, у нее много дел. Прежде всего, поскольку Лаура была наделена определенными способностями – хотя, возможно, точнее было бы сказать, была ими одержима, – она могла использовать их, чтобы сделать что-то хорошее, тем самым придавая смысл всем страданиям, которые они ей причиняли. Благодаря волонтерству Лаура обнаружила, что может использовать их для помощи другим людям, и это занятие принесло ей такое удовлетворение, что она поверила в то, что нашла свое истинное призвание.

Теперь «дар» заставил ее почувствовать давнюю боль, которая десятилетиями неслышно доносилась из глубин Центрального вокзала и носителями которой были эти маленькие брат и сестра. Какой бы страх это в ней ни вызывало, Лаура не могла избежать встречи с ним. С тех пор как увидела звезды Давида, носимые детьми на рукавах, она не решалась попытаться подойти к ним; но если, как ей казалось, дети действительно чего-то хотели от нее, она должна была попытаться понять, что именно. Лаура знала, что у нее нет выбора, нет смысла избегать их. На этот раз она последует за ними, куда бы они ее ни повели. Она готова пойти до конца.

* * *

Над «Монументале» нависло молочное небо. Меццанотте шел по широким аллеям, затененным величественными деревьями, некоторые из которых были вековыми. В его ушах звучал хруст гравия под ногами. Как и в предыдущие разы, прежде чем Рикардо нашел верный путь, он заблудился в бесконечных просторах надгробий и мавзолеев, скульптур и часовен, построенных в самых разных стилях – одни внушительные и роскошные, другие мрачные и торжественные, третьи решительно экстравагантные.

Перед строгим черным мраморным надгробием уже стояли двое мужчин. «Вот они, – подумал Меццанотте, приближаясь. – “Три мушкетера” снова воссоединились, как делают каждый год…» Он остановился между Вентури и Карадонной, поприветствовал их кивком, на что они кивнули в ответ. Хотя здесь был похоронен его отец, Рикардо, как всегда, чувствовал себя в этом месте посторонним, незваным гостем.

Все трое долго молча смотрели на темное надгробие. Под выцветшей фотографией, на которой комиссар Меццанотте был изображен с зажатой между губами сигарой и с угрюмым взглядом, который Рикардо был способен выдержать не больше чем при жизни, золотыми буквами были выгравированы только его имя и две даты – 1942–1998. Из металлической вазы у подножия могильной плиты торчал букет живых цветов, несомненно принесенный Вентури, единственным верующим среди них, для которого подобные жесты действительно что-то значили.

– Никаких новостей нет, не так ли? – спросил Рикардо заместителя квестора, хотя почти не сомневался в том, каким будет ответ.

– Нет, Кардо, – ответил Вентури. – Конечно, расследование убийства полицейского никогда не закрывается официально, но дело Альберто практически закрыто, и оно останется таковым, если только где-то не появятся новые зацепки, на что, признаюсь, уже никто не рассчитывает.

Рикардо знал это. Сегодня была пятая годовщина смерти его отца, а обстоятельства его убийства были столь же туманны, как и в день, когда оно произошло. Десятки полицейских обошли все возможные места, не найдя абсолютно ничего. Ни улик, ни подозреваемых. Он знал это очень хорошо, потому что досконально изучил документы следствия.

Прошло еще несколько минут; затем Карадонна, необычайно молчаливый сегодня, объявил, что, к сожалению, ему нужно уйти. Лицо у него было осунувшееся, а под глазами – мешки, словно он уже долгое время не высыпался.

– Что случилось, Томмазо? – спросил у него Меццанотте. – Вид у тебя хреновый.

Карадонна растянул губы в неубедительной пародии на улыбку.

– Не волнуйся, Кардо, это все ерунда… Но тебе придется меня простить. На работе завал, только и всего. Дам тебе, пожалуй, совет – не будь идиотом, не начинай свое дело. От этого одни расстройства – и куча обязанностей.

Он несколько поспешно обнял Рикардо и отправился в путь.

– Подожди меня, я тоже иду, – отозвался Вентури. – Через полчаса у меня встреча с квестором. А ты что будешь делать, Кардо?

– Думаю, я побуду здесь еще немного.

– Если хочешь, я останусь с тобой…

– Нет, нет, не волнуйся.

– Ты уверен?

– Да, идите.

Оставшись один, Меццанотте присел, положив руку на гладкий холодный мрамор, и закрыл глаза. Почему год за годом он продолжает приходить сюда? Перед могилой отца Рикардо испытывал лишь угрызения совести и стыд. Что, это именно то, что он искал? Эти визиты напоминали ему обо всем том, что осталось нерешенным между ними – теперь уже навсегда, – и об обещании, которое он дал на этой самой могиле. Обещание, которое не смог сдержать.

* * *

В тот момент, когда получил эту новость, я был едва в состоянии ее осмыслить. Ничего странного – в то время я почти все время был пьян или под кайфом.

Накануне вечером я играл с группой «Иктус» в альтернативном клубе недалеко от Павии. Зал, где мы выступали, представлял собой подвал, пропитанный дымом и потом, смешанными с перегаром, заполненный шумными ребятами, толкающимися в темноте, разрываемой вспышками прожекторов. Мы могли считаться музыкантами только номинально, конечно, – мы больше бренчали, чем играли. Мы делали в основном каверы, потому что у нас не хватало способностей для того, чтобы сочинять собственные произведения. Но вживую, блин, вживую мы были сильны, это да. Мы нещадно колотили по инструментам, прыгали и крутились по сцене как одержимые, круша всё вокруг, а Аго, наш вокалист, орал в микрофон таким хриплым голосом, что от него на душе кошки скребли. Энергия от нас перла такая, что люди с ума сходили.

После концерта мы пили пиво и катали «колеса» до самого рассвета на пару с особо рьяными фанатами. Я не помню, как мы вернулись в Милан, – наверное, это было чудо, что мы не разбили «Иктус-мобиль», наш шаткий фургон, – но факт в том, что около полудня я проснулся в комнате, которую делил с Аго в одном доме на Изоле.

Аго… Он столько лет был моим другом, а затем в одночасье мы перестали общаться. Черт знает почему. Думаю, я просто пропал бы, если б не покончил с этой сумасшедшей жизнью. Теперь, думая о нем, я понимаю, что на самом деле почти ничего не знал о нем – откуда он родом, была ли у него семья, даже фамилии его не знал. Для нас он был просто Аго. Худой как жердь и вечно обдолбанный – так что его прозвище было весьма точным[30]. На самом-то деле его звали Агостино.

Из полукоматозного состояния тем утром меня вывел парень, которому удалось меня растрясти – чтобы сообщить, что мне звонят. Аго тем временем таял в обьятьях некоей пышнотелой мадам – по какому-то непонятному принципу его вечно влекло к пампушкам. Все еще сонный и с затуманенным сознанием, я освободился от двух голых незнакомок, которые неизвестно как оказались в моей постели, и, пошатываясь, спустился по лестнице в коридор, где находился единственный во всем здании телефон – старинный черный бакелитовый аппарат, вмонтированный в стену.

– Кардо… – Что-то в тоне Вентури заставило волоски на моем затылке мгновенно встать дыбом. – Я только что узнал. Твой отец… его застрелили.

Я стоял неподвижно, глядя в пустоту, пока бывший коллега отца голосом, дрожавшим от эмоций, не ответил на вопрос, который он ожидал услышать, но так и не услышал.

– Он мертв, Кардо. Альберто больше нет.

Я мало что помню о последующих днях. Они исчезли в алкогольно-наркотическом тумане. Я использовал все средства, чтобы заглушить любой проблеск сознания. Но как только очнулся, боль и чувство вины обрушились на меня, как шакалы набрасываются на мертвую тушу.

Я не видел отца два года, и за это время мы обменялись не более чем двумя или тремя телефонными звонками, далеко не сердечными. Последний раз я видел его той ужасной ночью. Мое самое страшное воспоминание – все еще открытая рана, которая не перестает кровоточить.

Все свое детство я испытывал безграничное восхищение перед этим жестким, сильным человеком, который на работе арестовывал плохих парней и которого все считали героем. В детстве я мечтал стать полицейским, как отец. Моя мать умерла, и у нас не было других близких родственников, он был всей моей семьей. Его любовь и одобрение были для меня превыше всего. Но отец проводил дома очень мало времени, а когда бывал там, я всегда видел его мрачным и отстраненным. Свою привязанность ко мне он ничем не показывал. Ни улыбки, ни ласки, ни объятий. Отец, казалось, осознавал мое существование только тогда, когда меня можно было упрекнуть или наказать. На самом деле он был очень требовательным и отличался несгибаемой суровостью. Как бы я ни старался быть хорошим, как дома, так и в школе, этого никогда не было достаточно, чтобы заслужить его похвалу. Если я шел прямо, то просто выполнял свой долг, но стоило мне сбиться с пути, как начинались проблемы.

И вот со временем мое обожание переросло в обиду и недовольство. Во мне начали зарождаться зачатки бунта, пока что-то внутри меня не щелкнуло и я решил, что, если не могу заслужить его одобрение, буду искать его неодобрения: если хорошее поведение не заставит его гордиться мной, я буду злить его, ведя себя так плохо, как только смогу. По крайней мере, так ему будет сложнее продолжать игнорировать меня. Ругань и наказание всегда казались мне более привлекательными, чем безразличие.

Я пустился во все тяжкие: плохо учился в школе, дрался с другими детьми, сводил с ума разных нянь, которые занимались со мной, и никогда не упускал возможности ослушаться и солгать. По мере того как я взрослел, ситуация становилась только хуже. В седьмом классе я присоединился к банде хулиганов по соседству, затем наступили годы бокса и, наконец, период панк-музыки, который едва не довел отца до сердечного приступа – каким бы старомодным он ни был, он просто не мог видеть меня с «ирокезом», татуировками и пирсингом. Наши все более напряженные и конфликтные отношения дошли до переломного момента, когда, после посредственного окончания средней школы и поступления на факультет политологии, накануне защиты диплома я объявил ему о своем решении бросить учебу.

Наконец настала ночь, когда все разрушилось бесповоротно. За несколько дней до этого молодой парень, тусовавшийся в общественном центре, где располагалась наша репетиционная база, вернувшись поздно вечером с концерта, был избит до полусмерти горсткой местных неофашистов. Он провел два дня в коме и получил травму позвоночника. Врачи сомневались в том, что бедняга когда-нибудь сможет опять ходить. Тем не менее он смог описать нам нападавших. Когда коллектив, руководивший центром, с Аго в первых рядах, принял решение о карательной экспедиции, чтобы заставить их заплатить, я не мог остаться в стороне. Я не знал, что мой друг не ограничится, как все, арматурой и цепями, но возьмет с собой нож. Я понял это только тогда, когда увидел, как он всадил лезвие в живот одного из тех, кто ждал нас около дома. К тому времени я уже ничего не мог сделать, кроме как вызвать «скорую помощь» из телефонной будки, прежде чем убежать вместе с остальными. А на следующее утро мы услышали по радио, что наш избитый товарищ скончался в госпитале.

Вечером, вернувшись из полицейского управления – как обычно, довольно поздно, – отец ворвался в мою комнату. Он был вне себя. Хотя мы постоянно яростно спорили, я никогда не видел его таким расстроенным. Он выключил мою стереосистему и начал кричать на меня. Как только ему сообщили о ножевом ранении неофашиста, отец связал его с избиением, произошедшим несколькими днями ранее. Он знал, что я часто посещаю этот общественный центр, и вообразил, что я тоже участвовал в потасовке. Ему принесли запись анонимного звонка на номер 113, и, несмотря на мои усилия замаскировать голос, отец без труда узнал меня. Он держал это в тайне, хотя ему дорого стоило утаить такое от своих коллег, но, по его словам, это был лишь вопрос времени, когда они отследят личности виновных, включая меня. Это не была одна из моих обычных проделок. Это было убийство, и я рисковал получить несколько лет тюрьмы. Если я не хотел спустить свою жизнь в унитаз, то должен был сдаться и предложить следователям свое сотрудничество.

Я жестко возразил, что и не подумаю. Да, я тоже был там, но и пальцем не трогал того типа, и никогда не стал бы помогать полицейским упрятать моих друзей за решетку. Мы оба были вне себя от гнева, говорили друг другу ужасные вещи. В какой-то момент отец схватил меня за руку и стал трясти, крича мне в лицо, что мужчина не должен так себя вести и что сколько бы раз я его ни разочаровывал, ему еще никогда не было так стыдно за то, что я его сын. У меня перед глазами все поплыло. Я схватил его за горло и прижал к стене, замахнувшись для удара. Не знаю, что меня удержало, но в последний момент я толкнул его, повалив на землю. Впервые, глядя на него, лежащего на полу с ошеломленным выражением лица, я увидел в нем старика. Ненавидя его так же, как и самого себя, я быстро собрал вещи и сбежал из дома. Меня приютил Аго, у которого была комнатушка в одном странном месте, – и сделал это со всем радушием. Сначала мне казалось, что полиция вот-вот нагрянет к нам с обыском и арестует обоих, но этого не произошло. Беспокойство моего отца было явно чрезмерным – в конце концов у него не хватило духу осудить собственного сына…

Следующие два года я провел в огне неугасимой ярости. Будь то пьянство до беспамятства, драка или смелая езда по встречной полосе с выключенными фарами в ночи – я не останавливался. Если слова, которые я наколол на своей коже – «Будущего нет», – не стали для меня реальностью, то только по воле случая.

Потом моего отца убили. Воспоминания о той драматической ночи, когда я был близок к тому, чтобы избить его, никогда не переставали тайно мучить меня. Пару раз меня даже посещала мысль о попытке наладить отношения, но моя гордость и его неуступчивость во время нескольких телефонных разговоров, которыми мы обменялись, переубедили меня. Его смерть навсегда лишила меня возможности все прояснить и примириться с ним. Я никогда не узнаю ответ на вопрос, который так и не решился задать ему: что было не так со мной в детстве, что помешало ему полюбить меня?

Теперь, когда он был мертв, злость и обида уступили место горю. Я погрузился в черную яму, из которой через несколько дней меня достал Томмазо Карадонна – по крайней мере, временно. Он явился в общественный центр с темным костюмом, купленным по случаю – тем самым, который я впоследствии надевал на каждую годовщину смерти отца, – заставил меня надеть его, сделал все возможное, чтобы прочистить мне мозги и придать презентабельный вид, а затем потащил меня на похороны.

Я мало что помню о церемонии – только то, что меня поразило количество людей, толпившихся в церкви и вокруг нее: полицейские, сотрудники учреждений, простые граждане. Всех их объединяла скорбь, казавшаяся абсолютно искренней.

Когда через несколько недель я наконец вылез из этой ямы, то принял решение, которое ошеломило всех. Я осознал, что любой выбор, который я делал до этого момента, был не более чем попыткой отдалиться от человека, которого я никогда не переставал любить и которым восхищался; способом уничтожить его влияние на меня. Не сумев стать похожим на него, я хотел превратиться в его противоположность. После его смерти это уже не имело смысла, и из каких-то глубин моего подсознания всплыло старое детское желание: поступить на службу в полицию. Я не смог заставить отца гордиться мной, пока тот был жив, но все еще мог почтить его память, достойно нося форму.

Благодаря закону о помощи семьям полицейских, погибших при исполнении служебных обязанностей, я получил прямой доступ на курсы для офицеров-стажеров. Год спустя, в первую годовщину смерти моего отца, поскольку расследование его убийства не продвигалось, я торжественно поклялся на его могиле, что позабочусь о справедливости для него, выяснив, кто его убил.

К этому времени курс моего обучения почти закончился, скоро я должен был стать полноценным полицейским. Я убедил Дарио Вентури достать мне копию следственного дела и погрузился в бумаги. В течение многих лет я посвящал бо́льшую часть своего свободного времени изучению этих папок, но так ничего и не добился.

Мой отец был застрелен из крупнокалиберного пистолета с близкого расстояния; было три выстрела. Его тело обнаружили на складе в разрушенной промышленной зоне в Ламбрате. Что он там делал, никто так и не смог выяснить. Несмотря на то что в течение многих лет отец занимал должность комиссара, он не чурался непосредственного руководства некоторыми делами, но никому не говорил о расследовании, которое лично проводил в то время. Самой реальной версией было то, что он встречался с кем-то – возможно, с человеком, которым был позже убит. И этот человек был достаточно опытен, чтобы не оставить следов. Место преступления было вычищено до стерильности, что оставило криминалистов без работы. Свидетели не объявились, а орудие убийства так и не было найдено. Анализ телефонных разговоров отца и его переписки не дал никаких результатов. Все полицейские в городе допрашивали своих информаторов, однако не выжали из них никакой информации. В поисках возможных зацепок детективы пролистали файлы текущих расследований, которые лежали у отца на столе, но и это оказалось бесполезным.

За столь долгую и богатую арестами карьеру, как у комиссара Меццанотте, можно было нажить много врагов. Даже без учета тех, кто находился за решеткой или умер за это время, список тех, кто мог иметь на него зуб, оставался довольно длинным. Потребовалось время и усилия, чтобы проверить все его пункты, но никаких улик так и не было найдено.

В течение долгого времени я был убежден, что убийство мог осуществить его противник, бывший босс мафии Анджело Эпаминонда, избежавший ареста, – руками одного из своих пресловутых «индейцев». Однако Фиванец, которого мой отец лично уговорил стать пособником правосудия, уже много лет жил под чужим именем в тайном месте, и не было никакой возможности проверить его. Я так достал Вентури, что тот задействовал несколько своих «особых знакомств». И заверил меня, что Фиванца проверили со всех сторон, но он оказался чист как стеклышко.

За следующие два года расследование окончательно зашло в тупик. Дело можно было считать закрытым, и если не появятся новые зацепки, оно останется таковым навсегда. Утвердилось мнение, что комиссара Меццанотте убил какой-то ненормальный, убежденный в том, что разрушение мифа – единственный способ разобраться в своей дерьмовой жизни. Кто-то, не имевший с ним прямых отношений, но одержимый им и следивший за его подвигами в СМИ. И если его не мучают угрызения совести или желание поведать миру о своих подвигах, если он не решит объявиться и признаться во всем, его никогда не поймают.

Что касается меня, я упрямо продолжал расследование еще около года, но в конечном итоге тоже смирился. Я не смог. И меня не утешало то, что я оказался в хорошей компании, поскольку большего не смогла добиться вся квестура Милана. Однако я не смог сдержать свое обещание, так же как сейчас не смог выполнить его, пробившись в полицию.

Я потерпел неудачу. Во всех смыслах…

* * *

Сидя на табурете в в своей рабочей каморке, Меццанотте рассеянно рассматривал фотографии и заметки, которыми были увешаны стены. Пока его вынуждали работать в одиночестве и тайно, он был уверен в том, что в медленном продвижении дела виновата нехватка ресурсов. Теперь, когда официальное расследование шло уже третий день и в его распоряжении оказалось куда больше ресурсов, дело все равно еле двигалось. Наверное, потому, что Призрак больше не появлялся, возможно, ожидая, пока все успокоится; офицеры патрульной службы ничего не обнаружили; Далмассо все еще решал, разрешать ли вообще новый рейд в подземельях; а Амелии все еще нигде не было. Кроме того, замечание Колеллы заставило Рикардо вернуться к самому началу – нужно было понять, что на самом деле скрывается за этой историей. Вряд ли все началось со спора за территорию – в таком случае не имело смысла оставлять убитых животных на поверхности, поскольку имелся риск, что в «подземный» бизнес вмешается кто-то со стороны. Нет, это должно было быть что-то другое. Что-то, что он до сих пор даже смутно не мог себе представить.

Рикардо был в замешательстве, его разум бурлил. Вернувшись на службу после госпитализации, он полностью погрузился в расследование. Он только и делал, что работал над ним с утра до вечера, возвращаясь в свою квартиру только для того, чтобы поспать. Ему нужен был перерыв, несколько часов на то, чтобы отвлечься, перезарядить свои батарейки и очистить голову.

Мысли Меццанотте устремились к Лауре, о которой он ничего не слышал с тех пор, как они обменивались сообщениями, пока он находился в больнице. Экзамен она, должно быть, уже сдала… Рикардо взял мобильник и отыскал ее номер в телефонной книге.

– Привет, Кардо, – ответила девушка немного напряженным голосом.

– Привет. Я что, не вовремя? Ты занята?

– Я бы так не сказала… У меня выдался свободный час между занятиями, и я лежу на траве в монастыре на Статале и читаю.

– Отлично. Как прошел твой экзамен? Ты ведь его сдала, не так ли?

– Все обошлось, – уклончиво ответила Лаура. Судя по ее тону, углубляться в подробности она не хотела.

– Слушай, я хотел спросить, ты не против пиццы сегодня вечером? Мне нужно, чтобы кто-то забрал меня из офиса на несколько часов, иначе я тут совсем с ума сойду.

– Э-э, так ведь спасательные операции – это же твоя специальность, – со смехом воскликнула девушка. – Послушай, мне нужно кое-что сделать после работы в Центре, и я не знаю, сколько времени это займет. Если все сложится, то смогу позвать тебя на поздний ужин; если же не успею, давай отложим это на другой день, хорошо?

В этот момент Минетти распахнул дверь, размахивая листками какого-то факса.

– Отлично, буду надеяться на лучшее. Все, прости, мне пора бежать, – попрощался с ней Меццанотте и поспешно дал отбой. Затем, повернувшись к молодому агенту, спросил: – Ну, что там у тебя?

– Прибыло техническое заключение судебно-медицинской экспертизы, инспектор.

– О, как раз вовремя! Ты его уже посмотрел? Есть что-нибудь интересное?

– Я все изучил. На самом деле там не так уж и много. Отпечатки пальцев, которые совпадают с теми, что уже были в нашем распоряжении, но…

– Но то, что это был Призрак, мы знали сами, тут и без криминалистов все понятно… – Меццанотте фыркнул. – Что еще?

– Отчет баллистиков о гильзах и пулях, собранных в музее восковых фигур, инспектор. Там что-то есть, хотя мне не очень понятно, что это может означать.

– Давай, излагай.

– Техническим специалистам было довольно сложно определить оружие, из которого Призрак стрелял в вас, поскольку патроны были сделаны вручную и не подходили ни к одной модели пистолетов, представленных в настоящее время на рынке. В конце концов, увеличив радиус поиска, им удалось определить его. Но то, что они обнаружили, было… как бы это сказать… довольно странным.

– В смысле? Говори, Минетти, не томи, – проворчал Меццанотте, видя, как тот колеблется.

– Посмотрите сами, – сказал офицер, протягивая ему несколько листов бумаги, которые он вытащил из пачки.

Рикардо практически выхватил их у него из рук. По мере того как он читал, его лоб морщился все больше и больше. Закончив, инспектор поднял на молодого коллегу озадаченный взгляд.

– Пистолет времен Второй мировой?

– Да, босс, «Люгер P08». Я даже поискал его в интернете. Один из первых полуавтоматических пистолетов, когда-либо производившихся различными немецкими компаниями в многочисленных версиях в период с тысяча восемьсот девяносто восьмого по тысяча девятьсот сорок восьмой год, поставлялся вермахту во время Второй мировой войны. Похоже, желанная редкость для коллекционеров[31].

Меццанотте ничего не понимал. Как этот новый элемент вписывается в общую картину? Какое отношение к африканскому воду имеет военная реликвия времен нацизма? В этом проклятом расследовании каждая улика, которую они находили, усложняла ситуацию, вместо того чтобы прояснять ее. Это было так же неприятно, как пытаться собрать кусочки из разных пазлов: как ни старайся, не удается сложить разумную, целостную картину.

Однако по крайней мере в одном вопросе Рикардо сомневался все меньше. Церемонии воду, люди в военном снаряжении, самодельные боеприпасы, потайные двери, старое немецкое оружие… что-то странное происходило на темной и пустынной ничейной земле, простиравшейся под вокзалом. Что-то, в чем мертвые животные были лишь одним из аспектов, в чем участвовал не один человек, что происходило в течение длительного времени и о чем никто не имел ни малейшего представления. Что-то, что уже начало отбрасывать свою мрачную тень даже на поверхность.

* * *

Как только Лаура вышла за дверь Центра, прохладный вечерний ветерок коснулся ее обнаженных рук и ног, отчего по коже побежали мурашки. Она уже пожалела, что надела это платье. Не то чтобы в нем было что-то неприличное – просто льняное летнее платье, желтое с цветочным узором. Но довольно короткое, на тонких бретельках и из легкой ткани, мягко и легко прилегающей к изгибам тела; этого было достаточно, чтобы максимально подчеркнуть женственность Лауры весьма смелым по ее меркам образом. От нее не ускользнуло удивление Раймонди и других волонтеров, когда они увидели ее, и в течение всего дня Лаура чувствовала на себе взгляды большинства мужчин в комнате. У некоторых, включая Лориса, желание забурлило в крови с такой силой, что им мгновенно стало неловко.

О чем, черт возьми, она думала? На самом деле она все прекрасно понимала. Чтобы быть готовой к любому развитию событий, Лаура приоделась именно таким образом – хотя и не была до конца уверена, что, если то, что она собирается сделать, удастся, ей действительно захочется позвонить Рикардо Меццанотте.

Глупая, абсолютно глупая идея… Любовь – если это была она – толкает людей на глупые поступки. Одной лишь перспективы этого свидания, какой бы расплывчатой и неопределенной она ни была, было достаточно, чтобы погрузить Лауру в состояние возбуждения, вызвав в ней бурю смешанных чувств и самых абсурдных тревог. Одна из них, особо мучительная, заключалась в следующем: если, как и в прошлый раз, он отвезет ее обратно домой, следует ли ей пригласить его к себе? В таком случае вполне возможно, что между ними… Так, хватит об этом. Нынче не время.

Кроме того, после нескольких минут на улице Лаура поняла, что вряд ли это самый подходящий наряд для ночной прогулки по вокзалу. Прислонившись к фонарному столбу напротив нее, какой-то косоглазый парень наблюдал за ней с таким же видом, с каким голодная лиса нацеливается на птенца. На мгновение у Лауры возникло искушение сдаться и отложить все на другой день. Но это нужно было сделать, и именно сейчас. Чем скорее она решит этот вопрос, тем скорее сможет оставить его позади и продолжить жить дальше – и, возможно, даже попытаться выяснить, может ли Рикардо Меццанотте стать частью ее жизни…

Эмоциональный вихрь, так хорошо ей знакомый, жестко обрушился на Лауру подобно удару плетью, сметая сомнения и колебания. Она чувствовала, что выбрала правильный день. Пока эти ужасные эмоции, еще более мучительные оттого, что она теперь знала их происхождение, острыми когтями впивались в ее душу, Лаура искала глазами маленьких брата и сестру, но нигде их не находила. Она уже начала бояться, что в этот раз они не появятся, когда увидела, как двое детей выходят из-за дерева в маленьком саду. Амос и Лия Фелнер. На них по-прежнему была старомодная одежда – та самая, которую им пришлось надеть в день депортации – и повязки с желтыми звездами на рукавах. Как обычно, резко контрастируя с удушливым отчаянием, овладевшим Лаурой, они выглядели безмятежно и беззаботно.

Мельком глянув на нее, дети, прыгая и напевая, пошли вдоль сада, медленно погружающегося в темноту. Пытаясь сдержать слезы от душевной боли, Лаура пошла за ними. Время от времени Амос оглядывался через плечо, словно желая убедиться, что она все еще следует за ними. И Лаура его не разочаровала. Она вышла с ним и его младшей сестрой за пределы маленького парка, к трем квадратным аркам в устье дорожного туннеля, куда, видимо, они и направлялись.

Когда двое детей вошли в туннель, идя по одному из узких тротуаров, решимость Лауры дрогнула. Она боялась. Мрачный туннель был очень длинным и пустынным – лишь пара машин пронеслись мимо на большой скорости, да несколько бродяг ютились между колоннами вдоль пешеходных дорожек. Здесь Лаура могла стать легкой добычей для кого угодно. Но она дала себе слово, что на этот раз дойдет до конца. Она должна была узнать, что случилось с маленькими братом и сестрой, почему они явились к ней и что им от нее нужно. Она не могла отступить.

Выхлопные газы внутри туннеля мешали ей дышать, а желтоватый неоновый свет сверкал на покрытых граффити бетонных стенах, причиняя боль глазам. Лаура ускорила шаг, приближаясь к двум детям, отдалившимся от нее на несколько метров.

«Боже мой, – подумалось ей, – они кажутся такими осязаемыми и реальными! Ничто не отличает их от людей из плоти и крови…»

Лаура была достаточно близко, чтобы коснуться их, но даже не попыталась сделать это. Одна лишь мысль о том, что ее рука может пройти сквозь них, вызывала в ней неодолимое отвращение.

Куда они ее ведут? Чем дальше Лаура заходила в туннель, тем больше усиливались бурлящие внутри нее эмоции. Каким бы ни был их пункт назначения, он уже где-то рядом…

Достигнув больших металлических ворот в бетонной стене, в центре туннеля, Амос и Лия остановились. Лаура не могла объяснить, как это произошло, – вот они стоят здесь, а в следующий момент их уже нет… На ее глазах они растворились в небытии.

* * *

В тот день Меццанотте вернулся к Далмассо, пытаясь убедить его, что и помимо существования Призрака ситуация в «Отеле Инферно» достигла критической точки, и необходимо что-то предпринять, особенно в связи с предстоящим ремонтом. Но начальник лишь выдал обычные отговорки об организационных трудностях и нехватке персонала. Тупость этого человека, уступающая лишь его трусости, была просто пугающей.

При невозможности обыскать подземелья сверху донизу, используя достаточное количество людей, Рикардо было необходимо найти способ узнать о них как можно больше. Вспоминая свой утренний визит на кладбище, он задался вопросом: как бы поступил его отец, если б руководил этим расследованием? Какой блестящий выход из данного положения нашел бы острый ум комиссара Меццанотте?

Помощь Амелии, которая лучше всех знала секреты вокзала и имела доступ к различным источникам информации, закрытым для полиции, была бы для него ценнее, чем когда-либо, но никто уже давно не видел бездомную старуху. Рикардо начал бояться, что с ней случилось что-то плохое.

В конце концов инспектор попросил старого Фумагалли помочь ему изучить архивы. Если он прав в своем предположении, что происходящее под землей имеет давние корни, то следы этого можно найти в некоторых делах, которыми в прошлые годы занимался «Полфер».

Дежурный проводил его на нижний этаж и завел в небольшую комнату, затхлую и душную. Будучи немного побольше, чем кладовая, где Меццанотте устроил свою оперативную базу, она была забита папками, скоросшивателями и файлами; некоторые из них были втиснуты на неустойчивые металлические стеллажи, а другие – в коробки, сваленные на полу.

Следуя указаниям Фумагалли, единственного во всем управлении способного сориентироваться в этом хаосе, Меццанотте принялся в темпе рыться в папках, при тусклом свете трех голых лампочек, свисавших с затянутого паутиной потолка. Однако, к сожалению, на этот раз память Пьетро Фумагалли не смогла ему помочь. Тот не мог припомнить ни одного старого расследования, имевшего бы хоть какое-то сходство, пусть даже приблизительное, с делом Призрака. Более того, в ходе своих исследований Меццанотте заметил по разрывам в последовательности номеров протоколов, что файлы то тут, то там отсутствуют. В свое оправдание дежурный с плохо скрываемым смущением объяснил, что его коллеги не всегда предупреждают его, когда им нужно обратиться к архиву, что они берут папки, которые потом забывают вернуть или кладут не на то место, и что он один не может уследить за всем.

Скудная добыча, с которой Рикардо выбрался из этой горы пыльных бумаг, состояла из горстки досье, относящихся к некоторым расследованиям в подземельях вокзала за последние десять лет: пара смертей от передозировки, нападения на железнодорожников, женщина, изнасилованная двумя бандитами, и тому подобное. Это было все, что он смог отыскать.

Свет, проникающий через большие окна офицерской комнаты отдыха, уже начал отливать теплыми золотистыми оттенками заката, когда Меццанотте раздраженным жестом закрыл последний файл в стопке на своем столе и помассировал виски. Ничего. Он часами корпел над пожелтевшими отчетами и протоколами, но так и не смог ничего обнаружить. Ни в одном из этих старых файлов не было ничего, что могло бы помочь ему в расследовании. Рикардо посмотрел на часы: десять минут восьмого. Лаура еще не звонила, но вполне могла это сделать…

Пока он ждал, ему пришла в голову мысль попробовать поискать информацию в интернете. Не то чтобы он сильно рассчитывал на успех, но Колелла постоянно твердил ему, что сейчас в Сети можно найти информацию практически обо всем. В любом случае, ему нечего терять, кроме времени, которое он все равно потратил бы в офисе, не зная, как использовать его с большей пользой… Рикардо разбудил мышью экран своего компьютера и щелкнул по значку браузера.

* * *

В течение нескольких минут Лаура неподвижно стояла возле запертых ворот, потрясенная и недоверчивая. Эмоциональная буря, которая продолжала бушевать внутри нее, мешала ей ясно мыслить.

Что теперь? Возможно ли, что все произошло именно в этом месте? Что те двое детей просто исчезли, как только их задача была выполнена?.. Должно было быть что-то еще. Зачем им понадобилось вести ее в эту точку туннеля, где по обе стороны от ворот не было ничего, кроме небольших кучек макулатуры, использованных шприцев и прочего мусора. Какой в этом смысл? Если эта история вообще имела какой-то смысл, что далеко не очевидно…

Лаура еще не решила, что же ей делать, как вдруг раздался щелчок, за которым последовало жужжание; щелкнуло какое-то электрическое устройство, и ворота со скрипом открылись, жутко медленно. Лаура ждала, затаив дыхание, словно надеясь увидеть откровение, которое объяснит происходящее.

Вместо этого появился слегка помятый зеленый хэтчбек, внутри которого девушка увидела двух мужчин в комбинезонах; их лица были морщинистыми и усталыми. В течение нескольких секунд ворота оставались широко открытыми, затем механизм снова начал закрывать тяжелые железные ставни.

У Лауры не было времени размышлять о том, насколько опрометчивым был шаг, который она собиралась сделать. Она знала только, что хочет докопаться до сути, раз и навсегда. Девушка бросилась бежать, успев проскочить за мгновение до того, как за ней закрылись ворота.

Внутри она никого не обнаружила. Воздух был влажным, а температура – на несколько градусов ниже, чем в туннеле. Дрожа в своем слишком легком платье, Лаура сделала несколько неуверенных шагов вперед. Она оказалась в большой погрузочной зоне, частично освещенной несколькими неоновыми лампами. Вдоль одной стены стояли большие мусорные баки; кое-где виднелись поддоны, на которых были сложены ящики, а в углу – пара столов.

Страдания, страх и печаль, навалившиеся на Лауру, были сильны здесь как никогда. Ее лицо заливали слезы; все труднее становилось бороться с желанием упасть на землю и зарыдать.

Это были эмоции, вызванные мучениями не одного, а сотен людей. И если до этого момента Лаура чувствовала лишь их отдаленное эхо, которого все равно было достаточно, чтобы шокировать ее, то теперь их интенсивность была просто ненормальной. Как долго она сможет их терпеть?

Перед ней простирался огромный туннель, по обе стороны которого были припаркованы погрузчики и фургон. Из-за темноты, в которую он был погружен, невозможно было различить его глубину. Не зная почему, Лаура чувствовала, что именно туда ей и нужно идти.

Она заметила, что на левой стене есть панель с выключателями, и стала нажимать на них. Когда зажегся свет, Лаура вздрогнула от испуга. Прямо посреди огромного туннеля, который оказался не таким длинным, как она думала, появились Амос и Лия, рука об руку. Казалось, они ждали ее, неподвижные и призрачные, не переставая напевать детский стишок «Звездочка-звезда» с неправильными словами.

Звездочка-звезда,

Ночь уже так близко,

В комнате моей темно,

Я боюсь до дрожи…

Было ли это из-за резкого света, падающего сверху и отбрасывающего глубокие тени на их лица, или из-за мрачного запустения этого места, но теперь Лауре показалось, что дети выглядят очень тревожно. Когда она начала понимать, в какую ситуацию попала, одинокая и беззащитная, в запретной зоне в глубине вокзала, и никто не знал, где она, в ее голове пронеслась мысль: что, если они заманили ее туда, чтобы причинить ей боль? Лаура никогда не думала о том, что эти сущности – она не знала, как еще их назвать – имеют плохие намерения, что их природа зла.

Не будучи в состоянии полностью поверить в это, она сказала себе, что это невозможно, что она просто испугана и что никогда не чувствовала в них враждебности.

Набравшись смелости, Лаура двинулась к детям, которые по-прежнему пели:

Наверху, на крыше, – совы,

Монстры под кроватью

Клацают зубами.

Спать мне так страшно,

Но знаю, рядом с мамой

Страшно мне не будет.

Чем дальше продвигалась Лаура, тем больше ее поглощало невыразимое отчаяние. Она чувствовала, что вот-вот достигнет бьющегося сердца ужаса.

Затем произошло нечто такое, от чего у нее буквально побежали мурашки по коже. Когда давление чужих эмоций в висках стало настолько мощным, что, казалось, ее череп, не в силах вместить их, разлетится на тысячи кусочков, двое детей начали двигаться рывками, неестественно, и мерцать, как телевизионные картинки, нарушенные помехами. И повторяли песню все более громким и пронзительными голосами:

Звездочка-звезда,

Ночь уже так близко,

Ночь уже так близко,

Ночь уже так близко,

Ночь уже так бли…

Внезапно они исчезли. А вместе с ними и последний проблеск сознания, позволявший Лауре отличать чужие эмоции, вспыхивавшие внутри нее, от своих собственных. Это страдание теперь во всех отношениях было ее страданием, эта печаль – ее печалью, этот ужас – ее ужасом. Она упала на колени, рыдая, стоная, умоляя о помощи сама не зная кого. Наконец с огромной усталостью поднялась, пошатываясь, на ноги и, шаг за шагом, как автомат, достигла конца туннеля, ведущего в широкое пространство, где между рядами бетонных столбов проглядывали рельсы. Что-то вроде заброшенной станции метро…

Здесь было пустынно, но внезапно воздух перед ней начал сгущаться, превращаясь в размытые формы и фигуры, которые сначала казались сделанными из дыма, но, по мере того как их очертания становились все более четкими, обретали вещественность.

В кромешной тьме, пронизанной мощными прожекторами, теперь стояла толпа людей с испуганными взглядами. Мужчины и женщины, старики и дети с желтыми звездами на рукавах, нагруженные багажом. Десятки вооруженных солдат, одни в серой форме, другие в черных рубашках, с угрозами и побоями стаскивали их с грузовиков, а затем толкали к товарным вагонам.

В какой-то момент от группы отделился мужчина и побежал в ее сторону. Он пытался сбежать, как и рассказывала ей синьора Лиментани. Раздался выстрел, и мужчина рухнул на землю в нескольких метрах от нее. Солдаты выпустили трех собак, которые побежали вперед с лаем и пеной у пасти. В ужасе и беспомощности Лаура смотрела, как они набросились на беглеца, который еле полз, зажимая кровоточащее бедро. Одна из собак вцепилась ему в горло, а две другие яростно терзали его руки и ноги.

В толпе вспыхнула паника. Пока солдаты пытались восстановить порядок, Лаура, хотя и находилась во власти того же ужаса, который пронизывал этих несчастных людей, собралась с духом и попыталась определить, где находятся Амос и Лия. Ей не составило труда узнать их даже на расстоянии, поскольку они были одеты в ту же одежду, в которой она их видела при каждом их появлении: короткие шорты с лямками и берет на мальчике, красивое белое платье с маленькими цветочками на девочке. С ними был мужчина – несомненно, их отец, – который, воспользовавшись замешательством, подвел их к небольшой двери, наполовину скрытой за колонной, открыл ее и втолкнул внутрь. Он уже и сам собрался нырнуть туда, когда сзади к нему подошел эсэсовец. Он ударил его в спину прикладом своей винтовки и оттащил назад, к группе.

Лауру охватило внезапное головокружение. Она еще успела увидеть, как двое охранников в беретах и черных рубашках оттаскивают от этой двери пожилого мужчину, прижимающего к груди портфель, а затем ослепительная вспышка уничтожила все. Лаура рухнула на пол; ее глаза закатились, тело сотрясли жестокие спазмы.

* * *

Через пару часов Меццанотте решил, что с него хватит, и закрыл браузер. У него сильно болела голова, и он подозревал, что от этих поисков ему мало что перепало.

Если перечислять по порядку, то он наткнулся на:

– уфологический форум, где утверждалось, что под Центральным вокзалом живут рептилоиды – внеземная раса, с незапамятных времен втайне замышляющая поработить человечество, – и создали там свою секретную базу;

– некоторые новостные статьи, хранящиеся в онлайн-архивах различных газет, в которых сообщалось о тех же происшествиях, что и в файлах, с которыми он только что ознакомился;

– рассказ, размещенный в электронной библиотеке ужасов и научной фантастики, в котором автор вообразил, что во время работ на подземной станции, прилегающей к вокзалу, были обнаружены врата в ад, из которых пробираются некие демоны, чтобы сеять ужас и смерть в городе;

– блог группы самопровозглашенных «городских спелеологов» – диггеров, которые, демонстрируя талант повествования, намного превосходящий способности автора вышеупомянутой истории, хвастались тем, что знают местонахождение старого бомбоубежища на Центральном вокзале и уже провели там тайную экспедицию, внезапно прерванную макабрической находкой каких-то столбов, на вершине которых лежали человеческие черепа, пронзенные гвоздями и использованными шприцами;

– интервью с пожилым бывшим железнодорожником на сайте любителей поездов, где тот упомянул о расстрелах партизан и депортациях евреев, которые во время войны, в большой тайне, якобы проводили немцы в недрах Центрального вокзала.

Единственное, что вызвало его интерес, – интервью с железнодорожником. Если нацисты действительно использовали подвал, то вполне вероятно, что они также устроили там склад оружия, где Призрак мог найти «Люгер». Во время своего патрулирования Рикардо своими глазами видел грузы военных припасов той эпохи, брошенные на складах.

В остальном же все, что было связано с подземельями Центрального вокзала, казалось окутанным плотной дымкой мифов, легенд и бредней, через которую невозможно было ничего разглядеть.

Снаружи стемнело. Еще один день, выброшенный на ветер… Лаура не звонила и, видимо, не собиралась звонить. У Рикардо не было другого выбора, кроме как пойти домой и немного поспать.

* * *

Лаура открыла глаза, чувствуя себя ужасно вялой и измученной. Она лежала на земле, лицом в пыли, в темном пустынном месте. Что с ней случилось? Затем она поняла: у нее случился один из приступов. Каждый раз конвульсии высасывали из нее всю энергию. Она пролежала так некоторое время, прежде чем ей удалось подняться.

Постепенно в ее памяти всплывали шокирующие события, через которые она прошла. Лаура не верила, что когда-нибудь станет прежней после всего увиденного и пережитого той ночью.

Итак, насколько ей удалось увидеть, Амос и Лия Фелнер не погибли ни во время погрузки, ни во время путешествия в Освенцим. Их отцу удалось спасти их от депортации. Однако после этого о них больше никто ничего не слышал. Что же тогда случилось? Возможно, они были схвачены и убиты в последующие дни, а может быть, их заперли в подвале вокзала, пока они не умерли от голода… Затем ей в голову пришла другая мысль, но она была настолько абсурдной, что Лаура отбросила ее прежде, чем та полностью оформилась в ее сознании.

Девушка попыталась встать – понемногу, осторожно. Ноги подкашивались, голова кружилась, но она могла стоять. Оглядев себя, ужаснулась: она была вся перемазана грязью и сажей, платье измято и с прорехой на одной стороне, колени ободраны. Лаура достала из наплечной сумки маленькое зеркальце и, стараясь сдержать дрожь в руках, посмотрела на свое лицо. Час от часу не легче… Вид у нее был жуткий: волосы спутаны, щеки и подбородок в потеках и следах слез.

Она посмотрела на часы. Почти одиннадцать. Слишком поздно для ужина. Как бы отреагировал Кардо, если б она все равно позвонила ему? Конечно, Лаура не хотела показываться ему в таком виде, но и не могла смириться с мыслью, что вернется в свою пустую квартиру в одиночестве… Что она может рассказать ему из того, что с ней произошло? В этот момент ей просто хотелось спрятаться в его объятиях и хорошенько выплакаться…

Когда Лаура неслышными шагами шла к выходу, она несколько раз оборачивалась назад с отчетливым ощущением, что за ней наблюдают, ожидая каждый раз снова увидеть маленьких брата и сестру. Но призраки прошлого, обитающие в этом месте, вновь и вновь проживая свои жуткие страдания, исчезли без следа.

* * *

Выйдя из кабинета комиссара Далмассо, которому он только что докладывал о ходе расследования, Меццанотте был взволнован. Разговор получился недолгим, поскольку никаких новостей по сути не было, но начальник показался ему скорее самодовольным, чем рассерженным. Со своей точки зрения, Далмассо был абсолютно прав. Если Призрак, напуганный последствиями неудавшегося похищения, залег на дно где-нибудь в своих катакомбах, то и беспокоиться не о чем. Но Меццанотте с ним согласен не был. Если Призрак нанесет новый удар, то получится, что они сделали недостаточно, чтобы остановить его.

Вернувшись к себе, Рикардо проверил мобильный, который оставил на столе, но там не было ни новых сообщений, ни пропущенных вызовов. Он надеялся, что Лаура появится, после того как она продинамила его накануне вечером, но уже почти наступило время обеда, а от нее все еще ничего не было. Общение с ней напоминало Рикардо эмоциональные качели: в один момент она была весела и жизнерадостна, а в другой – немногословна и мнительна. Лаура напоминала ему растение, о котором как-то рассказывал ему Фумагалли, – то самое, что сразу закрывает лепестки, если к нему прикоснуться. Как там оно называлось? Мимоза стыдливая, кажется…

Меццанотте хотел ее услышать, но не хотел получить в ответ какое-нибудь нытье и отговорки, поэтому избегал звонить сам, просто отправляя ей сообщения, без намеков на пропущенную встречу.

Он только вернулся к работе, когда зазвонил его стационарный телефон. Это был дежурный.

– Инспектор, тут Леонардо Раймонди из Центра помощи. Он хочет поговорить с вами; говорит, что это срочно.

Сердце у Меццанотте екнуло.

– Хорошо, пусть пройдет.

Он подошел к двери комнаты офицеров, чтобы поприветствовать Лео, сердечно пожал ему руку и предложил кофе, от которого тот отказался.

Наконец руководитель Центра занял место за другим концом стола; стул скрипнул под его весом.

– Итак, что я могу сделать для вас? – спросил его Меццанотте.

Раймонди почесал густую черную бороду. Судя по обеспокоенному выражению его лица, случилось что-то серьезное.

– Понимаете ли, это по поводу Лауры Кордеро, одного из моих волонтеров. Вы встречаетесь, насколько я понимаю…

– Более или менее, – произнес изумленный Рикардо. – Но при чем тут я…

– Вы, случайно, не видели ее или не слышали о ней в последнее время? – перебил его Раймонди.

– Да, вчера утром. Мы почти договорились поужинать, но в итоге ничего не получилось… Простите, но я не понимаю, как это вас касается.

– Я беспокоюсь о ней, – ответил Раймонди. То, как он это сказал, вызвало у Меццанотте дрожь в позвоночнике.

– Почему? Что она на этот раз натворила? – спросил инспектор, вспоминая, как ему пришлось спешить, чтобы спасти ее от наркодилера.

– Лаура… – начал было Раймонди. Несмотря на свои размеры, в тот момент он казался хрупким и беспомощным. – Лаура исчезла.

Часть II. Внизу

Некоторые в своих скитаниях

Добираются до двери темными тропинками.

Георг Тракл

1

16 часов с момента исчезновения

– В каком смысле исчезла, простите? – спросил Меццанотте, напрягаясь.

– Сегодня утром была раздача еды и одежды нуждающимся, – объяснил Леонардо Раймонди. – Мы организуем ее один раз в месяц в сотрудничестве с организацией «Каритас». Лаура предложила помочь. Мы ждали ее в восемь, но она не появилась. Не позвонила, чтобы предупредить о своем отсутствии, ни мне, ни кому-либо из других волонтеров, и не отвечала на наши телефонные звонки. Это на нее не похоже, она очень серьезно относится к своей работе в Центре. Боюсь, с ней что-то случилось.

– Вы пытались связаться с ее родителями?

– Домашний телефон не отвечает. Лаура говорила мне, что они собираются уехать в отпуск…

Взгляд Меццанотте метнулся к его мобильному телефону. Ответа на отправленное недавно сообщение до сих пор не было. Он набрал ее номер, но механический голос сообщил ему, что номер недоступен. Рикардо снова посмотрел на Раймонди. Волнение руководителя Центра начало передаваться и ему. Насколько инспектор знал ее, Лаура вряд ли пропустила бы работу без предупреждения, если б только что-то не помешало ей.

– Когда вы видели ее в последний раз?

– Вчера, когда она покидала Центр. Думаю, это было около восьми часов вечера.

– Вчера утром по телефону Лаура сказала мне, что ей нужно что-то сделать после волонтерства, не уточняя, что именно. Вы случайно не знаете, что это могло быть?

Начальник Лауры покачал головой.

– Она мне ничего не говорила. В этом отношении она очень сдержанная девушка.

«Куда ты подевалась, Лаура? В какую еще передрягу попала?» – мысленно воззвал Рикардо.

– Не знаете ли вы, может, в последнее время она занималась каким-то особым случаем?

– Лаура внимательна ко всем случаям, которыми занимается. Как я уже сказал, она очень серьезно относится к своей работе в Центре. Слишком серьезно, если честно. Во всяком случае, мне в голову не приходит ничего конкретного.

– Она когда-нибудь упоминала о двух детях, судьба которых ее волнует? – Рикардо только что вспомнил, о чем Лаура писала ему в сообщениях, когда он был в больнице.

– Нет, не помню, – ответил Раймонди. – Хотя теперь, когда я думаю об этом, что-то припоминаю: несколько недель назад Лаура действительно расспрашивала всех, не замечали ли они детей, бродящих в одиночестве на площади Луиджи ди Савойя; она боялась, что их бросили или что-то в этом роде… Но больше разговоров об этом не было – по крайней мере, со мной.

Меццанотте несколько мгновений размышлял, нервно постукивая по столу ручкой. Затем сел за телефон и разузнал номер консьержа дома, где жила Лаура. После проверки тот сказал ему, что ее нет дома. И что накануне он ее не видел.

– Думаю, ничего страшного не случилось, – сказал Рикардо, стараясь успокоить и себя, и собеседника. – Скоро Лаура выйдет на связь, и все мы вздохнем с облегчением. Но на всякий случай я все равно подал бы заявление о пропаже. В таких случаях первые сорок восемь часов имеют решающее значение. Чем раньше начнутся поиски, тем больше шансов найти пропавшего человека.

17 часов с момента исчезновения

– Дочь Энрико Кордеро? Вы вообще знаете, Меццанотте, кто он такой? – воскликнул комиссар, отрывая взгляд от протокола допроса, который только что вручил ему его инспектор.

– Я думаю, предприниматель, – ответил Рикардо, который на самом деле имел об этом довольно смутное представление.

– Он возглавляет крупную фармацевтическую фирму. Сложно найти кого-то, подобного ему, – он очень влиятелен. Для нас это дело неподъемное.

Затем комиссар отпустил Рикардо, поспешив направить заявление в офисы главного прокурора, квестора и префекта.

Вернувшись за свой стол, Меццанотте вскоре понял, что не может сосредоточиться на работе. Он пытался дозвониться до Лауры еще несколько раз, но ее телефон был отключен. Конечно, мобильник мог разрядиться, потеряться, сломаться, его могли украсть, или попросту не было сигнала. Молчанию Лауры можно было найти с добрую сотню объяснений. Однако Рикардо никак не мог избавиться от неприятного чувства. В последний раз Лауру видели, когда она выходила из центра прослушивания, около восьми часов вечера накануне. То есть выходило, что ее никто не видел уже семнадцать часов. Слишком много. Он с трудом мог поверить в то, что, реши Лаура куда-то пойти или уехать, она не связалась бы за все это время ни с ним, ни с Раймонди. Кто угодно, но не Лаура. Это казалось ему попросту невероятным.

Если подумать, то причина, по которой она не предупредила руководителя Центра о том, что пропустит раздачу нуждающимся, могла быть той же самой, по которой она не позвонила ему накануне вечером. Если это так, то все, что с ней случилось, должно было произойти вскоре после того, как Лаура покинула Центр.

Ему вспомнился эпизод с пансионом «Клара». Он считал, что достаточно надавил на этого червяка-наркоторговца, чтобы убедить его бежать без оглядки. А что, если он ошибся? Не было никакой гарантии, что Артан, несмотря ни на что, не останется в этом районе, намереваясь отомстить Лауре или, возможно, заставить ее открыть ему, где укрылась Соня.

Что же ему теперь делать? Каждая минута бесценна, но, поскольку в дело были вовлечены высшие чины, машина расследования раскрутится не скоро. Как указал ему комиссар, это было особо важное дело, которое вряд ли можно поручить обычному железнодорожному полицейскому участку. Поэтому Меццанотте не обладал достаточными полномочиями, чтобы разобраться с ним самостоятельно. Но терять время было нельзя, и он не мог оставаться безучастным.

Рикардо связался с Мобильным отделом и сообщил данные албанского наркоторговца, попросив коллег под благовидным предлогом провести в отношении него проверку. Сотрудник полиции по борьбе с наркотиками заверил его, что сообщит ему об этом как можно скорее. Затем Меццанотте позвонил Шизику, которому приказал шевелиться и поспрашивать среди вокзальных наркоманов. Ему нужно было выяснить, не показывал ли Артан здесь в последнее время свою уродливую рожу, и, раз уж на то пошло, не видел ли кто-нибудь накануне Лауру в штаб-квартире Центра помощи между восемью и девятью часами вечера.

Что еще? В этот момент, решил Рикардо, самое срочное дело – пойти и опросить волонтеров Центра, видевших Лауру последними, до того, как ее следы были потеряны. Воспоминания действительно быстро стираются, и чем больше времени проходит, тем больше риск, что какая-то важная деталь навсегда канет в тумане памяти. После этого он напишет отчет, который будет передан тому, кому поручат это дело.

20 часов с момента исчезновения

– Доброе утро, я бы хотел поговорить с заместителем комиссара Де Фалько. Это инспектор Рикардо Меццанотте из «Полфера», центральный оперативный сектор Милана.

– Я ищу его, оставайтесь на линии, – сказала секретарша полицейского управления, затем перевела звонок в режим ожидания.

Едва вернувшись в участок, Меццанотте отправился узнать новости у своего руководителя, который сообщил ему, что расследование дела о пропавшей девушке было поручено заместителю комиссара Ренато Де Фалько из Мобильного отдела. Рикардо не знал его лично, но был наслышан о нем. Он считался крутым парнем и имел большой опыт в делах о похищениях. В 1980-х и 1990-х годах Де Фалько входил в состав межведомственных подразделений, созданных для расследования самых сенсационных похищений в городе. Если выбор пал на него, это означало, что высшее руководство серьезно отнеслось к этому вопросу. И что они опасаются худшего.

Меццанотте сразу же приступил к расшифровке и включению в служебный отчет записей, сделанных им во время посещения Центра помощи, которое, по правде говоря, дало довольно скудные результаты. Единственными значимыми свидетельствами были показания двух добровольцев, которых Леонардо Раймонди указал ему как наиболее близких к Лауре: Вилмы Нитти, броской и довольно хорошо сохранившейся шестидесятитрехлетней бывшей проститутки, и Лориса Капотонди, двадцатипятилетнего качка с кокаиновой проблемой за плечами, который тут же стал кипятиться. Никто из них не знал, какие дела могли быть у Лауры после работы, и не заметил, чтобы она была более нервной или обеспокоенной, чем обычно. Напротив, по словам Вилмы, на которую Лаура всегда производила впечатление человека, несущего неизвестно какую тайную ношу, в последнее время она выглядела более спокойной, как будто ей стало легче. Когда их спросили, заметили ли они в ней что-то странное или отличающееся от обычного, оба упомянули ее одежду: откровенное летнее платье, уже описанное Раймонди в его заявлении, явно необычное для той, кто всегда одевается очень скромно. Когда Рикардо спросил Вилму, знает ли она, почему Лаура надела его в тот день, та ответила с оттенком злобы:

– Честно говоря, я думала, что у нее свидание с вами, инспектор.

Начав допрос Лориса, Меццанотте задумался, не стоит ли включить этого красавчика в число подозреваемых. Вилма говорила, что он ухаживает за Лаурой, хотя и безуспешно. Это был мотив: гнев из-за постоянных отказов может довести человека до необдуманных поступков. Но в тот вечер Лорис был одним из последних, кто вышел из Центра, намного позже Лоры, и тем не менее он искренне беспокоился о ней и стремился к сотрудничеству. Среди вещей, которые он отметил, было то, что, уходя, Лаура повернула не направо, как всегда делала, чтобы добраться до своей трамвайной остановки на площади Четвертого Ноября, пересекая Вагонную галерею, а в противоположную сторону.

Выйдя из Центра помощи, Меццанотте осмотрелся. С левой стороны желающим покинуть площадь предлагались, по сути, три дороги: улица Ферранте Апорти, которая на большом протяжении шла вдоль путевой стены; подземный переход, через который можно было попасть на улицу Тонале, расположенную на другой стороне от вокзала; и улица Перголези, ведущая на площадь Кайаццо. По какой из них могла пойти Лаура? Возможно, ни по одной из трех, поскольку нельзя исключить, что, вольно или невольно, она села в поджидавшую ее машину.

…Раздражающая мелодия звучала в ухе Рикардо уже в двадцатый раз, когда его наконец соединили.

– Заместитель комиссара Де Фалько.

– Доброе утро, я инсп…

– Я знаю, кто вы, Меццанотте, – прервал его нарочито грубый мужской баритон на другом конце линии. – Я хорошо знал вашего отца. Я служил под его командованием много лет и могу сказать одно: вы не одного поля ягоды.

«Еще один, кому не понравилось, что я обличаю коллег, – вздохнул про себя Рикардо, – и кто считает своим долгом выказать мне свое презрение. Но неужели он думает, что отец позволил бы им все спустить с рук? Как, черт возьми, он мог такое подумать?»

– Да, хорошо, – ответил он, с трудом овладевая собой; ему нужна была информация, которую мог дать этот человек. – Я и не утверждал, что мы похожи. Мы оба понимаем, что второго такого нет на свете, не так ли? Послушайте, это я подал заявление о пропаже Лауры Кордеро, которую знаю лично. Я просто хотел узнать, выяснили ли вы что-нибудь, и предложить вам свое сотрудничество.

– Расследование только начинается, – сказал Де Фалько, смягчив тон, видимо удивленный его покладистостью. – Однако мы проверили: в больницах и моргах она не обнаружена. Пытаемся связаться с родителями, которые сейчас находятся на дорогом курорте посреди лесов Коста-Рики, но связь затруднена. Компания Энрико Кордеро взяла на себя ответственность за доставку сообщения, но, похоже, это займет некоторое время. Тем не менее они предоставили нам фотографию девушки и некоторую необходимую информацию. По словам консьержа и данным системы видеонаблюдения здания, где живет синьорина Кордера, она не вернулась домой после того, как ушла рано утром в пятницу. Мы уже обнародовали ее контактные данные и сделали запрос на доступ к записям ее телефонных разговоров и к движению средств на кредитных картах.

– Ее дом уже обыскали?

– Разумеется, мы намерены это сделать. Но предпочитаем сначала получить разрешение отца, прежде чем продолжить. Учитывая важность этой семьи, мобилизация ресурсов максимальна, даже если на данный момент нет особых причин для тревоги. Мы склонны исключить возможность несчастного случая или самоубийства, и пока ничто не указывает на то, что она была похищена. Наиболее вероятной гипотезой остается временное и добровольное исчезновение. Если хотите знать мое мнение… Она исчезла в пятницу вечером, и, если мы не найдем ее сами, в конце выходных она появится снова как ни в чем не бывало. В конце концов, кто может ее винить: она молода, красива, богата… Ее родителей здесь нет, чтобы присмотреть за ней, и она воспользовалась возможностью потусоваться где-нибудь с другом, возможно на роскошной вилле у озера, где они слишком заняты, чтобы заметить, что ее телефон разрядился, если вы понимаете, о чем я…

Меццанотте хотел возразить, что он ошибается, что Лаура не такая, но прикусил язык. Это было бы не очень профессионально с его стороны, и если он не хочет дать коллеге повод вычеркнуть его из расследования, лучше не ввязываться слишком эмоционально. Кроме всего прочего, мог ли он действительно исключить, что тот был прав? Рикардо практически ничего не знал о личной жизни Лауры. А когда он спросил ее об этом, она не ответила. Возможно, уже встречается с кем-то…

– Будем надеяться, что так оно и есть, – выдавил Меццанотте. – В любом случае, я хотел помочь и, чтобы сэкономить время, взял на себя смелость опросить операторов в Центре, где Лаура Кордеро работает волонтером. Я отправил вам свой отчет по факсу, прежде чем позвонить.

– Да, мне принесли, я как раз изучал его. Я пошлю одного из своих людей позаботиться об этом, а также получить записи с любых камер наблюдения в округе. В любом случае, спасибо, инспектор… – Де Фалько молчал несколько секунд, и Меццанотте уже решил, что разговор окончен, но тот добавил: – Вы сказали, что знаете ее. У вас есть что-нибудь еще о Лауре Кордеро, что может быть нам полезно?

Меццанотте колебался. Следовало ли ему доложить о своих подозрениях относительно Артана? Он рисковал попасть в неприятности. Де Фалько мог использовать против него тот факт, что он уладил дела в пансионе «Клара», скажем так, неофициальным путем. Рикардо решил пока помалкивать, но пообещал себе, что если найдет хоть малейшее подтверждение причастности албанского наркодельца к исчезновению Лауры, то немедленно сообщит ему об этом, даже если это будет означать рискнуть тем, что осталось от его карьеры.

– Нет, больше ничего.

– Вы в этом точно уверены, инспектор? – настаивал заместитель комиссара тоном, который теперь звучал завуалированно обвинительным. – Из вашего служебного рапорта я понял, что вчера вечером у вас с Кордеро была назначена встреча. Вы уверены, что ничего не упустили? Каков был характер ваших отношений с пропавшей девушкой?

– На что это вы намекаете? – возмутился Меццанотте. Пытался ли Де Фалько спровоцировать его или просто сомневался в его правдивости?

– Ничего, инспектор, ничего. Вы тоже знаете, что в ходе расследования необходимо изучить все возможные версии. Но давайте пока оставим это. Возможно, позже у нас будет возможность вернуться к этому вопросу, – заверил его Де Фалько, не скрывая своего удовлетворения тем, что ему удалось заставить Рикардо выйти из себя. – А теперь я должен попрощаться. И последнее: мы знаем, что делаем, и полностью контролируем ситуацию; самодеятельность нам тут ни к чему. Поэтому, пожалуйста, давайте работать и не предпринимать больше никаких инициатив в будущем. Разве вы уже не заняты тем, что гоняетесь за нищими и карманниками у себя на вокзале?

«Да пошел ты, высокомерный урод», – подумал Меццанотте, бросая трубку с такой силой, что все присутствующие в комнате офицеров вздрогнули.

20 часов с момента исчезновения

– Давайте, давайте, убирайтесь!

Пятеро выходцев с Востока, все тридцати-сорока лет, спустились по ступенькам, произнося сквозь зубы непонятные оскорбления на своем языке в адрес полицейских.

Поводом для вмешательства «Полфера» стали жалобы нескольких пассажиров на бродяг, нашедших убежище от жары в этот летний день на вершине одной из двух парадных лестниц, ведущих на железнодорожный этаж из вспомогательных атриумов. Маленькая группа расположилась на скамейках между внушительными колоннами, ведущими в Главную галерею, с большим запасом белого вина в картонных коробках. Сообщалось, что заметно нетрезвые люди приставали к проходящим девушкам и мочились на колонны. Меццанотте, слишком сильно нервничая, чтобы оставаться за своим столом, решил взять дело в свои руки, прихватив с собой и Колеллу.

Оставшись одни среди мраморных плиток, пропахших мочой и дешевым вином, двое друзей посмотрели друг на друга, качая головами. Те парни должны были просто поблагодарить их: к счастью для них, им не хотелось подавать рапорт за такую ерунду, поэтому полицейские просто позволили им уйти, даже не потрудившись установить их личности. Затем вернулись в отдел. Несмотря на то что вместо курток на них теперь были рубашки летней формы с короткими рукавами, Колелла был весь в поту.

– Есть ли какие-нибудь новости? – спросил он Меццанотте.

– Пока нет.

– Вот увидишь, все образуется. Должно быть, у нее случилась какая-то неприятность, из-за которой она пока не может выйти на связь, но скоро выйдет.

– Так думает и человек, ведущий расследование, но я не уверен, – ответил Меццанотте.

С того момента, как Раймонди заявился в офис, объявив об исчезновении Лауры, Рикардо охватило тревожное чувство, которое становилось тем сильнее, чем дольше длилось ее молчание. Он чувствовал, что что-то не так; непохоже на нее, чтобы она вот так исчезала. Но было и что-то еще. Его обеспокоенность показала, что Лаура небезразлична ему больше, чем он готов был признать это до данного момента.

Зазвонил его мобильный телефон. Увидев, кто это, Меццанотте поспешил ответить.

– Привет, инспектор.

– Шизик, что случилось? Узнал что-нибудь?

– Не о твоем дилере. Албанец не появлялся уже несколько дней, и некоторые из его постоянных клиентов начали вроде как добывать товар в других местах. Однако…

Наркоман замолчал. Меццанотте слышал, как он с кем-то разговаривает, но Шизик отодвинул свой мобильный телефон ото рта, так что Рикардо не мог разобрать, что он говорит.

– Однако?..

– Да, извини, – продолжил Шизик. – Я в киоске, том, что рядом с автомобильным туннелем под вокзалом, знаешь, да? Я разговаривал с одним парнем, который сказал, что видел, как одна девушка проходила мимо прошлым вечером, когда он собирался уколоться. Лаура Кордеро…

– Ты уверен, что это была она?

– Эй, теперь все здесь знают нового волонтера из Центра. Некоторые люди стали ходить туда только потому, что надеются на интервью с ней. Знаешь, она не только сексуальная, но и очень милая и отзывчивая. Всегда из кожи вон лезет, чтобы хоть как-то помочь таким, как мы.

– Хорошо, хорошо… Где это было?

Информатор не ответил, вернувшись к разговору с человеком, который был там вместе с ним.

– Шизик? Черт возьми, Шизик, ты еще там?

– Да, чувак, я здесь. Где что было?

– Этот парень, где он ее видел? Она была с кем-нибудь или одна?

– А, нет, он сказал, она была одна. Он видел ее в туннеле. Хорошее место для кайфа, тихое и укромное. Я и сам время от времени пользуюсь им, – ответил Шизик. – Слушай, мне пора идти…

– Куда собрался?! Я хочу поговорить с ним. Ты должен отвести меня к нему сейчас же!

– Я реально не могу сейчас, у меня дела.

– Хрен тебе, Шизик! Чего это тебе нужно свалить так срочно? Уколоться собрался?

– Извини, инспектор, я тороплюсь. Я позвоню тебе, как только смогу, клянусь.

И Шизик дал отбой. Меццанотте попытался перезвонить ему, но информатор отключил свой телефон.

23 часа после исчезновения

Рикардо посмотрел на часы над дверью комнаты офицеров: 7:08 вечера. Прошло уже два часа, а этот придурочный Шизик еще не появился. Где его, черт возьми, носит?

Несколькими минутами ранее ему позвонил коллега из отдела по борьбе с наркотиками. Труп, пролежавший в морге Бриндизи несколько дней, был опознан утром как Артан Керуши. «В него четыре раза выстрелили из пистолета калибра 7.65 мм, один раз в затылок – вероятно, в рамках разборок между наркоторговцами», – говорилось в отчете. В его кармане нашли билет на корабль до Влёры. Он хотел бежать в Албанию, говорил себе Рикардо, но поставщики поймали его раньше. По сути, это он убил его, но Меццанотте не чувствовал себя виноватым. Ни капельки. Гнусный кусок дерьма получил по заслугам.

Таким образом, Артан не имел к исчезновению Лауры никакого отношения, что, с одной стороны, радовало, но, с другой, все усложняло. Рикардо необходимо было поговорить с тем наркоманом, который утверждал, что видел Лауру, а для этого ему срочно требовался Шизик.

«К черту, – подумал инспектор, – пойду и найду его».

Выходя из отдела, он достал мобильник и уже собирался набрать номер Лауры в тысячный раз, но потом сдался. Бесполезно. Если б она, снова взяв трубку, увидела череду неотвеченных звонков, то, Рикардо был уверен в этом, перезвонила бы ему.

Оказавшись на улице, на площади Луиджи ди Савойя, он заметил среди прохожих хромающего Генерала. Сожалея о том, как обошелся с ним в прошлый раз, инспектор улыбнулся ему, поднеся руку ко лбу, но реакцией старого бродяги было недоуменное выражение лица и вжатая в плечи голова. Лишь только Меццанотте собрался подойти к нему и извиниться, Генерал резко повернулся на каблуках и заковылял прочь, оглядываясь. «Должно быть, действительно испугался», – подумал Рикардо, испытывая жгучее чувство вины.

У красочного киоска, прижавшегося к стене вокзала рядом со входом в подземный переход, собралась небольшая толпа. С первого взгляда и не догадаешься, но одно из лучших домашних мороженых в городе производилось именно в этом маленьком обшарпанном заведении.

Меццанотте подошел к нему сбоку, чтобы избежать скопления людей, и позвал одного из двух мужчин, находившихся внутри. При виде полицейской формы мороженщик поморщился, но тут же оставил торговлю и подошел к нему.

– Да, офицер.

– Инспектор, – поправил Меццанотте. – Ты знаешь Шизика?

– А кто ж его не знает?

– Я ищу его. Я знаю, что он был здесь пару часов назад.

– Он хороший парень, инспектор. Он колется, это правда, но и мухи не обидит…

– Мне просто нужно поговорить с ним, это важно, – попытался успокоить его Меццанотте. – У него нет проблем, с ним ничего не случится.

Мужчина недоверчиво кивнул, не открывая рта.

– Так ты скажешь мне, видел ли его, или мне позвонить в Совет по гигиене и предложить, чтобы они устроили тебе проверку? Нелегко соблюдать все санитарные нормы и правила в таком месте…

– Да, он был здесь, – сдался мороженщик, покачав головой. – Мы предложили ему фисташковый рожок с ванилью, если хотите знать. С ним был какой-то парень; думаю, они ушли вместе.

– Вы знаете, кто это был?

– Никогда не видел этого типа раньше. Но я готов поспорить на свои яйца, что он торгует наркотой.

– В какую сторону они пошли?

Мужчина указал в направлении улицы Ферранте Апорти.

Перейдя улицу напротив входа в подземный переход, Меццанотте бросил взгляд в темноту туннеля. О чем, черт возьми, думала Лаура, идя поздно вечером одна в этот мрачный водоворот? Почему, если она хотела попасть на противоположную сторону вокзала, не пошла своим обычным путем через Галерею делле Карроцце? Если предположить, что это действительно так – а это свидетельство наркомана, – его еще предстоит проверить.

На первом участке улицы Апорти две проезжие части разделяла клумба, обсаженная деревьями. Меццанотте шел по пешеходной дорожке между липами. Справа он миновал внушительное здание Палаццо делле Посте, которое являлось частью комплекса Центрального вокзала и было построено в том же архитектурном стиле. Слева от него, за мощной бетонной стеной вокзала, находился заброшенный грузовой двор, где инспектор был несколькими днями ранее.

«Куда же подевался Шизик?» – спросил себя Рикардо, оглядываясь по сторонам. Обычно днем он никогда не отходил далеко. А если только что купил дозу, то, скорее всего, нашел подходящее место, чтобы уколоться где-нибудь неподалеку.

Тем временем Меццанотте подошел к тому месту, где над его головой, на уровне железных конструкций, заканчивались навесы, закрывающие выездной двор. Дальше по эстакаде начинались арки соединенных складов, смутно напоминающие римский акведук и обязанные своим названием тому, что они были соединены проходящими через них рельсами.

Когда Рикардо увидел жилистую фигуру, скрючившуюся на скамейке в нескольких метрах впереди него по дорожке, он вздохнул с облегчением. Невероятного цвета костюм, в который был одет бродяга, не оставлял места для сомнений. Инспектор подошел к своему информатору, надеясь, что тот не слишком под кайфом и с ним можно будет продолжить разговор.

– Эй, – он потряс его за плечо. – Я ждал твоего долбаного телефонного звонка, помнишь?

Голова Шизика откинулась назад: закаченные глаза, восковой цвет лица, струйка пенистой слюны в уголке рта. Он все еще держал шприц; на руку был наложен жгут.

Не нужно даже было щупать пульс – он был мертв. Передоз…

«Бедный Шизик, – подумал Рикардо со сжимающимся сердцем, проводя рукой по лицу бродяги, чтобы закрыть ему глаза. – Как ты мне когда-то говорил? “Пока смерть не разлучит нас…” Ну вот ты и ушел в объятия любимой».

26 часов с момента исчезновения

– Разве ты не собираешься это есть?

Меццанотте подвинул половину своего сэндвича другу.

– Нет, Филиппо, это все твое.

Инспектор массировал свою больную от усталости и напряжения шею. Он дежурил уже двенадцать часов подряд, и беспокойство о судьбе Лауры теперь буквально пожирало его. Время шло, а о ней по-прежнему не было никаких известий. Рикардо должен был осветить ту черную дыру, которая поглотила ее, но не знал, как это сделать. В какой-то момент он не устоял и решился позвонить Де Фалько. Не скрывая своего раздражения по поводу его попытки вмешательства в расследование, заместитель комиссара поспешил сообщить ему о развитии событий, вернее об их отсутствии: после обнародования личных данных девушки о ней по-прежнему ничего не было слышно; проверки камер наблюдения и кредитных карт оказались безуспешными. Что касается ее мобильного телефона, то он перестал подавать сигналы в 20:33, когда Лаура еще находилась в районе вокзала. Связаться с ее родителями пока не удалось; оставалось надеяться, что он сможет сделать это на следующее утро.

– Другие идеи? Предложения? Ничего? – спросил Рикардо у Колеллы и Минетти, которые лишь тупо смотрели на него, не говоря ни слова.

В тот вечер атмосфера в бывшей кладовке была унылой. Исключительно из чувства долга, чтобы подвести итоги своего расследования, в конце рабочего дня, как обычно, Меццанотте собрал своих недовольных коллег. Их смена уже давно закончилась, и они не могли дождаться, когда отправятся домой.

Закусывая жуткими резиновыми сэндвичами, которые по достоинству оценил только Колелла, они в миллионный раз пересмотрели имеющиеся в их распоряжении данные, выдвигая по ходу дела новые гипотезы, которые тут же отбрасывались как явно несостоятельные.

Суровая правда заключалась в том, что расследование зашло в тупик, из которого не было возможности выбраться. Несмотря на все усилия, им не удалось найти никого, кто знал бы что-нибудь о Призраке или о таинственных сделках, которые, как предполагалось, происходили в подземных помещениях вокзала. У них не было возможностей, чтобы обыскать их. Более того, после смерти Шизика и исчезновения Амелии Меццанотте лишился своих информаторов на вокзале.

– Инспектор, если у нас больше ничего нет, мы пойдем, – робко объявил Минетти, видя, что тот задумался.

– Да, да, – произнес Рикардо, рассеянно взмахнув рукой и даже не обернувшись.

Выбраться из того тупикового положения, в которое они попали, им мог помочь только сам Призрак. Однако, похоже, у него не было ни малейшего намерения делать это. Прошло уже шесть дней с момента попытки похищения ребенка, а он, судя по всему, и носа не высовывал из своего логова. А если комиссар был прав и Призрак исчез? Струсил и залег на дно…

А может, и нет. Эта мысль поразила его внезапно и яростно, как удар по лбу. Может, он уже сделал свой ход? И он, Рикардо, был таким идиотом, что не догадался об этом сразу…

26 часов с момента исчезновения

Хотя повсюду – на Виа Сольферино, Корсо Гарибальди, в переулках Брера – ночная жизнь в выходные дни шла полным ходом, Виа деи Кавальери дель Санто Сеполькро казалась заключенной в пузырь спокойствия и тишины.

Остановившись перед воротами, Меццанотте поднял взгляд на увитый плющом фасад роскошного жилого дома, над которым в черном беззвездном небе плыла бледная луна.

Он не переставал задаваться вопросом, почему и как не додумался до этого раньше, но на самом деле ответ был очень прост. Рикардо не думал об этом, потому что его разум отказывался рассматривать такую возможность. Он был слишком увлечен, его чувства к Лауре мешали ему ясно мыслить.

Призрак искал жертву для своих кровавых ритуалов, а Лауру последний раз видели вечером в районе вокзала. Сколько времени ему понадобилось для того, чтобы сложить два и два?

Всего лишь предположение – но его было достаточно, чтобы наполнить сердце Рикардо мучительной болью. Он должен был выяснить, насколько оно обоснованно. И как можно быстрее, потому что если Лаура действительно попала в лапы Призрака, нельзя терять ни минуты. От одной мысли о том, что он может с ней сделать, у Меццанотте по коже поползли мурашки.

Единственный способ понять, что с ней произошло, – это восстановить ее передвижения, проследить ее шаги. Что она делала накануне вечером? Куда направлялась? Де Фалько и его люди хорошо продвигались до сего момента, Рикардо был вынужден это признать. Они сделали все, что нужно было сделать. Они не успели провести только одно следственное действие. Заместитель комиссара сказал, что предпочитает получить разрешение Энрико Кордеро перед обыском его квартиры, и надеется получить его завтра.

Слишком долго. Он сам позаботится об этом.

Проведение незаконного обыска – не шутка. Это грозило Рикардо серьезными последствиями, как не преминул заметить тоненький голосок в его голове. Впрочем, если б он всегда слушал его, то, конечно, избавил бы себя от многих неприятностей, но и не совершил бы некоторых вещей, которыми больше всего гордился…

Меццанотте подошел к переговорному устройству и нажимал на кнопку с надписью «Смотритель», пока ему не ответили с зевком:

– Да, кто это?

– Полиция, откройте.

– Что? Так поздно? Но…

– Откройте, я сказал.

Несколько секунд ожидания, затем в ночи раздался щелчок отпираемого замка. Рикардо открыл ворота и пошел по короткой асфальтированной дорожке ко входу в здание. В коридоре, за стеклянной дверью, его ждал мужчина лет шестидесяти, с намечающейся лысиной и довольно внушительным пузом. Он поспешно набросил пиджак на рубашку, наполовину вылезшую из брюк.

– Добрый вечер, я здесь по делу Лауры Кордеро. Вы знаете, что она пропала? – рявкнул на него Меццанотте, чтобы внушить ему страх и не дать времени на размышления. И тут же сунул ему под нос удостоверение, стараясь прикрыть имя пальцем.

– Да, конечно. Есть новости? С синьориной всё в порядке?

– Не беспокойтесь об этом. – Меццанотте грубо оттолкнул его. – Мне нужно войти в квартиру Кордеро. Прямо сейчас. У вас ведь есть дубликат ключей?

– Да, но… – нерешительно возразил швейцар. – Разве вам не нужен ордер или что-то в этом роде?

– Нет, если есть особые обстоятельства. Это необходимо и срочно. Итак, где ключи?

Это правда, сотрудник судебной полиции при определенных обстоятельствах может провести проверку по собственной инициативе, без постановления, подписанного прокурором. Но не на основании простого подозрения, тем более если у него нет соответствующих полномочий по этому делу.

– Не знаю… Я не думаю, что доктору Кордеро…

– Доктор Кордеро, как вы знаете, находится за границей, и с ним невозможно связаться. Возьмете ли вы на себя труд объяснить ему, что из-за него полиция не смогла провести расследование, от которого может зависеть безопасность его дочери?

– Нет, нет, – заикаясь, произнес мужчина, покраснев. – Я… я схожу за ними.

– Вот это правильно.

Наконец Рикардо вошел в квартиру Кордеро на третьем этаже, надеясь, что смотритель не станет опасаться настолько, что позвонит в полицейский участок за разъяснениями.

Когда он включил свет, то увидел, что оказался в огромной гостиной, какие до сих пор видел только в журналах, посвященных интерьерам. Все вокруг отличалось редкой элегантностью и непревзойденной утонченностью. Совершенство, но в то же время отталкивающая холодность. Дом, созданный для того, чтобы им любовались, а не жили в нем.

Через некоторое время Рикардо понял, что спальни, скорее всего, расположены наверху, на вершине эффектной синусоидальной лестницы, которая возвышалась перед входом. Найти комнату Лауры было несложно. Подойдя к двери из коридора, инспектор сразу узнал ее – настолько она отличалась от остальной квартиры сдержанной простотой. Комната, похожая на свою хозяйку.

Рикардо вошел внутрь. Японская кровать, прикроватная тумбочка, письменный стол, небольшой диван, двухдверный шкаф, полки, забитые книгами. На стене – очаровательный эскиз углем, изображающий танцовщиц.

Стараясь не обращать внимания на неприятное ощущение нарушения границ личного пространства Лауры, – еще один показатель того, что эта история затронула его слишком сильно, – Меццанотте начал поиски. На полках стояли в основном медицинские тома, русская и французская классика в мягких обложках. Он перелистывал страницы одну за другой, в итоге не найдя ничего, кроме засушенного цветка и нескольких листков бумаги, на которых были написаны фразы вроде той, что выскользнула из «Мадам Бовари»: «Бесконечность страстей можно вместить в одну минуту, как толпу в маленькое пространство». Рикардо открыл шкаф. У Лауры был довольно скромный гардероб для девушки ее возраста и социального происхождения. На некоторых более изысканных вещах все еще были бирки – вероятно, подарки, которые она никогда не носила. Он порылся везде – даже, с некоторым душевным дискомфортом, в отделении для нижнего белья, – но среди одежды ничего не было спрятано. Подойдя к футону, Меццанотте безуспешно пошарил под подушкой, а затем под матрасом. Что-то всколыхнулось в нем, когда он почувствовал слабые следы ее духов, исходящие от простыней.

На столе в беспорядке лежали раскрытые книги, пачки ксерокопий, тетради, ручки и карандаши – всякая учебная ерунда, бесполезная для него. Порывшись в ящиках, Рикардо наткнулся на квадратный блокнот с кожаной обложкой. Он развязал шнурок, удерживающий его в закрытом состоянии, и пролистал страницы. Это был дневник за текущий год, в котором скупые записи о повседневных делах Лауры чередовались с геометрическими рисунками – такими, которые обычно набрасывают от скуки во время какой-нибудь лекции.

Он сел, чтобы получше изучить его. Заметки в основном касались учебы в университете и волонтерской деятельности. Имя Сони повторялось несколько раз до 30 мая, где было написано «Отъезд: Соня 18:07». Последняя заметка была под сегодняшней датой: «Распределение ЦП 8:00». Стало быть, Лаура хорошо помнила о той встрече с нуждающимися, на которую она не явилась тогда утром. Меццанотте удивился, что предыдущая страница осталась чистой. Встреча с ним, намеченная на вечер пятницы, казалась важной, так почему же она никак ее не отметила? Вообще, судя по повестке дня, общественную жизнь Лауры нельзя было назвать интенсивной, но также не было ничего, что подтверждало бы инсинуации Де Фалько о ее романтических отношениях.

Вернее, кое-что Рикардо нашел, но не то, чего опасался. Даже наоборот. На следующий день после их приключения в пансионе «Клара», закончившегося ужином у Фарида, имя Кардо повторялось аккуратными рядами, пока не заполнило всю страницу. Проявление подростковой глупости, которое должно было бы заставить его улыбнуться, если б он не был взволнован, как втюрившийся мальчишка.

После тщательного изучения записей за последние несколько недель остались только две, которые Меццанотте не сразу понял и которые, казалось, были как-то связаны между собой:

21 мая

ИСЕИ 11:30

Амос (12)

Лия (8)

??? 1 июня

Эстер Л. 17:00 это они!

Подземные пути?

«ИСЕИ» звучало как какая-то аббревиатура. Меццанотте не знал, что она означает; придется это проверить. Что касается цифр рядом с двумя именами, то, если он правильно помнил, они соответствовали возрасту детей, которых искала Лаура. Рикардо задумался над тем, что могут означать эти записи. Наиболее вероятным ему показалось следующее толкование: Лаура обратилась в этот ИСЕИ, где ей предоставили информацию о личности детей. Однако она не была уверена, что это были они, пока некая Эстер Л., которую Лаура встретила несколько дней спустя, не подтвердила ей это.

Его пугало выражение «подземные ходы», обведенное несколько раз. Он не сомневался, что речь идет о вокзале. Это что, намек на станцию-призрак, куда он спустился на грузовом лифте вместе с железнодорожником? Но как Лаура узнала о ее существовании, и почему это должно было ее волновать?

Почему, черт возьми? Почему?

34 часа с момента исчезновения

Бесцветный рассвет пробивался сквозь мутную пелену дымки и смога, разливая свой изнуренный свет по все еще пустынным улицам, вплоть до окна, где Меццанотте, одетый в одни трусы-боксеры, выглядывал наружу в поисках прохлады. Но даже дуновение ветра не потревожило вернувшуюся в город духоту, предвещавшую очередное палящее лето.

В ту ночь Рикардо не сомкнул глаз. Несмотря на усталость, несколько часов отдыха, которые можно было себе позволить, он провел, ворочаясь в постели, разгоряченный и беспокойный, не в силах перестать думать о Лауре, продолжая размышлять о том, что могло с ней случиться.

В пятницу вечером она покинула Центр около восьми часов. При этом не повернула направо, как обычно, – значит, она шла не домой, и Меццанотте был совершенно уверен в том, что у нее не свидание: в ее жизни не было никаких признаков других мужчин. Платье, вызвавшее ажиотаж в Центре, наверное, было надето для него. Ведь был же намек с ее стороны, что после таинственной встречи у них будет время поужинать вместе… Так что это могла быть за встреча? Хотя у него не было конкретных сведений, интуиция подсказывала ему, что речь шла о двух детях. Тех детях, которых – хотя в какой-то момент она сказала ему, что ошибается – Лаура никогда не прекращала искать. В предыдущие дни она получила информацию о них – сначала из этого ИСЕИ, о котором инспектор нашел только одну запись в интернете (какой-то центр по изучению Холокоста, причем он просто не мог представить, какое отношение это имеет к делу Лауры), а затем от женщины, идентифицированной как Эстер Л. Но этого было недостаточно, чтобы попытаться разыскать ее.

Вскоре после ухода из Центра помощи, согласно тому, что рассказал ему Шизик, Лаура была замечена каким-то наркоманом в автомобильном туннеле под вокзалом. Меццанотте отдал бы руку на отсечение, чтобы допросить этого парня, но его информатору, к сожалению, пришла в голову светлая мысль вколоть себе смертельную дозу героина, прежде чем тот успел сказать, кто он такой.

Там ее следы терялись. Что бы с ней ни случилось, это должно было произойти в том самом туннеле… Но зачем она там оказалась? Что, черт ее подери, заставило ее пойти на такой риск?

Рикардо отошел от окна и начал метаться по комнатам, как лев по клетке. Квартира была в жалком состоянии – беспорядок и грязь даже по стандартам его панковских дней. Когда они с Аличе расстались, одной из форм мести с ее стороны был отказ от услуг уборщицы, приходившей раз в неделю, а у Рикардо до сих пор не было ни времени, ни желания искать другую. Он посмотрел на часы. Ему не помешала бы музыка, но было слишком рано включать стереосистему – у старика внизу случился бы инсульт.

Внезапно Рикардо замер. «Подземные пути», о которых Лаура упоминала в своем дневнике… Не может ли это быть причиной того, что она решилась войти в туннель? Возможно, искала выход к старому грузовому двору…

«Боже мой, – подумал Меццанотте, – направиться туда означало попасть прямо в волчье логово, где Призрак затаился в ожидании добычи!» Он все еще не понимал, почему ей нужно было так поступать.

Еще несколько шагов, затем он снова остановился. Дети. Дети должны быть ключом. По какой-то причине Лаура убедила себя, что сможет найти их там. Этого нельзя исключать. Среди беспризорников, которым оказали свое жуткое гостеприимство гнилые недра «Отеля Инферно», вполне могли быть двое брошенных или сбежавших маленьких детей.

Ну и что с того? Удалось ей встретиться с ними или нет, но Лаура буквально растворилась в воздухе, и вот уже полтора дня о ней ничего не слышно. Можно было бы сформулировать множество гипотез о том, что с ней произошло, – все они были одинаково правдоподобны, – но глубоко в мозгу Меццанотте, как ржавый гвоздь, засела леденящая душу возможность того, что на своем пути Лаура встретила Призрака. Хотя Рикардо очень надеялся, что ошибается, он не мог изгнать из своих мыслей образ того, как ее тащит под землю этот безумец, намереваясь подвергнуть ее тем же зверским пыткам, которым он подверг десятки животных.

Однако на данный момент все это оставалось не более чем измышлениями и теориями. Не имея ни малейших доказательств, он никогда не убедит никого прислушаться к нему, и уж тем более этого засранца Де Фалько.

34 часа с момента исчезновения

Было чуть позже семи часов утра, когда Меццанотте прибыл на вокзал. Вокруг не было ни пробок, ни людских толп. Сейчас этим местом полностью владели небольшие группы неграждан ЕС, слоняющихся по мраморным ступеням переднего двора, бездомных, разбивших лагерь между колоннами Галереи делле Карроцце, и героиновых наркоманов, которых ломка снова выбросила на улицы в поисках денег на дозу.

Уже одетый в форму, Рикардо направился прямо к туннелю, не заходя в управление. Он быстро прошел мимо все еще зарешеченного входа в Центр помощи, а затем – мимо киоска с мороженым, который в эту минуту только открывался. Мороженщик, с которым инспектор разговаривал накануне, посмотрел на него долгим мрачным взглядом.

Перейдя улицу, Меццанотте нырнул в полусвет неоновых ламп и пошел по узкому тротуару с правой стороны туннеля, с той стороны, где должна была находиться платформа подземной станции. Хотя обстановка здесь была, мягко говоря, нездоровой, между центральными колоннами расположились несколько бедняков, ютившихся на подстилках из газет, одеял и картонных коробок. Для девушки войти туда одной ночью было не менее рискованно, чем приставить пистолет к виску во время игры в русскую рулетку. Лаура, должно быть, по-настоящему беспокоилась об этих детях…

В середине туннеля Меццанотте подошел к большой железной двери, выкрашенной в темно-зеленый цвет. Здесь не было никаких знаков или объявлений, кроме одного, запрещающего вход посторонним; но если из туннеля и существовал путь в подвал, то он мог быть только здесь.

Пока Рикардо размышлял, что делать, в туннель въехал мусоровоз. Он медленно и шумно доехал до двери, где остановился с коротким гудком. Вскоре после этого тяжелые металлические двери открылись, и Меццанотте вошел следом за грузовиком. Тот направился к мусорным контейнерам, стоящим в конце обширной погрузочной площадки, где несколько рабочих трудились на погрузчиках. Тут Рикардо заметил сотрудника, сидящего за столом на противоположной стороне, и подошел к нему.

– Доброе утро, я инспектор Меццанотте из «Полфера». Уже на работе в такой час, и даже в воскресенье?

Мужчина широко развел руками.

– Вокзал никогда не отдыхает… Что я могу сделать для вас, инспектор?

– Я расследую дело о пропавшей девушке. В последний раз ее видели в пятницу вечером в вашем туннеле. Были ли здесь еще люди, скажем, между восемью и девятью часами? Возможно, кто-то заметил ее…

– В туннеле? Ей что, жить надоело? – прокомментировал клерк, изобразив ухмылку, которая тут же замерла на его губах под взглядом Меццанотте. Он сразу уткнулся носом в журнал, а затем поднял голову, постукивая указательным пальцем по странице. – Вот оно. В пятницу после восьми были только Амодио и Морони. Они разошлись в полдевятого… – Клерк огляделся, а затем начал громко кричать, делая широкие жесты рукой: – Амодио! Амодио, иди сюда, сейчас же!

К нему неохотно подошел жилистый молодой человек в комбинезоне, бросая опасливые взгляды на Меццанотте.

– Амодио, инспектор хотел бы задать тебе несколько вопросов.

Рикардо поприветствовал его, протянув ему руку. Перед тем как пожать ее, рабочий вытер свою собственную руку о комбинезон, оставив на нем черное пятно.

– Когда вы уходили в пятницу вечером, вы шли пешком или ехали на машине? – спросил его Меццанотте.

– На машине. Меня подвез Морони.

– Когда вы уходили, видели ли кого-нибудь здесь, в туннеле? Девушку?

– Девушку? Ну, я был смертельно уставшим и…

– Подумайте еще, это важно.

– Подождите… ну да, у нашего входа стояла девушка. Я увидел ее мимоходом, всего на мгновение. Помню, мне показалось это странным. Она не выглядела как наркоманка или шлюха, более того, была довольно симпатичной. Но когда я обернулся, чтобы получше рассмотреть ее, она исчезла, да так внезапно, что я подумал, что мне это приснилось.

«Именно этого я, черт возьми, и боялся, – подумал Меццанотте. – Она успела проскользнуть внутрь до того, как дверь снова закрылась, – как и я вслед за мусоровозом».

– Есть ли способ добраться отсюда до старых подземных путей? – спросил он, оглядываясь по сторонам. – Тех, которые раньше использовались для погрузки грузов и сортировки почты.

Клерк за столом выгнул бровь.

– Да, они находятся в конце помещения, но…

Не дав ему договорить, Меццанотте большими шагами направился в указанном направлении.

Чем дальше он заходил в эту бетонную пещеру, достаточно широкую для того, чтобы по ней мог легко проехать грузовик, тем яснее чувствовал, как его грудь сжимается в тисках страдания. Он понял, что боится того, что может найти. Он твердил себе, что ничего нельзя сказать наверняка и, возможно, Призрак не имеет никакого отношения к исчезновению Лауры. Но альтернативные гипотезы, крутившиеся у него в голове, также, мягко говоря, не радовали: она нашла детей, но те были не одни, и их родителям или тем, кто их эксплуатировал, не понравилось, что кто-то лезет в их дела; она нашла не детей, а каких-то негодяев, которые, похоже, только и хотели, чтобы им преподнесли на блюдечке с голубой каемочкой такой лакомый кусочек… Короче говоря, в конце этого зала его мог ждать труп.

В нем начала нарастать неосознанная ярость по отношению к Лауре, не оставляя сомнений в том, что он влюбился в нее по уши – влюбился в эту девушку, которую едва знал и еще меньше понимал. Как раз то, чего ему сейчас не хватало…

Но она, она-то чем думала? Как она могла действовать так безрассудно, наплевав на все опасности этих мест? И что мешало ей попросить его о помощи, как она уже делала, попав в беду в пансионе «Клара»? Почему пустилась в эту авантюру одна, даже не попытавшись поговорить с ним?

«Она тебе кого-то напоминает?» – прошептал тоненький голосок. Не будь он сам таким же, непременно отругал бы ее за глупость и самонадеянность.

Достигнув порога подземной лестницы, Рикардо взял свой фонарик и посветил им в сгустившуюся внизу темноту. Ему не потребовалось много времени, чтобы найти то, за чем он пришел. В нескольких шагах перед ним на полу среди мусора и обломков лежала брошенная сумка. Ровно такая же была перекинута некогда через плечо Лауры. Меццанотте повел фонариком, ожидая с замиранием сердца, что в любой момент в луче света появится ее тело, но не увидел ничего, кроме разбитого мобильного телефона. Затем с облегчением отметил, что следов крови не видно.

Инспектор склонился над сумкой и рылся в ней, пока не вытащил бумажник и достал из него удостоверение личности. Это была Лаура, потрясающе красивая даже на казенной фотографии. В отделении для денег лежали семьдесят евро. Это было не ограбление.

2

34 часа с момента исчезновения

– Здравствуйте, комиссар Далмассо! Надеюсь, я вас не разбудил. Знаю, что сейчас воскресное утро, но…

– Нет, Меццанотте, вы меня не разбудили. Я на своей лодке, на озере, готовый к отплытию. У меня скоро регата, но что-то мне подсказывает, что сейчас вы мне все испортите… Так что же случилось такого срочного, что не может подождать до понедельника?

– Это о Лауре Кордеро, помните, о пропавшей девушке…

– Я о ней прекрасно помню, но бесполезно спрашивать меня о ней каждые два-три часа – новостей у меня нет, и я не вижу причины, по которой они должны появиться, поскольку это дело не для железнодорожной полиции.

– Они есть у меня.

– Вот как?.. Интересно, откуда? Ведь у вас нет никаких полномочий, чтобы заниматься этим делом. Не лучше ли вам вместо этого сосредоточиться на убийце животных? Вы из кожи вон лезли, чтобы вам поручили это расследование, но пока, похоже, ничего особенного не сделали…

– Я как раз об этом. Я думаю, что Кордеро была похищена Призраком.

Помолчав несколько мгновений, Далмассо выдал нечто среднее между фырканьем и вздохом. Затем попросил инспектора объясниться подробнее, и Рикардо рассказал о том, что он обнаружил на подземной лестнице. К его удивлению, вместо того чтобы рассердиться, начальник сразу же отнесся к делу очень серьезно.

– Хорошо, дайте мне время сделать несколько телефонных звонков и вернуться в город. Я постараюсь как можно скорее назначить совместную встречу с представителем Мобильного отдела. И держите себя в руках.

39 часов после исчезновения

Прибыв во Дворец правосудия, Меццанотте обнаружил, что все уже собрались. Он немного опоздал, поскольку заезжал в больницу, чтобы снять швы. На самом деле процедура должна была быть только через несколько дней, но Рикардо решил опередить события, понимая, что в ближайшие несколько часов ему понадобится быть в форме. Врач, снимавший швы, сначала был против и согласился только после осмотра раны на боку, которая оказалась в хорошем состоянии.

За столом в зале заседаний сидели комиссар Далмассо, представитель прокуратуры Рицци, заместитель комиссара Де Фалько и человек, которого они никогда раньше не видели, – 50-летний мужчина с бородой и светлыми волосами, в сшитом на заказ костюме, перед которым другие участники заседания в своих дешевых потрепанных костюмах выглядели просто нищими. Его представили как Джулио Тафури, магистрата, отвечающего за расследование исчезновения Лауры.

Невыспавшийся и измученный тревогой, Меццанотте нервничал. Он не в первый раз оказывался в подобной ситуации, но в дни убийств на кольцевой дороге женщина в руках преступника ничего не значила для него в личном плане, и он хотя бы приблизительно понимал, сколько времени у него есть на ее спасение. Однако в случае с Лаурой нельзя было исключать, что Призрак разрывает ее на куски именно в эти минуты и что вскоре они найдут ее расчлененное тело где-то на территории вокзала. При одной только мысли об этом Рикардо почувствовал, как его сердце тоже вырывают из груди.

Первым, минуя всевозможные формальности и любезности, слово взял Де Фалько.

– Я надеюсь, что вы созвали нас сюда в воскресенье по уважительной причине. Особенно учитывая, что расследование не касается вас, и я уже предупредил вас, что не потерплю дальнейшего вмешательства с вашей стороны.

Меццанотте предвидел враждебность заместителя комиссара и подготовил линию обороны.

– Речь шла о том деле, которым я занимаюсь. Я шел по следу человека, который несколько дней назад напал на платформе на женщину и пытался похитить ее сына, и в подвале вокзала наткнулся на это, – сказал он, демонстративно бросая на стол сумку Лауры. – Это принадлежит Лауре Кордеро, в бумажнике есть ее удостоверение личности. Я считаю весьма вероятным, что она была поймана Призраком. Если это так, то синьорина Кордеро в серьезной и непосредственной опасности.

– Вы говорите, что следили за ходом вашего дела? – злобно усмехнулся Де Фалько. – Тогда почему сегодня утром, когда нам наконец удалось связаться с отцом девочки, он рассказал мне о странном обыске, который, согласно сообщению, оставленному на его мобильном телефоне портье, был проведен в доме Кордеро прошлой ночью? Тогда я не знал, что ему ответить, поскольку ни я, ни заместитель Тафури еще не отдавали распоряжений о проведении обыска. Затем портье, когда его расспросили об этом, сказал нам, что тот ночной визит совершил один полицейский, подходящий под ваше описание. Итак, Меццанотте, в тот раз вы тоже занимались вашим делом? Неужели вы думали, что этот парень, Призрак, прячется там? – с сарказмом заключил он.

Глаза комиссара Далмассо расширились.

– Он мне ничего не говорил, – воскликнул он, как бы давая понять, что не имеет к этому никакого отношения и дистанцируется от своего подчиненного. – Вы действительно сделали это, инспектор?

Такого поворота Меццанотте не ожидал – ибо надеялся, что его вторжение в дом Кордеро будет раскрыто не так скоро. Но в тот момент ему было наплевать. Первоочередной задачей было разыскать Лауру, все остальное отходило на второй план.

– Да, это правда, – сказал он, подавшись вперед и положив руки на край стола, – я сделал это, и если придется, отвечу за последствия. У меня возникли подозрения, и я отправился искать подсказки в том месте, куда еще никто не заглядывал. Но сейчас на это нет времени. Вы должны прочесать вокзальные подземелья с как можно большим количеством людей. И делать это надо быстро.

– Вы отправились искать улики, – холодно прошипел Де Фалько, – или заметать следы?

– На что это вы намекаете? – воскликнул Меццанотте, изо всех сил пытаясь сдержать поднимавшийся внутри гнев.

– Эти ваши постоянные вмешательства весьма подозрительны, особенно в свете того, что у вас были близкие отношения с некоей девушкой – и что вы должны были встретиться с ней в ночь, когда эта девушка исчезла…

– Эй, полегче! Давайте не будем заходить слишком далеко, – вмешался в его защиту Рицци. – Поведение Меццанотте было определенно прискорбным – то есть давайте признаем, что он облажался, – но до предположений о его причастности к похищению еще далеко. Я бы лучше сосредоточился на этой находке, на сумке…

– Сумка ничего не значит, – пробурчал Де Фалько, который, похоже, не собирался сдаваться. – Если предположить, что не он сам подложил ее, чтобы направить расследование по ложному следу, то ее мог принести туда из другого места кто-то еще, чтобы просто спокойно порыться в ней…

– Это исключено, – ответил Меццанотте сквозь стиснутые зубы. – В сумке остался кошелек, в котором было довольно много денег.

В этот момент в комнату вошел мужчина с листом бумаги для факса. Он извинился за беспокойство, подошел к Тафури и что-то прошептал ему на ухо, протягивая факс.

Все присутствующие молча ждали, пока магистрат читал. Закончив, он объявил серьезным тоном:

– Господа, это все меняет. У меня в руках текст требования о выкупе, только что доставленный другу семьи Кордеро. Похитители требуют два миллиона евро за освобождение девушки. Теперь мы официально имеем дело с похищением. Де Фалько, это ваша область; вы знаете, что делать.

– Конечно, доктор Тафури, я сейчас со всем разберусь, – произнес заместитель комиссара, вставая на ноги.

– Что? – удивленно переспросил Меццанотте, медленно осознавая происходящее. – Подождите, – попытался он привлечь всеобщее внимание, – мы все равно должны начать поиски в подземельях…

– Мне кажется, что требование выкупа исключает участие в расследовании этого человека, – злорадно возразил Де Фалько, на мгновение оторвавшись от мобильного телефона, с которого уже вовсю отдавал приказы и распоряжения.

– Да уж вымогательство не очень соответствует поведению психа, приносящего жертвы кровавому африканскому божеству, – заметил Рицци, также пораженный этим неожиданным поворотом.

– Но это может быть подделка, – слишком резко настаивал Меццанотте, чувствуя, что ситуация выходит из-под его контроля. – Пока мы не уверены в подлинности письма, было бы безответственно упускать возможность того, что это был Призрак. Иначе может быть слишком поздно…

– Успокойтесь, инспектор, – вмешался комиссар Далмассо, не скрывая раздражения по поводу несдержанности своего подчиненного. – У людей за этим столом гораздо больше опыта, чем у вас; с чего вы решили, что лучше знаете, что происходит?

В этот момент Меццанотте – отчасти потому, что страдания по Лауре заживо испепеляли его, а отчасти потому, что он был измучен всеми этими обсуждениями, которые считал пустой тратой времени, – взорвался:

– Как я могу успокоиться, когда жизнь девушки висит на волоске, а никто ни хрена не делает, чтобы найти ее!

– Хватит, Меццанотте, вы перегибаете палку! – крикнул Далмассо, стукнув кулаком по столу.

Рикардо должен был понять, что пришло время остановиться, что, продолжая гнуть эту линию, ничего, кроме отстранения от дела, он не добьется. Но он зашел слишком далеко – и потерял контроль над собой.

– Черт побери, комиссар, вы вообще понимаете, что нельзя терять ни минуты? Вы уже должны были понять, на что способен этот урод. Что вы за начальник, мать вашу, если у вас не хватает смелости поддержать своих же, когда это необходимо?

В зале заседаний словно резко похолодало. Несколько секунд все молчали. Тафури был вне себя, Де Фалько ухмылялся, на лице Рицци было написано искреннее сожаление. Что касается Далмассо, то, судя по его виду, он был на грани сердечного приступа.

– Я предупреждал вас, и не говорите, что я этого не делал! – кричал он; его лицо раскраснелось и вспотело. – Считайте, что вы отстранены от работы с немедленным вступлением распоряжения в силу. Я приказываю вам вернуться в отдел для возврата удостоверения личности и табельного оружия!

– Как бы там ни было, вы остаетесь в моем списке, Меццанотте! – крикнул ему вдогонку Де Фалько, едва тот вышел из зала и от души хлопнул дверью. – Я с вами еще не закончил!

41 час с момента исчезновения

В управлении никто не осмеливался подойти к нему или даже заговорить с ним. Новости о его отстранении, должно быть, уже долетели до коллег. Только Нина Спада, проходя мимо него в коридоре, коротко пожала ему руку, сочувственно улыбнувшись. Меццанотте чувствовал себя опустошенным и странно спокойным. Такая тишина оглушает тех, кто оказывается в самом центре урагана.

Дойдя до своего стола, под пристальными взглядами всех остальных офицеров, он освободил его, запихивая свои вещи в сумку. Поверх груды накопившихся бумаг, с которыми ему больше не нужно было иметь дело, заметил красную папку, которой не было утром. Он открыл ее. В нем были фотокопии старого досье. Фумагалли. Наверное, дежурный вспомнил еще один случай, имевший какое-то отношение к подземельям. Слишком поздно… После недолгого колебания он также взял и это досье – и бросил его в сумку вместе с остальными.

– Кардо…

Меццанотте поднял взгляд. Рядом с ним материализовались огорченные лица Колеллы и Минетти.

– Мы только что узнали… Что случилось?

– Я вне игры, Филиппо. На этот раз по-настоящему. В конце концов, мне это удалось: я все испортил.

– Что же теперь будет? Что будет с расследованием? Призрак может вернуться, чтобы ударить в любую минуту…

– Он уже сделал это. Он украл Лауру, я в этом почти уверен. – Когда Рикардо произнес эти слова, он почувствовал, как в горле образовался комок, из-за которого ему было трудно продолжать. – Я не думаю, что они позволят вам это сделать, но если вы сможете, ищите его. Должно быть, он где-то внизу и…

– Ах вот ты где, Меццанотте!

Обернувшись, Рикардо увидел Мануэля Карбоне в дверях офицерского зала; его мерзкая физиономия застыла в насмешливой улыбке. За его спиной, источая тупость и злобное удовлетворение, маячили два жвачных толстяка, Лупо и Тарантино.

– Какого хрена тебе надо, Карбоне?

– Пистолет и удостоверение, Меццанотте. Комиссар позвонил мне и попросил удостовериться в том, что ты все сдашь.

«Из всех – именно его», – с горечью подумал Рикардо. Унижение в квадрате…

Он расстегнул белый пояс и положил его на столешницу вместе с удостоверением личности. Затем перекинул сумку через плечо и направился в раздевалку, чтобы переодеться. Стараясь держать голову высоко поднятой, Меццанотте молча шел под взглядами своих коллег, некоторые из которых выстроились у дверей кабинетов, чтобы посмотреть, как он проходит мимо.

– Так и должно было быть с самого начала, – прошипел кто-то ему в спину. – Ты не один из нас. Ты не заслуживаешь носить эту форму.

Как только Рикардо оказался снаружи, на дорожке, его плечи опустились. У него создалось впечатление, что вся усталость, накопившаяся за последние два дня, внезапно обрушилась на него.

Он все еще не мог осознать, что произошло в прокуратуре. Да, он, конечно, сорвался, но как получилось, что он потерял самообладание и все пошло наперекосяк? Возможно ли, что он пошел не по той дорожке и Призрак на самом деле не имеет к этому никакого отношения?.. Нет, чем больше Рикардо думал об этом, тем больше был уверен, что Лаура – не жертва традиционного похищения. Она была в туннеле, куда вошла по собственной воле. Брошенная сумка и разбитый мобильный телефон ясно указывали, что на нее напали именно в этом месте. Совершенно исключено, чтобы банда похитителей устроила ей там засаду, поскольку Лаура никому не рассказывала, куда направляется, или что они преследовали ее в ожидании благоприятной возможности, поскольку такие преступники обычно не полагаются на удачу, а тщательно планируют всё заранее.

И откуда, черт возьми, взялась эта записка о выкупе? Потому что, по крайней мере, в одном он согласился с Де Фалько: исключено, чтобы ее послал Призрак. Может быть, какой-нибудь мифоман? Кто-то пытался воспользоваться ситуацией? Но ведь новость об исчезновении Лауры еще не была обнародована, об этом знали лишь немногие…

В ослепительной вспышке перед ним открылся еще один нюанс – такой, что Рикардо почувствовал головокружение. Он попросил Амелию разузнать побольше о подземелье – и она исчезла из виду; Шизик позвонил ему и сказал, что у него есть важная информация, – и умер, не успев сообщить ее. Самому Рикардо удалось найти взаимосвязь Призрака с исчезновением Лауры, но письмо с выкупом было доставлено как раз вовремя, чтобы помешать ему получить необходимые для расследования средства…

Он стал параноиком – или же кто-то следил за ним, за каждым его шагом, вмешиваясь каждый раз, когда он слишком близко подходил к истине? Но кто был способен делать такие вещи, и зачем? Кто стоял за Призраком? Какие темные интересы сходились на нем?

Спускаясь по эскалатору в билетные кассы, Рикардо огляделся, задаваясь вопросом, наблюдают ли за ним в этот момент. Но в бешеном и неутомимом роении людей, приходящих и уходящих в темпе, диктуемом десятками часов, разбросанных по станции, определить это было невозможно.

После двух месяцев работы в «Полфере» Меццанотте уже привык считать вокзал знакомым и привычным местом. Но сейчас тот показался ему каким-то чужим и грозным, холодным и опасным. Ему почудилось что-то зловещее в том, как свет струится с головокружительно высокого сводчатого потолка атриума на колонны и стены, украшенные фризами и барельефами. Какие тайны скрывались за этими мраморными завесами? Сколько тайн витало в этих безбрежных пространствах?

Боже, как бы ему хотелось получить хоть какие-то ответы, а не просто вихрь вопросов, от которых до тошноты кружилась голова…

«Что теперь?» – подумал инспектор, пересекая центральный павильон Галереи делле Карроцце. Неужели он должен был вернуться домой, забраться в постель и заснуть мертвым сном, бросив Лауру на произвол судьбы, как умоляло об этом его измученное тело?

Ему уже было не под силу постоянно плыть против течения, но и сдаваться было нельзя. Если б до последнего момента он не пытался сделать все возможное и невозможное, чтобы спасти ее, где бы он нашел мужество продолжать смотреть в зеркало?

Однако, к сожалению, он больше ничего не мог сделать. Ему перекрыли путь, пространство для маневра было сведено к нулю…

Рикардо остановился под палящим солнцем посреди площади Дука д’Аоста. На самом деле все не совсем так. В его распоряжении оставалась последняя попытка. Но чтобы воспользоваться этим, ему пришлось бы проглотить остатки своей гордости.

41 час с момента исчезновения

– Кардо, какой сюрприз! Проходи, присаживайся. Не стой там как вкопанный!

По тому, с какой готовностью Вентури пригласил его войти, Меццанотте понял, что он уже все знает.

– Я только что пообедал, но если ты голоден, я попрошу Терезу приготовить что-нибудь для тебя, – сказал Дарио, следуя за Рикардо по коридору и указывая на свою пожилую домработницу, мывшую посуду за дверью кухни.

– Нет, спасибо.

Последнее, что он ел, была половина сэндвича накануне вечером в отделе, но Меццанотте сомневался, что комок в груди позволит ему проглотить хоть какую-нибудь еду.

– Тогда кофе?

Меццанотте кивнул. Приветствовалось все, что помогало ему бодрствовать и действовать еще какое-то время.

– Тереза, принесите нам два кофе, пожалуйста.

Они вошли в гостиную как раз в тот момент, когда меланхоличная и пронзительная мелодия, которую Меццанотте услышал еще на пороге квартиры, усилилась, превратившись в раздирающий крик боли страдающей души.

Подойдя к проигрывателю, Вентури остановил его, подняв рычаг так осторожно, как это было необходимо, чтобы игла не оставила ни малейшей царапины на пластинке. Затем взял диск в руки и с религиозным благоговением опустил его в конверт.

– «Незаконченная» Шуберта, дирижер Тосканини. Редкая запись пятидесятых годов, – сказал он и поставил пластинку обратно на полку, показав обложку Меццанотте, который тем временем опустился на одно из медно-кожаных кресел.

Даже в этом неформальном домашнем наряде заместитель квестора выглядел, как всегда, безупречно. Выглаженные джинсы и футболка-поло идеально сидели на его худощавой фигуре, в короткой стрижке не было ни единого изъяна.

Дарио Вентури. Монах. Ни семьи, ни женщин, ни пороков, ни забот. Суровая и безукоризненная жизнь, в которой, казалось, есть место только для работы. Никаких отвлечений, ни одного неверного шага, что позволило ему сделать необыкновенную карьеру, которой все завидовали. Насколько знал Рикардо, в его жизни был только один момент слабости, когда много лет назад он влюбился в Ванессу Фабиани, которая, однако, предпочла его друга и коллегу Карадонну, но Вентури быстро справился с этим, оставшись в хороших отношениях с ними обоими. Меццанотте хотел бы обладать хотя бы унцией его непробиваемого спокойствия и ясного рассудка, но он был больше похож на Томмазо Карадонну: импульсивный и беспокойный, горячая голова.

– Тебе уже сообщили, как я полагаю, – произнес инспектор, как только Тереза, поставив небольшой поднос на низкий столик перед ним, удалилась.

– Да, – согласился Вентури, устраиваясь на диване и беря с подноса один из двух кофе. – Плохи твои дела, Кардо. Я не знаю, что…

– Я пришел не ради себя, – перебил его Рикардо, желая сразу же развеять все недоразумения. Затем схватил другую чашку и одним глотком проглотил ее содержимое. – Что ты знаешь о деле Кордеро?

– Дочь пропавшего предпринимателя? Все, что нужно знать. Утром я должен был сообщить квестору по телефону об этом деле.

– Я здесь не ради того, чтобы просить тебя говорить о моем отстранении или о чем-то подобном, Дарио, – повторил Меццанотте, а затем продолжил проникновенным тоном: – Я считаю, что Де Фалько и этот следователь прокуратуры Тафури совершают ужасную ошибку. Ты должен убедить их, чтобы Лауру Кордеро искали в недрах подвалов вокзала. Сейчас, немедленно. Поступившее недавно требование выкупа… я не знаю, кто и зачем его написал, но уверен, что оно ложное. Я подозреваю, что Кордеро забрал человек, которого я разыскиваю, тот, который убивает животных на станции, а несколько дней назад пытался украсть ребенка. Если я прав, то к тому времени, когда они это поймут, будет уже слишком поздно. У этой девушки остались часы – если не минуты. Нельзя упустить ни одну из них.

– К сожалению, я боюсь, что это невозможно…

– Пожалуйста, попробуй поговорить с ними; может быть, они тебя выслушают. – Голос Меццанотте надломился, выражая все его страдания. – Если мы не предпримем что-нибудь в ближайшее время, ее ждет ужасная смерть…

– Проблема в том, что я уже много раз ставил себя в затруднительное положение ради тебя, Кардо. Ты даже не представляешь, как на меня давит необходимость отпустить тебя из-под своего крыла…

– Но я же не ради себя прошу помощи! – почти кричал Меццанотте. – Это касается Лауры; я больше ничего не могу сделать, чтобы спасти ее…

Вентури поднял бровь, услышав, как он назвал девушку по имени, но не стал задавать никаких вопросов на эту тему.

– Всем тут же станет ясно, от кого в действительности исходит это предположение, – он развел руками. – Думаешь, Де Фалько не поймет сразу, кто за этим стоит? Как ты думаешь, как он это воспримет? Когда я разговаривал с ним, Де Фалько упомянул о твоих неоднократных попытках вмешаться в расследование. У меня сложилось впечатление, что он тебя подозревает… – Вентури сделал паузу, затем продолжил нарочито обнадеживающим тоном: – В любом случае, у заместителя комиссара вспыльчивый характер, но он знает свое дело. Если он убежден в подлинности письма, то, скорее всего, твои опасения беспочвенны. Ты увидишь, что все закончится хорошо.

– Неужели ничего нельзя сделать? – настаивал Меццанотте, его голос понизился до умоляющего шепота. Лучи последнего шанса угасали на глазах, погружая его в беспомощность и уныние.

– К сожалению, сейчас ты в большой опасности. И это главное, о чем тебе следует беспокоиться. Твоя репутация и так уже была сильно подпорчена. Если б не фамилия, которую ты носишь, и не моя защита, скорее всего, тебя уже лишили бы лицензии. Чем ближе суд, тем больше недовольства и нервозности в квестуре, причем не только среди личного состава, но и на самом верху. Это отстранение было для тебя нежелательным. Теперь ты действительно на краю пропасти. Один маленький шажок – и всё.

– Что ты имеешь в виду?

– Разве ты не понимаешь? Если б на тебе уже не было формы, когда ты выступал в качестве свидетеля, это был бы удар по обвинению, его позиции были бы ослаблены… Кардо, я помогал тебе всегда, когда мог. Кроме того, ты знаешь, что с тех пор, как в восемьдесят первом году твой отец был тяжело ранен во время покушения, заказанного Эпаминондой, я обещал твоему отцу, что, если он не выживет, я позабочусь о тебе. И после его смерти сдержал это обещание. Но на данный момент у меня связаны руки. Даже я уже ничего не могу сделать.

– Ты хочешь сказать, – выпалил Меццанотте, вскакивая на ноги, – ты хочешь сказать, что они могут воспользоваться этим, чтобы избавиться от меня раз и навсегда?

Слишком беспокоясь о Лауре, он не подумал о том, какие последствия может иметь для него отстранение, – и вдруг почувствовал, что земля уходит из-под ног. Поступление на службу в полицию было его единственным выходом. Это позволило ему придать порядок и смысл своей жизни, прервать, пока не стало слишком поздно, саморазрушительный дрейф, в который он погрузился. Он вложил в эту работу всего себя. Если у него отнять это, что останется?

Вентури, в свою очередь, поднялся и встал перед ним.

– Я не хочу скрывать от тебя этого, Кардо, – сказал он, положив руки ему на плечи, – но, боюсь, тебе лучше начать привыкать к этой мысли. Ты пытался, ты старался изо всех сил, я знаю, но, может быть, это был не твой путь…

Рикардо не чувствовал себя так с тех пор, как был ребенком, лишенным привязанности и одобрения отца: неадекватным, непонятым, отвергнутым. Он боролся за то, чтобы избежать этого состояния, совершая ошибку за ошибкой и расплачиваясь за них собственной шкурой. Он думал, что навсегда оставил это в прошлом, но вместо этого все вернулось на круги своя…

Меццанотте уже забыл, когда в последний раз плакал – ему не удалось сделать это даже на похоронах отца, – но в этот момент он понял, что его глаза полны слез.

– Что мне делать, если меня выгонят? – простонал он. – У меня больше ничего нет. Только полиция, только это… только это…

Сотрясаемый рыданиями, Рикардо бросился на грудь Вентури, который заключил его в объятия. Он плакал долго и сильно. Из-за Лауры, из-за отца, из-за себя, из-за всего…

45 часов с момента исчезновения

Музыка разносилась по квартире с такой оглушительной громкостью, что перекрывала стук метлы, которой сосед снизу бил в потолок. На журнальном столике и на полу перед Рикардо стояли несколько банок пива, бутылка вина и виски, и даже кружка отвратительно сладкого росолио[32], оставшегося от Аличе. Меццанотте выпил до последней капли все спиртное, что было в доме, и теперь, мертвецки пьяный, созерцал мрачный пейзаж собственной разрушающейся жизни.

Вентури не скрывал, что его увольнение из полиции – лишь вопрос времени. Рикардо играл с огнем и в итоге обжегся. Все, что он построил за последние четыре с половиной года, пошло прахом, и даже если б Меццанотте захотел, повернуть назад было уже невозможно, он разрушил за собой все мосты. Что с ним будет? Никогда еще будущее не казалось ему таким черным, как сейчас, – тяжелым, непроницаемым занавесом. Рикардо мог рассчитывать только на одно: даже если каким-то образом удастся собрать все воедино, ему придется вечно жить с угрызениями совести из-за того, что он не смог спасти Лауру, которая в этот самый момент должна была находиться где-то в подземелье вокзала, одинокая и покинутая всеми, во власти безумца.

Грохот музыки не мешал ему продолжать слышать ее крики, так же как похмелье не смогло искоренить из его сознания образы Призрака, убивающего Лауру при помощи мачете, – его бледное, костлявое лицо было забрызгано ее кровью. Если б эти удары были настоящими и предназначались ему, Рикардо, он и тогда не испытывал бы таких мучений.

Позже он не смог бы сказать, что побудило его сделать это, – когда его взгляд упал на висящий на спинке стула пакет, из которого торчал уголок красной папки, взятой им в офисе несколько часов назад, протянуть руку и взять ее. Любопытство, сила привычки или простое желание найти что-то, чем можно отвлечься хотя бы на несколько минут… Рикардо, конечно, не ожидал, что в ней окажется особенно интересный материал; другие дела, которые Фумагалли помог ему обнаружить, оказались бесполезными для расследования.

Он принялся изучать содержимое папки. Внезапно его глаза округлились, словно он не мог поверить в то, что только что прочитал. Рикардо поспешно вернулся к первой странице, зажмурился, чтобы лучше сосредоточиться, затем раскрыл глаза и начал читать снова, более тщательно. Вскоре после этого он опять остановился, энергично растирая лицо руками. Ничего не получается, он слишком пьян. Ему нужно прочистить мозги, причем в срочном порядке…

К счастью, за годы выступлений в группе «Иктус» Меццанотте приобрел некоторый опыт в этом деле. Не раз ему приходилось брать себя в руки, чтобы смочь выйти на сцену, и он разработал свой собственный жестокий, но эффективный метод быстрого снятия похмелья.

Пункт первый – избавиться от спиртного в организме. Затащив себя в ванную, Рикардо наклонился над унитазом и засунул два пальца себе в горло. Кислый поток алкоголя, смешанного с желудочным соком, хлынул наружу. Его рвало, он кашлял и отплевывался, пока рвотные позывы не утихли.

Пункт второй – обезвоживание. Весь в поту, с горящим горлом, Меццанотте прошел на кухню, открыл холодильник и достал упаковку апельсинового сока. Дата, проставленная на коробке, указывала на то, что срок годности истек два дня назад, но что с того, у него не было ничего другого. Он заставил себя проглотить весь сок, чтобы восполнить потерянную жидкость и снизить концентрацию алкоголя в организме.

Пункт третий – лечение. Рикардо достал из прикроватного ящика в спальне блистер аспирина и выпил три таблетки, чтобы заглушить мигрень, которая уже начала пульсировать в висках.

Результат: он по-прежнему чувствовал себя дерьмово, но голова уже не так сильно кружилась, и ум вновь обрел проблеск ясности.

Когда он выключил стереосистему, в течение нескольких минут можно было слышать эхо громкого стука соседа; затем наступила тишина. Меццанотте собрал досье, отнес его к обеденному столу и снова принялся читать. Это были записи о ходе расследования, которое велось девять лет назад.

13 октября 1994 года, около часа ночи, патруль «Полфера» спас железнодорожного рабочего по имени Марио Фабрис, у которого была кровоточащая рана на шее. Он утверждал, что был укушен кем-то, кто напал на него сзади, когда он выходил в конце своей смены из одного из служебных помещений вдоль западной стороны платформы. Фабрис не смог описать нападавшего, который скрылся, как только жертве удалось вырваться.

Расследование было поручено старшему железнодорожному инспектору Лучио Сконьямильо, которому тогда было 57 лет. Судя по количеству и объему служебных рапортов и протоколов в деле, он, должно быть, принял это дело близко к сердцу. Он также, должно быть, был единственным, кто хоть что-то делал, – судя по тому, как регулярно игнорировались его постоянные просьбы о выделении дополнительных средств и ресурсов на расследование.

Сначала Сконьямильо допросил железнодорожника, и сразу же появились первые странности. Нападавший не пытался его ограбить, и между ними не было настоящей потасовки. Он также не сказал ничего, что могло бы объяснить его поведение; точнее, не произнес ни единого слова. Хотя Фабрис не видел его лица, он был склонен исключить личные мотивы в его поступке. Он не мог вспомнить никого, кто разозлился бы на него до такой степени, что захотел бы причинить ему физический вред.

Что-то в этой истории не сходилось, поэтому старший инспектор незаметно провел расследование в отношении железнодорожника, но не нашел ничего, что могло бы вызвать сомнения в его версии событий. В вечер нападения Фабрис не был пьян, а психическими расстройствами отродясь не страдал. На работе его любили, у него не было долгов или тайных связей, которые могли бы вызвать ревность мужа или бойфренда.

Все указывало на то, что выбор злоумышленника был случайным, и, насколько бы это ни было странным, казалось, что целью нападавшего было именно лишь укусить его.

Пытаясь разобраться в ситуации, Сконьямильо начал ходить по вокзалу и задавать вопросы. Он прослужил там несколько лет и знал его вдоль и поперек. Или, по крайней мере, он так думал. Пока полицейский ограничивался разговорами с железнодорожниками и другими работниками вокзала, результатов не было, но как только он расширил круг допрашиваемых, включив в него многочисленных бродяг и бездомных, которые в то время уже обитали на вокзале, все изменилось. Не сразу, но выяснилось, что нападение не было единичным случаем. В предыдущие недели произошло несколько подобных инцидентов. Насколько мог установить Сконьямильо, по меньшей мере дюжина наркоманов и бездомных были жестоко искусаны. Никому не пришло в голову выдвигать обвинения, хотя несколько человек получили настолько серьезные травмы, что оказались в отделении «скорой помощи». Все нападения происходили ночью в пределах территории вокзала, и всегда одним и тем же человеком, который, по словам некоторых, не только кусал своих жертв в шею, но и пытался высосать их кровь, за что люди на вокзале уже дали ему прозвище Вампир.

Собрав воедино различные показания, во многих случаях путаные и противоречивые, старший инспектор тем не менее сумел составить довольно точный портрет нападавшего.

Хотя на первый взгляд это дело не имело никакого отношения к его расследованию, с самого начала где-то в голове Меццанотте зазвенел маленький тревожный колокольчик. Однако только когда он прочитал описание Вампира, его словно током ударило: от тридцати до сорока лет, одет в потрепанный черный плащ, высокий и худой, очень бледный, с белыми волосами и большими выпуклыми глазами. Несомненно, подозреваемый старшего инспектора Сконьямильо и его подозреваемый были одним и тем же человеком.

Методы работы Вампира не совпадали с методами работы Призрака и, казалось, не имели никакой связи с ритуалами воду, но при ближайшем рассмотрении обнаружилась по крайней мере одна точка соприкосновения: решающая роль крови. Вампир нападал на людей, чтобы выпить их кровь; Призрак похищал животных и людей, чтобы предложить их кровь древнему африканскому божеству.

Сконьямильо приступил к охоте, но ему пришлось примириться с еще одной особенностью, которая была присуща Вампиру и Призраку: неуловимостью. Казалось, тот обладал способностью появляться, как по волшебству, в любой точке вокзала, а затем бесследно исчезать, и хотя его часто там замечали, никто не имел ни малейшего представления о том, кто он такой.

Несмотря на то что старший инспектор задействовал своих информаторов, тратил долгие часы на ночные засады, продолжал допрашивать всех, кто мог что-то видеть или слышать, проводил многочисленные патрули и проверки, проходили дни, а он ни на шаг не приблизился к своему подозреваемому. Тем временем произошли другие нападения, и среди обездоленных обитателей Центрального вокзала начал распространяться страх, подогреваемый причудливыми и неправдоподобными историями, возникавшими вокруг появлений Вампира и передававшимися из уст в уста. Были те, кто утверждал, что он обладает способностью становиться невидимым и проходить сквозь стены, те, кто клялся, что видел, как тот улетел, превратившись в летучую мышь, и те, кто был уверен, что Вампир высасывает души своих жертв вместе с их кровью. Все чаще вокруг можно было увидеть наркоманов и бродяг с чесночными ожерельями или распятиями на шее.

Как и в случае с Меццанотте и Призраком, в какой-то момент старший инспектор пришел к выводу, что Вампир скрывается в обширных подземных ходах вокзала, которые уже толком не использовались и фактически находились вне юрисдикции патрулей «Полфера», заходивших туда только в исключительных случаях. Однако его просьбы обыскать их с достаточным количеством людей остались без внимания, несмотря на то что Сконьямильо выражал опасение, что рано или поздно там кто-нибудь погибнет. Эту историю Меццанотте уже пережил. Он без труда представил себе отсутствие интереса со стороны его руководства: в конце концов, это был всего лишь какой-то душевнобольной, пристающий к кучке нищих, и если б не исключение в виде нападения на железнодорожника, расследование, вероятно, даже не началось бы.

Несмотря ни на что, Сконьямильо не сдавался и продолжал упорно копать. К этому времени он перешел тот предел, за которым стремление раскрыть дело переходит в одержимость. В своих последних отчетах, среди прочего, старший инспектор рассуждал – не объясняя причины – о возможной связи этих событий с экспоненциальным ростом краж со складов, расположенных под землей на территории вокзала, зафиксированным в последние годы. У Меццанотте сложилось впечатление, что Сконьямильо докладывает не все, как будто исследует версию, которой не доверяет или еще не готов сообщить о ней начальству.

Потом что-то произошло. Расследование перешло в другие руки. С тех пор подпись, которая появлялась внизу следственных документов, больше не принадлежала старшему инспектору. Очевидно, чиновник, занимавший в то время пост комиссара Далмассо, распорядился заменить Сконьямильо. Судя по гораздо более редким и скудным протоколам, его преемник отнесся к этому вопросу не так серьезно. Расследование затянулось, не принеся никаких результатов, пока через несколько месяцев дело не было сдано в архив – отчасти потому, что за это время Вампир перестал нападать.

Но что же случилось со старшим инспектором Сконьямильо? Почему его вдруг сместили? Не без труда Меццанотте сумел в общих чертах восстановить произошедшее по нескольким намекам, разбросанным в карточках. Полицейский в какой-то момент исчез. О нем не было слышно в течение двух дней, после чего ремонтники нашли его в помещениях тепловой подстанции. Избитый и явно не в себе, он не мог внятно рассказать, что с ним произошло. В деле упоминаются, без дальнейших уточнений, его бессвязные речи и фразы, лишенные всякого смысла. Должно быть, у него случился какой-то нервный срыв, причем довольно серьезный, если через пару недель его преемник посетил Сконьямильо в психиатрической клинике, куда тот был перенаправлен, не сумев, однако, вытянуть из него больше ничего.

К оригинальному делу также прилагался блокнот старшего инспектора, который старательный Фумагалли не преминул отксерокопировать. Он содержал короткие заметки для личного пользования, нацарапанные от руки очень плохим почерком. Расшифровывать их было бы долго и трудоемко, а у Меццанотте не было времени. Он сосредоточил свое внимание лишь на нескольких словах, которые Сконьямильо выделил здесь и там. Среди подчеркнутых несколько раз повторялись выражения «те, кто внизу» и «третий уровень». Наконец Рикардо обратил внимание на последнюю запись в блокноте. Она не была датирована, но можно было предположить, что запись относится к периоду незадолго до таинственного исчезновения старшего инспектора. Меццанотте не сразу разобрал эти каракули, но наконец, с грехом пополам, получил следующее:

Тел. Сальво.

Он нашел одну из дверей. Хочет кучу денег, чтобы показать ее мне.

Существует ли на самом деле третий уровень?

Сальво, наверное, был одним из его информаторов. О какой двери он говорил и что такое «третий уровень», понять было невозможно, хотя Меццанотте догадывался, что в этом так или иначе замешаны подземелья. Что касается ссылок на «тех, кто внизу», то они не делали чести старшему инспектору. То, что он верил в диковинные городские легенды, заставляло подозревать, что даже до того, как Сконьямильо слетел с катушек, он был не в своем уме.

Факт остался фактом: фоторобот идеально подходил Призраку. Это не могло быть просто совпадением. Из этого следовало, что тот ошивался на вокзале по меньшей мере девять лет, а возможно, и больше. Но что он делал в период с 1994 по 2003 год? Возможно ли, что он так долго скрывался под землей, не высовываясь?

Сконьямильо расследовал дело того же человека, на которого охотился Рикардо. Таким образом, у инспектора возник ряд вопросов. Где он провел те два дня, когда его никто не видел? Что с ним случилось? Мог ли он обнаружить что-то, что осталось за рамками досье?

Честно говоря, вероятность того, что Сконьямильо обладал какой-либо полезной информацией для розыска Лауры, была невелика, но все же стоило устранить все сомнения.

В досье были указаны адрес и номер телефона. Меццанотте попробовал набрать номер инспектора на своем мобильном.

– Алло, я разговариваю со старшим инспектором Лучио Сконьямильо? – спросил он, как только после нескольких звонков включилась связь.

Голос, ответивший ему, был резким, катаральным хрипом. На половине фразы Сконьямильо пришлось прочистить горло, как будто он давно не разговаривал с живой душой.

– Я уже давно не работаю в полиции.

Умолчав о том, что его отстранили от работы, Меццанотте представился железнодорожным инспектором, также дежурящим на Центральном вокзале. Он сообщил, что его интересует одно старое дело – в связи с новым, которое он ведет сейчас.

– Какое дело?

– О Вампире. Я думаю, если вы…

– Кто тебя послал? Ты один из них? – закричал Сконьямильо, даже не давая ему закончить фразу. – Я тебе и слова не скажу, иди к черту!

– Подождите, послушайте меня. Меня никто не посылал, и я не знаю, о чем вы говорите, но мне действительно нужна ваша помощь…

Рикардо рассказал ему о расследовании, которое он ведет, и о сходстве преступника с тем, кто фигурировал в старом деле.

– Назови мне еще раз свое имя, – недоверчиво произнес Сконьямильо.

– Рикардо Меццанотте.

– Значит, ты действительно полицейский. Тот ребенок, которого несколько дней назад утащили в туннели под вокзалом, был спасен именно благодаря тебе… Значит, это Вампир поймал его? Он вернулся…

– Очевидно. Но как вы узнали о ребенке?

– Я всегда привык идти в ногу со временем. А ты небось решил, что я отсталый?.. Я читаю каждую новость о Центральном вокзале, особенно если речь идет о подземелье. И сразу подумал, что в этой истории есть что-то подозрительное.

– В пятницу вечером был похищен еще один человек, девушка. Пожалуйста, мне совершенно необходимо найти ее, и вы единственный, кто может дать мне подсказку, по какому следу идти.

На другом конце линии воцарилось молчание, которое длилось несколько секунд.

– Хорошо, – наконец согласился бывший полицейский, – только не по телефону. Давай обсудим это здесь, у меня дома; адрес, я полагаю, у тебя есть. Но приезжай один. И больше никому, ты меня понял?

Когда разговор закончился, Меццанотте посмотрел на часы. 19:32. Он чувствовал себя разбитым, толком не спал и не ел полтора дня, да и похмелье, конечно, вносило свой вклад. Но, несмотря на то что усталость навалилась на него как свинцовый плащ, ему пришлось стиснуть зубы. Это еще не конец. Пока нет. Лаура пропала почти сорок восемь часов назад. Долго, очень долго, но пока сияет хоть самый последний проблеск надежды, он не может остановиться, отстраниться или отказаться.

Рикардо пошел в ванную и, ополоснув лицо, прополоскал рот водой и зубной пастой, чтобы убрать привкус рвоты, все еще ощущавшийся во рту. Закончив, он посмотрел на себя в зеркало: сальные волосы, отросшая щетина, налитые кровью глаза с темными кругами под ними, нездоровый цвет лица. Короче говоря, он выглядел устрашающе. Рикардо понюхал подмышки и понял, что душ и чистая одежда не помешали бы. Но время поджимало, поэтому он остановился на щедром распылении дезодоранта.

Выходя из дома, Меццанотте удивлялся, как это возможно, что, занимаясь поисками в архивах, Фумагалли сразу не вспомнил об истории с Вампиром. Сходство было очевидным. Если такая возможность когда-нибудь представится, он должен будет не забыть спросить его об этом.

48 часов с момента исчезновения

Старинный деревянный лифт доставил Меццанотте на четвертый этаж здания начала XX века в районе Тичинезе, где жил бывший старший инспектор. На лестничной площадке было три двери. Дверь Сконьямильо, отмеченная рукописной карточкой, приклеенной скотчем, а не металлической табличкой, как у других, была самой потрепанной. Рикардо позвонил в звонок и стал ждать. Кто-то тем временем вызвал лифт, который, покачиваясь, начал спускаться. Его скрип скорбным эхом отдавался в тишине лестничной клетки.

Через несколько минут Меццанотте снова позвонил.

– Кого это там нелегкая несет? – прорычал за дверью хриплый голос Сконьямильо. Именно в этот момент он всматривался в него через глазок.

Вздохнув, Рикардо повторил то, что уже сказал ему не более пяти минут назад по домофону:

– Это снова я, инспектор Меццанотте. Когда я вам звонил, вы сказали мне приехать сюда, если я хочу поговорить с вами.

– Ага, иду, – пробормотал бывший полицейский, звеня, должно быть, связкой ключей.

Послышался щелчок замка. Потом еще один. И еще один. Прежде чем дверь наконец открылась, раздались звуки отодвигаемого засова и отцепляемой цепочки. Конечно, осторожность никогда не бывает лишней, но Сконьямильо явно малость переборщил.

Меццанотте обнаружил, что стоит перед сутулым угрюмым стариком, которому он дал бы гораздо больше, чем его шестьдесят шесть лет. На нем был распахнутый фланелевый халат поверх пижамы, заляпанный жирными пятнами и усыпанный хлебными крошками. В одной руке Сконьямильо держал за ствол, как трость, охотничье ружье, приклад которого упирался в потертый паркетный пол.

Он нетерпеливо указал Рикардо на вход, к счастью, не попросив предъявить удостоверение. Как только Меццанотте переступил порог, бывший полицейский выскочил на лестничную площадку, оглядываясь, а затем поспешил закрыть дверь.

– Меня им не надуть, – бормотал он себе под нос, возясь с многочисленными замками. Потом поставил ружье у двери и пошел по небольшому коридору, ведущему в разные комнаты – кухню, ванную, спальню и гостиную; все они были погружены в полумрак. Пыль плавала в лучах теплого вечернего света, проникавшего сквозь закрытые ставни.

Сразу же, как Меццанотте переступил порог этого дома, отвратительная вонь едва не лишила его чувств. Сигаретный дым, экскременты, гниль и кто знает, что еще. Он уже собирался спросить старика, нельзя ли открыть окна, чтобы впустить воздух, но понял, что они не закрыты, а забиты досками. Даже унитаз, видневшийся за приоткрытой дверью ванной комнаты, был заклеен несколькими витками скотча. «Где же тогда, черт возьми, он делал свои дела?» – задался вопросом Рикардо, прежде чем с отвращением заметил на полу несколько прозрачных пластиковых бутылок, наполненных желтоватой жидкостью. Он даже не хотел думать о том, что содержали в себе стопки упаковок из-под мороженого «Коппа дель Нонно», поставленные рядом с ними.

Бывший старший инспектор жил, забаррикадировавшись, как в бункере. Что могло так напугать его? Меццанотте уже начал подозревать, что тот действительно сошел с ума, как Безумный Шляпник, и что этот визит окажется пустой тратой времени. Стараясь не обращать внимания на вонь, он набрался храбрости и присоединился к старику в гостиной, где тот опустился в кресло перед большим старым телевизором, настроенным на игру-викторину. С зажженной сигаретой в губах, он наливал красное вино в стакан, стоявший на маленьком столике вместе с пустой банкой из-под тунца и пепельницей, переполненной окурками. На полу вокруг него лежали беспорядочные стопки газет и журналов.

Сконьямильо не предложил ему выпить и не пригласил присесть. Ведь здесь не было ни дивана, ни какого-либо другого кресла, на котором можно было бы это сделать. После первых колебаний Рикардо подошел к обеденному столу, почти полностью покрытому сотнями газетных вырезок, разбросанных в беспорядке; некоторые из них были сделаны недавно, другие уже пожелтели и выцвели. Взял стул и устроился рядом со стариком.

Не удостоив его ни малейшим вниманием, бывший полицейский жадно сосал сигарету, не отрывая глаз от экрана. В какой-то момент Меццанотте заметил, что уголок его рта дергается в непроизвольной кривой улыбке.

– Вы редко выходите из дома, не так ли? – бросил Рикардо через некоторое время, чтобы разрядить обстановку.

– Никогда, если мне не нужно. Консьерж сам ходит за меня по магазинам. Если вдруг они захотят попытаться вернуть меня обратно, я не собираюсь облегчать им задачу…

– О ком это вы говорите? – спросил Меццанотте, вообразив, что тот намекает на психиатрическую клинику, но старик не ответил, лишь что-то пробормотал про себя с усмешкой.

– Извините за вопрос, – пытался настаивать Рикардо, – но зачем же запечатывать и унитаз? Никто же не сможет туда проникнуть, верно?

– Люди – нет, а как насчет змей? – возразил старик, лишив его дара речи.

Наступило неловкое молчание, которое нарушил сам Сконьямильо, опорожнив бокал и вытерев рот рукавом своего халата.

– Я смотрю, в последнее время на вокзале все вышло из-под контроля, – с плохо скрываемым удовлетворением проворчал он, указывая на стопки газет.

– Да… ну, не то чтобы это было удивительно, учитывая, как обстоят дела у нас в отделе. В любом случае, ситуация немного успокоилась. Пока.

– Ах, – воскликнул бывший полицейский, – если вам это кажется трудным сейчас, то вы не представляете, какова была ситуация в мое время! Знаете, как тогда называли вокзал? Калькутта-Сити. В «Полфере» нас было гораздо меньше, чем сегодня, мы чувствовали себя как осажденные в форте Аламо…

У Меццанотте не было ни времени, ни желания обмениваться опытом работы с этим старым психом. Теперь, когда он завладел его вниманием, пришло время затронуть тему, ради которой он пришел.

– Вампир, – сказал Рикардо, глядя ему прямо в глаза. – Я прочитал досье. Перед тем, как исчезнуть, вы пошли по следу, о котором не упоминали в своих последних отчетах, верно? Как так получилось?

– Потому что никто не поверил бы мне без доказательств, – ответил Сконьямильо, прикуривая сигарету от окурка предыдущей. – Меня бы приняли за сумасшедшего, как это случилось потом, когда меня нашли в подземельях. Они воспользовались тем, что у меня были некоторые проблемы… Знаете, какое-то время я чувствовал себя подавленным, после того как от меня ушла жена, и время от времени выпивал слишком много, но я не был депрессивным или алкоголиком, клянусь! – Последние слова он почти выкрикнул, потом как будто сдулся и продолжил низким голосом: – Нервное истощение, так они мне заявили. Меня заставили досрочно выйти на пенсию и на несколько месяцев закрыли в лечебнице. Неплохая благодарность, после тридцати-то лет службы…

– След, по которому вы шли, – попытался Меццанотте вернуть его обратно к началу разговора. – Что это было?

Сконьямильо налил себе еще вина.

– Вы знаете, кто эти люди внизу?

– Что, слепые и людоеды, которые якобы тайно живут под вокзалом? Но это же всего лишь городская легенда!

– Слепые и людоеды? Истории, которые распространялись в мое время, были немного другими. Менее… живописными. В любом случае, я не поверил им и в первые несколько раз, когда услышал о них в связи с Вампиром, который, согласно некоторым моим источникам, должен был быть одним из них. Потом я нашел совпадения…

Меццанотте нахмурил брови.

– Совпадения? Какие совпадения?

– Ну, не совсем совпадения, но, вкратце, когда я собрал их все вместе, целый ряд вещей начал обретать смысл в моих глазах. Видите ли, в течение многих лет на складах под вокзалом происходило все больше краж. В основном это были продукты питания. Явление приобрело тревожные масштабы, но никто не мог докопаться до его сути. Это были не ценные вещи, которые тяжело продать на черном рынке. Более того, трудно было понять, как можно вывезти за пределы вокзала столь значительное количество товаров так, чтобы никто ничего не заметил. Но если слухи правдивы и в этих подвальных помещениях действительно живут люди, сказал я себе, то они будут постоянно нуждаться в еде и прочем. Вот куда уходило все это… Я понимаю, что это не самая лучшая гипотеза, но у меня не было ничего другого, и я начал работать над ней. Пока не произошла очередная кража. Был ограблен склад «Гран-бара». Обычный сценарий, но на этот раз был свидетель, который видел, как люди бежали по туннелям с ящиками и коробками. Когда я показал ему фоторобот Вампира, он узнал в нем одного из грабителей…

– Но ведь так же не бывает, – пробормотал Меццанотте. – Каким бы большим ни было подземелье, я не могу поверить, что целая община людей может жить там годами на постоянной основе без чьего-либо ведома…

Сконьямильо посмотрел на него с иронической усмешкой. Если только это не был очередной приступ его тика.

– А что, если подземелье больше, чем вы думаете?

– Что вы имеете в виду?

– Вы когда-нибудь слышали о «третьем уровне»?

– Я прочитал это выражение в ваших заметках, но понятия не имею, к чему оно относится.

На лице бывшего полицейского появилась разочарованная гримаса.

– Я думал, вы копнули глубже… В любом случае, вы должны знать хотя бы следующее: официально подвальная часть Центрального вокзала состоит из двух уровней: первый, который неверно считать таковым, поскольку он фактически находится на уровне улицы, внутри надземной части вокзала и ниже уровня железной дороги; и второй – на четыре с половиной метра под землей. Однако, по мнению некоторых, существует третий, более глубокий, существовавший до появления самого вокзала…

– Кто эти некоторые? – перебил его Меццанотте, не скрывая своего скептицизма.

– Я провел всю свою карьеру на территории Центрального вокзала, – продолжал старик, – и за эти годы узнал всех, кто там работал: и начальника станции, и смотрителя, и многих оборванцев, пустивших там корни. Среди последних было несколько человек, которых я иногда использовал в качестве информаторов. Сначала они не говорили мне об этом. Но позже из страха признались мне, что на вокзале происходят вещи, о которых лучше не говорить, – секреты, которые должны были оставаться таковыми, если не хочешь, чтобы случилось что-то плохое. В результате того, что мы постоянно приставали к ним с вопросами о «тех, кто внизу», парочка бродяг в конце концов проболталась. Это были лишь слухи из вторых или третьих рук, никто не мог сказать, что видел это своими глазами, но были и те, кто говорил, что под известными уровнями есть еще один, восходящий к временам до строительства Центрального вокзала. Это была группа наркоманов и бездомных, спавших в подвальных помещениях, которые случайно обнаружили его много лет назад, и с тех пор они жили там как дикие животные, не подчиняясь никаким властям и законам, избегая любых контактов с людьми на поверхности. Жестокие и свирепые, они были готовы на все, чтобы защитить свою территорию. Доступ на третий уровень осуществлялся через хорошо спрятанный проход в самых отдаленных глубинах вокзала. Его местонахождение было неизвестно, и в любом случае никто не осмелился бы пройти через него, потому что, по слухам, те, кто пытался это сделать, никогда не возвращались назад…

Сконьямильо сделал паузу, чтобы выпить вина и поджечь еще одну сигарету.

– В эту историю было сложно поверить. Я искал подтверждения, но все, кого я опрашивал, – железнодорожники и сотрудники станции, – категорически отрицали существование призрачного третьего уровня. На картах и планах станции, которые мне удалось заполучить, от самых последних до старинных, не было никаких следов, не говоря уже о дверях, которые должны были туда вести.

Меццанотте провел рукой по лицу. Он чувствовал себя все более измученным, и, несмотря на принятый аспирин, мигрень продолжала вбивать гвоздь в его лоб. Хотя бывший полицейский выглядел вполне вменяемым и располагал к себе, его речь в целом была бессвязна и лишена смысла. У Рикардо было огромное желание встать и уйти, но он сдержал себя. Он слушал его до этого момента – стало быть, надо напрячься и слушать дальше.

– В конце концов вы все же что-то обнаружили, – напомнил он ему. – Тот Сальво, о котором говорится в блокноте, был одним из ваших информаторов. Он утверждал, что заметил дверь. Имелся в виду один из входов на третий уровень, не так ли?

– Да, к моему несчастью, я наконец-то нашел одну из дверей. И моя жизнь рухнула, – с горечью выдохнул Сконьямильо, качая головой. Внезапно он, казалось, потерял всю свою разговорчивость.

– Что случилось с вами за те два дня, когда вас потеряли? Где вы пропадали? – настойчиво спрашивал его Меццанотте.

По лицу старика, неловко заерзавшего в своем кресле, пробежала тень. Он сделал большой глоток красного вина – возможно, чтобы придать себе храбрости – и продолжил свой рассказ.

* * *

Это было мое расследование – возможно, последнее, которое можно было так назвать, – как раз перед выходом на пенсию. Конечно, я был единственным, кто воспринимал его всерьез, – в конце концов, мне отдали его именно по этой причине. Но я чувствовал, что за этим делом скрыто нечто большее. Это был мой шанс закончить карьеру на высокой ноте, показав всем, чего я стою. Мне нравилась моя форма, и я знал, как выполнять свою работу. И все же нельзя было сказать, что у меня была блестящая карьера. Почему? Кто знает… Не повезло. Отчасти, возможно, мне не хватило смелости, в чем меня часто упрекала жена. Я не умел подлизываться к руководству. И еще были личные проблемы. Я ловил на себе насмешливые и жалостливые взгляды моих коллег. Я знал, о чем они думают: бедный Сконьямильо, у которого с тех пор, как жена бросила его ради другого, помутился рассудок, и каждую ночь он хватается за бутылку, но комиссар закрывает на это глаза, потому что ему недолго осталось до пенсии… На это мне было наплевать – я раскрыл бы это дело, чего бы мне это ни стоило, чтобы они поняли, на что я способен. Я бы отправился в ад, чтобы арестовать Вампира, сказал я себе. Но не мог себе представить, что именно там и окажусь…

Когда Сальво сказал мне, что нашел то, что я искал, но потребовал от меня пятьсот тысяч лир, чтобы отвезти меня туда, я почти не колебался, несмотря на то что это составляло значительную часть моей зарплаты. Если б он действительно провел меня до третьего уровня, это были бы не зря потраченные деньги. Он договорился встретиться со мной в вестибюле бокового выхода в западном крыле вокзала. Когда я приехал, он уже был там. Несмотря на годы, проведенные на улицах, и лохмотья, в которые он был одет, Сальво все еще выглядел достойно, даже элегантно. Говоря с ним, я мог сказать, что он образован и знает, как работают мозги. Он был не так уж стар и успел бы вернуться на путь истинный, если б захотел, но Сальво утверждал, что отличается от большинства обитающих на вокзале бездомных. Он выбрал эту жизнь и не променял бы ее ни на какую другую.

За колонной скрывалась небольшая железная дверь без каких-либо опознавательных знаков. Если б кто-нибудь спросил меня, я бы поспорил, что она заперта, но Сальво нужно было только опустить ручку, чтобы открыть ее. Вот так хреново было с безопасностью на вокзале в те дни.

Я последовал за ним в темноту за порогом. Пока мы пробирались по подземелью, по лестницам и коридорам, в моей голове зародилось сомнение, что Сальво обманывает меня, что он просто пытается вытянуть из меня деньги, пользуясь моим отчаянным желанием раскрыть дело. Я спросил его, действительно ли он нашел проход на третий уровень. Сальво пообещал, что я увижу это своими глазами. Когда я спросил, как он его обнаружил, Сальво ответил, что лучше мне этого не знать и что по этой же причине он должен исчезнуть – по крайней мере, на некоторое время. Для этого ему и нужны были деньги.

Мы пробирались по подземелью, между теплоцентралью и системой перекачки воды для фонтанов, к безымянному помещению, загроможденному строительными материалами, которые лежали там в течение десятилетий. Сальво на четвереньках пробрался за груду гнилых досок, прислоненных к стене, и я последовал за ним, не без некоторого недоумения. Мы подползли к отверстию в стене, достаточно большому, чтобы протиснуться через него.

Выйдя на другую сторону, я осмотрел место с помощью фонарика. Мы находились в прямоугольной камере, вырубленной прямо в скальной породе. Не то чтобы я что-то знал о таких штуках, но выглядела она довольно древней. В полном изумлении я разглядывал длинные шесты, на которых висели человеческие и животные черепа, изрешеченные гвоздями и использованными шприцами. Если эти мрачные тотемы были призваны запугать незваных гостей, чтобы те не вздумали рыскать вокруг, то кому-то это очень хорошо удалось. В комнате было два отверстия, одно из которых, видимо, разрушилось, так как было завалено обломками. С другой стороны находились грубо вырезанные каменные ступени, ведущие вниз.

– Ну что? – спросил мой гид.

Я кивнул и протянул ему деньги. Этого места не должно было быть, оно не было указано ни на одной карте. Третий уровень.

Сальво обнял меня, попрощался и пожелал мне удачи, поскольку она, мол, мне понадобится. Наблюдая за тем, как он лез обратно, я впервые осознал, что этот человек был для меня кем-то вроде друга. Когда меня нашли после всего этого, Сальво был единственным, кто смог бы хоть частично подтвердить мою версию событий, убедив моих коллег в отделе, что я не сошел с ума. Но он сдержал свое слово – исчез, и никто не смог его разыскать. Я предоставил все указания по поводу склада стройматериалов – однако отверстия за досками там уже не было; должно быть, его замуровали или что-то в этом роде. И меня отправили в психушку.

… Оставшись в одиночестве, я некоторое время стоял, прислушиваясь к шуму крови в висках. Затем сделал долгий глоток из фляги, которую всегда носил с собой, и начал спускаться по каменным ступеням. Они вели в коридор, простиравшийся в обоих направлениях. Воздух внизу был сырым и спертым. Вода просачивалась из пористых каменных стен и образовывала на полу мутные ручьи. Я пошел направо, без особой причины. На моем пути встретилось несколько развилок, и, боясь сбиться с пути, я стал вырезать на камне метки, чтобы найти их снова на обратном пути.

Примерно через десять минут я попал в более просторную комнату – круглое помещение, вдоль стен которого в скале были грубо вырублены ниши, скамьи и столбы. В центре возвышался каменный параллелепипед, напоминающий какой-то алтарь. В каком месте я оказался?

Включая тот, из которого я появился, пять проемов вели в столько же коридоров. Я огляделся, не зная, что делать. До этого момента я не заметил ни малейшего признака того, что это место заселено, и оно определенно казалось слишком большим, чтобы я мог исследовать все это самостоятельно. Если не считать риска заблудиться, я боялся, что рано или поздно у меня сдохнет фонарик.

Пока я пытался решить, в каком направлении следует двигаться дальше, под кожу закралось неприятное и тревожное ощущение, что за мной наблюдают. Я направил луч света в темноту за входами в коридоры. Мне показалось, что я уловил какое-то движение, но оно было настолько мимолетным, что я не мог исключить, что меня обманули. Было ли это просто предположение или кто-то шпионил за мной, прячась в тени?

Именно в это мгновение что-то – возможно, камень – с силой ударило меня по правой руке, отчего фонарик упал и покатился по полу, погружая комнату во мрак. Я уже собирался отыскать и подобрать его, но тут из темноты появились несколько фигур. Они стремительно приближались ко мне со всех сторон. Я понял, что окружен.

Мне было трудно достать пистолет ушибленной рукой, и, прежде чем смог это сделать, я почувствовал, что мою руку перехватили сзади. Я пытался вырваться, но все они набросились на меня; их было слишком много, и они быстро повалили меня. Я визжал как резаная свинья, а частокол рук и коленей прижимал меня к полу, обездвиживая. От удара все поплыло, и перед глазами заплясали звезды.

Когда я пришел в себя, то почувствовал страшную слабость и сонливость. В моей памяти застряли нечеткие образы теней, бешено пляшущих вокруг большого костра, а в ушах все еще отдавался эхом дикий барабанный бой. Однако в тот момент я был один, погруженный в глубочайшую тишину. Я понятия не имел, сколько времени прошло и куда меня притащили. Несколько факелов, установленных на небольшом расстоянии, выхватывали из темноты часть каменистого берега озера. Я пытался окликнуть их, но ответа не получил. Судя по эху, я все еще находился под землей.

Я с трудом поднялся на затекшие ноги; голова кружилась, и я не знал, что делать. Не знал, отпустили ли меня на свободу или все еще стерегут, и в какую сторону мне идти – ведь меня окружала темнота.

Глянув в сторону озера, я заметил голубое свечение под поверхностью воды. Оно было в нескольких метрах от берега, но быстро приближалось в моем направлении.

Когда странное свечение приблизилось к берегу, оно прекратилось, и на поверхности появились пузырьки. Затем что-то начало появляться из черной воды. Это была молодая мулатка, голая и красивая. У нее был янтарный цвет лица, высокие скулы, большие темные пронзительные глаза и необычайно чувственные пухлые губы. Длинные локоны мокрых волос прилипли к ее плечам и полным упругим грудям. Как только показались ее бедра и пушистый треугольник лобка, я отвел взгляд – но лишь на мгновение.

Мне это приснилось? Ошеломленный, я увидел, как она движется ко мне, с гибкими движениями тигра и гордой осанкой королевы. Казалось, она считала свою наготу совершенно естественной, и мой взгляд не вызывал у нее никакого смущения.

– Кто ты? Что это за место? – пробормотал я, когда она остановилась передо мной, так близко, что я почувствовал мускусный аромат ее тела.

Не ответив, женщина прижала палец к моим губам. Пока она гипнотически смотрела на меня, ее тонкие руки побежали к пуговицам моего пиджака и начали расстегивать их, проворно и легко. Я сделал слабую попытку остановить ее, схватив за запястья, но она вырвалась из моей хватки жестом, властность которого была смягчена милой, озорной улыбкой. Затем сняла с меня форменную куртку, расстегнула и сняла рубашку. Я не мог не поднять руки, чтобы облегчить ей задачу.

Я позволил ей ласкать мою грудь и живот. Я чувствовал, что лишен всякой силы воли, и не мог думать ни о чем другом, кроме как о ней, о том, как сильно я ее хочу. Все остальное померкло вдали, перестало иметь значение. Я подался вперед, чтобы поцеловать ее, и когда ее теплый, влажный язык скользнул в мой рот, я лишь смутно осознал, что она расстегивает мой ремень.

Вскоре после этого я оказался голым; мои брюки и трусы висели на лодыжках, а член начал вставать. Я прикрывался руками, как мог, внезапно устыдившись своего тщедушного тела, подпорченного возрастом. У меня уже несколько лет не было секса. После моей жены я больше ни с кем не спал, если не считать нескольких проституток в первые дни. И вообще, за всю свою жизнь я никогда не был с женщиной, которая могла бы соперничать с этой мулаткой, даже отдаленно. Ее молодость и красота привели меня в трепет. Я боялся, что не справлюсь, что у меня ничего не получится.

Однако, похоже, ее не отталкивали мой внешний вид и неуклюжесть. С нежной заботливостью она заставила меня лечь на спину, оседлала и, не переставая улыбаться, принялась массировать мне член обеими руками. Почувствовав, что он готов, засунула его между бедер и опустила таз.

Проникновение в нее доставляло мне сильные всплески удовольствия. И ее сладострастное выражение лица говорило мне о том, что – невероятно, но факт! – то же самое было и с ней. Задыхаясь, с закрытыми глазами, она совершала на мне медленные, ритмичные движения, которые заставляли ее изящное тело раскачиваться как в танце. Я завороженно смотрел на ее колышущиеся передо мной груди, на набухшие соски в центре широких темных ареол. Протянул руки, чтобы коснуться их, но мулатка переплела свои пальцы с моими и наклонилась надо мной, закинув руки мне за голову. Затем, поцеловав меня с обжигающей страстью, начала двигаться в более стремительном темпе.

Несмотря на все усилия сдерживать себя, мне не потребовалось много времени, чтобы кончить. В этот момент что-то на краю поля зрения привлекло мое внимание. Я повернул голову в сторону и увидел их. Тени. Вынырнув из темноты, они тихо поползли ко мне. Десятки темных силуэтов, вооруженных копьями и большими ножами. Кровь застыла в моих жилах. Они вернулись – и на этот раз, похоже, намеревались выпотрошить меня. Мой член мгновенно обмяк и выскользнул из женщины, которая продолжала извиваться на мне. В ужасе я попытался стряхнуть ее, чтобы убежать, но мулатка продолжала прижимать мои руки к земле и не отпускала. Она была сильной, настолько сильной, что, как бы отчаянно я ни боролся, чтобы освободиться, у меня не получалось. Я умолял ее отпустить меня, но женщина, казалось, даже не слышала меня. Она перестала улыбаться и смотрела на меня с хищным, жестоким выражением, которое делало ее почти неузнаваемой. У нее был такой взгляд, какой свирепый зверь приберегает для добычи, которую собирается загрызть…

Не могу найти слова, чтобы объяснить, что именно произошло дальше. Это было самое страшное и ужасное, чему я когда-либо был свидетелем. Это снится мне каждую ночь по сей день, и каждый раз я просыпаюсь с криком.

Это произошло очень быстро, практически мгновенно. Женщина начала дрожать, да так сильно, что я уже не мог разглядеть ее лицо. С ней что-то происходило. И тут на моих коленях, где она сидела всего мгновение назад, я с ужасом увидел клубок змей разных размеров, обвившихся вокруг моего тела, заключая меня в свои сети. На месте головы женщины теперь находилось огромное рыло самой крупной из этих рептилий, которая смотрела на меня своими холодными желтыми глазами, высунув язык в нескольких миллиметрах от моего лица.

– Темнота приближается – прошипела она пронзительным голосом, который больше не был похож на человеческий. После чего широко раскрыла пасть и бросилась вперед…

48 часов с момента исчезновения

Первое, что сделал Меццанотте, выйдя из парадной двери здания, – глубоко вдохнул. Все это время, находясь в квартире Сконьямильо, он чувствовал себя словно задушенным. Ему не хватало воздуха не только из-за нестерпимой вони, но и из-за сырого, нездорового безумия, сочившегося из старика. Ведь он безумен, в этом не было сомнений.

… Закончив свой рассказ, Сконьямильо долго молчал, опустив глаза, сложив руки. Затем медленно поднял голову и пробормотал:

– Я не знаю, что там, внизу. Но это нечто злое и коварное. И оно не останется под землей навсегда. Оно готовится выйти, и когда сделает это… Не дай всем нам бог. Если Вампир действительно появился вновь, то этот момент может быть не так уж далек…

Меццанотте вскочил на ноги, поспешно поблагодарил его за уделенное ему время и направился к двери. Старик шел позади него. На пороге, открыв все замки и запоры, он удержал Рикардо, вцепившись в рубашку.

– Темнота, инспектор, – пробормотал бывший полицейский с горящими глазами; тик исказил его лицо гротескной гримасой. – Темнота приближается. И когда она догонит нас, то поглотит всех…

Да, он был сумасшедшим. Возможно, это уже произошло с ним раньше, или же случилось в результате его злоключений в подземелье, но факт остается фактом: то, что он рассказал Рикардо, – особенно последняя часть, – было чистым бредом.

И все же…

И все же, какой бы надуманной и бессвязной ни казалась вся эта история, Меццанотте не мог ее отрицать определенное сходство с тем, что выявило его расследование. Черты лица женщины-змеи, которую, по словам Сконьямильо, он встретил на берегу озера и которая почему-то не растерзала его, очень напоминали черты лица, изображенного на фреске, обнаруженной Меццанотте в дневном отеле. Очень сильно напоминала, чтобы считать ее во всех отношениях порождением больного разума. Какая-то доля правды, скрытая в бреднях бывшего старшего инспектора, должна была быть. По словам профессора Дель Фарры, чьи объяснения, к сожалению, у инспектора не хватило терпения слушать дальше, это была Мами Вата, и она являлась богиней воды, чем-то средним между русалкой и заклинательницей змей, что вполне соответствовало рассказу старика. Более того, афганские беженцы рассказали ему, что, по словам доведенных до отчаяния людей в «Отеле Инферно», комната с фреской использовалась «теми, кто внизу». Трудно было отмахнуться от такой связи, сочтя ее несущественной.

Имелось и еще одно обстоятельство: насаженные на кол черепа, отмечающие вход в подземный храм, не показались ему чем-то новым. Где он уже слышал подобное?.. Нет, не слышал, читал… «Конечно, – сказал себе Рикардо, постукивая рукой по лбу, пока шел по тротуару к своей «Панде», – это было в ходе исследований, проводимых им в Сети в ночь исчезновения Лауры». Блог тех ребят, которые провозгласили себя городскими спелеологами и занимались исследованием забытых подземных полостей в чреве города. Они разместили в интернете отчет об экспедиции в бомбоубежище под Центральным вокзалом, которая была внезапно прекращена после того, как они наткнулись на палки, на которых были насажены человеческие черепа, утыканные гвоздями и шприцами. Может быть, они тогда ничего и не придумали… Меццанотте вспомнил, что антрополог из Бикокки упоминал о защитных фетишах, которые последователи воду ставили у входа в деревни и на пороге домов. Это могло быть что-то вроде того.

В целом, учитывая все сказанное, этот визит не был пустой тратой времени. Судя по всему, появился новый след. Хотя настолько тонкий, что его и следом-то назвать было сложно…

49 часов с момента исчезновения

– Кардо, как ты там? – Голос Колеллы на другом конце линии был почти неразборчив – должно быть, Рикардо застал его в самый разгар ужина.

– Бывали дни и получше… Слушай, друг, мне срочно нужна твоя помощь.

– Конечно, – ответил тот, шумно сглатывая. – Что нужно?

– Сможешь выяснить, кто стоит за сайтом под названием

www.undergroundpirates.it?

– «Пираты метро»?

– Больше похоже на «Подземных пиратов», я думаю.

– Ну, с помощью whois я могу легко отследить владельца доменного имени… А кто это такие?

– Какие-то парни, которые занимаются тайными исследованиями в подземельях Милана – ну, или так они утверждают. На сайте не было ни имен, ни контактных данных, кроме ящика электронной почты.

– А разве ты продолжаешь расследование? Кардо, тебя же отстранили от работы. Ты рискуешь попасть в беду…

– Я уже и так влип по уши. Даже хуже того… И вообще, я просто пытаюсь найти эту девушку, раз уж никто больше не хочет за это браться.

– Я сейчас же этим займусь. Много времени на это не понадобится.

К тому времени, когда Колелла перезвонил ему, Меццанотте как раз закончил поглощать тосты в маленьком кафе напротив того места, где он припарковал свою машину. Домен сайта был зарегистрирован пятью годами ранее на имя некоей Маддалены Раньери, родившейся в Павии в 1949 году. Рикардо не видел особого смысла в том, чтобы дама старше пятидесяти лет шарилась по заброшенным склепам и канализационным трубам. Тем не менее он записал в записной книжке адрес и номер телефона, которые Колелла продиктовал ему. Отключив связь, заказал двойной эспрессо, осушил чашку одним глотком, а затем набрал номер на мобильном телефоне.

Оказалось, что Маддалена Раньери оформила регистрационные документы на своего сына, который на тот момент был несовершеннолетним. Меццанотте спросил ее, дома ли он и может ли она передать ему трубку, но женщина сообщила ему, что Давиде больше не живет здесь и она не получала от него никаких известий в течение нескольких недель. Уже два года он обитает в социальном центре под названием «Траншея».

Сев в машину и запустив двигатель, Рикардо задумался. Если на вокзале действительно существовал подземный третий уровень, заселенный «теми, кто внизу», если Призрак был его частью и именно там находилось его логово, если те диггеры не выдумали свою экспедицию в бомбоубежище и действительно наткнулись на один из входов на третий уровень, если они готовы были показать ему, как туда попасть, то, возможно, у него есть смутный шанс добраться до Лауры… Целый ряд «если» – но более прочной опоры, за которую можно было бы ухватиться, у него не было. И, в любом случае, лучше проверить, куда приведет его эта тропа – хотя бы для того, чтобы обнаружить, что она заканчивается тупиком, – чем тупо сидеть в ожидании известия об обнаруженном на вокзале изуродованном трупе девушки.

Прежде чем отправиться в «Траншею», Меццанотте заглянул к себе домой. Открыл дверцу тумбочки и достал из нее небольшой металлический ящик. Внутри, завернутый в ткань, находился большой никелированный револьвер. «Смит-и-Вессон 29» отца, одна из немногих его прихотей; отец получил на него специальное разрешение. Оружие разрушительной силы, заряженное патронами «.44 магнум». Та же пушка, что и в фильмах про инспектора Каллагана, с сильной отдачей, она была способна оторвать стреляющему руку – зато выходное отверстие получалось размером с кулак. Меццанотте использовал этот револьвер всего несколько раз, на стрельбище, но держал его вычищенным и смазанным должным образом. Он убедился, что тот заряжен, сунул его в штаны за спину, прикрыв подолом рубашки, и рассовал по карманам патроны для перезарядки. Рикардо надеялся, что при встрече с «подземными пиратами», или как их там еще называют, револьвер ему не понадобится, но лучше быть готовым ко всему.

Социальный центр «Траншея» располагался в двухэтажном здании в стиле модерн в районе Фьера, где раньше находился известный кабаре-клуб; на фасаде здания по-прежнему висела старая вывеска. Меццанотте припарковал свою «Панду» на другой стороне улицы. Здание, полностью покрытое искусно выполненными красочными граффити – которые, как он должен был признать, были весьма недурны, – светилось в ночи в свете уличных фонарей как ярмарочный аттракцион.

За железными воротами к входу вела наружная лестница, увенчанная крышей. Девушка, вышедшая открыть дверь, окинула его взглядом с головы до ног. К счастью, жалкий вид Рикардо служил ему отличным камуфляжем.

– Извините, у нас сегодня не запланировано никаких мероприятий, – сказала девушка, волосы которой были забраны в хвост, а в носу красовалось блестящее украшение. – Должна была состояться презентация книги, но ее отменили, если вы пришли из-за этого.

– Нет-нет, – быстро ответил Меццанотте. – Я ищу «Подземных пиратов». Давиде сказал мне зайти, если я заинтересуюсь.

Девушка на мгновение замешкалась, а затем пожала плечами.

– Ну, тогда вам повезло – сегодня вся их шайка в полном составе. Туда, – сказала она, указывая на ступеньки, ведущие в подвал. «Где же еще», – подумал Меццанотте, спускаясь по лестнице.

Внизу его ждал коридор с несколькими дверями. У Рикардо не было проблем с поиском нужной – на ней был нарисован аэрозольной краской череп с шахтерским шлемом, за которым торчали два скрещенных фонаря.

Он повернул ручку и толкнул дверь; та широко распахнулась в комнату, стены которой были заняты полками с книгами, папками и тубусами для чертежей; повсюду были разбросаны бумаги и стояло различное оборудование. За старым рабочим столом сидели на табуретах два человека, изучавшие нечто, похожее на кадастровые карты: высокий мужчина в джинсах и клетчатой рубашке, с длинными каштановыми волосами, собранными в хвост, и круглыми очками интеллектуала, – и несколько полноватая женщина, полностью одетая в черное, с мужественным лицом, обильно накрашенная и вся в пирсинге. Судя по их виду, оба были примерно одного с ним возраста, может быть на несколько лет старше. В одном углу стояло несколько разномастных кресел, в одном из которых молодой парень с мужественным лицом и в футболке с надписью «Punk’s not dead», натянутой на атлетический, мускулистый торс, блаженно курил «косяк». «Бьюсь об заклад, – подумал Меццанотте, – что это и есть Давиде Раньери».

Когда он вошел, вопросительные взгляды всех троих сошлись на нем. Не зная, с кем именно ему придется столкнуться, Рикардо не имел никакого реального плана. Идея заключалась в том, чтобы притвориться навязчивым, но безобидным поклонником, увлеченным их подвигами. Он задаст им несколько вопросов, чтобы выяснить, действительно ли они те, за кого себя выдают, или просто хвастуны, а затем попытается тем или иным способом выведать информацию, которую стремился получить.

– Ребята, – восторженно воскликнул инспектор, сверкнув самой обезоруживающей своей улыбкой, – вы не представляете, как я счастлив наконец-то встретиться с вами! Я слежу за вами в интернете, и вы – мои герои…

Лесть – отличная отмычка для открывания людей; сотворила она чудо и на этот раз – по крайней мере, с одним из них, высоким парнем с хвостиком, который представился Харлоком – псевдонимом для блога – и произвел на Меццанотте впечатление лидера группы. Чуть меньше – на женщину по прозвищу Мет, которая была несколько раздражена вторжением незнакомца. Что касается оставшегося члена странного трио, Давиде по кличке Зеро, он продолжал делать длинные затяжки, откинувшись в кресле, не присоединяясь к разговору, но глядя на Рикардо очень внимательно.

Меццанотте заработал тысячу очков, сказав ему, что заметил, что все их псевдонимы были вдохновлены капитаном Харлоком[33]. Ведь даже в детстве он не пропускал повторные показы японских мультфильмов о приключениях мрачного космического пирата.

Заметно довольный таким вниманием и комплиментами, Харлок не замедлил удовлетворить любопытство нежданного гостя. Во избежание недопонимания он сразу же пояснил: то, чем занимаются «Подземные пираты», не имеет ничего общего с трюками типа паркура. Они были вдохновлены французскими катафилами, исследующими бесконечные катакомбы Парижа вопреки всем запретам. Правда, в блоге «пираты», возможно, немного приукрашивали действительность, чтобы было интереснее, но городская спелеология – дело серьезное: речь идет об исследовании искусственных полостей, то есть всех тех подземных пространств, которые лежат забытыми под тротуарами, несмотря на их историческую, культурную и социальную важность.

– Подземные пространства – это бессознательное города, – заявил Харлок.

Затем, направляемый вопросами Меццанотте, он продолжил рассказ о некоторых из их экспедиций. В частности, остановился на безрезультатных посещениях лабиринта туннелей и галерей под замком Сфорцеско в поисках мифического тайного хода, спроектированного Леонардо да Винчи и ведущего, согласно легенде, прямо в церковь Санта-Мария-делле-Грацие. Время от времени парень поворачивался к женщине в черном, чтобы попросить ее подтвердить какую-нибудь деталь, но та продолжала дуться, отвечая односложно. «Черт, какая она угрюмая», – сказал себе Меццанотте, понимая, что ее замкнутость может стать проблемой.

Однако именно Давиде по кличке Зеро застал его врасплох, неожиданно вклинившись в разговор.

– Ты мне кого-то напоминаешь, – заявил он ему среди облака дыма; его голос был напряжен, а на лице застыла глупая ухмылка. – Мы не встречались раньше?

Меццанотте сразу же стал все отрицать – он, мол, только недавно вернулся в Милан после долгого отсутствия, – одновременно роясь в памяти, не пересекался ли с ним в связи со своей службой. Но, как ни старался, ничего подобного не вспомнил.

В остальном все шло гладко. Харлок, который, кстати, имел степень в области археологии, показался ему увлеченным и компетентным. После его рассказов и показа фотографий у Рикардо появилась уверенность, что, какими бы безумными они ни казались, «Подземные пираты» не лгали: эти тайные вылазки в недра города действительно были. Итак, пора перевести разговор на интересующую его тему…

– А как насчет бомбоубежища под Центральным вокзалом? – спросил Меццанотте, все еще демонстрируя небывалый энтузиазм. – Должно быть, это тоже было сумасшедшее приключение…

– Может быть, в другой раз, а? – проныла женщина, становясь все более и более недовольной. – Уже поздно, а нам нужно заканчивать работу…

Инспектор прикинулся дурачком, продолжая обращаться только к Харлоку:

– Те черепа, которые ты нашел… я бы там обделался. Как думаешь, что это было?

– Слушай, дружище, – сказал Харлок, с недовольным видом поправляя очки на носу, – было приятно поговорить с тобой, но ты слышал, что сказала Мет. Мы тут типа планируем новую экспедицию… Когда-нибудь пересечемся еще разок и продолжим беседу, как насчет этого?

«Черт, – подумал Рикардо, – только не сейчас! Я был почти у цели…»

– Ну же, мне так интересно, – настаивал он. – Потом я уйду, только расскажи мне насчет бомбоубежища. Как вы нашли доступ…

– Почему ты задаешь так много вопросов? – ехидно проворчала Мет. – Как будто ты гребаный коп…

– Да нет, что ты такое говоришь? Коп, я?! – ответил Меццанотте с удивлением. И, наверное, слишком уж наигранным. В том, как он это сказал, было что-то не то. Рикардо и сам заметил это, а от подозрительной Мет это тем более не ускользнуло.

– Черт возьми, – воскликнула она, широко раскрыв глаза. – Ты действительно полицейский!

Ошеломленный, Харлок несколько раз переводил взгляд с женщины на Меццанотте. Затем выражение его лица ожесточилось.

– Тебе лучше уйти прямо сейчас, – угрожающе заявил он, уперев кулаки в бока.

– Да, проваливай, – проворчала Мет, спрыгивая с табурета.

Ладно, они его раскусили. Может быть, виной этому была усталость, напряжение или кто знает что еще, но он не справился со своей ролью. Теперь ему нужно было быстро выбрать, как пойти: легким или трудным путем. Рикардо решил, что, прежде чем достать отцовский револьвер и приставить ко лбу Харлока, чтобы заставить его выложить все, что он знает, нужно попробовать метод искренности.

– Это действительно так, я полицейский. Но я ничего не имею против вас и нахожусь здесь неофициально, – сказал он. – На самом деле я не смог бы ничего сделать, даже если б захотел, так как я отстранен от работы. Простите меня за попытку обмануть вас, ребята, но я отчаянно нуждаюсь в вашей помощи и боялся, что вы откажете мне в ней, узнав, что я полицейский. Позвольте мне объяснить…

– Тут и объяснять нечего, – прорычала Мет. – Пошел вон отсюда!

– Пожалуйста, выслушайте меня, – настаивал Меццанотте проникновенным тоном. – Девушка в опасности! Она была похищена, и вы, возможно, единственные, кто может помочь мне найти ее.

Говоря все это, Рикардо сделал несколько шагов вперед, но замер, когда Харлок поднял железный прут, вытащенный им из-под стола.

– Тебе действительно лучше уйти, пока кто-нибудь не пострадал, – сказал он, изо всех сил стараясь звучать угрожающе, но было видно, что руки у него дрожат.

Именно тогда Зеро, оторвавшись от кресла и своего искусственного рая, подошел к Харлоку и Мет, стоявшим перед Меццанотте с суровыми лицами. С прутом или без него, сам по себе Харлок, такой же маленький и нерешительный, как и раньше, не слишком его волновал; а вот этот – совсем другое дело. У него были сильные плечи и мощные руки, и вид как у человека, который не в первый раз участвует в драке. Зеро обошел двух своих соратников и двинулся к нему, указывая пальцем.

– Ты… ты… я тебя знаю, – загрохотал он. – Ты – Кардо из «Иктуса»!

Меццанотте, который уже потянул руку за спину, к револьверу, вздрогнул.

– Я… Ну да, – признался он, смутившись.

– Я знал это, черт возьми, я знал! – воскликнул Зеро, ударяя кулаком по ладони. – Ваша музыка была настоящим кайфом, чистой энергией… Я был просто раздавлен, когда вы разбежались. Затем ты полностью исчез из поля зрения, и я боялся, что ты пошел по пути вашего вокалиста, Аго…

Меццанотте вздрогнул.

– Что стряслось с Аго?

– Плохая история… Пару лет назад он пытался ограбить бензоколонку, но администратор держал винтовку под прилавком. Три пули в спину, когда Аго убегал, уложили его на месте. Разве ты не знал?

Рикардо покачал головой, стиснув челюсти. Он не мог поддаться боли. Не сейчас.

– Прости, приятель, – сказал Зеро. Затем повернулся к двум своим партнерам, которые изумленно уставились на него: – Прикиньте, да? Кардо из «Иктуса» – практически миф. Я видел один из их последних концертов в «Леонкавалло», когда был еще совсем мальчишкой. В тот вечер словно весь ад вырвался на свободу, зрители были похожи на демонов… Еще немного, и стены рухнули бы. Я сломал зуб, пока месился на танцполе. – Он приподнял пальцами верхнюю губу и с гордостью показал обломанный резец.

– Ну, в любом случае сейчас ему пора сваливать отсюда, – ответила Мет, совсем не желая зарывать топор войны.

– Да что ты такое говоришь? – воскликнул Зеро. – Кардо – классный парень. Черт возьми, он же раньше играл в «Иктусе», хардкор-панк-команде. Правда, теперь он полицейский, но что поделаешь, жизнь – та еще дрянь… Кроме того, вы же слышали, он не на службе, его отстранили. – Он повернулся к Меццанотте, который все еще раздумывал, стоит ли ему все-таки достать револьвер. – Давай, объясни нам, зачем ты пришел. Что это за «девушка в беде»?

Меццанотте решил, что нет необходимости выкладывать им все. Он просто рассказал, что на станции есть сумасшедший, которому нравится мучить и убивать животных; теперь он похитил девушку, затащив ее куда-то в подвалы. Ему совершенно необходимо выследить его и остановить, пока он не сделал то же самое с ней. И вполне возможно, что черепа, надетые на столбы, которые «пираты» видели в бомбоубежище, обозначали один из входов в логово, где он ее прятал.

– Черт, ну и история, – прокомментировал Зеро, когда Рикардо закончил. – Так чем мы можем тебе помочь?

– Мне нужно, чтобы вы объяснили мне, как добраться до убежища и где именно вы нашли эти черепа.

Лицо парня расплылось в широкой улыбке.

– Мы сделаем лучше. Мы отведем тебя туда.

– Что? – хором воскликнули его друзья. – Ты что, с катушек слетел?

– А вот и нет. На карту поставлена жизнь человека, разве вы не слышали? Это спасательная миссия, это будет захватывающе.

– И рискованно, – встрял Харлок. – Эти черепа посылали весьма конкретное сообщение: «Держитесь отсюда подальше». И, судя по словам этого копа, тот, кто их там повесил, вовсе не шутит.

– Вам не нужно об этом беспокоиться. Этим займусь я сам, – вмешался Меццанотте, все еще не веря в невиданную удачу, что среди этих зануд ему попался поклонник «Иктуса», а чтобы прояснить ситуацию, помахал перед носами всех троих большим револьвером. Надеясь разжечь любопытство археолога, он также добавил: – Согласно моим источникам, там внизу находится какой-то подземный храм, намного старше самого вокзала, и его нет ни на одной карте.

Зеро повернулся к Харлоку со сложенными руками и умоляющим взглядом ребенка, который хочет вырвать у отца обещание сводить его на аттракционы.

– Ну, в таком случае, – сказал последний, почесывая подбородок, – на самом деле я бы не отказался взглянуть на этот храм…

Они оба повернулись в сторону Мет, которая, увидев, что находится в меньшинстве, сдалась.

– Вы, ребята, совсем чокнутые… – Она со вздохом покачала головой. – Хорошо, давайте займемся этим.

И тут же заорала дурным голосом, потому что Зеро, схватив ее и оторвав от пола, закружил по комнате.

– Значит, решено, – сказал Харлок, смеясь. – Когда ты планировал отправиться туда?

– Прямо сейчас, – ответил Меццанотте. – Сколько вам нужно времени на то, чтобы подготовиться?

53 часа после исчезновения

– Привет, Кардо. Мы уже готовы.

Меццанотте проснулся от толчка. Над ним нависло сочувственное лицо Зеро, который тряс его за плечо. Пока «Подземные пираты» готовили всё для экспедиции, он опустился в кресло, чтобы немного перевести дух, – и, должно быть, вырубился от усталости.

– Что… что? – непонимающе пробормотал Рикардо.

– Мы готовы. Надевай снаряжение – и мы выдвигаемся.

Меццанотте потер глаза костяшками пальцев, словно таким образом мог стереть образы, вернувшиеся к нему во сне. Это случилось снова. Каждый год одна и та же история. После очередной годовщины смерти отца он снова увидел этот сон, мучивший его в течение нескольких месяцев после убийства. Отец лежал на полу после того, как Рикардо толкнул его, – как в ту ночь; только во сне он не переставал кричать в лицо сыну: «Мне стыдно за тебя, мне стыдно за тебя!» Рикардо ударял его, снова и снова, чтобы заткнуть, а отец смеялся и продолжал кричать: «Мне стыдно за тебя!» с лицом, залитым кровью. Когда инспектор очнулся, его переполняли страдание и ненависть к себе.

Предложив ему чашку растворимого кофе, уже практически остывшего, диггеры дали Рикардо синтетический костюм, залатанный изолентой, и старые рыбацкие сапоги до бедер, плюс помятый шлем с фарой, пару перчаток, похожих на садовые, и непромокаемый рюкзак с бутылкой воды, запасными батареями и еще какими-то вещами, в который Рикардо также сунул свои собственные ботинки. Остальные уже были экипированы аналогичным образом. «Не совсем новое оборудование», – сказал себе Меццанотте, одеваясь, смущенный мыслью о том, что выглядит так же нелепо, как они, но воздержался от каких-либо комментариев.

Харлок и Зеро взвалили на плечи две большие сумки из ПВХ, затем все вчетвером вышли из общественного центра.

– Ты в порядке? – спросил Зеро, стоя рядом с ним. – Извини, если обижу, но выглядишь ты не очень хорошо. Похож на зомби…

– Просто я уже два дня практически без сна пытаюсь найти эту девушку…

– Тебе нужно взбодриться, парень. Вот, возьми это.

Зеро просунул руку внутрь комбинезона, а когда вытащил ее, в пальцах у него была маленькая круглая таблетка ярко-желтого цвета.

Амфетамин. Рикардо не принимал их уже несколько лет. Точнее говоря – если не считать случайного «косячка», – он не принимал никаких наркотиков с тех пор, как поступил на службу в полицию. Но сейчас его возможности на пределе, и эта история далека от завершения. Если он хочет идти до конца, ему не помешает небольшая помощь. Рикардо взял таблетку и забросил в рот.

Положив сумки с оборудованием в багажник, все они втиснулись в «Панду» Меццанотте, из-за чего изношенная подвеска заскрипела; Харлок и Зеро – на заднее сиденье, Мет – на пассажирское.

Пока они ехали к вокзалу, Рикардо почувствовал резкий выброс дофамина в организм. Сон и усталость растворились, уступив место теплому чувству благополучия. Разум у него тоже прояснился. Теперь он снова был готов на сто процентов, даже на сто десять. Но нельзя было поддаваться эйфории и чувству всемогущества, которые приносит амфетамин, иначе он рискует совершить какую-нибудь опрометчивую фигню.

По дороге Зеро, который, должно быть, проглотил не одну таблетку, не умолкал ни на минуту, засыпая его вопросами об «Иктусе». Харлок был занят тем, что листал свой блокнот с записями, сделанными во время предыдущей экспедиции. Что касается Мет, то она смотрела прямо перед собой нахмурившись.

– Почему вы это делаете? – спросил Меццанотте в какой-то момент.

Археолог поднял глаза от блокнота, чтобы посмотреть на него через зеркало заднего вида.

– Что именно?

– Спускаетесь под землю. Почему вы этим занимаетесь?

– В детстве я хотел стать исследователем, – ответил Харлок, – но сегодня в мире не осталось практически ничего неисследованного. Ничего, кроме того, о чем мы попросту забыли. Неизвестное у нас под ногами.

– Кроме того, это незаконно, опасно и захватывающе, – добавил Зеро. – Что еще может дать такой прилив адреналина, причем даже из города выезжать не надо?

Мет колебалась несколько мгновений, прежде чем высказать свое мнение. Теперь у нее было одухотворенное и почти мечтательное выражение лица.

– Я люблю спокойствие и тишину, царящие под землей. Там человек чувствует себя оторванным от мира, вдали от общества со всеми его дерьмовыми правилами и условностями. Свободным.

«Панда» вырулила на улицу Витторио Пизани, которая была в двух шагах. Укрытый в свой белоснежный саван, вокзал ждал их в конце проспекта, могучий, как крепость, торжественный, как мавзолей, загадочный, как египетская пирамида.

На площади Герцога д’Аоста на клумбах и каменных ступенях спали десятки людей; какой-то наркоман, который не смог достать денег, все еще бродил в поисках пушера, поверящего ему в долг; две группы иммигрантов разных национальностей выясняли отношения, швыряясь оскорблениями и пустыми бутылками. На возвышениях, безучастные к происходящему под ними, два крылатых коня размером с мамонтов, казалось, нюхали ночной воздух своими мраморными ноздрями, готовые в любой момент взлететь.

Когда они обогнули двор, Меццанотте заметил нескольких мужчин, сидящих на корточках в промежутке между двумя остановившимися машинами и занятых копанием в открытом чемодане, который они, должно быть, только что украли у какого-то несчастного пассажира. «Так гиены раздирают на части падаль», – подумал Рикардо. Ведь ночью район вокзала превращался в дикую местность, похожую на джунгли или саванну, где ты либо хищник, либо добыча.

Следуя указаниям Харлока, инспектор припарковал машину на улице Саммартини, недалеко от того места, где разбил лагерь тот самый панк, которого Меццанотте ранее расспрашивал о смерти его собаки. Как давно это было? Чуть больше месяца, но казалось, что прошли столетия… Они взяли оборудование и пошли вдоль стены вокзала – четверо клоунов в комбинезонах и сапогах, которые выглядели так, будто только что сбежали из психиатрической больницы. К счастью, на улицах не было никого, а окна зданий, выходящих на Центральный вокзал, были почти все темны. Диггер с «конским хвостом» шел, склонившись над брусчаткой, и время от времени просматривал свои записи.

– Вот, – наконец произнес он, остановившись перед чугунным люком.

Мет достала из мешка лом и протянула ему. Харлок, немного повозившись, наконец поднял его – ровно настолько, чтобы Зеро и Меццанотте могли схватить тяжелый металлический диск и отодвинуть в сторону, стараясь не издавать слишком много шума.

Из темных глубин люка вырвался гнилой, несвежий воздух.

– Чуешь? – спросил Харлок Меццанотте, со вкусом вдыхая. – Запах неизвестности.

– И приключений, – добавил Зеро.

Один за другим «пираты» скользнули в люк и стали спускаться по ржавой железной лестнице.

Прежде чем последовать за ними, Меццанотте огляделся. В конце пустынной улицы среди окружающих зданий возвышался тонкий профиль небоскреба «Пирелли», наблюдая за беспокойным сном города. Все началось с мертвой кошки, случайно найденной на рельсах, – и подумать только, куда она его завела… Пытаясь спасти девушку, в которую он влюбился только после ее исчезновения, Рикардо собирался вторгнуться в вокзальные подземелья в поисках опасного безумца, в компании трех едва знакомых ему чудаков и вооруженный револьвером, на который у него не было лицензии, полагаясь на разглагольствования бывшего коллеги, который явно сошел с ума… Даже по его меркам это была чертовски рискованная авантюра. Странно, что до этого момента тоненький голосок в его голове не высказал ни малейшего протеста. Или, может быть, нет, это было совсем не странно. Его молчание было равносильно молчаливому согласию, потому что, каким бы безрассудным и рискованным ни казалось это решение, оно было правильным. Единственно возможным.

55 часов с момента исчезновения

Пройдя несколько десятков метров вдоль канала, по которому шли пучки проводов и кабелей самых разных цветов, Меццанотте и его спутники оказались в том месте, которое должно было быть своего рода прихожей бомбоубежища. Справа лестница, ведущая к поверхности, была перекрыта кирпичной стеной.

Построенное из железобетона, укрытие состояло из двух параллельных туннелей, простиравшихся перпендикулярно путям по всей ширине вокзала и соединенных друг с другом серией коридоров. Чтобы проникнуть туда, им пришлось перелезть через сорванную с петель и теперь лежавшую на земле массивную бронированную дверь. Когда они проходили через один из туннелей, лампы на их шлемах на короткое время вырвали из тьмы несколько выцветших, но все еще разборчивых надписей на стенах – указания и правила, которым необходимо следовать во время пребывания здесь, – а также ряд металлических кронштейнов, торчащих из стены, – на них в то время должны были крепиться деревянные скамейки. На земле, среди обломков, то тут то там виднелись следы, свидетельствующие о том, что четверо диггеров были здесь не первыми, – несколько шприцов, осколки бутылок, рваный кроссовок, потрепанный и заплесневелый спальный мешок; но они казались довольно старыми.

Харлок объяснил Меццанотте, что это было первое и самое большое бомбоубежище в городе. Сама земля вокзала сделала его одним из самых безопасных, а благодаря своим размерам оно могло вместить в себя тысячи беженцев. Рикардо не хотелось думать о том, какими долгими казались часы, проведенные здесь, тем, кто сидел рядом друг с другом среди грохота и толчков взрывов, и не знал, найдут ли, выйдя на улицу, свой дом, превращенный в обломки…

На противоположном конце убежища в подсобных помещениях размещались туалеты, пульты управления электрической системой, а также оборудование для вентиляции и фильтрации воздуха. Харлок, Зеро и Мет без колебаний указали на мужской туалет, остановившись у двери.

– Что? – спросил Меццанотте, склонившись над их спинами. Трое отошли ровно настолько, чтобы пропустить его, направив лучи фонарей на заднюю стену туалета.

Вот они, как и было описано в блоге «Подземных пиратов» и в рассказе Сконьямильо. Да уж, если тот, кто устроил этот макабрический фарс, задался целью держать чужаков на расстоянии, он попал в десятку…

На палках, поддерживаемых небольшими кучками обломков, торчали десятки черепов. Три абсолютно точно человеческие, остальные – животных, которых Меццанотте не смог определить. На некоторых еще сохранились клочья кожи и полумумифицированная плоть, а с одного из человеческих свисали пряди черных волос. Из каждого черепа, как из игольницы, торчали длинные ржавые гвозди и использованные шприцы. Ужасающее зрелище, способное побудить тех, кто на него наткнулся, убежать со всех ног.

Однако от чего они должны держаться подальше? Туалет, выложенный грязной потрескавшейся плиткой, состоял из ряда очень бывалых писсуаров и нескольких кабинок в турецком стиле, почти все из которых не имели дверей. Потребовалось не более четверти часа, чтобы обыскать его сверху донизу, не обнаружив ни малейшего следа какого-либо прохода. Дальше, казалось, идти было некуда.

Когда Рикардо нервно вглядывался в темноту ярким лучом своего фонаря, в голову ему закралась мысль о том, что он ошибся. Возможно, черепа не обозначали двери на третий уровень, если предположить, что такой действительно существовал. Возможно, их смысл и функция совсем другие…

– Кардо, что теперь? – спросил Зеро, желая быть полезным. – Хочешь, посмотрим и другие комнаты?

Он не ответил. Его так и подмывало согласиться с предложением Зеро, но где-то в глубине души он прекрасно понимал, что это может и не помочь – только отсрочит возможный провал. Если там и было что-то стоящее, то оно, скорее всего, скрывалось где-то еще.

Харлок положил руку ему на плечо.

– Мне очень жаль, мужик, но здесь прохода нет. Думаю, нам лучше вернуться.

Все кончено? Правда? Должен ли он попрощаться с надеждой снова увидеть Лауру живой и смириться с ожиданием момента, когда Призрак оставит ее труп где-нибудь на вокзале?

Каждая клеточка в теле Рикардо восстала против этого исхода. Он отчаянно пытался размышлять, несмотря на то что тоска, скручивавшая внутренности, запутывала даже его мысли. Была потенциально важная деталь, плавающая прямо под матовой поверхностью его памяти. Ответ был там, где-то, он чувствовал это – но не мог нащупать его…

Харлок и остальные уже вышли из комнаты и ждали его, когда ему вдруг пришло в голову еще кое-что. Об этом ему говорил Сконьямильо: его коллеги, которым, после того как его нашли в подземельях, он рассказал, как добраться до дыры в стене, открывающей путь на третий ярус, не нашли абсолютно ничего. Отверстие было, вероятно, замуровано. Что, если по какой-то причине доступ отсюда также был заблокирован, временно или навсегда?

Меццанотте проверил ближайшую стену, ударив по ней кулаками.

– Ну же, давайте! – окликнул он диггеров, недоуменно наблюдавших за ним. – Идите и помогите мне! Слушайте… Где-то должно звучать гулко.

Несколько минут гробовую тишину убежища нарушали удары: вся четверка неистово колотила по стенам и полу помещения. Затем раздался голос Мет:

– Ребята, идите сюда, здесь что-то есть!

Все бросились к ней, столпившись на пороге последней кабинки. Женщина топнула рядом с прямоугольной керамической вазой. Звук был глухим. Там, внизу, под ней, была полость. Им не составило труда поднять вазу, использовав лом. Она не была частью пола, как казалось вначале, – просто стояла там, закрывая люк. Там, где должна была быть водосточная труба, открывался провал неправильных контуров, достаточно широкий, чтобы в него мог проникнуть человек. Чуть ниже устья с железного крюка свисала крученая веревка; на ней были узлы, за которые можно было держаться. Таким образом, доступ не был закрыт – просто хорошо спрятан.

– Сейчас спускаюсь я, – сказал Меццанотте. – А вы ждете моего сигнала, прежде чем следовать за мной.

Он опустился, держась руками за веревку; оказавшись на высоте около полутора метров над землей, спрыгнул вниз – и попал в коридор со сводчатым потолком, стены которого были более ровными и гладкими, чем в туннеле, из которого он только что спустился. Судя по всему, этот ход относился к гораздо более раннему времени. Тишина внизу была еще глубже, прерываемая лишь капаньем воды, просачивающейся сквозь камень, а воздух – холодным и влажным.

Значит, старший инспектор не говорил ерунду: третий подземный уровень действительно существует! По позвоночнику Рикардо пробежала дрожь. Какие еще части этой сказки могут оказаться правдой?

Он дал команду остальным, которые опустили мешки с оборудованием, а затем присоединились к нему. Как только Харлок опустился на землю, он с горящими глазами побежал осматривать каменные стены.

– В какую сторону? – спросил Зеро, оглядываясь по сторонам.

Никто не имел ни малейшего представления. Насколько было видно в свете фонарей, коридор тянулся прямо в обе стороны. После короткого обсуждения они двинулись в направлении, которое компас Харлока определял как северо-восток. На своем пути диггеры встретили несколько поворотов, небольшую комнату, образовавшуюся в результате расширения коридора, с нишами по обе стороны, должными выполнять, по словам археолога, погребальную функцию, и несколько развилок, в которых они всегда держались правой стороны.

Не более чем через двадцать минут диггеры вышли в большой круглый зал. Он был обставлен скамьями и колоннами, высеченными из камня, а в центре находился массивный квадратный алтарь, также сделанный из камня. Вдоль стены, на которой виднелись две фигуры, вырезанные в барельефе, пять проемов открывали доступ к стольким же коридорам.

Едва переступив порог, насторожившийся Меццанотте достал револьвер. Это было место, где, по утверждению Сконьямильо, на него напали и схватили таинственные люди-тени.

– Что происходит? – встревожилась Мет.

– Ничего, простая предусмотрительность, – ответил Рикардо, собираясь обойти все проемы, дабы убедиться, что в темноте никто не прячется. Он не рассказывал эту часть истории «пиратам», да и сейчас не стоило.

Тем временем Харлок в каком-то исступлении скакал туда-сюда по комнате, делая пометки в своем блокноте и бормоча про себя: «Черт, черт, черт…»

– Итак, что же это за место такое? – спросил его Зеро.

– Я не могу утверждать с абсолютной уверенностью, но не думаю, что ошибаюсь… – пробормотал археолог, не в силах сдержать свое волнение. – Боже мой, какая это была бы удивительная находка…

– Так ты скажешь нам, что это такое, или нет? – вмешался Меццанотте, который тем временем, закончив свой осмотр, подошел к ним двоим.

– Это… это похоже на кельтский гипогей, и… Нет, это слишком невероятно… И все же… это может быть даже медиолан.

– Я ни черта не понял, – хмыкнул Меццанотте. – Может, ты успокоишься и объяснишь?

Харлок сделал глубокий вдох и на мгновение сосредоточился. Затем начал рассказывать.

Милан был основан в шестом веке до нашей эры кельтами, народом, о котором было известно очень мало, поскольку их культура свято охранялась друидами, и до нас дошли лишь скудные и отрывочные сведения, собранные некоторыми римскими историками. Миф повествовал о том, что кельтское племя во главе с королем Белловезосом достигло долины реки По вслед за наполовину эльфийской свиноматкой, решив построить город на равнине, где животное, считавшееся священным, остановилось, чтобы попить из источника. Друиды определили это место как медиолан, или «центр совершенства», в котором слияние ряда физических, астральных и духовных координат делало присутствие божественного особенно сильным. Одна из возможных этимологий выводит древнеримское название города – Медиоланум – от слова медиолан. Там кельты возвели святилище, посвященное Белисаме, Великой Матери, богине воды, мудрости и плодородия. Впоследствии святилище было превращено римлянами в храм, посвященный Минерве, над которым позже возвышался христианский баптистерий, со временем уступивший место кафедральному собору Дуомо. Легенда гласит, что в подвальных помещениях собора до сих пор скрывается небольшое озеро, окруженное колонными арками – все, что сохранилось от первоначального кельтского святилища. Сколько Харлок себя помнил, одним из его самых больших спелеологических мечтаний было выяснить, так ли это, но он еще не нашел способа проникнуть туда.

– Возможно, под кафедральным собором действительно находятся остатки кельтского храма, но то, что мы только что здесь обнаружили, заставляет меня думать, что в любом случае там не медиолан, – с жаром продолжал археолог. – Я уже видел такое место: кельтский гипогей в Чивидале, Фриули, подземный комплекс, первоначальное назначение которого остается загадкой. Но тут даже сравнивать нечего – этот гораздо более обширный и структурированный.

Он подошел к двум фигурам, вырезанным на стене.

– Видите, они очень сильно разрушены, но вы все еще можете различить змею и свиноматку, двух тотемных животных Белисамы. По моему мнению, они доказывают, что это – святилище, освященное богиней. Это медиолан.

Две скульптуры казались Меццанотте настолько истертыми, что в них трудно было что-то разглядеть. На одной, возможно, была изображена змея, но чтобы различить в другой свинью, требовалось приложить немало усилий и воображения. Однако его не переставал поражать и беспокоить тот факт, что Белисама являлась божеством воды, а ее священным животным была змея. Как и Мами Вата, богиня воду, изображенная на фреске из дневного отеля, которая – по крайней мере, в иллюзиях Сконьямильо – соблазнила, а затем попыталась поглотить его.

– Но есть одна вещь, которую я не понимаю, – вмешалась Мет. – Вам не кажется странным, что никто ничего не знает о существовании этого места? Разве во время строительства Центрального вокзала они не должны были заметить, что находится внизу?

– По-моему, они это заметили, – ответил Харлок, – но притворились, что не поняли.

– С какой это стати им понадобилось так поступать?

– Все просто. Обнародование этого открытия еще больше замедлило бы работу, которая и так затянулась на десятилетия, прежде чем фашисты придали ей решающий импульс. Дуче хотел любой ценой и как можно скорее открыть Центральный вокзал, чтобы его грандиозностью подтвердить могущество своего режима, поэтому какой-то чиновник, видимо, решил, что, дабы не расстраивать его, лучше держать язык за зубами.

Оставалось только определить, как следует действовать дальше.

– Если это и есть медиолан, или как он там называется, то где-то здесь должно быть подземное озеро, верно? – произнес Меццанотте, вспоминая рассказ бывшего полицейского.

Харлок ответил утвердительно. Вполне вероятно, что оно находилось или могло находиться там. Церемонии в честь Белисамы на самом деле проводились у воды. В конце концов, в миланском подземелье, пересеченном многочисленными каналами и обширным водоносным слоем, в воде не было недостатка.

– Хорошо; тогда это то, что мы должны искать.

Среди галерей, ответвлявшихся от зала, диггеры решили войти в ту, которая имела небольшой уклон вниз и где просачивалось больше всего воды.

Чем дальше они шли, тем больше влаги сочилось со стен и потолка, на которых образовались мириады крошечных сталактитов. Вскоре исследователи обнаружили, что идут по слякоти толщиной в несколько дюймов. Харлок заметил, что затопление коридора, по всей вероятности, вызвано постепенным повышением уровня грунтовых вод – явлением, начавшимся в начале 1990-х годов, когда закрытие нескольких заводов в пригородах города привело к резкому сокращению забора грунтовых вод, а это, в свою очередь, создало различные проблемы, включая периодическое затопление подвалов и подземных туннелей.

Меццанотте слушал его вполуха. Ему было интересно, с чем они столкнулись. Как и говорил Сконьямильо, не имелось никаких признаков того, что храм обитаем. Однако если, как уже начинал верить Рикардо, в рассказе старшего инспектора была доля правды, Призрак и его сообщники должны были скрываться где-то здесь. И Лаура вместе с ними. Найдет ли он их вовремя, чтобы помешать им расправиться с ней, или уже слишком поздно?

Мутная вода тем временем уже дошла ему до коленей. Зеро, которому Меццанотте предложил понести мешок на какое-то время, ускорил шаг и шел на несколько метров впереди группы, как вдруг потерял равновесие и упал лицом вперед.

– Какого лешего ты затеял, идиот? – сердито крикнула на него Мет. – Вечно одно и то же… Ты будешь смотреть под ноги?

Парень с трудом поднялся и произнес.

– Это не моя вина, я же не споткнулся, – оправдывался он, вытирая слизь с лица. – У меня вдруг пропала земля под ногами. Должно быть, пол просел, или что-то в этом роде…

Мет и Харлок попытались помочь своему приятелю выбраться, но Меццанотте преградил им путь, вытянув руку. Встав на ноги, Зеро оказался в воде уже по пояс.

– Эй, я увяз, – воскликнул он. – Я не могу пошевелить ногами, черт возьми!

Он изо всех сил пытался освободиться от хватки грязи, но лишь погружался все глубже.

– Это трясина, – предупредил его Меццанотте. – Не двигайся, ты делаешь только хуже!

Но юноша в панике не переставал биться – и тут же провалился по самые подмышки.

Под крики Мет, которая в отчаянии запустила руки в волосы, Меццанотте повернулся к Харлоку, который, словно ошарашенный, наблюдал за происходящим.

– Веревка, – крикнул он, тряся его за руку, – у нас есть чертова веревка?

Археолог вздрогнул и бросился рыться в одном из мешков. Наконец он достал моток веревки; они поспешно бросили один ее конец Зеро, от которого на поверхности уже остались только руки и голова. Ему удалось ухватиться за нее, и Харлок с Меццанотте, понемногу подтягивая веревку, вытащили его из трясины.

Пока юноша, которому помогала Мет, оправлялся от испуга и приводил себя в порядок, двое других оценивали ситуацию.

Харлок предположил, что зыбучая почва образовалась в результате оползня. Меццанотте не был убежден в том, что причина возникновения трясины естественная, но предпочел не говорить об этом.

– Так или иначе, мы не можем двигаться дальше, это небезопасно, – был вынужден признать он. – Поскольку уровень воды становится все выше и выше, если что-то подобное случится еще раз, мы рискуем утонуть.

– Не волнуйся, у нас есть решение этой проблемы, – улыбнулся Харлок.

Он снова наклонился, чтобы порыться в своем снаряжении, и на этот раз вытащил две объемные цветные пластиковые упаковки.

– Итак, Зеро, ты пришел в себя? Давай, давай, тут есть над чем потрудиться.

Пока они вдвоем усердно раздували щеки, под недоверчивым взглядом Меццанотте медленно формировались две детские надувные лодочки: одна розовая, с носом в виде головы единорога, а другая зеленая, украшенная улыбающимися черепахами.

– Ты серьезно? – не смог удержаться он. – Да ладно…

– А что в этом такого? – возразил Харлок. – Они легкие, удобные в использовании и более прочные, чем кажется на первый взгляд. Кроме того, они продавались со скидкой, практически бесплатно… Нам и такие сойдут, мы не гордые.

В любом случае, выбирать не приходилось. В итоге Зеро и Меццанотте поплыли впереди на зеленой лодке, Мет и Харлок – на розовой. К каждой лодке прилагалось короткое пластиковое весло.

Они отправились вниз по мрачному водостоку. Уровень воды не переставал расти.

– Что это было? – спросила Мет в какой-то момент. Харлок обернулся, чтобы посмотреть на нее.

– О чем ты говоришь?

– Разве ты не слышал? Что-то ударило по лодке.

– Я думал, это ты… Наверное, крыса – эти зверьки хорошо плавают.

– Мне показалось, что оно было крупнее.

– Не поверишь, но я видел серых крыс, достаточно больших, чтобы обратить в бегство взрослую кошку.

Мет отреагировала на это гримасой недоверия, но ничего не сказала.

На протяжении какого-то времени был слышен только плеск весел по воде. Конец коридора еще не просматривался, а их головы уже касались свода.

– Эй, эй, эй, – вдруг воскликнул Зеро, сидевший на носу первой лодки. – Впереди что-то есть!

Меццанотте перегнулся через борт. Мутная поверхность воды казалась неподвижной.

– Что ты там увидел?

– Понятия не имею, но оно точно больше крысы.

Зеро едва закончил говорить, когда обе лодки накренились от сильного толчка, заставив всех четверых вцепиться в борта, чтобы не потерять равновесие. Их голоса накладывались друг на друга, возбужденные и беспокойные.

– Черт возьми, еще немного, и мы окажемся в воде!

– Ты что-нибудь видел?

– Ничего.

– Что, черт возьми, здесь происходит?

Новый толчок, еще сильнее, чем предыдущий, потряс розовую лодчонку. Мет начала плакать, Харлок – ругаться.

– Господи боже! – Зеро указал на место перед собой. – Вот оно, я видел его, я видел его снова…

– Что это за хрень, черт подери? – закричал Меццанотте, тщетно обшаривая поверхность воды светом своего фонаря.

– Что это? Гребаное морское чудовище, вот что это такое! Нам нужно убираться отсюда, и побыстрее!

В этот момент «пираты» окончательно потеряли голову. Они кричали друг на друга, беспорядочно размахивая руками.

– Успокойтесь, черт вас побери! – прогремел Рикардо, которому уже было трудно сдерживать собственный страх. – Остановитесь и заткнитесь!

В галерее снова воцарилась тишина. Все оглядывались вокруг, затаив дыхание. Но в кругах света от их фонарей ничего не появлялось.

Затем Меццанотте показалось, что он заметил что-то, всплывающее на поверхность воды в нескольких метрах от него. Инспектор прищурился.

Стеклянные глаза… Блестящая чешуйчатая кожа… Какая-то рептилия.

Животное подняло голову, на мгновение выпустив между челюстями длинный язык. Это была змея. Когда она снова опускалась в воду, Рикардо смог увидеть ее тело, ее золотисто-желтую кожу с черными узорами. Она казалась бесконечной и была намного толще его бедра.

Ему вспомнились городские легенды о крокодилах в канализации Нью-Йорка, но он никогда не слышал о гигантских змеях в канализации Милана.

Тем временем извилистая тень рептилии метнулась в их сторону прямо под поверхностью воды.

– Берегись, она возвращается! – крикнул Зеро, вскочив на ноги, но тут же потерял равновесие и упал на другую лодку, опрокинув ее. Меццанотте тоже оказался в воде.

Коридор заполнился испуганными криками всех четверых, которые пытались уцепиться за опрокинутые лодки, ожидая нападения змеи в любой момент.

Но ничего не происходило, и мало-помалу спокойствие возвращалось. Рикардо и остальные, насквозь промокшие, держась за лодки, обменивались тревожными взглядами, напряженно вслушиваясь в окружающую их темноту. В тишине, однако, было слышно только лишь как капает вода с потолка, да их собственное затрудненное дыхание.

– Хорошо, – сказал Рикардо через некоторое время. – Я думаю, что она уплыла.

Они снова залезли в лодки. Вскоре был произведен подсчет ущерба: к счастью, все отделались легким испугом, зато потеряли оба мешка с оборудованием, Харлок упустил очки, а Мет – шлем.

Меццанотте посмотрел на «пиратов», растерянных и дрожащих в своих промокших костюмах. Сам инспектор был изрядно потрясен случившимся. По правде говоря, он изо всех сил пытался убедить себя, что это действительно произошло.

– Послушайте меня, ребята, возвращайтесь сейчас же. Вы и так уже много сделали, и я вам очень благодарен, но это слишком опасно. Я пойду сам.

Харлок и остальные пытались убедить его отказаться и уйти с ними. Продолжать было бы безумием; Рикардо рисковал своей жизнью. Но он не прислушался к голосу разума.

– Мне нужно найти Лауру. Я единственный, кто может это сделать, и я не могу бросить ее.

Наблюдая за тем, как диггеры втроем возвращаются назад по коридору, втискиваясь в резиновую шлюпку в форме единорога, Меццанотте задавался вопросом, насколько его чувства к Лауре способствовали тому, что он набрался смелости и отказался следовать за ними, а насколько – иллюзорное чувство непобедимости, вызванное амфетамином.

– К черту этого гада, Кардо. Разделай его на части и спаси девушку! – закричал ему Зеро, расплываясь в улыбке.

Инспектор подождал, пока последний отблеск их ламп поглотит темнота, а затем начал энергично грести в противоположном направлении. Влага из промокшей одежды проникала, казалось, до самых костей, но физическая нагрузка постепенно немного согревала его.

Вода достигла такого уровня, что ему пришлось наклонить голову, чтобы не удариться о свод, и Рикардо боялся, что скоро он встанет. Что тогда делать? Должен ли он продолжать плыть, не зная, как далеко находится от цели? Что, если в какой-то момент коридор полностью заполнится водой? Хватит ли у него сил, чтобы повернуть назад, или он закончит, как крыса, в одиночестве корчась в этих богом забытых подземельях?

К счастью для него, совсем скоро туннель закончился, влившись в более просторное помещение. Темнота не позволяла Меццанотте точно определить его объем, но и тот факт, что луч фонаря не мог осветить его пределы, и эхо, раздавшееся в воздухе, когда он попытался крикнуть, говорили о том, что оно огромно. По всей вероятности, инспектор находился в естественной пещере с доступом воды, в каком-то подземном бассейне.

Он продолжал грести вслепую, пока вдали не показался берег. Через несколько минут Рикардо очутился на каменистом пляже, форма которого очень напоминала то, что описывал старший инспектор, рассказывая о своей встрече – реальной или воображаемой – с женщиной-змеей. Берег, покрытый грубой галькой светлого цвета, был шириной около десяти метров. Дальше земля поднималась вверх, среди валунов и скал, к стене огромной пещеры.

«Что за безумное место», – подумал Меццанотте. Трудно было поверить в то, что оно скрывается под Центральным вокзалом. Ситуация, в которую он попал, с каждой минутой становилась все более абсурдной.

Но сейчас его самой насущной проблемой было решить, что делать дальше. На первый взгляд, здесь не было никаких следов присутствия человека. Неужели он действительно приближается к логову Призрака – или просто потерялся в недрах города?

Когда Рикардо осматривал окрестности в поисках любого знака или указания, в какую сторону идти, он почувствовал шипящий звук рядом со своей головой, за которым сразу же последовал плюх позади него.

Меццанотте встревоженно огляделся. Мимоходом уловил какое-то движение за валуном примерно на полпути вверх по склону, ведущему к стене пещеры, но, прежде чем он смог лучше рассмотреть это что-то, оно рухнуло на землю рядом с ним, заставив его вздрогнуть. К ногам подкатился камень. Инспектора забрасывали камнями. Один или несколько человек, прячущихся среди скал и, похоже, вооруженных пращой или чем-то подобным. Нужно было немедленно укрыться – он представлял собой легкую мишень.

До ближайшего валуна было не менее пятнадцати метров. Немного далековато, чтобы надеяться добраться туда невредимым, особенно в этих проклятых резиновых сапогах, которые мешали ему двигаться, но у Меццанотте не было выбора. Пригнувшись, он побежал. Камни теперь сыпались на него со всех сторон. Один ударил его в спину, другой – в бедро, причинив боль, но это не остановило Меццанотте. Затем сильный удар по голове сбил с него шлем. Рикардо рухнул на землю; по его виску стекали струйки теплой крови, а в мозгу, казалось, неистово жужжал целый рой ос. Он сделал несколько попыток встать, но его конечности, лишенные всякой энергии, отказывались реагировать.

Прежде чем перед его глазами опустился черный занавес, ему показалось, что он видит неясные тени, движущиеся к нему…

4

Придя в себя, Меццанотте осознал, что все еще лежит на полу. Он пытался оценить ситуацию, насколько позволяла пульсирующая боль в голове; сбоку от лба вздулась шишка размером с яйцо. Рикардо лежал на земле лицом вниз с плотно связанными за спиной запястьями, все еще на берегу подземного озера, судя по гальке, вдавившейся в щеку и ребра. Поблизости раздавались голоса и шум.

Меццанотте поморщился. У небольшого костра сидели четверо мужчин, и еще больше двигались где-то за его спиной. Револьвера у него уже не было, а вот рюкзак лежал рядом.

Сидящие перед костром мужчины принадлежали к разным этносам и национальностям, но их объединяла какая-то семейная атмосфера: все они были довольно худыми, с бледным цветом лица и одеты одинаково – смесь старых рваных костюмов и сшитых вручную одежд, дополненных браслетами и ожерельями из кости или дерева. У них были луки и копья ручной работы. В целом они выглядели как донельзя странные индейцы из подземного города.

– Наконец-то ты проснулся, – раздался позади него энергичный голос. – Мы уже несколько часов ждем; я начал бояться, что у тебя башка проломлена…

Они уже всё давно поняли, не было смысла продолжать притворяться. Не без труда, связанный и онемевший, Рикардо вывернул шею, силясь повернуть лицо в ту сторону, откуда доносился голос. Увидев, кому он принадлежал, инспектор был ошеломлен. Если б он мог, то ущипнул бы себя, дабы убедиться в том, что это не сон. Генерал?! Нет, он не ошибся – старик лет семидесяти, седой и бородатый, худой, не очень высокий… Это, без сомнения, мог быть только он – и в то же время был сам на себя не похож. Он не был немым и, как убедился Меццанотте, даже не хромал. Но дело было не только в этом. Радикально изменились его осанка и поведение.

По кивку Генерала двое мужчин бросились к Меццанотте и подняли его за руки. Как только они отпустили его, он зашатался, и головокружение заставило их снова поддержать его. Старик стоял перед ним с ироничным огоньком в глазах.

Его выправка была военной – ноги на ширине плеч, прямая спина; образ завершала старомодная винтовка на его плече. Пережиток войны, как и пистолет, из которого в него стрелял Призрак, несомненно. Все в нем излучало авторитет и харизму.

– Закройте рот, молодой человек, а то в него залетит муха.

Все еще слишком ошеломленный, Рикардо уставился на него, не в силах произнести ни слова.

– Как думаешь, ты сможешь идти? – спросил его старик, и, когда Меццанотте кивнул, он отдал своим подчиненным приказ погасить огонь и подготовиться к отходу.

– Так точно, Генерал! – ответили те в унисон.

Там, наверху, его тоже так называли. Одно и то же прозвище, но сейчас оно звучало совсем по-другому. Здесь его использовали с почтением и уважением, не было даже тени насмешки.

Через несколько минут ошеломленного Меццанотте грубо окликнули, призывая присоединиться к небольшой колонне, которая отправилась по тропинке вверх по склону. Кроме Генерала, он насчитал еще шесть человек. Слишком много, чтобы пытаться сбежать. Кроме того, он был связан и не имел ни малейшего представления о том, куда идти.

«Итак, – размышлял Рикардо, – еще одна часть истории Сконьямильо оказалась правдой». Он нашел «тех, кто внизу», хотя правильнее было бы сказать, что это они его нашли. Слепыми они не были, но сумасшествие не исключалось. А если они людоеды, он скоро узнает об этом…

Генерал, возглавлявший группу, остановился, чтобы подождать Меццанотте, а затем пошел рядом с ним.

– Всё в порядке, молодой человек? Как твоя голова? Когда мы доберемся, я дам тебе возможность осмотреть ушиб.

– Куда вы меня ведете? – спросил его Меццанотте.

– О, скоро ты сам все увидишь. Это близко, долго идти не придется.

– Это вы ее захватили?

Генерал бросил на него недоуменный взгляд.

– Девушку, Лауру Кордеро. Вы ее похитили?

– Нет, мы не имеем к этому никакого отношения.

– Но это был Призрак, а он один из ваших, верно?

– Кто?.. А, Адам… Да, это его рук дело. Но его нет с нами. Больше нет.

– Вы хотя бы знаете, жива ли она еще?

– Да, насколько нам известно. По какой-то причине – которую я, честно говоря, не могу объяснить, – кажется, Адам пока не убил ее, – ответил старик. – Впрочем, хватит разговоров. Мы потеряли слишком много времени, надо спешить. – И он ускорил шаг, призывая своих людей сделать то же самое.

Тем временем они достигли подножия стены пещеры. Прошли по ней до устья туннеля шириной и высотой в пару метров, скрытого за валуном. Несколько минут шли по нему только при свете факелов; затем, после поворота, в конце туннеля появилось свечение, которое усиливалось по мере их приближения.

Один за другим те, кто был перед ним, продвигались к сияющему свету на выходе из туннеля, позволяя ему поглотить себя. Когда настала очередь Меццанотте, на него обрушился свет, настолько яркий по сравнению с темнотой, из которой он вышел, что Рикардо был вынужден несколько раз моргнуть, ослепленный, прежде чем его глаза более или менее адаптировались.

Это было не первое и не последнее его приключение, но от увиденного у него перехватило дыхание. Он не мог поверить, что такое место существует, это было просто невозможно. Однако оно находилось прямо перед ним.

* * *

Темнота.

Когда я очнулась, то оказалась в кромешной тьме. Я лежала на грубом вонючем одеяле, натянутом на что-то, похожее на бетон. Я чувствовала себя оглушенной и растерянной. Где я и как долго я здесь? Я даже не представляла.

Я изо всех сил старалась привести в порядок свои обрывочные воспоминания и понять, как попала сюда. Я пошла за двумя детьми до подземной железнодорожной станции, где у меня случился один из приступов… Придя в себя, я начала возвращаться, не сводя глаз с мобильного телефона в ожидании сигнала – нужно было позвонить Кардо… Кто-то схватил меня сзади, а я была еще слишком слаба, чтобы сопротивляться… Нападавший поднял меня на руки и взвалил на плечи. Я помнила, как меня швыряли в какие-то туннели, где я практически теряла сознание… Больше ничего в памяти не было.

Я вытянула руки и двигала ими вслепую, пока не коснулась стены, также бетонной. Затем встала и попыталась сделать несколько шагов, но обнаружила, что к моей лодыжке привязана цепь. Я почувствовала ее. Она была закреплена навесным замком и была не длиннее метра. Другой конец был привязан к трубе, идущей вверх по стене. Об освобождении не могло идти и речи – я была пленницей в этом странном месте.

Охваченная страхом и отчаянием, я рухнула обратно на свое место; по моим щекам текли слезы. В какой кошмар я влипла? Я горько пожалела о том, что в одиночку полезла в подвальное помещение вокзала. Я сама напросилась, это моя вина…

Через некоторое время я перестала плакать. В горле пересохло, а мочевой пузырь разрывался. Осмотрев пол, я обнаружила маленькую бутылку минеральной воды, которую жадно выпила, понюхав ее на всякий случай, и пластиковое ведро, куда с неохотой помочилась.

От холода и влажности я покрылась мурашками. Потерла голые руки и ноги, в очередной раз ругая себя за то, что мне пришла в голову «светлая» мысль надеть это слишком короткое, слишком легкое платье, в котором я чувствовала себя незащищенной, уязвимой; к тому же сейчас оно больше напоминало лохмотья. Я ненавидела его. Если б только я могла его сжечь… Насколько комфортнее и теплее мне было бы сейчас, если бы я надела свои обычные джинсы и блузку! Подавив в себе чувство отвращения, я завернулась в грязное одеяло.

Мне нужно было поразмышлять, но для этого имелось очень мало возможностей. Кто-то похитил меня. Но кто и почему? Единственное, в чем я могла быть совершенно уверена, так это в том, что ни маленькие брат и сестра, ни то, что я видела на подземной станции, не имеют к этому никакого отношения. Пока не доказано обратное, призраки и галлюцинации не похищают людей. Через определенные промежутки времени я слышала приглушенный грохот, сопровождаемый легким сотрясением пола. Где бы я ни находилась, это было недалеко от линии метро. Больше понять ничего не удавалось.

Сколько времени я провела в одиночестве в темноте, погруженная в мучительное ожидание? Уж точно не менее нескольких часов… Звук поворачивающегося в замочной скважине ключа поверг меня в страх – и одновременно дал мне облегчение. По крайней мере, я буду знать…

Скрип двери, звук шагов, затем щелчок выключателя; загорелась лампочка, висящая под потолком. Свет, исходящий от нее, был тусклым, поскольку она была накрыта газетой. Однако и его оказалось достаточно, чтобы я наконец разглядела голую комнату без окон, в которой была заперта. И человека, который меня похитил.

Его высокую худую фигуру окутывал потрепанный черный плащ с капюшоном. На костлявом трупно-бледном лице выделялись непропорционально большие глаза.

Я знала, кто это такой. Рассказывая мне о деле, которое вел, Кардо описал зловещего Призрака – так его называли.

К сожалению, я знала, почему он схватил меня.

* * *

Туннель открылся на полпути вверх по склону естественной пещеры, похожей по размеру на ту, которую они только что покинули. У нее были плоское дно и куполообразный свод, с которого свисали гроздья сталактитов. Как и другая, она образовалась в результате карстовой эрозии, вызванной колебаниями уровня грунтовых вод. Однако эта осталась сухой и, главное, освещалась днем по меньшей мере дюжиной фонарей и рефлекторов, висевших тут и там на скалистых стенах, – некоторые были очень похожи на те, что освещали Вагонную галерею Центрального вокзала. Все они были направлены в центр пещеры, где находилось скопление лачуг и хижин, построенных из самых разных подручных материалов: металлических листов, картона, гофрированного пластика, обрезков дерева.

Как бы безумно это ни звучало, но то было настоящее деревенское поселение, опущенное на десятки и десятки метров под городской асфальт. В одном из его концов находилась даже пара небольших теплиц, накрытых прозрачной пленкой, и вольер для животных. Над ним возвышалось сооружение, более высокое, чем остальные, стоящее немного в стороне на возвышении и напоминающее своей конической формой индейский вигвам.

Один из двух мужчин, шедших позади Меццанотте, – очевидно, его охранников, – вывел его из ошеломленного созерцания, похлопав по спине. Небольшая группа снова отправилась в путь, спустившись на дно пещеры по крутой дорожке, которая змеилась между скалами.

– Добро пожаловать в поселок Сынов Тени, молодой человек, – сказал ему Генерал, когда они вошли в поселок, а затем уточнил: – На поверхности нас называют «теми, кто внизу», но на самом деле мы называем себя именно так.

Когда они вошли вглубь лагеря, группа распалась, и с ним и стариком остались только два его «ангела-хранителя». На первый взгляд это место не было похоже на убежище банды преступников или секты кровожадных фанатиков. Жители, проходящие мимо, останавливались на улице или стояли у порогов своих домов, глядя на Меццанотте со смесью любопытства и недоверия; они также не были похожи на бандитов или сумасшедших. Кроме бледности и одежды, похожей на ту, что носили поймавшие его люди, ничто не выделяло их из множества изгоев, прижившихся на станции. Вокруг были в основном пожилые мужчины, но попадались и женщины, молодые люди и даже несколько детей.

– Эй, коп!

Меццанотте повернулся в ту сторону, откуда доносился хорошо знакомый ему хрипловатый голос.

Перед маленьким домиком с картонными стенами, выкрашенными в синий цвет, на табуретке сидела худая морщинистая старушка с лохматыми седыми волосами. Это была Амелия. Рядом с ней стояла ее неразлучная тележка для покупок, набитая безделушками.

– У тебя есть для меня шоколадные конфеты, да? – сказала она, протягивая свою крючковатую руку.

Меццанотте направился было к ней. Один из его охранников взял его за руку, но Генерал дал знак отпустить его.

– Амелия, я волновался за тебя… Как ты здесь оказалась?

Пожилая бездомная женщина пристально посмотрела на него.

– Я оказалась в этом месте из-за тебя, вот как. Ты послал меня задать вопросы о «тех, кто внизу». Они поймали меня и сказали, что все зависит от моего решения: либо я соглашаюсь навсегда остаться здесь с ними, либо они будут вынуждены убить меня.

– Но ты в порядке?

– Ну, если не брать в расчет влажность, то здесь не так уж плохо. Я даже обнаружила здесь несколько старых знакомых, людей, которые, как я думала, уж сто лет как померли. Они наобещали мне шоколадок, но пока ни черта не принесли… У тебя-то есть, нет?

– Нет, мне очень жаль, – ответил Рикардо, когда сопровождающие схватили его, чтобы вернуть обратно. – Но я был рад снова увидеть тебя.

– А я – вовсе нет, коп, – крикнула ему в ответ Амелия. – Надеюсь, они убьют тебя.

– Мы должны идти, – сказал Генерал, возобновляя свою прогулку.

В конце дороги, по которой они шли, на краю поселка стоял большой индейский вигвам.

Выражение лица Меццанотте ожесточилось. Он снова посмотрел на человека, на котором, казалось, не мог сосредоточиться – как будто прежний образ кроткого немого и хромого бродяги накладывался на нынешний образ партизанского лидера, не совпадая с ним.

– Другой мой информатор, Шизик… Это вы его?..

Старик скорчил скорбную гримасу.

– У нас не было выбора. Мы должны были помешать тебе добраться до нас, любой ценой. Ему тоже предложили альтернативу: следовать за нами под землю или умереть от передозировки. Наркотики здесь запрещены, так что Шизик принял вот такое решение… Могу лишь заверить тебя, что он не страдал.

«Пока смерть не разлучит вас, – вспомнил Меццанотте. – Ты сдержал свое слово, бедный Шизик, ты не бросил свою возлюбленную – даже ценой жизни…»

– А как насчет записки о выкупе, которая затормозила расследование исчезновения Лауры Кордеро? Это тоже вы?

– Великолепная работа, – заметил Генерал. – Очень эффективно, даже если ее действие было ограничено по времени. Но мы не можем поставить это себе в заслугу.

– А, так это не вы? Тогда чья же она была?

– Очевидно, мы не единственные, кто не хочет, чтобы ты вмешивался в то, что происходит в подземелье…

Меццанотте пристально посмотрел на него, пытаясь решить, насколько можно доверять его словам. Затем его разум озарила вспышка осознания.

– Это вы шпионили за мной, не так ли, Генерал? Я всегда встречал вас поблизости: у фонтана, где лежала мертвая кошка, у зала ожидания, где был брошен труп собаки, на лестнице в подземном переходе после похищения ребенка, недалеко от того места, где я мог найти Шизика со шприцем, все еще застрявшим в его вене… Вы следили за каждым моим движением. И я даже на секунду не заподозрил вас…

Только позже Рикардо понял, что впервые за все время знакомства обратился к нему на «вы».

– Не сразу, – ответил старик. – Просто я тоже шел по следу Адама. Я хочу найти и остановить его не меньше, чем ты, уверяю тебя. Но когда понял, что ты достаточно умен и настойчив, чтобы рано или поздно что-то выяснить, я начал за тобой присматривать.

– А что вы теперь собираетесь со мной делать?

– Честно? Понятия не имею. В любом случае, не мне решать; об этом позаботится Маман.

– Ты о ком?

– Как объяснить… В каком-то смысле мы могли бы назвать ее нашей королевой, – сказал Генерал, поднимаясь по склону к шатру, красочное покрытие которого состояло из множества наложенных друг на друга одеял, ковров и других тканей.

По бокам от входа стояла пара статуэток-близнецов – приземистые человеческие фигуры с огромными эрегированными фаллосами. Нитки бус, служившие дверью, зазвенели, когда Генерал толкнул их, чтобы впустить Меццанотте, а затем последовал за ним. Двое охранников остановились на пороге.

Едва переступив порог шатра, Рикардо оказался в удушающей жаре и едких запахах, витавших в воздухе. Не считая нескольких свечей, единственным источником освещения был огонь, горящий в металлическом мангале, стоящем на треноге. Висящие на швейных нитках, настолько тонких, что казалось, будто они плавают в воздухе, мириады осколков зеркал и осколков цветного стекла преломляли свет, отбрасывая на стены шатра радужные блики, которые создавали иллюзию нахождения на подводном дне.

По мере того как его глаза привыкали к полумраку, Рикардо различил разбросанные на полу без видимого порядка деревянные и глиняные скульптуры витой формы, окруженные, в свою очередь, разнородным ассортиментом более мелких предметов. Десятки стеклянных банок со специями, кореньями и таинственными снадобьями теснились на деревянных полках, рядом с чашами, полными высушенных частей животных, костей, перьев и неизвестно чего еще.

Вигвам, должно быть, был святилищем воду, и если в сущем хаосе этого места и был какой-то центральный элемент, то это, несомненно, стол справа от инспектора, заваленный всякими мелочами, сложенными вокруг большой сине-белой вазы, украшенной ракушками с темными вкраплениями по краям. Среди них были искусственные цветы, маленькое зеркало, расческа, флакон духов, пудреница, бутылка джина, Барби-русалка и репродукция старинной гравюры в рамке с изображением заклинателя змей. Среди всей этой атрибутики Меццанотте бросились в глаза золотые и серебряные украшения, усыпанные драгоценными камнями, которые по их блеску можно было принять за настоящие.

Ему не составило труда догадаться, что это алтарь, посвященный божеству Мами Вата, и что ваза, скорее всего, ее фетиш. Профессор Дель Фарра обрадовался бы ему.

Генерал заставил его остановиться в центре шатра. Пару минут они стояли там в ожидании, окруженные этим калейдоскопическим вихрем переливающихся в полумраке отражений.

– Значит, это правда: кто-то вторгся на нашу территорию…

Это произнесла женщина с низким гортанным голосом и заметным иностранным акцентом, сидящая на кушетке в конце палатки, где сгущалась густая темнота, настолько неподвижная, что с первого взгляда Меццанотте не заметил ее присутствия. Теперь он мог различить ее величавый силуэт. Она была темнокожей, одета в белое платье с синими узорами, вокруг ее головы был намотан шарф. Что-то подсказывало Рикардо, что он видит жрицу воду, существование которой предполагал антрополог из Бикокки.

– Да, Маман, так и есть, – подтвердил Генерал; тон его голоса стал осторожным и благоговейным.

– Как далеко он успел забраться?

– До пляжа. Там мы его и поймали.

Женщина нервно пошевелилась на диване.

– Никто никогда не подходил так близко… Это один из них?

– Нет, Маман. Это тот полицейский, о котором я тебе рассказывал, помнишь?

– Зачем он пришел?

– За девушкой, которую похитил Адам. Он разыскивал именно ее.

– Ты уверен, что это единственная причина? Как мы можем исключить, что он в сговоре с ними?

– Я в этом не сомневаюсь, Маман. После того, как я несколько недель висел у него на хвосте, мне кажется, я уже знаю его. Он влюблен в нее.

Меццанотте бросил изумленный взгляд на Генерала. Без сомнения, тот отлично справился со своей задачей…

– Это неизбежно должно было случиться, рано или поздно, – продолжал старик. – Мы должны нейтрализовать Адама, и сделать это быстро. Я знаю, что он тебе дорог, я тоже его люблю. Но сейчас он вышел из-под контроля. Его безответственное поведение рискует разрушить все, что мы построили.

– Ты ведь знаешь, что у него хорошие намерения. Он просто пытается защитить нас.

– Но добивается противоположного результата. Его трюки привлекали слишком много внимания еще до того, как ему пришло в голову приносить в жертву людей. Что в конечном итоге поставит под угрозу секрет нашего существования. И это лишь первая жертва; если мы его не остановим, будут и другие.

– Мы уже проходили через это. Мы приведем его в чувство, как в прошлый раз.

Меццанотте вздрогнул, заметив, как что-то быстро и бесшумно появилось из-за дивана. Это была чудовищная змея, на которую они наткнулись в затопленном коридоре. Ее чешуя краснела в отблесках огня.

– На этот раз все по-другому, – возразил Генерал, не растерявшись при виде огромного зверя. – Он сошел с ума, он зашел слишком далеко.

– Это Коку заставляет его так себя вести, – сказала жрица, ласково поприветствовав рептилию, которая осторожно проползла по ее плечам, а затем свернулась у ее ног. – В него вселился дух бога, теперь он владеет им почти постоянно.

– Как бы то ни было, мы делаем недостаточно, Маман. Ради нашего сообщества мы должны отказаться от сомнений и неуверенности и остановить его любыми способами, пока не стало слишком поздно. Адам хочет войны, и в конечном итоге получит ее. Но это будет война, которую мы не выиграем. Если он убьет девушку, сюда хлынут силы сверху и уничтожат нас.

Женщина в темноте замолчала на несколько мгновений.

– Я должна подумать об этом, – наконец сказала она. – Я посоветуюсь с воду. А пока… что нам с ним делать? Он слишком много знает.

«Ну всё, – подумал Меццанотте, напрягаясь. – Тут-то мне и конец».

– Он полицейский, Маман. Мы не можем просто так избавиться от него.

До этого момента Рикардо молча наблюдал за их дискуссией, ни разу не вмешиваясь, но тут он увидел лазейку, в которую решил попытаться втиснуться.

– Послушайте, я не очень хорошо знаю, кто вы и чем занимаетесь, но лично я ничего против вас не имею; и потом, я ведь даже не на службе. Эта девушка – единственная причина, по которой я оказался здесь. Спасти ее любой ценой – вот моя первоочередная задача, а остальное меня мало волнует. Если вы действительно хотите помешать Призраку убить ее, – хорошо, я не только не буду вам мешать, но и готов протянуть руку помощи. Что бы это ни значило.

Жрица, казалось, взвешивала его слова.

– Подойди поближе, – наконец сказала она.

Как только Рикардо шагнул вперед, змея на мгновение подняла голову, устремив на него свои ледяные, ничего не выражающие глаза. Затем, похоже, успокоившись, вновь задремала.

Женщина оторвалась от спинки сиденья и подалась к Меццанотте, как бы желая получше его изучить. Пламя осветило ее лицо, которое до этого момента всегда оставалось скрытым от глаз, – и он ужаснулся.

Левая половина ее лица была совершенно обезображена. Казалось, что плоть расплавилась, как бы растворилась, лишив четкости ее черты. Один глаз почти отсутствовал, у носа не хватало ноздри, вместо уха зияла дыра, а один угол рта «поплыл» вниз.

«Кислота, – подумал Меццанотте, – кто-то, должно быть, плеснул на нее кислотой…»

Когда Маман пристально рассматривала его, почти как рентген, ему стоило огромных усилий не отвести взгляд, чтобы не показать своего ужаса. Он почувствовал облегчение, когда женщина снова отступила в тень, избавив его от вида этих уродств.

– Ты очень заботишься о ней, – заметила жрица. Затем, повернувшись к старику, добавила: – Хорошо. Мы пока оставим его здесь. Позже решим его судьбу. Я оставляю его на твое попечение, Генерал. Если он попытается сбежать или что-нибудь выкинет, отвечать придется тебе.

Тот покорно склонил голову, положил руку на плечо Меццанотте и вывел его из палатки.

Несмотря на то что искусственный свет прожекторов лишь заменял солнечный, а воздух вряд ли можно было назвать свежим, пребывание снаружи придало Рикардо сил.

– Вы же сказали, что это не вам решать, – заметил он. – И все же я думаю, что если моя голова все еще держится на шее, то этим я обязан в основном именно вам. Почему вы это сделали?

Генерал расплылся в улыбке.

– Убийство полицейского сопряжено со слишком большим риском. Кроме того, ты мне нравишься, молодой человек.

– Все, что я говорил, было сказано совершенно серьезно. Я готов помочь. Я хочу помочь вам поймать его.

– Я буду иметь это в виду. В любом случае, пока мы не узнаем, где он прячется, у нас связаны руки А теперь пойдем, нужно перевязать твою рану.

– Почему так трудно найти его? – спросил Меццанотте, когда они начали возвращаться в поселок, а за ними следовали два «ангела-хранителя». – Подземелья вокзала огромны, но вы знаете их изнутри, и мне кажется, что у вас нет недостатка в людях.

– Ты не понимаешь, – возразил Генерал. – Отсюда есть проходы, ведущие как в канализацию, так и в подземную сеть. Есть десятки и десятки километров туннелей, где он мог укрыться. Не говоря уже о том, что Адам под землей движется лучше, чем кто-либо другой. Остальным пришлось с трудом приспосабливаться к жизни здесь, внизу, – а он родился здесь, это его естественная среда. Он силен как бык и проворен как обезьяна. К тому же, как ты мог заметить, он видит даже в темноте. Яркий свет причиняет ему море неудобств, так что пока Адам жил среди нас в поселке, он носил темные очки. Чтобы ты понял, на что он способен: не так давно ему удалось пробраться в загон для животных и незаметно утащить свинью прямо у нас из-под носа.

«Так вот как он ее заполучил», – подумал Меццанотте.

– Женщина в шатре сказала, что он уже совершал нечто подобное. Она имела в виду дело Вампира?

– Я вижу, ты хорошо справился с домашним заданием, молодой человек… Да, когда это случилось, мы только что перебрались сюда – до этого базировались в дневном отеле. Кстати, именно сам Адам показал нам это место. Он только начал участвовать в церемониях; идея о том, что кровь, прежде всего человеческая, богата дыханием жизни, взволновала его, и он малость увлекся. Он был убежден, что, выпив ее, обретет силу. Но в тот раз, как только мы поняли, что он задумал, нам не составило труда убедить его, что кусать людей неправильно. Голова Адама плохо работает, он умственно отсталый и во многом мыслит как ребенок. Однако было бы ошибкой недооценивать его, он очень хитер и чрезвычайно находчив.

– Что вы сделали с человеком, расследовавшим это дело, старшим инспектором Сконьямильо?

– Ты говорил с ним, да?.. Он тоже был полицейским, и убивать его было бы неразумно. Мы знали, что у него проблемы с алкоголем и он психологически неустойчив, поэтому просто позволили ему выпить бутылку и вовлечь его в один из наших ритуалов. Об остальном позаботилась Мами Вата. Не знаю, какие видения внушила ему богиня, но после этого он был очень расстроен…

«Больше чем расстроен, – сказал себе Меццанотте. – Эти видения превратили его мозг в кашу». Лично он предпочел бы, чтобы они убили его.

– Как вы думаете, какова надежда найти девушку живой?

– Кто может сказать… Что-то до сих пор удерживало Адама от жертвоприношения. Я бы хотел думать, что причиной служит давление, которое мы на него оказываем, но сомневаюсь, что это так. И что бы это ни было, мы не знаем, как долго это продлится.

– Почему из всех людей он выбрал именно ее? «Отель Инферно» кишит несчастными, которых он мог бы забрать без особых проблем.

– Ну, я думаю, это потому, что когда мы убедили его прекратить попытки сосать чужую кровь, мы также объяснили ему, что бродяги, наркоманы и бомжи, живущие на Центральном вокзале, не такие, как остальные люди на поверхности. Их следует считать нашими братьями и не трогать без веской причины.

После остановки у маленькой хижины, служившей амбулаторией – где человек, вероятно цыганского происхождения, нечто среднее между шаманом и шарманщиком, приложил к ушибу Меццанотте пахнущую чем-то противным травяную припарку и большой пластырь, – Генерал проводил инспектора до порога другой маленькой хижины без окон, где тот мог отдохнуть несколько часов.

– Человек будет стоять на страже снаружи, – напутствовал он его, прежде чем разрезать ножом веревку, связывающую его запястья. – Если понадобится, он проводит тебя в уборную. Только не вздумай что-нибудь учудить, я говорю это для твоего же блага.

– Не волнуйтесь, я не буду пытаться сбежать, – сухо ответил Меццанотте. – Я никуда не уйду отсюда без Лауры.

Небольшое пространство между стенами из листового металла занимали голый матрас, лежащий на полу, осколок зеркала на стене, маленький столик с тазиком, наполненным водой, и больше ничего. Там же Рикардо нашел свой рюкзак и шахтерскую каску.

Он сорвал с себя спелеологический костюм и проклятые рыбацкие сапоги, ополоснулся водой из тазика и упал на матрас. У него было много материала для размышлений, слишком много, но он был очень измотан и находился в амфетаминовой отключке. Единственное, что имело значение, это то, что Лаура все еще жива и есть реальный, пусть и слабый, шанс спасти ее. Все остальное могло подождать.

Несколькими мгновениями позже Меццанотте уже спал как ребенок.

* * *

Первая встреча с моим тюремщиком была довольно короткой. Он смотрел на меня несколько минут, его взгляд был одновременно неподвижным и лихорадочным. Пока я дрожала от страха, вцепившись в одеяло, он некоторое время возился у стола у противоположной стены комнаты, затем выключил свет и ушел. Услышав щелчок закрываемого замка, я вздохнула с облегчением.

Снова оставшись в одиночестве, я заставила себя ясно и объективно подумать о том, каковы мои шансы на выживание. Этот жуткий человек, который действительно напоминал призрака, похитил меня, чтобы принести в жертву непонятно какому африканскому божеству. Кардо был довольно тактичен, и подробности остались за кадром – но, ясное дело, обряд этот явно кровавый и жестокий. Сколько времени пройдет, прежде чем кто-нибудь заметит, что я пропала, и подаст сигнал тревоги? Родителей в городе не было, да и вернуться они должны были только через несколько дней. Я не была уверена, что моего отсутствия на раздаче еды и одежды будет достаточно, чтобы вызвать особые опасения в Центре. Что касается Кардо, то я не сказала ему ничего определенного о нашем ужине, так что вряд ли он был удивлен, не получив от меня вестей…

Не стоило себя обманывать – шансы были не в мою пользу. Даже если б поиски начались быстро, выяснение того, что со мной случилось и где меня держат, заняло бы много времени, поскольку я никому не говорила, куда иду и что собираюсь делать в пятницу вечером. Надежды на то, что меня найдут до того, как Призрак осуществит свои убийственные намерения, было мало. Скорее всего, никто – по крайней мере, в ближайшее время – не бросится мне на помощь. Мне оставалось надеяться только на себя.

К сожалению, я мало что могла сделать. О попытке побега не могло быть и речи – по крайней мере, пока я оставалась прикованной и запертой в затерянной непонятно где бетонной камере.

Мои мысли устремились к Кардо. Кто знает, где он был и что делал в тот момент… Он уже понял? Он ищет меня? Если кто и мог спасти меня, то это он, я была уверена. Разве он не делал этого раньше, в пансионе «Клара»?.. Если, конечно, утомленный моими постоянными выкрутасами, не решил, что больше не хочет меня знать… Если так, то как я могу его в этом упрекать?

Мои глаза снова наполнились слезами. Я, наверное, умру тут, вдали от всего и всех, ужасным и мучительным образом. Моя жизнь подходила к концу, в то время как было еще так много вещей, которые я хотела сделать, опыта, который я никогда не испытаю…

Как будто этого было недостаточно, у меня возникла непреодолимая потребность. Я сдерживала ее до тех пор, пока позывы не стали настолько острыми и болезненными, что если б я не присела над ведром, преодолевая отвращение, которое вызывала сама мысль об этом, то описалась бы. Все это время я прислушивалась, пытаясь уловить любой признак его возвращения. Даже в том отчаянном положении, в котором я находилась, мысль о том, что человек, намеревающийся меня убить, может застать меня испражняющейся, могла смутить такую дуру, как я… После этого я привела себя в порядок при помощи нескольких страниц газеты, подобранных с пола и, вероятно, для этой цели там и оставленных. Затем, в тщетной попытке избежать зловония, положила ту же газету на ведро в качестве крышки.

Я снова начала плакать и не останавливалась, пока, измученная и расстроенная, не поддалась сну.

Когда я проснулась, он снова был в комнате. Я не знала, который час, – пластиковый корпус моих часов треснул, стрелки больше не двигались, и я уже совсем потеряла счет времени. Однако голодные судороги в животе говорили о том, что я пробыла здесь очень долго. Я заметила, что ведро опорожнено и вымыто, а на полу, внутри кирпичной ограды, потрескивает костер. Дым немного щипал мне глаза, но тепло, распространяющееся по комнате, было тем, что надо.

Призрак сидел за столом, на деревянном ящике, поставленном набок. Когда я поняла, что он точит нож, меня охватил прилив ужаса. Он использовал его, чтобы обезглавить одну за другой двух крыс, заключенных в клетку, поставленную на стол. Затем вылил немного крови, хлынувшей из их перерезанных шей, в старый инкрустированный сосуд, который держал рядом с собой, и пробормотал что-то похожее на молитву. После принялся сосредоточенно снимать с них кожу, тщательно удаляя полоску за полоской. Нанизав тушки на длинные шампуры, присел на корточки перед костром и положил их на него. В его движениях было что-то звериное.

Он оставил крыс там жариться, среди шипения оставшихся пушинок меха и маленьких вспышек, которые превратили их хвосты и лапки в почерневшие обрубки, время от времени поворачивая их, чтобы они равномерно прожарились. Как только в воздухе начал распространяться запах жареного мяса, у меня, несмотря на все увиденное, потекли слюнки.

Все это время, пока был занят готовкой, Призрак практически не обращал на меня внимания, лишь время от времени бросая в мою сторону короткие взгляды.

Когда крысы были приготовлены, он протянул мне одну из них своей длинной рукой, побуждая меня жестами и ворчанием взять ее. Мы ели молча. Мне немного стыдно признаться, что после первых нерешительных укусов я набросилась на свою крысу и с наслаждением проглотила ее, обгладывая каждую косточку. До этого момента я не замечала со стороны Призрака ни враждебности, ни агрессии. Когда трапеза закончилась, я воспользовалась возможностью и попыталась поговорить с ним. Я поблагодарила его за доброту, похвалила за вкусную еду, сказала, что меня зовут Лаура, и спросила его имя, умоляла не причинять мне вреда и отпустить меня. Но безуспешно. Я не получила никакого ответа и даже не была уверена, что он понял мои слова.

В какой-то момент Призрак встал и пошел потушить лампу. При слабом свете углей, которые все еще тлели среди пепла, я увидела, как он развернул спальный мешок и забрался в него. Через несколько минут он уже безмятежно храпел. Через недолгое время и я тоже погрузилась в сон.

* * *

Рикардо разбудил настойчивый стук костяшек пальцев о металлический лист хижины.

– Что? – пробормотал он с замиранием в сердце; мышцы напряглись так, что были готовы затрещать. В дверной раме маячил силуэт старика с бородой и белыми волосами. На его губах играла улыбка, и казалось, что его очень забавляет реакция полицейского.

– Прости, что разбудил тебя, молодой человек, но сейчас уже время обеда. Я подумал, что ты, возможно, голоден…

Меццанотте фыркнул от облегчения; его пульс постепенно пришел в норму.

– Вы напугали меня до смерти, – произнес он, доставая из рюкзака свои ботинки. – Дайте мне всего одну минуту, и я приду.

На самом деле в желудке у него была пустота. В последние суматошные дни он лишил себя не только сна…

– Есть новости? – спросил Меццанотте, идя рядом с Генералом, незаметно пристроившись в хвост одному из его сопровождающих. Голова больше не болела – та дрянь, которой они его намазали, творила чудеса.

– Об Адаме? Еще нет. Я отправил людей на его поиски, но пока они мало что сделали. Нужно намного больше людей, и я надеюсь, что мы получим их, как только Маман получит ответ от воду.

Нагромождение лачуг, сквозь которые они проходили, можно было принять за трущобы или миниатюрную фавелу, но было одно принципиальное отличие: здесь не было ни беды, ни отчаяния, ни деградации. Многие дома были ярко раскрашены и уставлены горшками с цветами. Насколько это возможно, все выглядело аккуратным и опрятным; жизнь здесь была достойной и безмятежной.

«Забавно, как быстро наш разум привыкает к тому, что раньше отверг бы как совершенно немыслимое, как только его заставили признать существование этого», – подумал Меццанотте, оглядываясь вокруг с туристическим любопытством, которое теперь вытеснило недоверчивое изумление первых мгновений.

Когда они достигли центральной площади поселка – на самом деле это было не более чем расширение между лачугами, – увидели, что все люди выстроились в очередь, стоящую перед деревянным зданием, напомнившим Меццанотте пляжную столовую-бар. Набрав еду, одни садились за маленькие столики, разбросанные вокруг, а другие уносили ее, чтобы поесть в другом месте.

Когда подошла их очередь, женщина с индейскими чертами лица – вероятно, перуанка – почтительно поприветствовала Генерала и передала им обоим поднос с дымящимися пластиковыми тарелками, полными овощным рагу, и двумя ломтиками домашнего хлеба. Генерал подвел его к свободному столику, за который они сели.

– Признаюсь, когда вы пришли за мной, у меня мелькнуло подозрение, что сейчас я сам стану обедом, – сказал Меццанотте, погружая вилку в еду и поднося ее ко рту. Рагу оказалось совсем неплохим.

– Да, да, легенды о «тех, что внизу», – усмехнулся Генерал. – Свирепые обитатели подземелья, обезображенные, слепые, каннибалы… называй как хочешь. Знаешь, многие из этих слухов распространяем мы сами.

Меццанотте бросил на него недоверчивый взгляд.

– Устроившись здесь, мы поняли, что нам не удастся полностью скрыть наше существование. Но даже если и нет способа предотвратить просачивание слухов на поверхность, мы можем сделать так, чтобы они звучали настолько дико, что вряд ли кто-то воспримет их всерьез. Если вы не можете скрыть правду, покройте ее столькими слоями лжи, чтобы она стала неузнаваемой: это и есть азбука дезинформации, одна из первых вещей, которым я научился в Службе.

– Службе?

– СИСМИ[34], военная разведка. Я действительно служил в армии, хотя никогда не был генералом. Когда меня демобилизовали, у меня было звание полковника. Во время гражданской войны в Ливане я провел несколько лет в Бейруте в качестве заместителя начальника. За свою карьеру я занимался многими секретами: Устика, резня в Болонье, похищение Моро…

– А что случилось с вами потом? – спросил Меццанотте, которому уже начали приходить в голову многочисленные версии.

– То же самое, что происходило со многими людьми как здесь, так и на вокзале. В какой-то момент, по той или иной причине, ваша жизнь рушится и утекает сквозь пальцы как песок, пока у вас не остается ничего, даже заплаканных глаз. В моем случае это была автомобильная авария, в которой погибли моя жена и дочь. Я впал в депрессию, меня больше ничего не волновало. В итоге я потерял все и стал жить на улице. Опускался все ниже и ниже, пока не оказался в «Отеле Инферно», где, наверное, давно уже умер бы, если б не Маман…

Пока Генерал говорил, Меццанотте, доевший рагу и теперь макавший кусочки хлеба в оставшуюся подливку, почувствовал, как что-то коснулось его ноги. Опустив глаза, он увидел большую крысу. Она преспокойно шныряла между столами, чтобы присоединиться к своим собратьям, которые копошились возле мусорных ведер, прислоненных к боковой стене киоска.

Старик проследил за направлением его взгляда.

– В первые дни, когда хорошее снабжение еще не было налажено, мы часто ели их, – прокомментировал он. – Они не так уж и плохи; при минимальном усилии воображения можно поверить в то, что это кролик. Адам, кстати, очень искусен в охоте на них.

Заставив Меццанотте подпрыгнуть на стуле, вдруг из ниоткуда появилась огромная змея, с которой он уже дважды сталкивался, и в молниеносном броске схватила одну из крыс, обратив в бегство всех остальных. Затем проглотила ее, все еще отчаянно сопротивляющуюся и визжащую.

– Чертова змея, – воскликнул Рикардо. – Она чуть было не укусила меня за бок!

– Дэн? Зверюга что надо, да? Это сетчатый питон. Его длина больше восьми метров, но, по-видимому, есть и еще длиннее. Он может удавить человека и проглотить его целиком. Дэн живет у нас уже некоторое время.

– Где, черт возьми, вы его взяли?

– О, знаешь ли, на Центральном вокзале люди постоянно что-нибудь теряют, особенно если им в этом немного помочь, – ответил Генерал, подмигнув. – Я думаю, Дэн предназначался для цирка. Когда мы нашли его в ящике, только что выгруженном из поезда, он был еще детенышем – но быстро рос… В нашей религии питон также является воду, сыном и посланником Мами Вата, богини, чей алтарь ты видел в святилище. Маман была в восторге от такого подарка. Она обожает Дэна и утверждает, что может видеть его глазами.

– Так вот откуда вы узнали о моем прибытии… – ответил Меццанотте, не скрывая своего скептицизма. Питон тем временем исчез неизвестно куда.

– Возможно, – ответил старик с лукавой улыбкой. – Или нас предупредил один из наших часовых.

Меццанотте все еще не знал, как относиться к этому человеку. Инстинктивно он отвечал взаимностью на симпатию, которую выражал ему Генерал, и мог лишь восхищаться тем, с каким мастерством тот годами сохранял свое прикрытие на вокзале, и никто, в том числе и сам Рикардо, ничего не заподозрил. Должно быть, он был очень умным шпионом. С другой стороны, инспектор не забывал, что именно Генерал виновен в смерти Шизика, отправил Сконьямильо в психушку, и кто знает сколько еще преступлений он совершил за все это время… В любом случае, пока судьба Лауры зависела от старика, Рикардо продолжал относиться к нему как к лучшему другу.

Он все еще хотел расспросить его о многих вещах. Их было так много, что инспектор не знал, с чего начать. Но он не успел сделать это. Их беседу прервал маленький мальчик с луком на плече, который, неуклюже подойдя, застыл перед Генералом в ожидании.

– Что произошло? – спросил его тот.

Мальчик замешкался, бросив настороженный взгляд на Меццанотте, затем наклонился, чтобы прошептать что-то на ухо старику, который, прислушиваясь, нахмурил брови.

– Мне нужно шесть человек с огнестрельным оружием, готовых к выходу через десять минут, – наконец приказал он. – Я подожду здесь, а ты пойди и принеси мне ружье. И пошлите кого-нибудь предупредить Маман. Давай, беги, чего ты ждешь?

Мальчик убежал. Меццанотте уже собирался спросить Генерала, не связано ли это с Призраком – может быть, они наконец обнаружили его убежище? – но снова не успел.

– Когда ты проник в бомбоубежище прошлой ночью, – спросил старик, пытливо глядя ему прямо в глаза, – ты был один?

– Меня привели ребята, которые знали, как туда попасть, – ответил Рикардо, немного озадаченный. – Я нашел их в Сети. Они называют себя городскими спелеологами и…

– Я знаю, о ком идет речь, – коротко отрезал генерал. – Они – не проблема. Возможно ли, что кто-то последовал за вами? Подумай об этом, это важно.

Меццанотте не понимал, что на него нашло, но изо всех сил старался вспомнить.

– Простите меня, я не знаю. Я просто не обратил внимания. Я устал и очень волновался за Лауру…

– Ты кому-нибудь еще рассказывал о своих планах?

– Нет, я решил это в одиночку; никто ничего не знал. А теперь объясните мне, что происходит? Зачем весь этот допрос?

С лица старика исчезли все следы отличавшей его ироничной приветливости. Черты его лица теперь были жесткими, холодными, острыми, а мрачный блеск во взгляде внушал страх.

– Часовой только что доложил, что в бомбоубежище было совершено проникновение – по совпадению, через несколько часов после вашего появления. Я заверил Маман, что ты не имеешь к ним никакого отношения, но если узнаю, что это не так, ты покойник…

– Послушайте, я могу поклясться, что не имею к этому никакого отношения, – защищаясь, воскликнул Меццанотте, – и у меня нет ни малейшего представления о том, что здесь происходит.

Тут ему вспомнился рассказ молодого афганца, который видел, как несколько вооруженных людей в масках преследовали Призрака по коридорам дневного отеля, и он рассказал об этом Генералу.

– Да, это они. Они уже некоторое время являются настоящей занозой в нашем боку.

– Когда вы сказали, что есть еще кто-то, кого беспокоит мое вмешательство в то, что происходит в подземельях, вы имели в виду этих людей?

– Именно. Они определенно не действуют в рамках закона – и, так же как и мы, хотя и по другим причинам, не хотят, чтобы на их пути стоял кто-то, кто может им помешать.

– То есть, по-вашему, это они отправили фальшивую записку о выкупе?

– Не сомневайся в этом.

Как это часто с ним случалось, пугаясь тоненького голоска в голове, Меццанотте принял решение на интуиции, не особо задумываясь над последствиями:

– Я пойду с вами.

* * *

Они поднялись по уступу к стене большой пещеры, чтобы войти в туннель, меньший по размеру, чем тот, по которому его привели в поселок. До кельтского храма они добирались другим, более быстрым и трудным, путем. Идя рядом со стариком во главе группы, Меццанотте отметил, с какой энергией и скоростью, удивительными для человека его возраста, тот поднимается в гору.

После некоторых колебаний Генерал согласился взять его с собой на операцию и даже вернул ему револьвер. По его словам, человек, хорошо обученный обращению с огнестрельным оружием, может быть полезен, учитывая, что в этом отношении его бойцы, при всем желании, оставляли желать лучшего, как и арсенал, имевшийся в их распоряжении, состоявший из старых пистолетов и винтовок из нацистского оружейного тайника, найденного в подвальном помещении. Большинство из них были непригодны к использованию, но некоторые удалось спасти; кроме того, они научились делать боеприпасы. Как объяснил Генерал, до сих пор, за исключением нескольких отдельных стычек, Сынам Тени всегда удавалось избегать открытых столкновений с этими людьми. Но если б последние обнаружили тайный ход, ведущий на третий уровень, и проникли на их территорию, прямой конфликт был бы неизбежен, и луков и копий было бы явно недостаточно. Пришлось бы любой ценой попытаться оттеснить их назад, а затем навсегда закрыть этот проход.

Пока они карабкались по извилистому туннелю, который в некоторых местах был настолько узким, что приходилось ползти на четвереньках, Генерал объяснил им, что именно разногласия по поводу того, как справиться с угрозой, привели к разрыву с Адамом. До этого момента, хотя с ним не всегда было легко иметь дело, Адам являлся неотъемлемой частью общества, ценным активом во многих отношениях. Его особые навыки и непревзойденное знание подземного мира делали его одним из лучших людей, имевшихся в распоряжении Генерала, а жрица, убежденная в том, что его простой ум делает его ближе и сопричастнее к царству духов, питала к нему нежные чувства. Адам всегда чувствовал инстинктивную враждебность к любому человеку из того, что он называл «миром свыше». Когда неизвестные люди в масках начали свои вторжения, Адам, вдохновляемый Коку, воинственным воду, в культ которого его посвятила Маман, все больше стремился бороться с ними, в то время как Генерал, опасаясь, что это привлечет внимание властей, убедил жрицу придерживаться более осторожного подхода. Однако гнев Адама на постоянные вторжения в подземелье становилось все труднее обуздать, пока тот совсем не ослепил его. Словно обезумев, он украл из святилища необходимые для ритуала зелья и ушел, намереваясь в одиночку противостоять врагам, разбросав по вокзалу принесенных в жертву животных, чтобы бросить вызов противнику и запугать его.

– Кто эти люди? – спросил его Меццанотте.

– Это как раз одна из проблем, – был ответ старика. – Мы понятия об этом не имеем. Сколько б усилий ни прилагали, мы не смогли ничего о них узнать.

– Но почему они преследуют именно вас? Чего они хотят?

– Если, как полицейский, вы стоите хотя бы наполовину столько, сколько я думаю, вы должны были заметить драгоценности, украшающие алтарь богини в святилище.

Меццанотте кивнул.

– Так, значит, они подлинные?

– Верно. И, в дополнение к драгоценностям есть еще чемодан, полный чистых бриллиантов неисчислимой ценности. Вот за чем они так охотятся.

– Вы украли все это у них, а теперь они хотят забрать свое обратно? Так было на самом деле?

Генерал вскочил, и для Меццанотте его возмущение звучало искренне.

– Мы ни у кого ничего не крали, – горячо возразил он. – Это наше сокровище. Мы нашли его в этом подземелье. Оно пролежало там забытым в течение десятилетий, и мы не знаем, чтобы на него когда-либо претендовали. Кто знает как, но кто-то узнал об этих драгоценностях и хочет завладеть ими… Уже несколько лет люди в черном ищут их в подземельях. Боюсь, что теперь они подозревают о нашем существовании и о том, что мы их охраняем. В последнее время их вторжения стали более частыми и агрессивными.

Некоторое время они шли молча, пока Меццанотте размышлял над тем, что он только что узнал.

– Простите за вопрос, – сказал он в какой-то момент, – но почему вы живете в такой нищете, когда на деньги от этих драгоценностей могли бы купить все необходимое и даже больше?

– Боюсь, тебе не понять, молодой человек, – ответил Генерал, покачав головой. – Сокровище – это залог договора, который мы заключили с Мами Вата. Мы принесли его ей в знак преданности, получив взамен мир и спокойствие, которые она гарантирует нам, защищая нас. Прикосновение к нему по любой причине принесет нам только несчастье. Гнев богини столь же ужасен, сколь велика ее благосклонность. К тому же здесь у нас деньги запрещены. Присоединение к Сынам Тени подразумевает отказ от владения каким-либо материальным богатством. Именно деньги привели многих из тех, кто живет в поселке, к разорению в прежней жизни.

Меццанотте недоверчиво смотрел на него.

– То есть вы хотите, чтобы я поверил, что никому из ваших людей и в голову не приходило попытаться прикарманить те драгоценности, которые вы держите на виду там, на алтаре?

И снова лицо Генерала превратилось в каменную маску, вызвав у Рикардо неприятное ощущение, что этот человек умеет быть абсолютно непреклонным и безжалостным, когда это необходимо.

– Я этого не говорил. В прошлом случалось, что некоторые поддавались искушению. Но никто из них не остался в живых, чтобы рассказать об этом.

* * *

Выход из туннеля преграждала толстая каменная плита. Чтобы сдвинуть ее, потребовалась сила трех мужчин, навалившихся на деревянный шест. С другой стороны их ждала прямоугольная камера, высеченная в голой скале. Через отверстие в противоположной стене можно было попасть в один из коридоров кельтского гипогея. Потолок комнаты частично обрушился, и по всему полу были разбросаны обломки. Когда перекрытие вернули на место, заметить существование прохода было практически невозможно.

Генерал послал вперед пару своих людей, попросив их погасить факелы и посоветовав соблюдать максимальную осторожность. Когда они вернулись минут через десять, его худшие опасения подтвердились: пятеро хорошо вооруженных людей только что закончили спуск в храм через отверстие в туалете бомбоубежища.

Следуя указаниям старика, Сыны Тени разделились на пары и разбежались по храму с оружием в руках, быстрые и бесшумные, как кошки. Меццанотте зажег лампу на своем шлеме, вынул из кармана тяжелый отцовский «Смит-и-Вессон», взвел курок и присоединился к Генералу. Когда они осторожно двигались по одному из коридоров, ему казалось, что сердце так громко стучит в груди, что его слышно за несколько метров. По его вискам стекали крупные капли пота.

Статический треск и приглушенный голос из-за угла заставили Генерала резко остановиться. Он подал знак Меццанотте выключить лампу, а затем оба осторожно выглянули. Рикардо заметил в конце коридора человека, стоявшего к нему спиной и деловито что-то шептавшего в рацию.

Пистолет-пулемет с закрепленным под стволом фонарем, бронежилет, усиленный кевларовыми пластинами, черный камуфляж без опознавательных знаков, надвинутая на лицо балаклава: по снаряжению можно было сказать, что это профессионал. Рикардо прикинул шансы. На стороне его команды численное превосходство и лучшее знание поля боя, но противник, безусловно, лучше подготовлен и обладает куда большей огневой мощью. Это игра с очень неопределенным исходом.

Генерал тем временем опустился на колено, схватил винтовку и тщательно прицелился. Однако прежде чем он успел выстрелить, мужчина рванул с места и исчез из поля зрения.

Они были в пути всего несколько минут, когда в храме раздались первые выстрелы. Генерал и Рикардо поспешили в этом направлении – и вскоре услышали несколько автоматных очередей, за которыми последовал пронзительный крик. Они побежали дальше, пока не добрались до двух своих товарищей, от которых получили мрачную весть о том, что Сыны Тени понесли первые потери: один погиб и один ранен. Обоих сейчас несли к устью лаза.

«Прощай, численное превосходство», – вздохнул про себя Меццанотте.

Генерал коротко переговорил со своими людьми, затем отправил их в одном направлении, а сам пошел в противоположном.

Они двигались по очередному коридору, который шел прямо, насколько хватало глаз, и для Меццанотте, совершенно не способного сориентироваться в нем, казался идентичным всем остальным, когда на развилке дороги справа от них раздался выстрел. Пуля застряла в скале в нескольких сантиметрах от Генерала.

Пока тот вел ответный огонь, Меццанотте, стоявший позади него, подумал, что именно в этот момент ничто не помешает ему всадить пулю в спину старика и вернуть себе свободу. Но что стало бы с Лаурой? Ему нужна помощь Генерала, чтобы найти ее. Однако уверен ли он, что тот действительно собирается спасти ее? Что, если он заставил Рикардо поверить в это, просто чтобы вынудить его молчать? Может быть, он планировал спасти ее из лап Призрака лишь для того, чтобы убить и ее, и самого Меццанотте? Инспектор уже не знал, во что верить. Он был слишком напряжен и взволнован, чтобы рассуждать здраво.

Именно в этот момент Генерал обернулся и увидел Меццанотте с револьвером, направленным на него. Его зрачки расширились, он открыл рот, чтобы что-то сказать, но, прежде чем успел произнести хоть один звук, Рикардо спустил курок.

Раздался громовой выстрел. Вылетев из ствола со скоростью более четырехсот метров в секунду, пуля из патрона «.44 магнум» пронеслась над головой старика, подняв прядь его густых белых волос, и продолжила свой путь, пока не врезалась в бронежилет одного из людей в черном, только что появившегося в конце коридора с поднятым автоматом. Пуля не пробила защиту, но от сильного удара тот отлетел назад на несколько метров с явно сломанным ребром.

Противник отполз в укрытие, ругаясь от боли. Меццанотте и Генерал услышали, как он вызвал по рации помощь и приказал отступать.

5

Как долго я была заперта в этой бетонной клетке? Возможно, это реакция на страх и стресс, но я практически ничего не делала, только спала, что не позволяло мне следить за временем. Призрак кормил меня лишь один раз – на этот раз упакованной едой, пакетом вареной ветчины и пакетом «Риц», который, как мне казалось, был украден откуда-то, – так что прошло не больше суток, но мне казалось, что я просидела здесь целую вечность. Из-за того, что я лежала на жестком полу, не имея возможности хоть немного вытянуть ноги, у меня затекли лодыжки.

Бо́льшую часть времени мой тюремщик проводил снаружи. Когда он находился в комнате, то подолгу смотрел на меня с любопытством, в котором смешивались влечение и благоговение. По его лицу, необыкновенно жесткому и невыразительному, конечно, нелегко было догадаться, что у него на уме, но я чувствовала в нем колебания, как будто он находился в тисках внутреннего конфликта. Если Призрак обращался ко мне с подобием любезности или внимания, то потом, казалось, сожалел об этом. Незадолго до этого, например, пододвинул ко мне таз с водой и тряпку, кивнув, чтобы я воспользовалась ими для умывания. Под его взглядом я провела мокрой тряпкой по лицу, рукам и ногам. Он сначала кивнул, довольный результатом, а затем энергично тряхнул головой, словно пытаясь отогнать надоевшую ему муху. Или нежелательную мысль, которая засела в его мозгу… Когда Призрак выбежал из комнаты, я бы сказала, что он бежал именно от меня.

Его эмоции, которые время от времени достигали уровня моего стеклянного колокола, были элементарными, как у ребенка. Но, несмотря на это, я чувствовала в нем что-то еще – темный кипящий комок ярости, первобытной нечеловеческой жестокости. Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного и была в ужасе.

Я предприняла еще несколько попыток поговорить с ним, в надежде, что если мне удастся наладить контакт, то ему станет труднее осуществить задуманное. Ведь я не забыла, зачем он меня похитил, и не питала иллюзий: он может решиться на действия в любой момент. Я не добилась от него ни единого слова, но теперь была почти уверена в том, что он понимает, о чем я говорю.

Когда Призрак вернулся, он все еще был напряжен. Не удостоив меня взглядом, сел за стол, открыл старый жестяной контейнер, весь в ржавчине и грязи, и принялся рыться внутри. Это было похоже на шкатулку для воспоминаний. Среди различных вещей, которые он перебирал, я разглядела несколько детских рисунков на пожелтевших листах, сложенных вчетверо, небольшую пращу, игрушечных солдатиков, сделанных из обломков дерева и металлолома.

Это занятие, казалось, постепенно успокаивало Призрака. Его плечи расслабились, и он прислонился спиной к стене, сложив руки и закрыв глаза, погрузившись в размышления.

До этого момента я была очень осторожна и старалась не раскрывать стеклянный колокол в его присутствии – мысль о том, что Призрак может вторгнуться в мои эмоции, отталкивала меня. Но теперь пришло время попробовать. Он выглядел спокойным, и узнать о нем немного больше могло оказаться полезным. Ослабив свою защиту, я с удивлением почувствовала, как на меня нахлынула острая ностальгия. В ней не было ничего отталкивающего или неприятного, поэтому я отдалась ей без сопротивления. У меня начались вспышки, мутные, мерцающие образы, как отражения в луже, – эпизоды его детства. Я увидела бледного худого ребенка, одетого в лохмотья, таящегося в темноте. Он прицелился из рогатки, выстрелил камнем в сторону крысы, нюхавшей воздух в нескольких метрах от него, – и убил ее на месте. Его первая добыча. Он перепрыгнул через камни, за которыми прятался, схватил крысу и бросился бежать с разрывающимся от счастья и гордости сердцем, желая показать ее отцу. Затем сцена изменилась. Теперь ребенок лежал у костра; его голова покоилась на коленях женщины, которая ласково гладила его спутанные волосы и что-то шептала. Я не могла разобрать слова – мне нужно было открыться еще больше. Я позволила этим эмоциям проникнуть в каждую фибру моего существа. Теперь я уже не просто смотрела на ребенка, я была им; я чувствовала нежное прикосновение руки женщины к моей голове и ощущала своими мокрыми от слез глазами всю ту сладкую и безмерную любовь, которую малыш испытывал к своей матери. Она напевала ему колыбельную. «Я знаю этот детский стишок, – удивленно подумала я, – я слышала его раньше. Это была «Звездочка-звезда» с неправильными словами, та самая, которую постоянно повторяли маленькие брат и сестра.

Картина, промелькнувшая у меня в голове в подземной железнодорожной станции, после того как я пришла в себя от шокирующего зрелища – евреи, которых насильно заталкивали в вагоны для скота, – снова всплыла в памяти. Я сразу же отбросила ее как абсурдную, но что, если все так и было на самом деле?

* * *

Несколько часов ушло на то, чтобы с помощью цемента и шпателей заделать проход, соединяющий бомбоубежище с кельтским гипогеем; теперь его можно было открыть, только взорвав, а по тому, как скрытно действовали люди в черном, было совершенно очевидно, что они хотели привлечь к себе не больше внимания, чем Сыны Тени, поэтому вряд ли стали бы прибегать к таким совсем не скрытным средствам.

– Они найдут другой путь, вы же знаете это, не так ли? – сказал Меццанотте, когда они шли назад по узкому туннелю. – К счастью для вас, они не ожидали встретить настоящее сопротивление и не были готовы к возможным потерям. В следующий раз все пройдет не так гладко.

– Посмотрим. А пока что мы выиграли немного времени, и в нашей ситуации это все, к чему мы можем стремиться. Здесь, внизу, мы живем день за днем, и каждый новый день – это подарок, за который нужно благодарить богов, – ответил Генерал. – В любом случае, ты спас мою жизнь в храме, молодой человек. Теперь тоже можешь обращаться ко мне на «ты».

– Я же даже не знаю твоего настоящего имени.

Старик скривил губы в горькой улыбке.

– У меня больше нет имени; человек, которым я был, умер навсегда. Теперь я – Генерал, и только так.

Свечение в конце туннеля возвестило о том, что дом уже близко. Как только они вышли в большую освещенную пещеру, где находился поселок, Меццанотте собрался спуститься по крутому склону, но Генерал удержал его.

– Подожди, я хочу тебе кое-что показать, – сказал он, взглянув на часы, которые показывали 21:56. – Это вопрос нескольких минут.

Не в силах угадать, что старик задумал на этот раз, Рикардо стоял и ждал.

Ровно в десять часов вечера прожекторы, закрепленные на скальных стенах, внезапно выключились, погрузив пещеру во тьму. Темнота, однако, не была кромешной. Поселок у их ног был наполнен светом благодаря сотням маленьких огоньков, разбросанных среди лачуг.

– Но… что это?

– Это ночь в подземелье. Мы выключаем свет в десять вечера и включаем его снова в шесть утра следующего дня. Здорово, правда?

Рикардо не мог не согласиться: это было, несомненно, впечатляющее зрелище.

– Очень. Один вопрос, если, конечно, я не слишком любопытен: откуда вы получаете электричество?

– Мы незаконно подключились к системе вокзала. Они потребляют так много энергии, что никогда не заметят этого. Сделать шунт – не шутка, но один из наших людей был очень хорошим электриком, пока не начал колоться и его жизнь не пошла под откос. Ты даже не представляешь, сколько никому не нужных профессионалов среди лишенцев на станции. – Он покачал головой. – Среди человеческого мусора…

По прибытии они обнаружили небольшую ликующую толпу, приветствовавшую их. Весть об исходе битвы уже распространилась по поселку, так как Генерал немедленно приказал доставить туда убитых и раненых с просьбой прислать необходимых людей и материалы, чтобы заблокировать проход.

Старик и его группа были немедленно окружены людьми, переполненными благодарностью. Даже Меццанотте был встречен поцелуями, объятиями и рукопожатиями. Недоверие, с которым к нему относились вначале, рассеялось, словно теперь они начали считать его своим.

Днем Рикардо не обратил на это внимания, но теперь стало ясно, почему сверху поселок светился так ярко. Во всех домах было множество ламп самых разнообразных форм, прикрепленных к стенам, подвешенных к краям крыши, расставленных вокруг порога. Здесь были лампы с абажурами, прожекторы, фонари, неоновые трубки, люстры, торшеры, а также множество рождественских гирлянд. Дети Тени жаждали света, и их нетрудно было понять: жизнь под землей, вечно окутанная тьмой…

Тем не менее при всем этом атмосфера в поселке была жизнерадостной. Для Меццанотте она была еще приятнее оттого, что окружающая темнота скрывала свод пещеры, который в свете прожекторов несколько угнетающе нависал над головой; теперь же создавалась иллюзия необъятности ночного неба над головой.

Импровизированные торжества по случаю победы были прерваны появлением женщины в белом одеянии, которая сообщила Генералу, что его ждут в святилище – с ним срочно хотела поговорить Маман. Старик жестом пригласил Меццанотте присоединиться к ним.

«Что же будет дальше?» – со вздохом спросил себя Рикардо, следуя за Генералом в направлении большой палатки. Старик признал, что с имеющимися у них в настоящее время ресурсами будет трудно обнаружить Призрака. Потребуется нечто большее, и он надеялся, что жрица, посоветовавшись с богами воду, даст ему такую возможность. Рикардо не знал, что имел в виду старик, но, что бы это ни было, он очень надеялся, что именно это и было причиной вызова. В самом деле, шли часы, а Лаура находилась во власти безумца, у которого в любой момент могло возникнуть желание зарезать ее, чтобы угодить одному из этих чертовых божеств.

* * *

Я поняла, что что-то не так, как только Призрак ворвался в комнату, захлопнув за собой дверь и не закрыв ее. Неудержимая первобытная ярость исказила его черты, а глаза горели дикой экзальтацией. Я чувствовала, как эта ярость давит на стенки стеклянного колокола, заставляя их скрипеть. Если неуверенность, которую я ощущала в поведении моего тюремщика, означала, что он пытался бороться с ней, но теперь эта битва была точно проиграна.

Я свернулась калачиком у стены в таком сильном ужасе, что у меня перехватило дыхание, и я задыхалась, как рыба на берегу.

Призрак выдернул пробку из фаянсовой банки, стоявшей на столе, и погрузил в нее руки. Увидев, как он развернулся и набросился на меня, я закричала, уверенная, что он хочет меня ударить. Вместо этого Призрак просто испачкал меня желтоватым веществом, которое было у него на руках, размазывая его по лицу и телу, пока я билась в истерике. Затем вернулся к столу и взял небольшую стеклянную бутылку. Поняв, что та пуста, он со злобным ревом отшвырнул ее в сторону.

На несколько секунд Призрак застыл со склоненной головой и сжатыми кулаками, сотрясаемый спазмами. Затем стянул с головы свое одеяние, оставшись в одних рваных бриджах. Его костлявое тело было испещрено шрамами. Они избороздили его руки, грудь, спину, живот, покрывая их почти полностью. Я гадала, от чего они могли появиться, не ведая, что скоро узнаю это…

В то время как Призрак также мазал себя этой желтой мазью, на его лице было мрачное и пустое выражение, как будто он впал в какой-то транс. Затем достал из-под стола емкость, в которую накапал крови крыс, и поставил ее на пол посреди комнаты. Только тогда я заметила, что это была пустая тыква, из которой торчало около десяти старых ножей. И она, и ножи были покрыты толстым слоем красноватого вещества, которое, вероятно, было засохшей кровью.

Призрак нажал на клавишу дряхлого кассетного плеера, и по комнате разнеслась мрачная, гулкая барабанная музыка. Он увеличил громкость до такого уровня, что звуки превратились в искаженный грохот, и начал танцевать вокруг тыквы, если это беспорядочное мельтешение можно было назвать танцем. Он кружился по кругу, бил себя в грудь кулаками, совершал прыжки, бросался на землю, извиваясь как сумасшедший во все возрастающем ритме барабанов.

Так продолжалось в течение долгого времени, без малейших признаков усталости с его стороны. Затем, под моим изумленным взглядом, Призрак снова и снова бился головой о стену, очевидно не чувствуя боли, пока не оставил на бетоне красное пятно.

Когда он вернулся к столу, на его лице, залитом кровью, капающей со лба, было написано выражение безудержного и свирепого ликования. Он схватил большой нож и на волне музыки, достигшей своего неистового пароксизма, возобновил танцы, имитируя удары по воображаемым противникам. Несколько раз провел лезвием по своему телу, нанося длинные кровавые порезы.

Только в конце записи, когда барабаны внезапно смолкли и он повернулся в мою сторону, я осознала истинную природу того, чему была свидетелем. Потрясенная и охваченная ужасом, я не понимала, что это и есть тот самый отвратительный ритуал, которому суждено было закончиться моим жертвоприношением.

Это было настолько абсурдно, что я с трудом могла в это поверить, даже когда Призрак приближался ко мне, капая на пол кровью, потом и желтой мазью. «Все кончено, теперь он разорвет меня на части, – думала я. – Никто и ничто не сможет спасти меня». Видя, как он остановился передо мной и поднял свой нож, я захотела, чтобы он поторопился и все закончилось как можно скорее. Я закрыла глаза, желая лишь того, чтобы мне не было слишком больно.

Звездочка-звезда,

Ночь уже так близко,

В комнате моей темно,

Я боюсь до дрожи.

Услышав стихи, которые произносил слабый, дрожащий голос, я не сразу поняла, что он исходит из моего горла. До сих пор не могу сказать, как у меня возникла эта мысль и где я нашла силу духа, чтобы воплотить ее в жизнь. Очевидно, мой инстинкт выживания нанес удар из какого-то отдаленного уголка бессознательного.

Я наполовину прикрыла веки. Призрак все еще был там, неподвижный, с поднятой рукой. Я продолжала петь с еще большей убежденностью, стараясь делать это в самых сладких, самых убедительных тонах, на которые была способна.

Наверху, на крыше, – совы,

Монстры под кроватью

Клацают зубами.

Спать мне так страшно…

Призрак задрожал с головы до ног. Его лицо подергивалось. Внутри него как будто снова началась борьба между двумя сущностями, претендовавшими на господство над его телом.

Постепенно черты его лица расслабились, взгляд утратил свою пустую неподвижность. Детский стишок успокаивал его.

Но знаю, рядом с мамой

Страшно мне не будет…

Призрак медленно опустил руку и уронил нож на землю. Затем подошел и лег рядом со мной, положив голову на мои ноги.

Я протянула руку и провела ею по его волосам, не переставая петь.

* * *

В полумраке святилища удушливая атмосфера и вихрь разноцветных бликов, проецируемых на занавес осколками стекла, подвешенными в воздухе, снова вызвали у Меццанотте чувство дезориентации и тревоги.

Жрица ждала их, сидя на том же диване, что и в прошлый раз. Здесь же находились несколько женщин в белых платьях, сидевших на полу скрестив ноги. Та, что сопровождала их, сразу же направилась к ним. В одном углу выделялся огромный силуэт питона Дэна, который спал, свернувшись кольцами.

– Поздравляю с победой, Генерал, – сказала Маман своим глубоким, хрипловатым голосом. – Воду направляют твои шаги и делают твою руку твердой. Мы должны будем принести им соответствующие жертвы.

– На этот раз нам удалось отбиться, но угроза все еще висит над нами, – возразил старик, а затем добавил, указывая на Меццанотте: – В любом случае, если б не он, то, скорее всего, меня сейчас здесь не было бы.

Женщина повернулась к Рикардо. Отблески пламени в жаровне плясали на изуродованной половине ее лица, создавая еще более сильный контраст между пурпурными и фиолетовыми оттенками покрытой шрамами плоти и эбеновой кожей. Направив на инспектора свой единственный здоровый глаз, она снова уставилась на него тем пронзительным взглядом, который, казалось, способен пробурить человека, выведать у него даже самые скрытые и невысказанные секреты. Закончив экзамен, жрица довольно кивнула.

– В итоге ты поступил правильно.

Рикардо не мог сдержать дрожь. Почему, черт возьми, у него создалось впечатление, что эта женщина прекрасно знает, что он собирался сделать за мгновение до того, как выстрелить в парня в маске?

– А как насчет другого вопроса, Маман? – вмешался Генерал.

– Картина все еще слишком неопределенная и туманная, духи не указывают четкий путь вперед. Просить вмешательства Мами Вата означало бы привести ее в конфликт с волей Коку, а натравливать двух воду друг на друга может быть опасно. Результаты будут непредсказуемыми.

– Маман, времени больше нет. Мы должны действовать, пока безумие Адама не нанесло непоправимый ущерб, – настаивал на своем Генерал.

– Не Адама, я тебе уже говорила, а Коку, – возразила жрица с ноткой раздражения в голосе. – Тело Адама теперь лишь перчатка, в которую просунулась божественная рука, прогнав человека.

Старик не сдавался.

– Как бы то ни было, его нужно немедленно остановить.

– А что, если он прав? – горячо воскликнула жрица. – Что, если правильным выбором будет сражаться? Кровь за кровь…

– Это было бы неразумно и неосмотрительно – по крайней мере до тех пор, пока мы не знаем, с кем имеем дело. Нельзя вступать в войну, не понимая, каковы шансы на победу в ней. Сначала мы должны выяснить, кто наши враги, – это жизненно важная задача, которой я смогу посвятить все свои силы, как только мы решим проблему Адама.

Женщина сделала паузу, чтобы обдумать этот вопрос. Когда она заговорила, стало ясно, что Генерал сумел умерить ее воинственные инстинкты.

– Да будет так. Я буду ходатайствовать перед Матерью Вод, умолять ее вмешаться от нашего имени.

Нужно было лишь кивнуть женщинам в белых одеждах, чтобы они начали действовать. Пока две из них помогали Маман поднять с кушетки ее распухшее и бесформенное тело, еще одна взяла с алтаря вазу, украшенную ракушками, и поставила ее в центр расстеленного на полу коврика. Четвертая, выйдя из палатки, вскоре вернулась, держа за ноги квохчущую белую курицу.

Не совсем понимая, что происходит, Меццанотте повернулся к Генералу, чтобы спросить у него разъяснений, но тот взглядом приказал ему молчать.

Жрица и четыре женщины сели в круг вокруг вазы. Они хором вполголоса произносили какие-то заклинания на неизвестном ему языке, сопровождавшиеся звяканьем колокольчика.

В какой-то момент, не прерывая обряд, Маман взяла в руки нож. С его помощью она перерезала горло курице, которую держала одна из ее помощниц. Кровь, хлынувшая из раны, потекла в сосуд.

После того как курица истекла кровью, песнопения прекратились, и одна из женщин встала, чтобы принести дощечку, покрытую слоем очень мелкого песка. Она положила ее перед жрицей и тщательно разгладила лопаточкой. Маман достала из полотняного мешочка несколько мелких ракушек и, покачав их в ладонях, высыпала на дощечку. Затем внимательно изучила их расположение и стала чертить пальцем на песке следы, соединяя их друг с другом, бормоча про себя, словно производя в уме сложные расчеты. Она брала ракушки с дощечки, поверхность которой снова становилась гладкой, встряхивала их и бросала обратно. Операция повторялась семь раз.

В конце концов жрица с серьезным выражением подняла лицо к Генералу.

– Богиня согласилась прийти нам на помощь. Она покажет мне, где прячется Адам. Но предупреждает нас: плата за кровь, которую придется заплатить Коку, чтобы вернуть его, будет высокой.

– Мы готовы, Маман.

Жрица покачала головой.

– Этот ритуал. Я не должна была обучать ему Адама.

– Это не твоя вина, Маман. Просто у него плохо работает голова. Он, наверное, придумал бы что-нибудь другое.

– И все же… Может быть, если б я не посвятила его Коку…

– Может быть, но откуда ты могла знать? Я обещаю тебе, что мы сделаем все возможное, чтобы взять его живым.

– Благодарю тебя, – сказала она печально, – но боюсь, что это невозможно. Лучше позаботься о том, чтобы сохранить свою собственную жизнь, Генерал.

Она положила руки на скрещенные ноги и принялась напевать нечленораздельные слова невнятным голосом; ее взгляд был устремлен перед собой. Через несколько минут ее сотрясла дрожь, и здоровый глаз закатился, показав белок склеры. В тот самый момент, когда это произошло, питон проснулся и бесшумно выскользнул из палатки.

Пока Генерал тащил Рикардо прочь, тот оглянулся, чтобы еще раз посмотреть на изуродованную женщину, которая, казалось, потеряла сознание. Она вся дрожала и обильно потела, за ней ухаживали дамы в белом, которые вытирали ей лицо и не давали заваливаться в сторону.

Как только мужчины оказались за пределами святилища, Рикардо сразу же дал волю своему недоумению:

– Что за хрень мы там увидели? Что это был за прикол, а? Вы собираетесь предпринять что-то конкретное, чтобы найти Призрака, – или позволите ему убить Лауру, и пальцем о палец не ударив?

– Мы только что получили помощь, в которой нуждались, – спокойно ответил старик. – Маман отправилась на его поиски.

– Но если она не ушла оттуда…

– Дэн. Я ведь говорил тебе, что она видит его глазами. Мами Вата приведет питона к тайнику Адама.

У Меццанотте опустились руки. Невероятно… Если это те особые средства, на которые рассчитывал старик, чтобы выследить Призрака, то их ждет большая удача… Сыны Тени, возможно, не слепые и не людоеды, но они сумасшедшие, в этом нет сомнений. И, что еще хуже, в их руках судьба Лауры…

Рикардо тешил себя надеждой, что с их помощью у него будет шанс спасти ее, но теперь в его голове зародилось сомнение, что возлагать надежды на этих людей – колоссальная ошибка.

– Так что же теперь должно произойти? – пробормотал он из глубины своего уныния.

– Все, что нам сейчас остается, это ждать. Вполне вероятно, что Адам прячется не слишком далеко от вокзала. Как только Маман вернется и скажет нам, где это, мы сразу двинемся в путь.

Меццанотте бросил на старика озадаченный взгляд. Генерал выглядел рассудительным и уравновешенным. При этом он был убежден в том, что эта женщина сможет найти логово Призрака, не выходя из палатки, глазами рептилии, которой укажет путь сверхъестественная сущность.

– Но неужели ты действительно веришь в такие вещи?

– Если ты имеешь в виду воду, то я не могу сказать, что являюсь ее последователем. Я не был верующим даже в своей прежней жизни; утешение в вере – это то, что мне никогда не было доступно. Возможно, поэтому гибель моей жены и дочери повергла меня в отчаяние.

– Тогда что же ты делаешь здесь, рядом с этой женщиной?

Генерал подождал несколько секунд, прежде чем ответить:

– Я сказал, что не верю в воду как религию, молодой человек, но я верю в нее от всего сердца. Я верю в то, что видел, как она это делает. Я верю во все это, – и широким взмахом руки он указал на поселок, лежащий перед ними. – Маман смогла вернуть мне цель и дать новую жизнь всем, кто здесь живет, и если ей это удалось благодаря воду, то так тому и быть. Я не знаю, что это – чудеса, магия, простые иллюзии или какие-то фокусы; я перестал пытаться объяснить себе, как она делает такие вещи. Мне достаточно знать, что в целом это работает.

Меццанотте не знал, как ему отнестись к словам старика. Он не очень хорошо разбирался в духовных вопросах.

– Жрица… Маман. Расскажи мне о ней.

– Что бы ты хотел знать?

– Все. Откуда она пришла, кто сделал это с ее лицом, что привело ее в подземелья Центрального вокзала.

– У нас нет недостатка во времени. Я могу рассказать тебе ее историю, как она рассказала ее мне. А пока что давай пойдем поедим. Я бы сказал, что сегодня мы это заслужили.

* * *

Меня зовут Эки Осакуэ. Я родилась в небольшой деревне на северной окраине нигерийского штата Эдо, где мой отец был жрецом воду. Посвященный богу молний Шанго, он высоко ценился за свои дары прорицателя и целителя. С тех пор как в этот отдаленный район прибыли пятидесятники и построили церковь в соседней деревне, все меньше людей продолжали исповедовать религию наших предков, но отец сохранял некоторое влияние. К нему приезжали издалека, и даже некоторые новообращенные продолжали обращаться с особо серьезными проблемами именно к нему, а не к христианским пасторам. Благодаря его привилегированному положению мы пользовались многими удобствами и жили в одном из немногих кирпичных домов в деревне, все еще состоявшей в основном из глиняных хижин с соломенными крышами.

У моего отца было пятеро детей – трое от первой жены и двое от второй. Я была первенцем. С детства очарованная воду, я проводила с отцом много времени – ходила с ним в лес в поисках трав и кореньев, помогала ему делать фетиши, посещала ритуалы исцеления и гадания, участвовала в церемониях. Наблюдала, слушала и училась.

Я тоже хотела стать жрицей и мечтала о том, что однажды, когда мой отец станет слишком стар, я займу его место. Мне было пятнадцать лет, когда я нашла в себе смелость поговорить с ним об этом – и была горько разочарована, узнав, что моей мечте не суждено сбыться. Староста деревни уже встретился со старейшинами, чтобы обсудить этот вопрос и назначить ему преемника. Отец упоминал и мое имя, но выбор совета пал на его молодого ученика, сироту, которого отец подобрал на улице, чтобы тот поддерживал порядок в святилище и помогал ему выполнять многочисленные обязанности. Мне он никогда не нравился. Я находила его тупым, высокомерным и коварным, и была уверена, что разбираюсь в воду куда лучше его. На мои просьбы разъяснить ситуацию отец отвечал неопределенно, но я чувствовала правду: они просто не хотели, чтобы верховной жрицей была женщина. Несправедливость, которая не только вызывала гнев и раздражала, но и унижала меня.

Некоторое время спустя на рынке я услышала, как женщины упоминали о жрице Мами Вата, которая недавно поселилась с несколькими последовательницами в заброшенной рыбацкой хижине на берегу реки, протекавшей недалеко от деревни. Мами Вата была богиней воду, о которой я мало что знала, поскольку ее культ не был широко распространен в наших краях. Среди тех пересудов, которые я слышала о ней, были те, что распространялись проповедниками-пятидесятниками, согласно которым она была воплощением дьявола-искусителя, сбивавшего мужчин с пути истинного и побуждавшего женщин к развратному и аморальному поведению. Согласно одной из историй, которую они рассказывали, Мами Вата выходила из воды и показывалась мужчинам, которые ей нравились, в облике вызывающей возбуждение русалки, затем соблазняла их и утаскивала тех, кто больше всего нравился ей во время совокупления, в свое подводное царство, откуда они никогда не возвращались.

Я спросила у своего отца его мнение, и он предупредил меня: Мами Вата была божеством светлокожим, заимствованным, чужим – как и белые люди, она пришла из других земель, а значит, и доверять ей опасно. Она была могущественным божеством, но также непостоянным и жестоким. Ее гнев мог оказаться разрушительным.

Однако мне было любопытно – как и всегда, когда речь шла о воду, – поэтому однажды вечером я отправилась к реке и, спрятавшись в кустах, наблюдала за церемонией. Я была околдована нежной чувственностью ее музыки и танцев, и на обратном пути мое сердце наполнилось томной и всепоглощающей безмятежностью.

На следующее утро я почувствовала себя странно. У меня появилось чувство отрешенности от всего окружающего, а мое тело сковало непонятное недомогание. Ночи стали беспокойными из-за причудливых снов, в которых постоянно фигурировала вода.

Через несколько дней я отправилась к реке, повинуясь какому-то неконтролируемому желанию. Не удержавшись, сорвала с себя одежду и прыгнула в воду. Это купание было настоящей панацеей. Вернувшись на берег, рядом со своей одеждой я обнаружила улыбающуюся женщину, одетую в белое. Ее звали Олайтан, и она была жрицей Мами Вата. Я рассказала ей, как тайно присутствовала на одной из ее церемоний и как с тех пор стала сама не своя. Она объяснила, что мои недомогания были знаком призыва богини. Должно быть, она заметила меня в ту ночь среди деревьев. Я ей приглянулась, и она захотела, чтобы я вступила в ряды ее последователей.

Олайтан долго рассказывала мне о Мами Вата, как она доверительно называла ее, о том, какая она красивая и чувственная, о ее любви к чистоте и непорочности, о ее доброте и приветливости. Большинство обращались к ней за деньгами или успехом, чтобы излечиться от болезни или зачать ребенка. Но саму Олайтан больше, чем материальные дары, которыми могла одарить богиня, интересовали духовные: мудрость, сознательность, спокойствие духа. И, в частности, то, что Мами Вата смогла привить женщинам необходимую решимость стать самостоятельными и проложить себе путь в мире, где доминируют мужчины, используя интеллект и силу обольщения. Именно это, по ее словам, пугало многих, заставляя распространять ложные сведения о ней. Конечно, Мами Вата любила роскошь, она была легкомысленной и кокетливой, взбалмошной и порой капризной, но какая женщина, осознающая собственное очарование, хотя бы немного не является таковой? Тем не менее она была ревнива, требовательна и мстительна. В обмен на свою благосклонность Мами Вата требовала абсолютной преданности. И если она умела быть щедрой и заботливой по отношению к тем, кто оказывал ей честь, то ее гнев без пощады падал на нарушивших заключенные с ней договоры.

Я начала регулярно ходить к реке, участвовать в ритуалах и праздниках. В мгновение ока все мои симптомы исчезли, и я снова почувствовала себя хорошо. Через несколько месяцев я была посвящена в культ и под руководством Олайтан начала путь, который привел меня к тому, что я сама стала жрицей. С тех пор как Мами Вата вселилась в меня во время церемонии посвящения, я чувствовала в своем теле покалывание новой, неведомой силы. Я держала это в секрете, потому что церемонии на закате на берегу реки становились все более многолюдными, а тот факт, что многие люди в этом районе – особенно женщины – стали пренебрегать христианской церковью и местными святынями воду, вызывал всеобщее недовольство. Пасторы-пятидесятники, в частности, каждое воскресенье выступали с кафедры с подстрекательскими проповедями против Олайтан.

Все изменилось для меня в тот день, когда в деревне снова появился Джимо. Он был на пять лет меня старше, и его семья жила недалеко от нашего дома. Жизнь в деревне всегда была для него слишком скучной, поэтому несколько лет назад Джимо уехал искать свою судьбу. Время от времени мы получали от него весточки из Бенин-Сити, где он, видимо, занялся бизнесом и заработал много денег. Что это был за бизнес, так и осталось неясным.

Столь же неясными были и причины его возвращения. Он говорил всем, что решил взять отпуск, но потом не уставал повторять, как сильно скучает по городской жизни.

У Джимо имелось немало недостатков, но он был необычайно красив, и я всегда была влюблена в него. До его отъезда я была еще ребенком, и он даже не замечал меня. Но теперь, когда мне исполнилось семнадцать, он отвечал на мои восхищенные взгляды.

Однажды отец застал нас за разговором у колодца и пришел в ярость. Дома он отругал меня, сказав, что Джимо нехороший человек – все это знают – и занимается неизвестно чем. Ходили слухи, что в Бенин-Сити его разыскивает полиция, поэтому он вернулся. Отец запретил мне продолжать с ним встречаться.

Я, конечно, не послушалась его. Я слишком сильно хотела Джимо. Я постоянно думала о нем, а по ночам до изнеможения ласкала себя, фантазируя о нас двоих вместе. Даже воду отошли на второй план. Я перестала ходить к реке, молиться и делать подношения на алтарь Мами Вата, и даже не была уверена, хочу ли я еще стать жрицей. И вот наконец случилось… В первый раз мы сделали это в лесу, под звездами. Он взял меня стремительно, превратив в женщину. Следующие несколько недель я прожила как во сне. Бо́льшую часть времени мы проводили в его постели, обнаженные и переплетенные. Джимо говорил, что любит меня и что, когда вернется в Бенин-Сити, заберет меня с собой.

Потом мой отец внезапно умер. Никто не мог этого объяснить; вечером он был в порядке, но на следующее утро не проснулся. Если б он не был могущественным жрецом, утверждали некоторые, можно было бы заподозрить какое-то колдовское заклинание.

Две его жены и мои братья и сестры, убитые горем, плакали постоянно. Я – нет. Я словно окаменела, поскольку в глубине души боялась, что это я стала причиной его смерти. Я слишком долго пренебрегала своими обязанностями перед Мами Вата, и, что еще хуже, нарушила обет, который дала, вступая на путь жречества: я могу продолжать заниматься сексом с мужчинами, но не выходить замуж или создавать прочные брачные узы; мое сердце никогда больше не будет принадлежать никому, кроме богини. Да, это была моя вина, и теперь, спровоцировав его, я знала, каким беспощадным и жестоким может быть гнев Матери Вод.

Я побежала на реку к Олайтан, чтобы спросить у нее совета, но никого не нашла. Святилище превратилось в пепел. За пару дней до этого местные жители во главе с пятидесятническими пасторами прогнали жрицу и ее последователей и подожгли старую хижину рыбаков. А я, заблудившись в своих амурных иллюзиях, оставалась в неведении…

Но гнев богини еще не утих. Бывший ученик отца, вскоре получивший сан жреца, вступил в сговор с его более молодой и красивой второй женой. Вместе они забрали дом и все наследство, оставив моей матери лишь лачугу на краю деревни.

В одночасье мы оказались в таком тяжелом финансовом положении, что не знали, как прокормить себя. Нам не к кому было обратиться, и я приняла решение попросить о помощи Джимо. Хотя первое, что я сделала, пытаясь успокоить Мами Вата, – это порвала с ним, он отнесся к этому с пониманием и согласился одолжить нам немного денег.

Однако через несколько месяцев Джимо заявил, что они ему нужны и мы должны их вернуть. Конечно, у нас их не было. Тогда он сделал мне предложение, которое позволило бы мне вернуть долг. У него была деловая сделка: несколько девушек из нашего района хотели уехать работать в Европу. Джимо сотрудничал с людьми, которые могли подготовить документы, организовать поездку и найти им работу в качестве официанток, продавцов или уборщиц. Цена была очень высокой, поэтому девушки должны были взять на себя обязательство выплачивать ему деньги понемногу из будущих доходов. Сначала я колебалась, но мама убедила меня, что у нас нет другого выбора. Ему нужно было, чтобы я заставила девушек торжественно поклясться во время ритуала воду выплатить долг и сопровождала их, чтобы быть их маман, то есть присматривать за ними и следить, чтобы они выполняли договор. Сначала я колебалась, но мама убедила меня, что у нас нет другого выбора.

Вместе с Джимо и шестью другими девушками я отправилась в Бенин-Сити, где совершила необходимый ритуал в святилище Мами Вата. Джимо объяснил мне, что это просто мера предосторожности, чтобы у девушек не было соблазна обмануть его. Я не видела в этом ничего плохого и действительно надеялась, что, приобретя новых последовательниц, смогу вернуть расположение богини.

Одну за другой девушек подводили к алтарю, раздевали догола и посыпали тальком. Я отреза́ла прядь их волос и лобковые волосы, которые клала в пакет вместе с их фотографией, затем делала надрез на их ладони и капала немного крови внутрь пакета, который зашивала. Девушки поклялись, что вернут каждый пенни, который с них причитается. Если они выполнят свое обещание, Мами Вата одарит их удачей и богатством, но если они посмеют нарушить его, их и их семьи постигнут страшные несчастья. Клятва скреплялась жертвоприношением белого гуся, кровь которого лилась на фетиш богини и наносилась на лбы девушек.

В конце ритуала Джимо попрощался со мной, даже не взглянув мне в лицо. Нас с девочками подобрали неизвестные мужчины и грубо оттащили нас в сторону.

Микроавтобус отвез нас в аэропорт. Там ждал сопровождающий, у которого были наши билеты и поддельные документы. Для всех нас это был первый полет, поэтому мы поднялись на борт самолета под крики волнения и страха. Через много часов мы приземлились в Милане, на севере Италии. Человек, который путешествовал с нами, поселил нас в полуразрушенной квартире в огромном бараке на окраине города. Нас встретили трое соотечественников; грозные с виду, они были грубы. Тот, что выдавал себя за босса, отвел меня в сторону и без обиняков объяснил, чего от меня ждут: девочки начнут работать через несколько дней, я же должна буду следить за тем, чтобы они делали это вовремя, обеспечивать их повседневные нужды и, прежде всего, следить за тем, чтобы они выполняли свое обещание вернуть долг, выплачивая мне долю от своего заработка, которую я, в свою очередь, передавала бы им после удержания своей доли. Только вот то, что они ожидали от девушек, не входило ни в одну из тех задач, которые были поставлены перед их отъездом. Речь шла о проституции. Я должна была объяснить им это и убедить их не создавать проблем, в том числе с помощью воду, чтобы припугнуть их. Если б эти мужчины были вынуждены вмешаться сами, это было бы хуже для всех нас – для девочек и для меня.

Мне казалось, что я попала в кошмар, от которого не могу проснуться. Со слезами на глазах я спросила, могу ли позвонить Джимо. Мне ответили, что никогда о нем не слышали, и только потом напомнили, что я тоже в долгу перед ними. Если я не хотела выполнять порученное мне задание, то всегда могла заняться проституцией вместе с остальными.

Это была самая ужасная и мучительная вещь, которую мне когда-либо приходилось делать. Никогда не забуду лица моих попутчиц, когда они узнали, что их ждет.

Более года я выступала в роли мучительницы этих несчастных девушек, некоторые из которых были еще несовершеннолетними. К этому времени они уже не считали меня своей – я была сообщницей эксплуататоров и, живя с ними, постоянно ощущала злобу и негодование, которые они питали ко мне.

Мои условия были лишь немногим лучше. Конечно, мне не приходилось заниматься проституцией, хотя работа, которую меня заставляли делать, была для меня столь же отвратительной. В отличие от них, я жила в отдельной комнате и могла свободно выходить из квартиры, но чувствовала себя пугающе одинокой, лишенной того комфорта, который девушки находили в солидарности друг с другом. Еда стала моим единственным утешением, и в итоге я бесконтрольно набирала вес. День за днем, стоя перед зеркалом, я видела, как исчезает моя красота.

Я постоянно возносила молитвы Мами Вата перед импровизированным алтарем, который установила в своей комнате, приносила ей дары и жертвы, умоляя ее прийти мне на помощь. Но богиня с презрением отвергала мои мольбы.

Я со страхом думала, что знаю причину: я использовала ритуал от ее имени, чтобы подчинить себе этих девушек. Она предлагала свободу как дар, а я вместо этого поработила их обманом. Того факта, что я не знала, что сама была обманута, было недостаточно, чтобы оправдать меня. Я не заслужила ее благосклонности.

Кому-то было лучше, кому-то хуже, но в определенный момент девушки смирились и приспособились к ситуации. Кроме того, сами семьи в своих письмах подбадривали их. Все, что их волновало, это то, что они посылали деньги домой, а как они их зарабатывали, было второстепенно.

Для всех, кроме одной. Каждый вечер уговорить Персик – единственную из нас христианку – выйти на панель было подвигом. Мне приходилось несколько раз напоминать ей, что будет с ней и ее родственниками, если она нарушит свое обещание перед Мами Вата. Но Персик все равно не брала достаточно клиентов и зарабатывала меньше других, на что мне указывали наши хозяева.

В конце концов они решили преподать ей урок – заперли ее в комнате и приходили каждый день, чтобы избивать и насиловать ее. Мучительные крики девушки раздавались часами. Это было невыносимо. Я не могла смириться с мыслью, что тоже могу стать соучастницей этого. Перед тем как они вернулись в третий раз, я помогла ей сбежать. Мне надо было последовать за ней, я прекрасно это понимала, но в тот момент мне не хотелось бросать других девушек на произвол судьбы.

Я наивно надеялась на то, что придуманная мной хитрость – я нанесла себе рану на голове и утверждала, что Персик ударила меня, а затем украла ключи от дома – защитит меня. Я ошибалась. Я была маман, и девочки были под моей ответственностью. Не имея возможности применить к Персику показательное наказание, которое отбило бы у остальных всякую охоту бунтовать, они выместили свою злобу на мне. Они избили меня и унизили меня самыми недостойными способами, а затем плеснули мне в лицо кислотой и бросили умирать под арками железнодорожной эстакады, где работали девушки, – чтобы все могли видеть меня.

Спустя несколько часов я нашла в себе силы подняться и, пошатываясь, пошла вдоль путевой стены. У меня все болело, а лицо мучительно горело. Я шла очень долго. Возле огромного белого здания вокзала заметила маленькую приоткрытую дверь и проскользнула внутрь. Как раненое животное, я хотела лишь одного: найти темное, скрытое от глаз место, где могла бы умереть. Я шла по коридорам и лестницам – и наконец оказалась в грязном, вонючем подземелье.

Я забилась в угол и осталась там, мучительно страдая, во власти бреда, вызванного лихорадкой, не пила и не ела, ожидая смерти, которая наконец-то избавит меня от этой боли.

Во время одного из коротких промежутков ясности, которые дала мне лихорадка, я увидела вокруг себя людей. У них были грязные лица и изорванная одежда. Они дали мне воды и, как могли, перевязали мои раны. Один из них, с бородой и белыми волосами, прошептал мне: «Не волнуйся, дорогая, мы позаботимся о тебе…»

* * *

Тускло освещенный светом ламп системы безопасности широкий туннель проникал в недра города, словно зловонный пищеварительный тракт. Генерал, Меццанотте и еще десять человек, одни из которых были вооружены огнестрельным оружием, другие – луками и копьями, молча шли в одном строю, скользя вдоль черной от копоти стены. Чем дальше они продвигались, тем меньше становилось граффити и надписей, сделанных баллончиками с краской. Рабочий день уже закончился, поэтому им не грозила опасность быть замеченными водителем какой-нибудь проезжающей мимо колонны или, тем более, быть сбитыми.

…Жрица вышла из транса через три часа и, измученная, долго не могла прийти в себя, чтобы говорить. Она выследила Адама, или так она утверждала. Его убежище находилось в подземелье. Маман также добавила нечто странное, что Меццанотте не вполне понял:

– Девушка, Генерал. В ней что-то есть. Она особенная; сделайте все, чтобы привести ее сюда живой.

Основываясь на указаниях Маман, старик окончательно убедился, что нашел это место: туннель двойного сообщения, мало посещаемый поездами, соединяющий линию 2 с линией 3 между станциями «Чентрале» и «Кайаццо».

Несмотря на то что время было уже позднее, а схватка произошла всего несколько часов назад, Генерал решил не ждать до следующего дня: охота начнется немедленно. Когда Меццанотте спросили, по-прежнему ли он согласен присоединиться к миссии, тот ответил утвердительно, хотя и не совсем уверенно. Инспектор был уверен: скорее всего, это будет лишь пустая трата времени, но все же это лучше, чем сидеть и бездельничать в поселке.

По пути из убежища они прошли мимо цыгана, у которого Меццанотте лечился по прибытии. Тот выглядел встревоженным и торопился, поэтому Генерал спросил его, всё ли в порядке.

– Древние, – произнес тот, прежде чем проскользнуть в шатер. – Я должен увидеть Маман; их состояние резко ухудшилось.

Заинтригованный, Меццанотте спросил старика, кто такие Древние. Тот ответил:

– Родители Адама. Мы называем их так, потому что они жили здесь задолго до нас. Они любимые и уважаемые люди в поселке, почти отцы-основатели. Сейчас они стары и больны, а с тех пор как их сын, к которому они очень привязаны, сбежал, их здоровье ухудшилось.

Меццанотте хотел узнать больше, но старик отмахнулся от этой темы:

– У нас сейчас другие заботы. Нужно начинать поиски.

Через один из многочисленных тайных ходов, которыми обычно пользовались Сыны Тени, они попали на станцию метро «Чентрале». Она была пустынна, но чтобы не попасть в поле зрения камер наблюдения, им все же пришлось двигаться с особой осторожностью. Некоторые из видеокамер им пришлось вывести из строя. По словам Генерала, учитывая легкость, с которой Адам появлялся и исчезал на вокзале, маловероятно, чтобы он каждый раз выбирал этот путь, поэтому должен был обнаружить какой-то альтернативный маршрут, неизвестный даже им.

Из бельэтажа станции они пробрались вниз на рельсы, а затем в туннель. Сначала Меццанотте старался не наступать на рельсы, но потом Генерал сообщил ему, что в Милане рельсы под напряжением только на красной линии, а на зеленой линии ток проходит через кабели, подвешенные над путями, поэтому ему не грозит опасность получить удар током, наступив на электрифицированный рельс.

Примерно на полпути к следующей станции они наткнулись на ответвления – от основной линии отходила пара небольших однопутных туннелей.

– Вот это место, – объявил старик, снимая с плеча винтовку и проверяя, заряжена ли она. – С этого момента – максимальная осторожность и бдительность.

Не зная, какой из двух соединяющих туннелей правильный, они пошли по одному из них наугад. Там было легче передвигаться, так как рядом с рельсами шла удобная приподнятая платформа. Меццанотте заметил нервозность на лицах окружавших его мужчин. Они шли осторожно, держа оружие наготове, проверяя каждый встречный уголок, словно опасаясь появления самого дьявола.

Внезапно по своду туннеля прокатился звонкий жестяной лязг, заставивший всех вздрогнуть. Генерал приказал двум людям, шедшим в этот момент впереди, оставаться на месте и, ругаясь, присоединился к ним. Затем опустился на колени, чтобы осмотреть землю. По тротуару была протянута тонкая нейлоновая нить. Один конец был привязан к куче банок, спрятанных в рельсах под ними.

– Мы позвонили в его колокол, – пробормотал старик сквозь стиснутые зубы. – Теперь, когда Адам узнает о нашем прибытии, у него будет достаточно времени для того, чтобы подготовить нам достойный прием.

– Откуда такое беспокойство? – спросил Меццанотте, обойдя его с фланга. – Когда мы его найдем, нас будет двенадцать на одного. В кельтский храм ты привел с собой меньше людей.

Генерал нахмурился.

– По сравнению с тем, что ждет нас впереди, стычка в храме была просто ерундой. Повторяю, не стоит недооценивать Адама. Он очень опасен, особенно если в нем живет дух Коку. Ты знаешь, что он дает своим последователям?

Меццанотте на мгновение задумался.

– Неуязвимость в бою, если я правильно помню. Но только…

– Сверхчеловеческую силу, невосприимчивость к страху, устойчивость к усталости, нечувствительность к боли, – грубо прервал его старик. – Поверь мне, мы должны готовиться к встрече не с человеком, а с самой силой природы, одушевленной разрушительной и кровавой яростью.

Примерно через десять минут пути вдоль стены галереи они наткнулись на металлическую дверь, изъеденную ржавчиной. Жестами Генерал приказал одному из бойцов стоять наготове, чтобы открыть ее, а всем остальным – встать по сторонам. Меццанотте счел все эти действия чрезмерными и немного нелепыми – как будто они собирались ворваться в убежище «Аль-Каиды»! – но тоже отошел в сторону, прислонившись к стене.

Стоявший перед дверью человек, коренастый пятидесятилетний мужчина с густыми черными бакенбардами, весь в холодном поту, начал опускать ручку. Дверь не была заперта. По кивку Генерала он широко распахнул дверь, пока остальные готовились ввалиться внутрь.

Раздался резкий хруст, за которым сразу же последовал стук и приглушенный стон.

Сыны Тени отшатнулись с испуганными криками. Прошло несколько секунд, прежде чем Меццанотте с ужасом осознал, что у человека, которому было поручено открыть дверь и который неподвижно стоял на пороге, из спины торчит острие заточенного кола, и он мертвее мертвого.

За пронзенным трупом лежала густая тьма. При свете факелов открывался широкий коридор, в который выходили несколько дверей. Пол был завален обломками и мусором, с потолка свисали лохмотья паутины, штукатурка на стенах разбухла от влаги и покрылась плесенью. Должно быть, это были заброшенные служебные помещения, возможно, в далеком прошлом использовавшиеся рабочими по обслуживанию линий. Внутри не было ни души, и, в отличие от туннеля, свет здесь не работал.

Убрав безжизненное тело своего товарища, загораживавшее вход, люди, грубо подталкиваемые Генералом, с некоторой неохотой приступили к осмотру места. Меццанотте остановился, чтобы изучить ловушку, в которую угодил несчастный, направив на нее фронтальный свет своего шлема, который он только что надел на голову. Над дверью была установлена деревянная доска с коротким заостренным шестом внизу, чтобы при открытии двери она с силой падала вниз. Гениальный в своей грубой простоте механизм. И смертельно эффективный.

«Кому, кроме Призрака, могло понадобиться ставить эту ловушку?» – с тревогой подумал он. Что, если, несмотря на весь его скептицизм, они действительно нашли логово Адама? В таком случае вполне возможно, что Лаура тоже заперта где-то там. В Рикардо поселилось неприятное чувство, что кошмар только начинается и худшее еще впереди…

Его заставил обернуться душераздирающий крик. Один из мужчин оступился и упал в дренажную шахту, скрытую под обрывками картона. Длинные осколки стекла, прилепленные к стенкам отверстия бетоном, разорвали ему ногу ниже колена. Товарищи, кинувшиеся вытаскивать его, создали форменный хаос.

– Ловушки вьетконговского стиля, – пояснил Генерал, пока искалеченную конечность мужчины перевязывали подручными средствами, пытаясь остановить обильное кровотечение. – В свое время я был экспертом по партизанским методам. И теперь вижу, что Адам хорошо усвоил мои уроки…

– Я должен извиниться перед тобой, – сказал расстроенный Меццанотте. – Честно говоря, я не поставил бы и евро на то, что мы здесь что-нибудь найдем.

Старик поджал губы.

– Я же говорил тебе: не знаю, как Маман делает такие вещи, но это работает.

Осмотр возобновился, и меры предосторожности были удвоены. Напряжение среди мужчин было велико; они выглядели взволнованными и испуганными, совсем как сам Меццанотте. Только Генерал не терял хладнокровия. Один за другим они обошли все комнаты, выходящие в коридор, кроме той, которую нашли запертой. В одной из них им удалось обойти еще одну ловушку, без повреждений и увечий.

Над дверью в противоположном конце коридора была установлена ловушка, идентичная первой, но обнаружить и обезвредить ее было несложно, так как она была прекрасно видна изнутри. Дверь вела в туннель-близнец того, через который они пришли. Наконец было осмотрено все вокруг, но даже и тени Призрака видно не было. Где он, черт возьми? Ускользнул ли до их прихода? Или забаррикадировался в закрытой комнате, возможно вместе с Лаурой? То есть если она не была забаррикадирована с незапамятных времен…

Что же делать? Взломать или проломить этот толстый, прочный металлический лист было нешуточным делом; да в любом случае, если оба они действительно были там, любая попытка взлома подвергла бы опасности жизнь заложницы.

Внезапный шум отвлек Меццанотте и Генерала от их размышлений. А вот и он… Адам появился посреди коридора, позади одного из Сынов Тени, приставив нож к его горлу. Можно было поверить, что он возник из ниоткуда, как по волшебству, но Рикардо было достаточно взглянуть на потолок, чтобы понять, что он спрыгнул вниз из вентиляционной трубы. Все это время Призрак стоял в вентиляционном канале и наблюдал за ними через решетку.

Его сумасшедшие глаза светились жутким гневом, когда он смотрел на своих бывших товарищей. Молодой магрибинец, к шее которого был приставлен его клинок, хныкал от ужаса.

– Адам, пожалуйста, не надо, не делай этого, – умолял его Генерал, опуская винтовку. – Брось этот нож и пойдем со мной. Давай вернемся к Маман и вместе спокойно всё обсудим. Мы всё уладим, вот увидишь.

Единственным ответом Призрака была непристойная ухмылка, появившаяся на его лице. Без малейшего колебания, с леденящей душу холодностью он взрезал лезвим горло парня.

Когда из зияющей раны хлынули потоки крови, подгоняемые умирающим сердцем, Адам метнул нож в ближайшего из Сынов Тени; сталь вонзилась ему в грудь. Сразу стало ясно, что он избрал целью людей, держащих факелы. Ему нужна темнота, в которой он был непобедим.

Генерал и его люди открыли огонь, пытаясь тем временем укрыться, но попали лишь в труп юноши, который Призрак держал перед собой, чтобы заслониться от пуль. Меццанотте тоже достал свой револьвер, но линия огня для него была перекрыта, да и в любом случае его рука так сильно дрожала, что вряд ли он попал бы в Адама.

На несколько минут, которые, казалось, растянулись на целую вечность, коридор превратился в преисподнюю. В полутьме, разрываемой вспышками выстрелов, крики и взрывы накладывались друг на друга, создавая оглушительный грохот. Воздух стал настолько густым от запаха крови и кордита, что дышать было почти невозможно.

Не прекращая стрельбы, Призрак отступил назад, увлекая за собой изрешеченное тело парня. Затем отпустил его и, нырнув с проворством обезьяны в дверь в конце коридора, скрылся в подземном туннеле. Генерал призвал тех своих людей, которые еще оставались на ногах, следовать за ним и бросился за Адамом.

Оставшись один в тишине и безмолвии, опустившихся вокруг него как саван, Меццанотте вынужден был прислониться к стене, чтобы не упасть. Он почувствовал головокружение, желудок скрутила тошнота. Ему уже доводилось участвовать в перестрелках, но ничто даже отдаленно не могло сравниться с этой бойней. Пошарив налобным фонариком в темноте и дыму, оставшемся после перестрелки, он насчитал четырех человек, лежавших на залитом кровью полу. Слишком много смертей, слишком много крови…

Инспектор сделал несколько глубоких вдохов, пока не перестала кружиться голова, а дрожь в руках не уменьшилась до приемлемого уровня. Его первым побуждением было пойти и присоединиться к остальным в погоне за Призраком, но потом он вспомнил, что в закрытом помещении может находиться Лаура.

Рикардо стучал кулаками в металлическую дверь, зовя ее.

– Лаура! Лаура, ты там?

Прошло некоторое время, прежде чем до него донесся дрожащий голос:

– Кто там? Кардо? Кардо, это ты?

Он нашел ее. Наконец-то он действительно нашел ее. Меццанотте чуть не заплакал от радости.

– Это я. Ты в порядке?

– Да, да… Боже мой, Кардо, я уже начала терять надежду! Я так рада, что ты здесь…

– Я тоже… ты даже не представляешь, насколько!

– А что там случилось? Я только что слышала выстрелы… Где он? Вы его взяли?

– Объясню позже, сейчас нет времени. Есть какой-нибудь способ открыть дверь с твоей стороны?

– Нет. Я прикована цепью к трубе, а ключи у него… Вы его не арестовали?

Быстрый осмотр замка подтвердил то, чего опасался Рикардо: его невозможно взломать без подходящих инструментов.

– Черт, я ищу что-нибудь, чем можно было бы его отжать…

– Вы не можете воспользоваться паяльной лампой, вызвать слесаря или еще что-нибудь…

– Тут малость сложная ситуация – я здесь один и никому не могу позвонить. В любом случае не волнуйся, я тебя вытащу.

Пока Рикардо лихорадочно бродил по комнатам в поисках того, что может пригодиться, снаружи, из туннелей, донеслось приглушенное эхо нескольких взрывов. Схватка еще не закончилась.

Меццанотте не нашел ничего лучшего, чем железный прут длиной чуть больше метра. Он побежал назад, положил револьвер на землю и стал ломать голову, как с помощью этой арматурины отпереть дверь. Безуспешно. Рикардо не мог найти место, куда можно было бы всадить прут. Тогда он начал со злостью колотить им по бетону сбоку рамы, пытаясь создать щель, но у прута были закругленные концы, не очень подходящие для этой цели, и, как он ни старался, ему едва удавалось поцарапать бетон.

Через несколько минут пришлось остановиться; инспектор задыхался, руки его болели. Он уныло размышлял о жалких результатах своей бешеной активности – с такой скоростью ему не хватило бы и тысячи лет, – когда почувствовал за спиной чье-то присутствие. Рикардо обернулся, ожидая увидеть Генерала и его людей, которые могли бы ему помочь…

Но в коридоре, в центре конуса света лампы, снова стоял Призрак. Истерзанный, но все еще живой. И свирепый. В одной руке он сжимал мачете, с которого капала кровь.

Адам продвигался вперед с неумолимой медлительностью, шаг за шагом, слегка волоча одну ногу. Хорошо, что он был ранен.

Меццанотте завел руку за спину, но револьвера там не было. Черт, да он же положил его на пол! Ствол лежал прямо за ним, но если б Рикардо повернулся, чтобы поднять его, Адам был уже достаточно близко, чтобы отрубить ему руку, прежде чем тот успеет выстрелить, а то и снести ему голову. В распоряжении инспектора был только этот прут. Не самый лучший вариант против мачете…

Что случилось с Сынами Тени? Убил ли он их всех? Рикардо вспомнил слова старика: «Мы должны готовиться к встрече не с человеком, а с самой силой природы, одушевленной разрушительной и кровавой яростью». И это не было преувеличением. Сила природы была теперь с Адамом. Противостояние панике, кричащей в каждой клеточке тела Рикардо о необходимости бежать, подвергло его силу воли серьезному испытанию – но в комнате за его спиной была Лаура, и Рикардо являлся единственным щитом, стоящим между ней и этим обезумевшим зверем. И он не даст пройти Призраку.

Подойдя к Меццанотте на расстояние около полутора метров, Адам остановился и поднял мачете перед собой, держа его двумя руками. Он смотрел на инспектора глазами, пылающими ненавистью. Рикардо готов был поспорить, что Призрак помнит их предыдущие встречи. У него были свои счеты с полицейским, и он жаждал их свести.

Рикардо потуже затянул подбородочный ремень своего шлема. Он должен был быть осторожен – его жизнь зависела от света фары. Все упавшие на землю факелы уже погасли, кроме пары, которые еще слабо горели; если б он потерял шлем, то остался бы в темноте, полностью во власти своего противника.

Оскалив желтые зубы в свирепой ухмылке, Призрак медленно крутил мачете вокруг себя, как в одном из тех плохих фильмов о боевых искусствах, которые навряд ли когда-либо видел. Он готовился к атаке.

Твердо встав на ноги, Меццанотте обхватил руками прут, пытаясь найти надежный хват. В рукопашном бою он держался очень хорошо, но его знакомство с техникой использования мечей, палок и тому подобного, к сожалению, оставляло желать лучшего.

– Кардо, в чем дело? Почему ты остановился? Пожалуйста, освободи меня, я не могу больше оставаться здесь!

Лаура. У него не было возможности ответить ей. Призрак выбрал именно этот момент, чтобы сделать первый выпад. Меццанотте парировал его, отпрыгнув назад, и острое лезвие мачете, скользнув по пруту, едва не отсекло ему пальцы. Еще одна вещь, с которой ему следовало быть осторожным…

Поединок с самого начала оказался неравным. Рикардо только уворачивался, парируя или уклоняясь от ударов, которые Адам наносил с яростной стремительностью, не оставляя инспектору ни секунды на передышку. Раненая нога причиняла ему гораздо меньше боли, чем надеялся Меццанотте. Вскоре тот понял, что дальше так продолжаться не может. Он только защищался – и неудачно. Рано или поздно – скорее рано – последует решающий удар, и тогда прощай, инспектор… Призрак уже несколько раз был очень близок к этому. Единственной надеждой Рикардо было восстановить баланс сил, перенеся столкновение в более благоприятные для него условия. Он должен попробовать все, даже если задуманный им ход опасен до безрассудства…

К удивлению Призрака, полицейский уронил прут на землю. Поскольку противник теперь колебался, возможно, чувствуя обман, Рикардо начал дразнить и провоцировать его, побуждая пойти вперед. Размахивая перед собой правой рукой как красной тряпкой, Меццанотте наконец добился того, что Адам бросился в атаку. Уклонившись в сторону, Рикардо едва избежал удара мачете, а затем изо всех сил вцепился в руку, держащую оружие. Он отчаянно пытался заставить Призрака разжать кулак, но как бы сильно ни сжимал и ни выкручивал запястье, противник сопротивлялся, а другой рукой пытался сорвать с него шлем. Тогда Меццанотте впился зубами в его предплечье – и вгрызался в него до тех пор, пока не почувствовал во рту железный привкус крови. Призрак разжал пальцы, зарычав от боли.

Они упали на землю. Рикардо приходилось не только наносить, но и принимать удары – а руки у Адама были длиннее, и, несмотря на его худобу, силы ему было не занимать. Кроме того, в схватке он будто не терял силы, а набирал их. Меццанотте старался не терять из виду свой револьвер, который, к сожалению, все это время оставался вне пределов досягаемости. В какой-то момент, когда усталость лишила его ясности ума, он совершил ошибку – сделал бросок вперед, чтобы схватить револьвер, но неверно оценил расстояние, и, прежде чем ему это удалось, Призрак прижал его к земле. Он крепко сжал руки на его шее и сдавил. Меццанотте задыхался в тщетной попытке втянуть воздух. Он уже чувствовал, что силы его иссякают. И тут его пальцы нащупали один из факелов, валявшихся на земле. Рикардо увидел, что из пропитанной маслом тряпки, привязанной к одному концу, все еще вьется пламя. Он схватил факел и ткнул им в глаз Призрака. Зашипела плоть, наполнив воздух отвратительным смрадом.

Как только Адам поднес руки к своему лицу, инспектор оттолкнул его. Даже не попытавшись достать револьвер, чтобы не дать противнику времени прийти в себя, он поднял с пола кирпич и несколько раз ударил Призрака по голове. Когда же остановился, тот уже не двигался; вокруг его головы растекалась лужа крови. Стараясь не думать о том, что он только что убил другого человека, разбив ему череп кирпичом, Рикардо обыскал его, нашел связку ключей в кармане штанов, а затем бросился обратно к двери, не забыв прихватить свой револьвер.

– Я иду, Лаура! Сейчас я тебя выпущу…

* * *

Дверь распахнулась, и Лаура с замиранием сердца уставилась на ворвавшуюся в комнату темную фигуру, от головы которой исходил ослепительный свет. Только после того, как включилась лампа на потолке, девушка увидела, кто это был, – и снова начала нормально дышать. Радость и облегчение, охватившие ее, были настолько ошеломляющими, что она почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Вот уже второй раз Рикардо Меццанотте врывается в комнату, чтобы прийти ей на помощь…

Последние минуты ее плена были, безусловно, самыми худшими. Когда незадолго до этого Кардо окликнул ее через дверь, Лаура почувствовала себя практически в безопасности. Поэтому разочарование от того, что, оказывается, он пришел один и не знает, как открыть дверь, было очень горьким. Она слышала, как он стучал по стене, но внезапно все прекратилось. Некоторое время стояла тишина, а потом, когда Лаура уже не понимала, что происходит, раздались звуки борьбы, и девушкой снова овладел ужас. Теперь каждая секунда заточения была невыносимой. Лаура до смерти боялась, что если что-то помешает Кардо освободить ее, то другого шанса у нее уже не будет.

… После того как, благодаря детскому стишку, она разубедила Призрака приносить ее в жертву, ситуация для нее несколько улучшилась, но положение все равно оставалось крайне опасным. Он показал себя с той стороны, с которой Лаура его еще не видела, – нежным и заботливым, дав ей понять, что под дикой и примитивной грубостью скрывается добрая душа. Ей даже удалось узнать его имя и обменяться с ним несколькими словами. Адам, однако, все еще отказывался отпустить ее, и – Лаура чувствовала это – ярость предков, из-за которой он был так близок к тому, чтобы убить ее, все еще кипела внутри него, неустанно требуя выхода. Как только девушка чувствовала, что она возвращается на свое место, она начинала петь «Звездочка-звезда», и Адам успокаивался – но ненадолго. С каждым разом успокаивающий эффект от ее пения становился все менее продолжительным. А вскоре и вовсе сошел на нет.

Затем, в течение ночи – поскольку, наверное, именно ночью Адам залез в свой спальный мешок, чтобы поспать, – что-то произошло. Слишком взволнованный и беспокойный, чтобы заснуть, он внезапно проснулся и напряг слух – должно быть, услышал звуки, которые она пропустила. Затем вооружился и поспешно вышел из комнаты, заперев ее на ключ. Лаура оставалась неподвижной в темноте, пока сквозь щель под дверью не пробился свет и не послышались голоса. Некоторое время она сомневалась, стоит ли пытаться окликнуть их, сигнализируя о своем присутствии, и как раз когда она решила это сделать, начался настоящий ад. Напуганная чередой выстрелов и криков, Лаура забилась в угол и больше не двигалась, пока не услышала голос Кардо…

А теперь он бежал к ней. На голове у него была каска с фонарем, одежда окровавлена, лицо покрыто царапинами и синяками. Может быть, все не так плохо, подумала Лаура, прежде чем отдаться его бешеным объятиям. Впервые с начала кошмара она снова почувствовала себя в безопасности. Теперь все действительно было кончено. Она спасена – и в его объятиях.

На этот раз Лаура не отстранилась от ищущих губ Кардо. Раздвинуть губы и дать их языкам встретиться – это было естественно. И когда напряжение, скопившееся в ее теле, растаяло во влажной сладости этого поцелуя, она не могла не думать о том, чего ей стоило преодолеть все свое нежелание и нерешительность…

Ей хотелось бы, чтобы это мгновение длилось бесконечно – но именно она прервала его, издав крик ужаса. На пороге комнаты появился Призрак. Еле держась на ногах, он прислонился к дверной раме, сжимая в руке огромный тесак. Лаура не знала, что с ним случилось, но выглядел он ужасающе, как существо из иного мира. В центре выжженной орбиты на месте левого глаза переливалась отвратительная молочная сфера, а жесткие белые волосы были в крови, осколках костей и пыли.

Меццанотте обернулся, проследив за направлением ее взгляда.

– О черт, опять ты, – процедил он сквозь зубы. Затем вытащил револьвер из-за спины и выстрелил.

Прежде чем рухнуть на землю, Призрак успел склонить голову и с изумлением посмотреть на дымящуюся дыру, открывшуюся в его груди на уровне сердца.

Рикардо был вынужден встряхнуть Лауру, чтобы та смогла прийти в себя от шока.

– Давай, нужно последнее усилие, – подбадривал он ее. – Мы еще не в безопасности, нам нужно немедленно выбираться отсюда.

– Но… почему? – в недоумении заикалась она, пока Кардо, присев у ее ног, пробовал подобрать ключ к замку, запирающему цепь. Наконец ему удалось открыть его. – Теперь он мертв, нам больше нечего бояться…

Когда ее лодыжка освободилась, стало видно, что вокруг нее красуется синеватая гематома.

– Не от Призрака, – ответил инспектор, взяв ее за руку. – Теперь мы должны убежать от тех, кто помог мне найти тебя. Ты можешь бежать с такой ногой?

Лаура кивнула. Она ничего не понимала, но безропотно позволила вытащить себя из комнаты.

Они побежали по коридору, усеянному трупами, затем вошли в дверь, ведущую в туннель, по которому проходили рельсы.

Как только они вышли туда, Рикардо резко остановился и так сильно дернул Лауру за руку, что ей стало больно. Достаточно было повернуться в сторону, чтобы понять, почему. На корточках у двери сидел старик с седыми бородой и волосами, которого, как ей показалось, она уже где-то видела. Он был ранен в руку, и та безвольно свисала. Другой рукой старик держал винтовку, ствол которой упирался в щеку Кардо. Позади него стояли еще двое мужчин, тоже изрядно потрепанные, а третий обхватил Лауру за плечи и уткнул что-то холодное и колючее ей в спину.

– Я знал, что ты попытаешься, молодой человек, – весело произнес старик. – И не виню тебя за это. Но, извини, я просто не могу вас отпустить.

6

Ошеломленная и испуганная, Лаура прижалась к плечу Меццанотте. Сильные, таинственные запахи и кусочки стекла, кружащиеся вокруг нее в темноте и отбрасывающие радужные отблески пламени на стены шатра, кружили ей голову. После того как Кардо убил Призрака, она думала, что наконец-то спасена, – но вместо этого их схватили и притащили в какую-то абсурдную подземную деревню, где, как Кардо сказал ей по дороге, старик с белой бородой и африканская жрица должны были решить, что с ними будет дальше. Как будто этого было недостаточно, жуткая женщина с изуродованным лицом продолжала смотреть на нее с настойчивостью, от которой ей становилось не по себе. Еще более тревожным было то, что Лаура не могла воспринимать ее эмоции. Обычно, даже когда защищала себя стеклянным колоколом, она ощущала хотя бы приглушенный отголосок того, что чувствовали окружающие ее люди. Однако с этой жрицей ничего подобного не было. Лаура никогда не думала, что такое возможно.

Пока Генерал с перевязанной рукой, висящей на шее, докладывал жрице о драматических подробностях охоты на Адама, Меццанотте ломал голову в поисках решения проблемы. Ведь совсем скоро эти двое начнут обсуждать их дальнейшую судьбу…

В конце доклада Маман, сидя на своем диване среди изменчивых теней святилища, поздравила старика с успешным завершением этой миссии, хотя и глубоко сожалела о потерях.

– Ты сказал, что как только этот вопрос будет решен, вы разберетесь с теми, кто осмелился нарушить наши границы, – сказала она, дрожа от негодования и гнева. – Слишком долго люди в черном представляли для нас угрозу. Мы больше не можем это терпеть. Именно из-за них погиб Адам и другие наши братья. Они должны заплатить за это. Обещай, Генерал. Обещай мне, что они заплатят…

– Не сомневайтесь, Маман, отныне это будет моей главной задачей, – успокоил ее Генерал. Затем, кивком указав на Лауру и Меццанотте, сказал: – Но остается одна неувязка. Как мы будем с ней разбираться?

Рикардо поспешил вмешаться:

– Я уже говорил вам, что ничего не имею против вас. Я хотел спасти Лауру, и с вашей помощью мне это удалось. Взамен я помог вам отразить нападение людей в черном и остановить Призрака. Позвольте нам уйти. Мы никому не расскажем о том, что видели здесь, даю слово.

– Как мы можем доверять тебе? – возразила Маман. – Там, на поверхности, ничто не помешает вам нарушить свое обещание… – Бросив еще один заинтересованный взгляд на Лауру, она обратилась к Генералу: – А что, если мы оставим их обоих здесь?

– Не думаю, что это хорошая идея. Они не такие, как мы. Их зовет жизнь на поверхности, и они попытаются сбежать. Кроме того, пока этих двоих не найдут, живыми или мертвыми, власти не оставят это дело, что может привести их сюда.

От этого «живыми или мертвыми» у Меццанотте побежали мурашки по коже. Как он и опасался, беседа принимала худший оборот. Ему нужно было предложить что-то стоящее того, чтобы «туземцы» рискнули пощадить их жизни, несмотря на то, что Рикардо и Лаура знали их секрет. И, возможно, у него кое-что имеется…

– Вам важно знать, кто пытается захватить сокровища, но пока вы ничего не выяснили. Я полицейский и могу провести настоящее расследование. Освободите нас, и я разузнаю, кто эти люди…

Генерал сразу же заинтересовался этим предложением – но, прежде чем ответить, посмотрел на Маман, ожидая ее комментариев.

– Это возможно, – сказала та после некоторых раздумий. – Но при двух условиях.

– Говорите, – сказал Меццанотте.

– Во-первых, вы оба торжественно поклянетесь никогда и никому не проронить и слова о нашем существовании.

– Согласны. А второе?

– Девушка будет должна пройти ритуал, – объявила жрица, растягивая в улыбке то, что осталось от ее губ. – Обряд посвящения в культ богини, – уточнила она, указывая на стол, в центре которого, среди различных безделушек и сверкающих украшений, возвышалась большая, наполненная кровью чаша.

– Подождите, но какое отношение это имеет к… Я не думаю, что… – пробормотал Меццанотте, который ожидал всего, кроме этого.

– Хорошо, я согласна, – услышал он рядом с собой тонкий, но твердый голос Лауры.

– Эй, ты же совсем не обязана, – воскликнул Рикардо, положив руки ей на плечи. – Если тебе не хочется, мы найдем другой способ…

– Я сказала, что сделаю это, – твердо повторила Лаура.

Она еще не оправилась от пережитого, в ее голове царила полная неразбериха, но одно ей было ясно: эти люди не шутят. Рикардо Меццанотте рисковал своей жизнью, чтобы прийти сюда и спасти ее; теперь настала ее очередь сделать все возможное, чтобы вытащить их обоих из этой передряги. «И потом, – сказала себе Лаура, – что может со мной случиться, если я пройду через этот обряд?» Правда, тут же ей пришло в голову, что Призрак тоже хотел вовлечь ее в некий ритуал – в ходе которого ее должны были разорвать на части…

– Очень хорошо, тогда все решено, – сказала Маман, взяв ее под руку. – Скоро рассветет, давайте начинать. Ритуал закончится сегодня вечером публичной церемонией. Тогда вы сможете уйти.

И прежде чем Меццанотте успел что-то возразить, она исчезла вместе с Лаурой в темноте, сгустившейся у задней стенки шатра.

* * *

– Общество, в котором мы живем, управляется с помощью какого-то извращенного механизма, – сказал Генерал. – Он вращает нас все быстрее и быстрее, как лошадей на карусели, обманывая нас тем, что мы куда-то движемся, и готов раздавить своими шестеренками любого, кто не выдержит его темп.

Во множестве человеческих обломков, которые, будучи отброшенными прочь, дрейфовали и налетали на мель в сером мраморе вокзала, опускаясь на дно «Отеля Инферно», находились те, кто, по словам Генерала, представлял собой совершенно отдельное явление.

Люди, у кого еще оставались силы вести ежедневную войну за выживание, упорно отказываясь разорвать свои мечты в клочья, оставались на поверхности; но спускавшиеся в подземелье, как правило, уже сложили оружие и, потеряв всякую надежду, желали лишь скрыть от мира позор своих неудач. Изгои среди изгоев, они укрылись во тьме, где наслаждались тишиной с послевкусием смерти.

В ожидании церемонии и в отсутствие всяких дел Меццанотте получил возможность подробно поговорить с Генералом.

Уже не в первый раз он задавался вопросом, почему старик оказал ему такое доверие. Если поначалу Рикардо подозревал, что тот выкладывает все начистоту только потому, что знает, что в конце концов убьет его, то теперь был более склонен считать, что Генерал поступает так из искреннего желания убедить его в положительности своих намерений и надеется переманить его на свою сторону. В любом случае, теперь он определенно лучше понимал Сынов Тени – и представлял себе пятнадцатилетнюю историю их жизни под каменным небом.

… Первым зародышем будущего подземного сообщества стала эта африканская девушка, которая, несмотря на отчаянные условия своего существования, отказывалась умирать. Два дня ее стоны отдавались эхом в затхлом воздухе подземелья, и многие из постояльцев «Отеля Инферно», включая Генерала, прониклись к бедняжке жалостью. Они заботились о ней, добывая еду и питье, отказываясь ради нее от того немногого, что у них было, и даже каким-то образом умудрялись доставать ей необходимые медикаменты.

Как только ей стало немного лучше, Маман вознесла молитву своей богине – и сразу заметила, что что-то изменилось. После ее мужественного поступка, совершенного в защиту Персика, и мученичества, которому подверглась за это, Мами Вата, казалось, простила ее. Маман стала ощущать ее присутствие сильнее, чем раньше.

Устроив небольшой импровизированный алтарь, она возобновила совершение обрядов в честь Мами Вата, хотя у нее не было большинства необходимых фетишей и ингредиентов. За неимением лучшего, для жертвоприношений она использовала крыс, пойманных в ловушки, сделанные ее новыми друзьями. Небольшая группа наркоманов, бродяг и нелегальных иммигрантов, помогавших ей, с любопытством наблюдала за ее странными практиками. Они расспрашивали Маман об этом, и та с радостью рассказывала им о мире воду, в котором все пронизано божественным духом, все имеет душу и жизнь. Поэтому все, будь то цветок, камень или гроза, должно считаться священным и достойным уважения. Нужно попросить прощения у животного, прежде чем убить его, поблагодарить растение за плоды, которые оно приносит, и за дождь, который заставляет расти урожай. Она говорила о мире, в котором боги живы, присутствуют повсюду и активно вмешиваются в каждый аспект человеческого существования. Люди должны заслужить их расположение, умилостивляя добро и не допуская зло – и не наоборот.

Всеми брошенные люди, которые уже ни во что не верили, и прежде всего в себя, были впечатлены и очарованы. Один за другим они просили разрешения участвовать в ритуалах и со временем принимали ее веру, которая, как и во времена невольничьих кораблей, отправлявшихся в Америку, преодолевала тысячи километров, чтобы попасть туда с Черного континента. Тем временем в «Отеле Инферно» не переставали появляться новички, становившиеся последователями воду.

Когда закончилось ее долгое выздоровление, среди тех, кто собрался вокруг Маман, появился страх, что она уйдет. Но теперь она была такой же, как они. Ее предали, ранили, лишили всего. На поверхности ее уже ничего не ждало. Кроме того, куда она могла пойти и что делать с таким лицом? А здесь, внизу, были люди, которые любили ее, уважали и слушали. Люди, которые нуждались в ней.

И она осталась.

Благодаря всеобщему участию, в одной из комнат дневного отеля было установлено святилище. Кто-то даже нарисовал великолепную фреску с изображением богини. Теперь у Сынов Тени, как окрестила Маман свою небольшую группу последователей, было место поклонения, и их ряды продолжали пополняться.

Что касается Генерала, то он не участвовал в религиозной деятельности общины, зато делал все возможное для удовлетворения ее повседневных потребностей. Почти не осознавая этого, старик также нашел то, ради чего стоит жить и к чему стоит стремиться.

Прошло уже несколько лет, когда Сыны Тени впервые узнали о странном человеке, тайно шпионившем за ними. Это был Адам. Никто никогда не видел его раньше и не знал, откуда он взялся, однако подземелья вокзала этот человек знал куда лучше, чем все они, вместе взятые. Робкий, настороженный и агрессивный, как дикий зверь, Адам не сразу завоевал их доверие. Он взял за правило регулярно навещать их, особенно полюбив Маман. Он проводил в их обществе несколько дней, а затем исчезал в извилистых туннелях.

В один прекрасный день Адам решил открыть им существование третьего уровня, где, по его словам, жил с самого рождения. Они попросили всё им показать, и Адам провел их через кельтский храм в большую пещеру, используя скрытые пути и переходы.

Сынов Тени стало уже довольно много, и дневного отеля им не хватало. Жрице это место сразу показалось идеальным для осуществления мечты, которую она вынашивала уже некоторое время. Оно было действительно обширным, и о его местоположении мало кто знал. Там их никто не потревожил бы. Кроме того, присутствие Мами Вата в подземелье было сильным, как никогда. Древние люди, построившие подземный храм, наверняка тоже это чувствовали. Маман была уверена, что, хоть и под другим именем и в другом обличье, Матери Вод там уже поклонялись. Она начала думать, что, возможно, сама богиня привела ее к этому озеру, в глубинах которого находится ее истинный дом. Маман обсудила свой план с Генералом, которого выбрала своим советником и правой рукой, и он согласился. Через несколько дней Сыны Тени дружно перебрались в пещеру и начали строительство поселка.

Теперь, уже под полным руководством Маман, все мужчины и женщины, потерявшие свое место в мире и переставшие быть хоть кем-то, начали новую жизнь под землей, навсегда оставив позади ошибки, поражения и трагедии наземной жизни. Они не переставали находить новых последователей среди отчаявшихся жителей «Отеля Инферно», приглашая присоединиться к ним тех, кто, после определенных проверок, оказывался подходящим.

Вода из озера – та же самая, что текла из городских кранов – давала неисчерпаемый запас питьевой воды. Для получения электричества Сыны Тени подключились к системе вокзала. В первое время они продолжали добывать еду на складах и базах станции, но чем больше росла община, тем заметнее она становилась, поэтому поселенцы попытались разнообразить свою жизнь, воруя продукты из других районов Милана, пробираясь через канализацию или подземные туннели, а тем временем делали первые шаги к продовольственному самообеспечению.

В поселке, где деньги были вне закона, все объединялись, и каждый вносил в общие усилия столько, сколько мог, в соответствии со своими навыками и опытом. Согласно этому принципу, Генерал стал главой безопасности Сынов Тени, во главе горстки обученных им людей, выполнявших военные и охранные функции, а также единственным членом их секретной службы, единственным человеком, которому было разрешено открыто показываться на поверхности. Договор с Мами Вата был укреплен тем, что в качестве свидетельства и гарантии их глубокой преданности они преподнесли ей в дар все сокровища, найденные в подземельях. Взамен требовались мир и процветание для поселка.

И вот, под покровительством богини, в течение долгих лет община Сынов Тени не переставала расти и развиваться, неизменно преодолевая препятствия и невзгоды разного рода.

– Мы просто хотим, чтобы нас оставили в покое; это все, о чем мы просим, – сказал Генерал в заключение своего рассказа. – Но готовы на все, чтобы защитить то, что мы построили. На все. Ты меня понял, молодой человек?

* * *

Для проведения церемонии на берегу подземного озера собрался весь поселок. Несколько сотен человек расположились полукругом; большинство из них сидели на земле, другие стояли, готовясь к танцу. Все пели, когда нужно было петь, хлопали в ладоши в ритм барабанам, смеялись и шутили в перерывах, ели и пили. Атмосфера была наполнена радостью и волнением.

Округу освещали три больших костра позади людей и несколько факелов, расставленных вдоль берега. Меццанотте было отведено почетное место: в первом ряду рядом с Генералом, который, в свою очередь, сидел справа от Маман, единственной, кому было позволено удобно расположиться в кресле. Среди зрителей из рук в руки передавали крепкий ягодный ликер, который дистиллировали там же, в поселке. Каждый раз, когда в их руки попадала бутылка, Генерал наполнял его пластиковый стаканчик, призывая выпить. Не успел Рикардо и опомниться, как уже опьянел. Среди присутствовавших он заметил и Амелию. В окружении трех пожилых мужчин, претендующих на ее внимание, она, казалось, была в хорошем настроении и совершенно спокойна. «Возможно, не так уж плохо, что ее притащили в поселок», – сказал себе Рикардо. Он помахал рукой в знак приветствия, а она в ответ показала ему средний палец.

Празднование продолжалось уже довольно долго, и если у Меццанотте и появилось смутное представление о том, чему он был свидетелем, то только потому, что время от времени он обращался к старику за разъяснениями. Началось все с жертвоприношения Легбе, вероломному и развратному воду, без помощи которого невозможно установить связь с остальными божествами. Кроме того, что Легбе защищал дома и деревни, он был посланником воду и хранителем таинственного Великого пути из мира духов в мир людей. Его фетишем был гигантский эрегированный член, как у статуй, расположенных у входа в святилище.

Затем состоялся похоронный обряд в честь тех, кто пал в схватке с Призраком, и самого Адама. Их души провожали в загробный мир музыкой, танцами и молитвами.

Маман только что закончила торжественную речь, обращенную к своему народу, которую Меццанотте выслушал не без тревоги. Ее слова расходились с мирным образом Сынов Тени, нарисованным Генералом, что также соответствовало впечатлению, которое испытывал он сам, гуляя по поселку.

– Мы – Невидимые, Сыны Тени, – громогласно заявила она. – Отвергнутые миром, поглощенные тьмой, во тьме мы возрождаемся. Но наше изгнание не будет длиться вечно: мы вернемся к жизни в лучах света. Те, кто лишил нас солнца, не избежат наказания. К вам приближается тьма, повелители света, а тьма непростительна.

Что бы ни означало это загадочное пророчество, оно звучало не слишком обнадеживающе и зловещим образом перекликалось с предупреждением, которое сделал старший инспектор Сконьямильо на пороге своей квартиры. Похоже, старый псих не ошибся, забаррикадировавшись у себя дома…

Теперь начиналась самая важная часть церемонии, посвященная Мами Вата, во время которой Лаура должна была быть приобщена к культу. В кульминационный момент ритуала ожидалось, что богиня, напоенная кровью жертв, задобренная молитвами, привлеченная звуками барабанов, явится к своим последователям и овладеет одним из них.

Хрустальный звон колокольчика возвестил о прибытии процессии посвященных. Идущие из поселка, они шли по тропинке между скалами, распевая ритуальные славословия. Процессия включала в себя около десяти женщин в возрасте от двадцати до шестидесяти лет. На них были только белые хлопчатобумажные юбки, оставлявшие их обнаженными до пояса; их груди проглядывали сквозь длинные ожерелья из цветных стеклянных бусин, украшавших перемазанные тальком тела; на руках и ногах звенели браслеты. Только на Лауре был скромный лифчик. Она шла вместе с остальными, прикрыв голову и лицо вуалью, обозначавшей ее статус послушницы.

Достигнув берега, процессия медленно прошествовала до ограниченного зрителями полукруга, где женщины вместе с Маман опорожнили в озеро флаконы с духами и бутылки с джином и водкой – подношения, особенно угодные богине. Затем они вошли в воду и омыли священные ожерелья, чтобы зарядить их духовной энергией.

Двое мужчин принесли белую козу со связанными ногами и, повинуясь жесту жрицы, бросили ее в озеро. Когда животное стало тонуть и перестало блеять и биться, ее вытащили и перерезали ей горло. Часть крови стекала по фетишу богини, остальное собирали в чашу. Маман обмакивала в нее палец и рисовала знаки на лбах посвящаемых. Последней пришла Лаура, которая в присутствии жрицы сняла вуаль. Обмазывая девушку кровью, обезображенная женщина произнесла несколько слов, которые Меццанотте, находившийся слишком далеко, не расслышал. Наконец она вылила воду из озера на голову Лауры с помощью ковша, вызвав аплодисменты верующих.

Лаура выглядела немного раскрасневшейся, а тальк, которым ее напудрили, подчеркивал естественную бледность ее лица. Для Рикардо она выглядела прекраснее, чем когда-либо. Они не виделись с тех пор, как их разлучили в святилище накануне вечером, и ему не терпелось, чтобы вся эта суета закончилась и они могли побыть вдвоем. Он все еще чувствовал на своих губах вкус их единственного поцелуя.

Вернувшись на свое место, Маман подняла руку, и все замолчали, застыв в неподвижности. На несколько мгновений на берега озера опустилась торжественная тишина, наполненная ожиданием. Посвящаемые расположились в отведенном для танца месте, в центре полукруга зрителей, где на гальке пляжа лежали циновки, на которых мелом были нарисованы замысловатые арабески.

Затем жрица произнесла некую молитву или призыв, к которому зрители тут же присоединились и запели вместе с ней. По ее пригласительному кивку к хору присоединился властный голос барабанов, подавляющий его своими грубыми и тягучими звуками, которые, казалось, доносились из далеких далей и распространялись по воздуху, мрачно отражаясь от стен пещеры. Генерал объяснил Рикардо, что именно барабаны, называя воду ее истинным именем, непроизносимым для людей, создают мост между физическим и сверхъестественным, который пересекают люди, чтобы проявить себя. Меццанотте бросил взгляд на группу барабанщиков. Крепкие и коренастые, все они были с обнаженной грудью. Трое из них наносили энергичные удары палочками по большим барабанам, корпуса которых были сделаны из металлических бочек из-под топлива, а остальные стучали в бонги, конги и другие ударные инструменты.

Тем временем посвящаемые начали исполнять свой танец. Их неземные и соблазнительные движения напоминали то течение волн, то трепетанье рыбы, то извилистость змеи. Они покачивали бедрами, совершали на цыпочках пируэты с развевающимися вокруг них юбками, обнажая ноги, выгибали спину, откидывая голову назад, сгибали плечи и размахивали руками. Их босые ноги ступали по сложным узорам, выведенным мелом на полу, поднимая клубы белой пыли.

Лаура следила за тем, что делают другие, подражая их жестам с гибкой грацией, полученной за годы обучения в танцевальной школе. Если поначалу она производила впечатление немного сдержанной и нерешительной, то ей не потребовалось много времени, чтобы освоить движения и обрести беглость.

Меццанотте пожирал ее глазами. До этого момента ее чувственность была для него даром, о котором он лишь догадывался, не видя, как Лаура проявляет его в полной мере. Но теперь, под воздействием алкоголя, согревавшего его кровь, вид ее изящного тела, длинных стройных ног, узкой талии, маленьких грудей под лифчиком, упругих и твердых, заставлял его дрожать от желания.

Склонившись над своими инструментами, музыканты еще поднажали; такие же мокрые от пота, как и танцоры, они играли на своих барабанах во все более быстром ритме. Музыка вела тела посвященных, которые двигались совершенно синхронно с этим бешеным и навязчивым ритмом, словно он возникал у них внутри. Когда танец превратился в неистовое и конвульсивное извивание, в котором было что-то оргиастическое, а зрителей охватила неконтролируемая эйфория, от которой завелся и сам Рикардо, он начал испытывать странное чувство. Возможно, это было связано с последним стаканом крепкого ликера, который дал ему Генерал, но ему казалось, что воздух вокруг него настолько пропитан электричеством, что в буквальном смысле обжигает кожу. Словно в какой-то момент прорвало невидимую плотину, и в пещеру хлынули потоки дикой первозданной энергии, и эта энергия продолжала накапливаться. Скоро должно было что-то произойти.

Именно в этот момент Лаура споткнулась. Она попыталась возобновить свой танец, но, казалось, не могла этого сделать. Ее конечности вдруг будто онемели и потяжелели. Она покачала головой и с недоуменным выражением лица огляделась вокруг, в то время как другие женщины продолжали неудержимо танцевать под дикие звуки барабанов.

В ее прекрасных зеленых глазах промелькнул страх, затем лицо исказилось гримасой страдания. Охваченная судорогой, Лаура зашаталась, беспорядочно жестикулируя. Казалось, она уже не может полностью контролировать свои движения.

– Я так и знала, – воскликнула Маман, восторженно хлопая в ладоши. – Ты это видел, Генерал? Она выбрала ее. Из всех них она выбрала именно ее!

Лаура еще некоторое время продолжала подергиваться, а затем рухнула на колени – и так стояла с пустым взглядом, качая головой.

Испугавшись, что ей плохо, Меццанотте кинулся было ей на помощь, но Генерал удержал его.

– Не стоит беспокоиться, – сказал он. – Хотя это редко случается с новичками, сейчас Мами Вата входит в нее. Так всегда бывает в первый раз: одержимые сначала сопротивляются, как дикая лошадь, которая брыкается и рвется, пытаясь сбросить всадника. Но это быстро проходит.

Вскоре после этого Лаура, казалось, полностью пришла в себя. Она вскочила на ноги с торжествующим выражением лица, снова полная энергии и задора. Провела руками по лицу и телу, как бы проверяя, всё ли на месте; затем, нащупав бюстгальтер, сорвала его с себя и продолжила танец с другими посвященными. Если до сих пор Меццанотте находил ее движения чувственными, то теперь от разрушительного эротизма змеевидных движений ее бедер у него перехватило дыхание. Ожерелья из бисера, раскачиваясь при каждом повороте, открывали взгляду ее влажные от пота груди.

Когда барабаны начали замедлять свой ритм, остальные танцоры отошли в сторону, оставив сцену Лауре, которая не разочаровала ожидания зрителей. Как только музыка стихла, вокруг нее собрались новички, приветствуя ее так, словно видели впервые. Меццанотте не преминул заметить, как изменилось их отношение к ней. Было похоже, что они отдают ей дань уважения, обожают ее.

Но в первую очередь изменилась сама Лаура. В ней чувствовалась какая-то царственная гордость, а то, как она принимала внимание посвященных, свидетельствовало о благосклонности той, кто осознает свое безграничное превосходство. Одна из женщин принесла белого голубя и с поклоном предложила его вместе с ножом. Держа птицу в одной руке, а нож – в другой, Лаура отрезала ей голову и, среди всеобщего ликования, подняла маленькое тельце, выливая кровь из отрезанной шеи себе в рот. Когда она жадно пила, красные струйки сбегали с ее губ и стекали по шее.

«Что, черт побери, с ней случилось? – подумал Меццанотте. – Она сошла с ума или просто пьяна?» Ему пришло в голову, что жрица могла убедить ее подыграть ей, предоставив себя для акта божественного обладания. Но почему Лаура согласилась? Ее вынудили? Может, ей угрожали? Возможно, накаленная атмосфера церемонии способствовала какой-то форме самовнушения…

Лаура тем временем стала бродить среди зрителей в первых рядах. Она позволяла пожимать и целовать свои руки, принимала предложенные ей напитки и еду, играла с детьми и отвечала на вопросы последователей.

Наконец Лаура подошла к Маман, которая встретила ее с почтением. Их беседа продолжалась довольно долго. Что бы они ни обсуждали, голоса их были тихими, а лица – серьезными. Меццанотте не смог уловить ни единого слова.

Закончив разговор, Лаура вернулась на сцену и огляделась. По толпе пробежала волна возбуждения. Что бы ни произошло, это был ожидаемый момент, который уже случался раньше.

Лаура начала подвергать мужчин-зрителей своего рода сортировке. Она подходила к одному из тех, кого считала лучшими, вслух оценивала его достоинства и недостатки, иногда спрашивала мнение зрителей, озорно поддразнивала его, а затем переходила к следующему. Судя по тому, как весело смеялась девушка, казалось, что она получает от этого удовольствие.

В какой-то момент Лаура подошла к одному из музыкантов, сенегальцу со скульптурным телосложением. Она тщательно ощупала его бицепсы и грудные мышцы, затем запрыгнула к нему на колени и поцеловала его в губы.

Меццанотте был пронзен острой вспышкой ревности. Если это было притворство, то она зашла уже слишком далеко. Генерал понял это и попытался объяснить ему, что он не должен думать, что дело в самой Лауре. Ее тело стало вместилищем богини, которая поселилась в нем, временно изгнав сознание девушки. В этот момент ее жесты и слова были прямым выражением личности Мами Вата, а не Лауры.

«Черта с два», – подумал про себя Рикардо в угаре ярости и опьянения, твердо решив, что если этот красивый музыкант осмелится хоть пальцем ее тронуть, он разобьет ему физиономию.

– И вообще, что там еще должна сейчас делать твоя богиня? – пробормотал он.

– Вот, – с некоторым смущением ответил Генерал. – Случается так, что Мами Вата во время своих визитов в мир смертных выбирает себе мужчину по душе, с которым… ну, с которым она сможет немного покувыркаться.

Лаура еще несколько минут дразнила сенегальца, который теперь уже точно был ею очарован. Однако в конце концов, встав, оттолкнула его. Снова огляделась вокруг, а затем решительно направилась к Меццанотте. Остановилась перед ним, открыв в плотоядной улыбке сверкающие, белые и, по крайней мере как показалось Рикардо, опасно острые зубы.

Только потом, пристально присмотревшись к ней, он понял, что не только ее поведение претерпело изменения. Глаза пылали странным светом, которого он никогда раньше не видел и который делал ее чужой для него, почти неузнаваемой. Можно ли такое подделать?

– Ты, вставай, – приказала ему Лаура таким безапелляционным тоном, что Меццанотте не смог не повиноваться. Быстро оглядела его с головы до ног, затем взяла за руку и торопливо потащила прочь.

* * *

Меццанотте наклонился, упершись руками в колени; он задыхался, и голова у него шла кругом. Бег в нетрезвом состоянии редко когда бывает хорошей идеей.

– Ладно, мы зашли достаточно далеко, – прохрипел он, – теперь ты можешь прекратить изображать всю эту хрень.

Не говоря ни слова, Лаура сняла с шеи ожерелье и одним движением стянула юбку и трусики, оставшись перед ним совершенно голой, если не считать браслетов на щиколотках и запястьях.

Застигнутый врасплох, Рикардо подумал, что ему следует отвернуться, но он просто не мог отвести от нее глаз. Ее растрепанные волосы спадали прядями на лицо, щеки пылали, груди покачивались в такт ее учащенному дыханию, упругое стройное тело сияло в полумраке. Ему случалось фантазировать о том, как она выглядит под одеждой, но реальность намного превосходила любые фантазии.

– Эй, что ты делаешь? – смущенно пробормотал Рикардо. – Мы же теперь наедине друг с другом… Тебе больше не нужно играть эту роль.

– Я тебе нравлюсь, не так ли? – спросила Лаура небрежно, с провокационной интонацией. – Ты хочешь меня, я чувствую это. Вот почему я выбрала тебя. Ты был тем, кто хотел меня больше всего.

Рикардо мог бы с этим поспорить, но он был изрядно пьян, и, судя по тому, как вела себя Лаура, с ней тоже было не все в порядке. Для него это не было разовым перепихоном, и он не хотел, чтобы такое случилось, не хотел, чтобы все пошло наперекосяк, чтобы потом они пожалели о содеянном.

– Конечно, ты мне нравишься, и ты это знаешь. Но не кажется ли тебе, что нам стоит немного сбавить обороты? К чему такая спешка? У нас же впереди много времени.

– Может быть, у тебя, но не у меня, – ответила Лаура, приближаясь к нему мелкими шажками, пока не коснулась его груди своими отвердевшими сосками. Она смотрела на него не мигая, убежденно и соблазнительно; в ее расширенных зрачках мерцал какой-то странный свет.

Как он мог сопротивляться? Желание, дополненное алкоголем, все больше и больше затуманивало его разум. Рикардо обнял ее за талию и притянул к себе, чтобы поцеловать. Однако совершенно неожиданно Лаура оттолкнула его и влепила ему пощечину. Удар был обжигающим, она вложила в него всю свою силу.

Меццанотте стоял, потирая щеку, в замешательстве и растерянности, а Лаура уже бежала к озеру, бесстыдно покачивая своей упругой, круглой попкой. Нырнув, она так долго держалась под водой, что он начал волноваться. Наконец вынырнув, Лаура пригласила его присоединиться к ней, озорно смеясь, как будто этой пощечины никогда и не было.

Не зная, что ему делать, Рикардо колебался, а затем вошел в воду прямо в одежде.

– Давай, Лаура, выходи. Я отведу тебя обратно в поселок, там нам будет лучше. Мне кажется, мы оба немного переборщили…

Она, похоже, думала иначе. Ухватив край его рубашки, начала тянуть ее вверх. Рикардо сопротивлялся, но девушка настаивала на своем, и в итоге он поднял руки, позволяя ей стянуть рубашку.

– Ладно, достаточно…

Лаура была слишком занята расстегиванием его ремня и штанов, чтобы слушать его.

– Давай же, будь хорошей девочкой…

Нетерпеливыми движениями Лаура спустила сначала его штаны, а затем и трусы до самых икр. Если она хотела знать точную степень его желания, то теперь оно возвышалось перед ее глазами.

– Пожалуйста, прекрати…

Ее руки взяли его член, сжали, словно проверяя его твердость, – и это окончательно погасило все его протесты. Рикардо притянул ее к себе и снова попытался поцеловать. Сначала Лаура позволила ему это сделать, затем без предупреждения прикусила его губу. Меццанотте, вскрикнув от боли, провел тыльной стороной ладони по своему рту. На ней остался красный развод. Удивление в нем сменилось глухой и неистовой яростью.

– Ты что, с ума сошла? Да что, черт возьми, с тобой не так?

– На мой вкус, ты все еще недостаточно велик, чтобы мне понравиться, – заявила Лаура, а затем рассмеялась ему в лицо.

Его глаза налились кровью. Эта стерва издевается над ним, она водит его за нос…

Пьянство, возбуждение, гнев – нестабильное и легко воспламеняющееся соединение. И Лаура только что поднесла к нему эквивалент зажженной спички.

– Вот как? Сейчас я тебе покажу…

Рикардо схватил ее за запястья и крепко сжал их, а она извивалась, как дикая кошка, пытаясь расцарапать ему лицо. Затем он споткнулся о штаны, сковывающие его ноги, и оба они упали на мелководье. Несколько мгновений лежали неподвижно, прижавшись друг к другу, кожа к коже, задыхаясь от волнения и страсти. «Лучше остановиться сейчас, пока не стало слишком поздно», – подумал Рикардо в последнем, титаническом усилии овладеть собой.

И тут Лаура повернулась к нему спиной и, вызывающе глядя на него через плечо, потерлась ягодицами о его эрегированный член. В этот момент Рикардо уже перестал что-либо соображать. Он обхватил ее за бедра и резко вошел в нее.

* * *

Проснувшись, Лаура с большим трудом осознала две вещи, которые ее всерьез обеспокоили, хотя вспомнить что-либо о событиях прошлой ночи она была не в состоянии. Она лежала, обнаженная, под простыней, в объятиях Кардо, почему-то тоже обнаженного.

Окаменев от смущения, Лаура бросила взгляд вокруг себя. Свет, проникающий сквозь занавеску, закрывавшую дверной проем, освещал интерьер тесной лачуги из оцинкованного железа без окон.

Каким образом, черт возьми, она и Рикардо Меццанотте оказались на этом старом комковатом матрасе, на полу в какой-то лачуге? Что произошло между ними? Неужели они… Лаура ничего не помнила об этом, но у нее было сильное подозрение, что между ними произошло что-то такое. На эту мысль ее натолкнула та естественность, с которой – в отличие от ее разума, который тут же запаниковал, – ее тело приняло близость с его телом.

Уж не потому ли, подумала Лаура, все так приятно побаливает? Она разглядела синяки на запястьях и в других местах, а также следы на плечах и шее Кардо, похожие на царапины. Внимательно посмотрела на свои ногти. Что бы там между ними ни произошло, это что-то явно было бурным… Лаура попыталась успокоить волнение несколькими глубокими вдохами, затем сосредоточилась на попытке восстановить события прошедшего дня.

…Взяв ее за руку, жрица отвела Лауру в заднюю часть святилища, в место, отделенное тканью от остальной части большого шатра, где несколько женщин в белых одеждах заставили ее раздеться и погрузиться в ванну, наполненную горячей водой и ароматическими эссенциями. После дней, проведенных в грязи логова Адама, это было сущим блаженством. Немного менее приятно было глотать отвратительный на вкус травяной отвар, которым ее напоили. Но это было необходимо, как ей сказали: чтобы принять божественный дух, тело должно быть надлежащим образом очищено, как внешне, так и внутренне. После этого, облаченную в белое одеяние, Лауру отвели в соседнюю хижину, где ей предстояло провести остаток ночи и весь следующий день, пока не начнется церемония. «Из одной тюрьмы в другую», – подумала она, вздыхая. Комната была совершенно пуста, стены выкрашены в белый цвет – цвет чистоты, любимый Мами Вата. На полу мелом были нарисованы странные символы. Когда Лаура вошла туда, жрица объяснила, что обряд инициации, который ей предстоит пройти, обычно длится гораздо дольше, но в данных обстоятельствах он будет проходить в сокращенной и упрощенной форме. Это сделает ее не столько истинным посвященным, сколько адептом. Этот период заключения представлял собой символическую смерть человека, который, преображенный контактом с божеством, должен был возродиться к новой жизни во время заключительной церемонии.

Следующие долгие часы Лаура чередовала сеансы медитации, во время которых должна была открыть свой разум богине, – но она была слишком занята борьбой со сном, чтобы сделать все правильно, – и что-то вроде лекций, во время которых жрица объясняла ей самое необходимое, что она должна была знать о культе. Лаура слушала без особого интереса, часто отвлекаясь и скучая. Если б ей пришлось вытерпеть все эти мучения, чтобы вернуться домой, она согласилась бы на все – но сейчас отнестись к делу серьезно не могла. Лишь однажды Маман удалось привлечь ее внимание, когда она сказала, что если Мами Вата сочтет ее достойной, то даст ей силы контролировать то, что скрыто у Лауры внутри. У девушки сложилось впечатление, что она намекала именно на ее «дар».

Вечером, вместе с другими посвященными, она прошла в процессии к месту проведения церемонии, где ей пришлось танцевать перед всеми полуобнаженной. Сначала ей было неловко, но постепенно она позволила себе увлечься гипнотическим ритмом музыки, восторгом публики и других танцоров, и все стало удивительно легко. Все, что ей нужно было делать, это позволить своему сердцу диктовать ритм движений, биться в идеальной синхронности с барабанами.

Однако в какой-то момент она начала чувствовать себя странно. Голова вдруг стала легкой, а тело – тяжелым и неуклюжим. Что-то внутри нее начало тянуть и толкать, словно освобождая себе место, и сколько бы Лаура ни боролась, она не могла избавиться от этого. По мере того как ее мысли метались, а сознание истончалось, она с ужасом ощущала приближение смерти. Затем в ее глаза хлынуло белое сияние. Лаура почувствовала, как ее засасывает куда-то вниз и в то же время толкает вверх. Это было ее последнее воспоминание. После этого – пустота…

И вот теперь она лежит в постели с Кардо, не представляя, как оказалась там. Может быть, сейчас лучше встать и одеться? Наверное, да, но, признаться, ей этого не хотелось. Преодолев свое первоначальное недоумение, Лаура почувствовала, что прижиматься к нему, уткнувшись головой в его плечо и положив руку на спину, очень даже приятно.

Ее сексуальная жизнь, еще даже не начавшись, уже стала катастрофой библейских масштабов. С сексом Лаура сталкивалась два раза: один из них она помнила слишком хорошо, но это был не ее опыт, а опыт ее матери, и он показался ей отвратительным; второй – по крайней мере, так ей казалось – она испытала на собственном опыте, но не сохранила ни малейшего воспоминания о нем, поэтому не знала, был ли он приятным и насколько. Возможно, третья попытка окажется для нее более удачной, с горькой иронией сказала себе Лаура, глядя на спящего под ее боком Кардо, глаза которого подергивались под веками от неизвестно какого сна. Его щетине было несколько дней от роду, и следы схватки с Призраком были еще хорошо видны, но это не мешало ей находить его несколько угловатое лицо привлекательным. Лаура приблизила свой нос к его шее и вдохнула. Пахло от него тоже хорошо. Заметив что-то на его груди, она потянула простыню вниз, и перед ней открылась татуировка в виде черепа с «ирокезом». Если Лаура правильно помнила из рассказов Кардо о его панковском прошлом, он сказал, что у него их несколько.

Сперва она боролась с мучившим ее любопытством, но потом сдалась. Действуя как можно тише, чтобы не разбудить его, немного отодвинулась и еще больше приподняла простыню. Она рассматривала татуировки, украшавшие его тело, – шрамы бунтарского прошлого. Больше всего ее поразил величественный грифон, занимавший весь живот Кардо, лапы которого доходили до лобковых волос.

Несмотря на то что Лаура изо всех сил пыталась избежать этого, в конце концов она не смогла удержать свой взгляд, и тот опустился ниже, к тому, что находилось под хищником: члену, покоящемуся между мускулистыми ногами. Неужели он и правда был в ней всего несколько часов назад? При этой мысли в ее животе разлилось тепло.

Как раз в этот момент Кардо пошевелился, издав протяжный стон. Лаура поспешила опустить простыню и снова положила голову ему на плечо.

Очнувшись от сна, Меццанотте с удивлением обнаружил, что лицо Лауры находится всего в нескольких дюймах от его. Пытаясь восстановить кровообращение в руке, на которой она, должно быть, спала, он нечаянно коснулся ладонью ее попы. Очевидно, под простыней, которую она натянула до подбородка, на Лауре ничего не было, да и на нем тоже. Рикардо изо всех сил пытался вспомнить, что произошло между ними накануне вечером, но безрезультатно. В конце концов, он был очень пьян, что подтверждалось тем, что в голове у него сейчас все кружилось.

Хотя такого с ним не случалось уже давно, это был не первый раз, когда он просыпался рядом с девушкой, не имея ни малейшего представления о том, как оказался с ней в постели, – но этого никогда не случалось с кем-то, к кому у него были чувства. Рикардо боялся, что снова совершил один из своих обычных импульсивных поступков.

Лаура смотрела на него, не говоря ни слова. У него создалось впечатление, что она напряжена и чувствует себя неловко, а когда он коснулся ее обнаженной кожи, девушка вздрогнула, словно от шока. Однако не двинулась с места.

Не зная, как себя вести, Меццанотте попытался растопить лед неубедительным «доброе утро».

На едином дыхании и очень низким голосом Лаура выдохнула что-то нечленораздельное, что звучало примерно как «мыэтсделы?».

– Не понял?

Она повторила, чуть более мягче и чуть громче:

– Неужели мы это сделали?

Хороший вопрос…

– Разве ты не помнишь?

Лаура отрицательно мотнула головой.

– Совсем ничего?

– Абсолютно.

Рикардо изо всех сил копался в своей памяти, но это было все равно что погрузить руки в илистый колодец. Он более или менее помнил происходившее до того момента, когда Лаура, которая уже тогда начала вести себя, мягко говоря, странно, взяла его за руку и потащила прочь от церемонии, а потом все стало туманным. В его сознании возник образ, более четкий, чем все остальные, но это было похоже на бредовую иллюзию: они вдвоем, сплетенные в клубок, подвешенные в воздухе или, возможно, под водой, с гигантской змеей Дэном, сладострастно обвившейся вокруг их тел.

– Я также очень мало что помню, – ответил он. – Но… ну, я думаю, что помню.

Лаура кивнула. По ее лицу прошла тень.

– Это был мой первый раз, – сказала она.

«Вот черт», – подумал Рикардо, испытывая чувство вины. Если б он только мог вспомнить, как все было… Наверное, он увлекся. Лаура явно была не в лучшем состоянии, и он воспользовался ситуацией. И все испортил, как обычно…

– Я… – пробормотал он, подавленный и удрученный. – Черт, я извиняюсь; я был пьян, не знаю, что на меня нашло… Мне очень жаль. Может, мне лучше уйти…

Он попытался встать с матраса, но Лаура помешала ему, вцепившись в его руку.

– Что?

– Пожалуйста, не уходи, – прошептала она, уткнувшись лицом в его грудь.

– Ты точно в этом уверена?

– Да. Останься со мной.

Рикардо повернулся на бок и обнял ее. Лаура задрожала. Он поцеловал ее. Она ответила с неожиданной пылкостью, прижавшись к нему всем телом.

– Ты точно уверена? – повторил Меццанотте, на этот раз имея в виду что-то другое.

С пылающими щеками и бьющимся в груди сердцем Лаура встретилась с ним взглядом. Ей было приятно ощущать его страсть, нежность, возможно, даже любовь. Была ли она уверена? Теперь, когда это должно было произойти, она чувствовала страх и нерешительность, как перед прыжком в пустоту, – но не собиралась отступать.

– Да.

Продолжив целовать ее, Кардо приподнялся и лег на нее сверху. От его теплого сильного тела, прижавшегося к ней, и особенно от пульсирующего возбуждения на ее животе у нее перехватило дыхание. Затем он оторвался от Лауры и скользнул губами по ее шее, вызывая в ней дрожь удовольствия. Но ничто не могло сравниться с тем, что он заставил ее почувствовать, когда перешел к ее груди. Ее соски были такими упругими и чувствительными, что ему достаточно было прикоснуться к ним, чтобы Лаура задохнулась. Но Кардо сделал нечто большее… Восхитительная пытка, которой он подвергал их, облизывая, посасывая и покусывая, вызывала у нее такие сильные ощущения, что было почти облегчением почувствовать, как его рот продолжает спуск по ее коже, оставляя за собой влажный след. Когда он прошел мимо ее пупка, живот Лауры сжался. С этого момента для нее начиналась настоящая неизвестность. Она никогда прежде не позволяла никому заходить дальше.

Кардо нежным и одновременно твердым жестом положил руки на ее бедра и раздвинул их, остановившись, чтобы рассмотреть ее прямо здесь; его глаза сверкали желанием. Лауре стало до смерти стыдно при мысли о том, что она настолько обнажена и раскрыта. У нее возникло желание накинуть на себя простыню, но тут Кардо опустился на нее, и перед ней словно внезапно открылись двери в неизвестное измерение. Измерение, в котором не было места стыду, скромности, запретам. Только удовольствие – и все дозволено, чтобы подпитывать и увеличивать его.

То, что Кардо начал делать с ней ртом, языком, а потом и пальцами, наполнило Лауру пьянящим сладострастием, которому она не могла не отдаться. Она стала гладить его по голове, вздыхать и стонать, не сдерживаясь, выгнув спину и широко расставив ноги, чтобы облегчить ему задачу. Пока неудержимое желание не заставило ее вцепиться в его плечи и притянуть его к себе. Он разжег огонь в ее теле, и теперь существовал только один способ погасить это пламя.

– Я хочу, чтобы ты был внутри, – прошептала Лаура, сама не понимая, приказ это или мольба.

Рикардо только этого и ждал. Помогая себе одной рукой, он проник между складками ее влажного тела. При первом, осторожном, толчке встретил некоторое сопротивление и увидел, как ее губы на мгновение искривились в гримасе боли. Но стоило лишь немного надавить, и он погрузился в обволакивающую, бесконечно мягкую хватку ее плоти.

Зрачки Лауры сузились от этого вторжения, которое заполнило ее и растянуло до предела. То, как Кардо двигался внутри нее, проникая каждый раз чуть глубже, вызывало захлестывавшие ее волны стремительного наслаждения.

До этого момента она пыталась сосредоточиться на стеклянном колоколе, подпирая его шаткие стенки, – но сейчас даже если б захотела, то уже не смогла бы. Как только ее мысленная плотина разрушилась, все удовольствие, которое испытывал Кардо, стремительно ворвалось в нее, добавившись к ее собственному.

– Это так приятно, не останавливайся… – задыхалась она в бреду, а Кардо над ней раскачивал тазом, опираясь на руки с сосредоточенным и почти болезненным выражением лица; его мышцы напряглись от усилий. Это было действительно замечательно – чувствовать то, что чувствовал он; но жаль, что он не мог даже представить, что чувствовала она, находясь под воздействием этого двойного наслаждения.

Для полного совершенства не хватало лишь одного. Лаура положила руки ему на ягодицы и начала задавать его толчкам другой ритм, пока их ощущения не достигли полной гармонии. Теперь она уже не могла отличить свое удовольствие от его. Было только наслаждение. Бурный вал наслаждения, который вздымался все выше и выше, головокружительно высоко, а затем раскрылся и образовал бурлящий водоворот, засасывающий ее внутрь. Лаура позволила себе погрузиться в него без сопротивления, все быстрее и быстрее, все быстрее и быстрее…

За мгновение до того, как в ней одновременно взорвались два бурных оргазма, Лаура почувствовала, как Кардо вышел из нее и упал ей на грудь. Она прижалась к нему изо всех сил, когда ударная волна прошла по ее телу, сотрясая их обоих до глубины души.

* * *

Рикардо и Лаура уже одевались, когда услышали возбужденные голоса и торопливые шаги, доносившиеся снаружи хижины. Они с радостью остались бы там еще на несколько часов, обнимаясь и шепча друг другу ласковые слова, но Генерал обещал забрать их на поверхность этим утром и вернуть им свободу, и лучше воспользоваться этим сейчас, пока он не передумал. В переодевании в прежнюю одежду, грязную и рваную, было мало приятного, но, появись они на вокзале в свежевыстиранной одежде, неминуемо возникли бы лишние вопросы, а объяснять, откуда она взялась в подземельях, им не особенно хотелось.

Отдернув занавеску, они увидели на улице множество взволнованных смуглокожих людей. Меццанотте остановил проходящего мимо них мужчину, чтобы спросить его, что случилось. Узнав его, мужчина улыбнулся и подмигнул Лауре. Зрелище, которое она устроила накануне на церемонии, запомнилось всем.

– Древние уже на пороге смерти. Похоже, им осталось недолго, – ответил он, прежде чем поспешил прочь.

– О ком он говорил? – спросила Лаура, наблюдая, как мужчина уходит в том же направлении, куда двигалось большинство людей.

– О родителях Призрака.

– Давай тоже пойдем туда, – сказала она тоном, не допускающим никаких возражений. – Я обязательно должна их увидеть.

Они присоединились к потоку людей, выходящих из поселка, и пошли по тропинке через скалы. По дороге встретили Генерала, который, несмотря на свою руку, висевшую на перевязи, шагал вместе с остальными.

– Доброго утра вам. Хорошо спалось? – ответил он на их приветствие с усмешкой, в которой чувствовался некий намек.

– Не бери в голову, – шепнул Меццанотте, когда Лаура, покраснев, отвернулась.

– Слушай, если ты здесь по поводу вашего возвращения, то придется немного подождать; мы имеем дело с чрезвычайной ситуацией.

– Мы знаем, Древние… Лаура хотела бы встретиться с ними.

Генерал на мгновение задумался.

– Да, пожалуй, я не вижу в этом ничего плохого… Пойдемте со мной.

Тропинка закончилась у устья большой пещеры в скале. Вокруг него уже собралась печальная и молчаливая толпа.

– Что это? – спросила Лаура, указывая на пять грубых деревянных крестов, установленных по бокам тропинки.

– Это могилы братьев и сестер Адама, – ответил Генерал. – Никто из них не дожил до своего второго дня рождения. В то время, когда Древние жили здесь в одиночестве, условия жизни были очень суровыми. Адам был единственным из их детей, кому удалось выжить. По его характеру можно судить о том, каким было это время.

Следуя за стариком, они пробрались сквозь толпу к входу в пещеру. Внутри находился шаман, стоящий на коленях рядом с очень старыми мужчиной и женщиной, лежащими на кровати. Чуть дальше жрица и несколько женщин в белом, сидящих скрестив ноги в кругу, тихонько напевали, закрыв глаза; их лица были обращены вверх.

Обстановка пещеры, скудная, но по-своему уютная, включала, помимо прочего, вторую, меньшую, кровать – вероятно, Адама; стол с табуретками; шкафы, набитые едой, посудой и утварью; множество расставленных тут и там причудливых декоративных предметов, сделанных с большой фантазией путем сборки обрезков дерева и металла; каменный камин, увенчанный чем-то вроде дымохода, соединенного с трубой, которая тянулась ко входу в пещеру.

– Мы несколько раз предлагали им переехать в поселок, – сказал Генерал, пожимая плечами, – но они всегда отказывались. По крайней мере, мы помогли им кое-что здесь улучшить.

В этот момент шаман провел рукой по исхудавшему лицу лежащей женщины, закрыв ей веки.

– Она ушла, – печально объявил он, обернувшись к Генералу. – А он, я боюсь, скоро последует за ней. Как только Маман сообщила им о смерти Адама, они начали угасать.

Тем временем Лаура тихо подошла к постели двух пожилых людей. Заметив девушку, мужчина с трудом поднял сморщенную руку в ее сторону и пробормотал что-то едва слышное. Шаман наклонился над ним, почти прижав ухо ко рту старика, чтобы заставить его повторить.

– Иди сюда, – пригласил он Лауру. – Он хочет тебе кое-что сказать.

Меццанотте был поражен. Какое отношение Лаура могла иметь к этому умирающему старику? Он смотрел, как она присела рядом с кроватью.

– Я… я… мечтал о тебе… – выдохнул старик своими восковыми губами.

Лаура кивнула, улыбаясь ему; глаза ее сияли. Она взяла его руку в свою, а другой рукой погладила его по лицу. Кожа, морщинистая и уже трупного оттенка, казалось, прилипла к костям его черепа. Левая бровь была рассечена надвое шрамом.

– Амос, – воскликнула Лаура срывающимся от волнения голосом. – Амос и Лия Фелнер… Наконец-то я нашла вас.

Она посмотрела на маленькую женщину, безжизненно лежащую возле старика. На ней было ожерелье из бутылочных пробок, идентичное тому, которое она видела на шее Эстер Лиментани. Она была той женщиной, которая пела Адаму детский стишок, способный успокоить его, тот самый, который повторяли двое детей, когда они появлялись на вокзале. Амос и Лия, брат и сестра, были родителями Призрака. Тот факт, что у них были кровосмесительные отношения, возможно, должен был шокировать Лауру, ужаснуть, но это было не так. Они провели здесь всю свою жизнь в полной изоляции. Они были только вдвоем, что еще им было делать? Наверное, это было естественно, что с течением времени их братская любовь переросла в нечто иное. Но это все равно была любовь, и все подсказывало Лауре, что это была великая любовь.

Значит, правда оказалась именно такой, какой она ее себе представляла, не будучи способной в это поверить… Амос и Лия никогда не покидали подземных помещений вокзала. Все это время они были здесь. Вот почему из всех тех людей лишь они двое явились ей. И именно поэтому Лаура все еще могла с такой силой ощущать старые эмоции, которыми было пропитано подземелье. В отличие от всех остальных, брат и сестра остались живы, но так и не смогли преодолеть страшную травму депортации, наложившую неизгладимый отпечаток на их жизнь. Боль, страх и печаль, пережитые ими, продолжали бушевать в них – и каким-то образом затронули даже тех, кто был их товарищами по несчастью.

– Эстер передает тебе привет, – сказала Лаура старику ласковым тоном. – Ты ведь помнишь Эстер Лиментани? Она никогда не переставала думать о тебе и все еще любит тебя. Знаешь, она всегда носит ожерелье, которое ты ей сделал…

– Дорогая Эстер, – пробормотал Амос Фелнер. – Значит, она жива. Я так рад…

С большим усилием он пошевелил рукой, порывшись в одеялах вокруг себя, и вытащил потрепанный том. Это был очень старый экземпляр «Робинзона Крузо» Даниэля Дефо.

– Ей нравилось… когда я ей ее читал. Я еще не знал, что со мной произойдет то же самое. Потерпевший кораблекрушение под землей… а не на необитаемом острове. Если увидишь ее, отдай ей… Я буду рад, если она получит ее…

– Да, конечно. Я обязательно передам, – заверила его Лаура, не в силах сдержать слезы, которые начали катиться по ее щекам.

Амос попытался было изобразить улыбку, но ее тут же сменила дрожь, пробежавшая по его костлявому телу. Тяжело дыша, он крепко вцепился в руку Лауры. Затем испустил долгий вздох и упал обратно на кровать, где и остался лежать неподвижно с широко открытыми глазами.

Меццанотте видел, как шаман так же опустил ему веки. Лаура рыдала, склонив голову, все еще сжимая его руку в своей. Рикардо хотел бы, чтобы она рассказала ему, откуда знает отца Адама, но сейчас для этого было не время. Вместо этого он повернулся к Генералу и спросил его, как долго Древние жили здесь.

– С сорок четвертого года. Ты можешь в это поверить? Они были еще детьми, – ответил он, покачав головой. – Пойдем, молодой человек, я тебе кое-что покажу.

Старик повел Меццанотте дальше вглубь пещеры, где одну из стен сверху донизу заполняло большое количество детских рисунков. Рикардо вспомнилась наскальная живопись, которую он видел в детстве во время школьной экскурсии в Валь Камоника.

– Смотри, – сказал Генерал, – здесь вся их история.

Эти рисунки были сделаны Лией, матерью Адама.

Затем старик указал на некоторые из них и объяснил их значение. На одной из первых картин была изображена вереница евреев, которых люди в форме запихивали в вагон; на другой отец проталкивал Амоса и Лию в дверь, но немецкие солдаты оттащили его назад, прежде чем он успел последовать за ними. На остальных можно было видеть, как дети, повинуясь приказу отца, прежде чем его утащили, спрятались в подземном помещении Центрального вокзала, научившись через тысячу трудностей выживать там самостоятельно с теми скудными средствами, которые были в их распоряжении, подобно Робинзону на необитаемом острове; как некоторое время спустя их преследовали двое мужчин в туннелях, что укрепило их уверенность в том, что они находятся в большой опасности, и побудило их спрятаться в еще более отдаленных нишах подземелья; как в какой-то момент они обнаружили проход, ведущий в кельтский храм, а оттуда в большую пещеру, где они решили поселиться; как в своей изоляции они полюбили друг друга, несмотря на кровное родство. Третьи описывали рождение и смерть детей, различные этапы взросления Адама и множество больших и малых событий их необыкновенной и невероятно трудной жизни под землей.

– Ты понимаешь? – сказал Генерал. – Их отец приказал им оставаться в укрытии, пока он не вернется за ними. Но так и не вернулся. Они всегда жили в убеждении, что должны избегать любых контактов с внешним миром, что если кто-то обнаружит их, то они будут убиты. Они никогда не знали, что после окончания войны им больше ничего не угрожает. К тому времени, когда мы пытались объяснить им это, они уже были стариками, это был их мир, и они уже не могли приспособиться к жизни в другом месте… Кстати, – добавил он, – я не помню, говорил ли тебе об этом, но именно Древние нашли драгоценности после нескольких месяцев жизни в подземелье. Они лежали в маленьком, хорошо спрятанном чемоданчике. Амос взял их, чтобы его младшая сестра могла с ними играть, а Лия, видимо, с удовольствием наряжалась королевой. Но они не видели в них особой ценности и больше ничего с ними не делали, поэтому, когда мы переехали сюда, отдали их нам. И даже они не знали, кому принадлежат эти драгоценности.

– Мне кажется, я кое-что об этом знаю, – вмешалась Лаура, которая тем временем присоединилась к ним с покрасневшими глазами и слушала последние слова старика, крепко держась за руку Меццанотте. – Среди евреев, предназначенных к депортации в тот же день, что и Амос и Лия, был ювелир, а при нем – чемоданчик, с которым он никогда не расставался. Двое чернорубашечников вытащили его из той же маленькой двери, через которую сбежали дети. Когда его посадили в поезд, на его лице были следы побоев, а портфель исчез.

Генерал некоторое время обдумывал слова Лауры, разглаживая свою густую белоснежную бороду.

– Да, более чем вероятно… Эти два фашистских мерзавца, должно быть, отобрали у него драгоценности силой. Думаю, у них не было ни малейшего намерения передавать их немцам, поэтому они спрятали их, надеясь, что потом вернутся на ними, но что-то, видимо, помешало им это сделать.

Он сделал паузу, расширив глаза, как будто внезапно прозрел.

– На самом деле, раз уж вы сейчас об этом заговорили… Амос был убежден, что два человека, которые без устали преследовали и запугивали их и от которых они сумели убежать лишь чудом, хотели, чтобы они закончили так же, как их отец и другие депортированные. Но факты не сходились; по его словам, прошло уже больше года. К этому времени война должна была закончиться, никто больше не охотился на евреев. Я подумал, что это могли быть просто какие-то извращенцы… Но что, если это были те два фашиста, которые вернулись в поисках портфеля? Когда они его не нашли, то, должно быть, впали в ярость и погнались за детьми, поскольку заметили украшения на Лии… Да, чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что эти двое и были похитителями сокровищ, – заключил он, указывая на рисунок, изображающий двух черных людей, бегущих за маленькими детьми.

Меццанотте, который до этого бросил на него лишь мимолетный взгляд, подошел ближе, чтобы рассмотреть рисунок внимательнее. Злобность двух стилизованных фигур подчеркивалась линией их ртов с уголками, опущенными вниз. У одного из них была повязка на глазу и пистолет; другой, похоже, держал костыль. Под фигурами было что-то написано – вероятно, их имена, которые дети должны были услышать во время погони: «Кастрилло» и «Драго».

Лаура, которая все еще держала его за руку, почувствовала, как Кардо резко напрягся. В нем бушевала кипучая смесь эмоций, разбивающаяся о ее психологические барьеры: удивление, смешанное с гневом, обидой и раскаянием. Лаура узнала темный эмоциональный клубок, завязавшийся в глубине его души, который она почувствовала, когда прощупывала его в пиццерии Фарида. Как будто что-то внезапно вспыхнуло на тлеющих углях глубоко внутри него, пробуждая пламя.

Лаура повернулась к Кардо. Тот уставился на покрытую рисунками стену, плотно сжав губы и наморщив лоб. Она уже собиралась спросить его, в чем дело, но тут вмешался Генерал:

– Ну что ж, пора отправляться в путь. Я хотел бы отвести вас на вокзал и вернуться вовремя, чтобы присутствовать на похоронной церемонии. А это значит, что нам нужно выдвигаться.

Перед отъездом они попрощались со жрицей, которая выглядела глубоко опечаленной кончиной Древних. Маман приветливо поздоровалась с Лаурой, заключив ее в объятия. Затем окинула ее здоровым глазом, внимательно изучая ее своим необыкновенно проницательным взглядом. Жрица напомнила Лауре, что отныне Мами Вата будет помогать и защищать ее, если та будет неукоснительно следовать инструкциям, которые она ей дала.

– У нас еще будет возможность встретиться, – сказала она под конец.

Лаура надеялась на обратное, но оставила свои мысли при себе.

Когда она и Генерал начали выходить из пещеры, Меццанотте машинально последовал за ними, не поднимая головы. Видя его таким угрюмым и неразговорчивым, Лаура спросила, не случилось ли чего. Рикардо сухо ответил кратким «нет», в котором сквозило чуть ли не раздражение.

Часть III. Вверх ногами

Если долго смотреть в темноту, там всегда что-то будет.

Уильям Батлер Йейтс

1

– Мы уже почти пришли, – объявил Генерал. – Теперь вы можете снять повязки.

Лауру и Рикардо не нужно было долго уговаривать. Когда они развязали полоски ткани, которыми прикрыли их глаза по дороге из поселка, чтобы они не видели, в какую сторону их ведут, то увидели, что оказались в одном из многочисленных складов в подземелье вокзала, забитом материалами, брошенными гнить здесь еще в давние времена. Два Сына Тени переставили несколько старых ящиков с клеймом почтового отделения, за которыми находилась окисленная и проржавевшая железная дверь, напоминающая те, что стоят в тупиках. Генерал открыл ее и шагнул внутрь, подав знак двум своим пленникам следовать за ним. Лестница из металлических перекладин, вмурованных в бетон, поднималась вверх по узкой вертикальной шахте. Они поползли по ней, а сопровождавшие их люди остались на складе.

Поднявшись по лестнице, старик остановился у люка овальной формы. Повозившись с защелкой, он открыл его и вышел наружу. Меццанотте помог Лауре выбраться, а затем сделал это сам.

Они вошли в ванную комнату; если б не пыль и налет, которыми была покрыта каждая поверхность, ее можно было бы назвать роскошной: мраморные стены, позолоченные краны, хрустальные зеркала. Именно одно из них скрывало дверь, через которую они вошли. Рикардо никогда не видел на вокзале ничего подобного.

– Куда вы нас привели? – спросил он.

Не отвечая, Генерал жестом пригласил их выйти из ванной. Когда они переступили порог, факел, который держал старик, и фара шлема Меццанотте открыли им роскошный зал, украшенный барельефами, колоннами и столбами. Здесь также были видны следы запустения: мраморное покрытие стен избороздили трещины, а на кессонном потолке расцвели вздутия от сырости; тяжелые шторы и красная бархатная обивка мебели выглядели потрепанными; паркетный пол, инкрустированный геометрическими узорами, был поцарапан и неровен.

Только благодаря трем высоким панельным дверям из дерева и непрозрачного стекла Рикардо понял, где они находятся. С противоположной стороны он проходил мимо них бесчисленное количество раз.

– Мы находимся внутри Королевского павильона! – воскликнул он, а затем добавил для сведения Лауры: – Это был зал ожидания, предназначенный для представителей Савойской династии. Двери выводят прямо к железнодорожным путям.

– Да, – подтвердил Генерал. – Вокзал никогда не перестает преподносить сюрпризы, не так ли? Жаль только, что всё пустили на самотек… Подумать только, даже тайный ход, через который мы вошли, старинный, его построили как путь эвакуации для короля в случае опасности. Мы просто немного видоизменили его.

Кстати, о сюрпризах: бродя по салону, Меццанотте заметил маленькие свастики среди узоров, составленных инкрустацией пола, – дань уважения фашистского режима могущественному союзнику в виде Германии, что, в свете ужасов, происходивших в подземельях вокзала во время войны, выглядело довольно зловеще.

Перед тем как расстаться, они в тысячный раз повторили согласованную с Генералом версию фактов, которые Лаура и Меццанотте должны были сообщить властям: Рикардо в одиночку пробрался в подземелья вокзала, где бродил до тех пор, пока ему не удалось обнаружить каморку, где держали в плену Лауру, – как раз вовремя, чтобы предотвратить ее принесение в жертву. Освобождая девушку, он столкнулся с Призраком и убил его. Ни слова ни о роли Сынов Тени, ни о существовании третьего уровня и поселка.

Люди Генерала уже готовили в одном из укромных уголков подземелья фальшивое убежище, где должны были оставить труп Адама. Меццанотте утверждал, что не помнит точного места. Из-за его неточных показаний на его поиски ушло бы несколько дней, что усложнило бы задачу криминалистам по обнаружению следов, которые могли бы поставить под сомнение правдивость его показаний. Кроме того, следователи вряд ли стали бы копать слишком глубоко. Они уже наверняка поняли, что требование выкупа было фальшивым, а история со счастливым концом, которую Лаура и Меццанотте собирались предложить им, являла собой лучший шанс для следователей избавить себя от позора в глазах общественности. Вряд ли они собирались плюнуть на это. Напротив, следовало ожидать, что они первыми сгладят все нестыковки и противоречия, чтобы побыстрее закрыть дело и заставить всех забыть о нем.

Во время прощания старик сказал Меццанотте, что будет поддерживать с ним связь, дабы получать новости о ходе расследования дела о людях в черном.

– А что мне делать, если мне понадобится связаться с тобой? – спросил его Рикардо.

– Ты знаешь статуи химер, установленные на концах навесов? Оставь записку во рту той, что слева. Кто-то будет периодически проверять ее.

– А нет ли чуть более простой системы?

– Под землей мобильные телефоны не ловят, молодой человек. И вообще, старые методы всегда самые безопасные; посмотри, насколько живучей оказалась мафия со своими пиццини[35], – ответил Генерал. – А теперь мне действительно пора идти. Удачи, и не забывайте о своих обещаниях.

Прежде чем исчезнуть за дверью королевской ванной, старик обернулся в последний раз.

– Есть еще кое-что, – сказал он Меццанотте. – Если, как я полагаю, люди в черном следили за тобой, то, узнав о твоем возвращении, они будут обеспокоены тем, что ты мог обнаружить под землей. И если поймут, что ты за ними следишь, не исключено, что они решат попытаться остановить тебя.

Рикардо пожал плечами – эту возможность он уже принял во внимание. Затем подошел к входным дверям и опустил ручку. Они были заперты, как он и ожидал. К счастью, инспектор кое-что понимал в этом деле, и взломать замок такого типа для него было не слишком сложно.

Прежде чем открыть дверь, он бросил взгляд на стоявшую рядом с ним Лауру.

– Готова?

Она кивнула, сжав губы.

Несмотря на то что они провели здесь всего несколько дней, не более чем в нескольких сотнях метров по прямой вниз, из-за всего, что с ними произошло, оба они чувствовали себя так, словно вернулись из долгого путешествия на другой конец света.

Взявшись за руки, они вышли из павильона.

* * *

Сказать, что коллеги с изумлением встретили его появление в отделе вместе с похищенной девушкой, значит не сказать ничего. После нескольких мгновений ошеломленного молчания началось настоящее светопреставление. Слухи о возможной причастности Меццанотте к похищению Лауры просачивались из квестуры уже в течение нескольких дней, а его внезапное исчезновение лишь подогрело подозрения. Ожидалось, что в любой момент может быть выписан ордер на его арест. Поэтому сейчас никто не знал, придется ли нести его с триумфом на руках или заковать в наручники.

В ожидании комиссара Далмассо, который уже покинул офис и теперь возвращался с большой поспешностью, Рикардо и Лаура были размещены в комнате для допросов, чтобы освежиться и пройти осмотр у врача. После прибытия начальник, уведомивший ответственных лиц, подверг их первому раунду вопросов, во время которого неконтролируемое потоотделение выдавало всю его нервозность. Затем он проводил их на улицу Фатебенефрателли с включенными сиренами.

В полицейском участке их несколько раз выслушали – сначала по отдельности, а затем вместе – Де Фалько и следователи прокуратуры Рицци и Тафури, которые донимали их вопросами и просьбами о разъяснениях, но, как и ожидалось, ни разу не усомнились в существенной достоверности их показаний. По правде говоря, отказываясь признавать, что он совершил колоссальный промах, Де Фалько пару раз пытался поставить Меццанотте на место, но оба прокурорских работника тут же делали ему замечание, дав понять, что в его же интересах закрыть дело как можно быстрее и безболезненнее.

Тем временем в коридоре перед комнатой, где проходили допросы, началась суета полицейских, пришедших посмотреть собственными глазами на причину необычного возбуждения, царящего в квестуре. В перерывах между заседаниями некоторые даже подходили к Меццанотте, чтобы сделать ему комплименты, несмотря на то что в этих стенах его все еще окружала дурная слава. Прибыл даже квестор, спустившийся с верхних этажей со свитой руководителей, включая Вентури, который, сияя, подмигнул ему и показал большой палец.

– Я хотел поздравить вас лично, – сказал ему квестор, пожимая руку.

Затем он предложил ему отпуск, от которого Рикардо вежливо отказался, согласившись лишь на один выходной день, и заверил инспектора, что его отстранение от работы – результат досадного недоразумения – может считаться недействительным с немедленным вступлением в силу нового распоряжения. И все это на глазах у Далмассо, который был вынужден со всем этим смириться, энергично кивая.

Затем квестор взял Рикардо под руку и повел на пресс-конференцию, организованную в кратчайшие сроки, чтобы успокоить представителей СМИ, которые осаждали здание с тех пор, как стало известно о похищении. Сидя рядом с ворчливым Де Фалько, Меццанотте слушал, как шеф миланской полиции превозносит совместные усилия Мобильного отдела и «Полфера», приведшие к быстрому освобождению заложницы, как будто это была официальная операция, а не личная и несанкционированная инициатива полицейского, который даже не находился на службе. Когда пришла очередь инспектора взять микрофон, он ограничился несколькими словами по существу, умолчав о том, что, когда он выдвинул свою теорию о похищении, ему никто не поверил, и его даже отстранили от работы за неподчинение.

За все это время у него не было возможности провести ни одной минуты наедине с Лаурой. Он увидел ее в конце коридора, когда родители забирали ее. За мгновение до того, как исчезнуть в лифте, она повернулась к нему и послала воздушный поцелуй.

В течение всего времени допросов, затянувшихся до самой ночи, Меццанотте притопывал ногами по полу, пытаясь сохранить концентрацию, с нетерпением ожидая возвращения домой, чтобы разобраться с беспокойством, которое мучило его с того момента, как он прочитал на стене пещеры фамилию Кастрилло. Однако теперь, когда Рикардо наконец-то мог это сделать, он колебался. Застыв перед шкафом в своей спальне, он не мог заставить себя открыть его, твердя себе, что не стоит беспокоиться. Он должен провести простую проверку, которая ни к чему особому не приведет – нужно просто устранить сомнения, вот и всё. Почему же тогда его грызет мучительное чувство, что, открыв этот шкаф, он рискует открыть ящик Пандоры?

Это была просто фамилия, она ничего не значила. Простое совпадение. Какая связь может быть между ними? С другой стороны, это была совсем не обычная фамилия, вот почему она поразила его. За всю свою жизнь Рикардо встречал ее только один раз. И хорошо помнил, где именно. Увидев ее на камне, под рисунками, он мгновенно вспомнил все: боль от смерти отца, злость на неизвестного убийцу, вину за то, что не смог его найти…

Меццанотте не знал, чего боится больше: того, что может обнаружить, или того, что ничего не обнаружит. Но от этого беспокойства никуда не деться. Червяк внутри него не собирался прекращать грызть его, так что следовало собраться с силами и сделать это.

Его руки слегка дрожали, когда он, взявшись за ручки, распахнул дверцы шкафа. Коробки с документами по расследованию убийства комиссара Меццанотте лежали на верхней полке, тяжелые, как его нечистая совесть. Прошло по меньшей мере два года с тех пор, как Рикардо их открывал. Он никогда не признался бы в этом даже самому себе, но к тому времени он, как и все остальные, тоже сдался.

Чтобы достать их, ему пришлось поставить стул и сдвинуть весь хлам, скопившийся перед ними. Усевшись на полу, Меццанотте стер с них пыль футболкой, взятой из грязной одежды, разбросанной по полу. Оторвав упаковочную ленту, которой они были запечатаны, открыл их и порылся в папках и скоросшивателях. Он знал, что ищет: папки с материалами текущих расследований в Мобильном отделе, лежавшие на столе у отца в момент его смерти. Рикардо вытащил одну из них. Кровь запульсировала в его висках. Там была точно та же фамилия, которую, как был уверен инспектор, он запомнил. Заголовок папки гласил: «Расследование в отношении неизвестных лиц по делу об убийстве Луизы Кастрилло».

Рикардо положил папку на одну из картонных коробок и начал листать ее. Труп жертвы, незамужней женщины пятидесяти пяти лет, которая жила одна, был обнаружен в ее доме 10 мая 1998 года по заявлению соседей. Вскрытие показало, что смерть наступила примерно сорок восемь часов назад. Между ней и убийцей произошла схватка, в результате которой тот проломил ей череп, ударив ее статуэткой Падре Пио[36] из посеребренного металла, взятой из домашней утвари. На орудии убийства, оставленном рядом с трупом, не было отпечатков пальцев. Квартира находилась на втором этаже и не имела решеток на окнах, на одном из которых обнаружились следы взлома. Квартира была ограблена, но никто не мог с уверенностью сказать, что именно было украдено. Однако с самого начала все считали наиболее вероятной гипотезу о том, что это была неудачная попытка взлома. Луиза Кастрилло, должно быть, была убита грабителем, который проник в квартиру, думая, что ее там нет, или был удивлен ее ранним возвращением. Конечно, следовало задуматься, почему он выбрал именно эту цель, учитывая не слишком благополучное материальное положение жертвы, жившей на минимальную пенсию, но кто знает, может быть, она прятала какую-нибудь заначку под матрасом, и вор знал об этом… В чем не может быть сомнений, так это в том, что он был чрезвычайно проницателен и дотошен – работал в перчатках и не оставил после себя ничего. На месте преступления криминалисты не нашли никаких улик – следов, волос, органических остатков или чего-то еще, что позволило бы выйти на его след. По истечении срока, отведенного на предварительное расследование, дело было прекращено с пометкой «не раскрыто».

Рассвет застал Меццанотте все еще корпящим над протоколами и отчетами. Солнечные лучи пробивались сквозь непрозрачные от грязи стекла, безжалостно высвечивая жалкое состояние его квартиры: пыль на мебели, груды грязной посуды, кастрюли и сковородки в раковине; бутылки и банки, в которых Рикардо топил свое отчаяние после отстранения от расследования и исчезновения Лауры, все еще валялись по всей гостиной. По крайней мере, ветер, ворвавшийся в квартиру, едва инспектор распахнул окна, рассеял вонь затхлого и застоявшегося воздуха.

Вновь перечитывая многочисленные досье, Рикардо пытался понять, что делали эти папки на столе его отца в тот день, когда того убили. Несмотря на то что после перехода на руководящую должность комиссар Меццанотте больше не проводил расследования самостоятельно, он никогда не отказывался от тщательного контроля за работой своих следователей, которые постоянно обращались к нему за советом. Очень часто случалось так, что только он и был способен найти путеводную ниточку даже в самом запутанном деле. Но среди различных досье, которые комиссар просматривал на момент своей смерти, дело Кастрилло выделялось как наименее актуальное и значимое. В Милане совершались десятки убийств в год, и это было лишь одно из многих. Что могло привлечь его внимание в пустяковом ограблении, обернувшемся трагедией? Это был вопрос, которому, вероятно, суждено было остаться без ответа, поскольку комиссар никогда не говорил об этом никому, даже полицейским, ответственным за расследование, а последующая проверка документации не выявила никаких отклонений или аномалий.

В любом случае, из того, что удалось выяснить Рикардо, ничто не указывало на связь между убийством Луизы Кастрилло и подземной частью Центрального вокзала. Какой бы редкой ни была эта фамилия, ее присутствие на рисунках в пещере родителей Призрака было простым совпадением. Возможно, он просто видит связь там, где ее нет, и это лишь совпадение…

Успокоенный и разочарованный одновременно, Меццанотте продолжал по инерции перелистывать страницы дела, рассеянно просматривая их. Но когда он дошел до раздела, посвященного объектам, изъятым криминалистами с места преступления для лабораторного исследования, то, побледнев, замер. Перед глазами у него была репродукция старой фотографии-сепии, залитая кровью. Фотография была найдена под шкафом в гостиной, где лежал труп Луизы Кастрилло. Наличие крови, которая, как выяснилось позже, принадлежала жертве, позволило предположить, что она попала туда во время или сразу после схватки, поэтому криминалисты исследовали ее в надежде найти какие-то подсказки. Хотя на ней и были следы крови, с точки зрения криминалистов она была совершенно чиста – как и все остальное.

Меццанотте видел этот снимок не впервые. В тот период, когда он посвящал бо́льшую часть своего свободного времени неустанному и упорному изучению этой горы бумаг, она наверняка уже попадалась ему в руки, не привлекая его внимания. Теперь, однако, все было иначе. Ведь на том старинном снимке были увековечены два чернорубашечника, один из которых был с повязкой на одном глазу, а другой опирался на костыль.

Кастрилло и Драго. Как бы это ни шокировало его, они выглядели точно так же, как два фашиста на рисунках в пещере.

* * *

Спрятав лицо под широкополой шляпой и объемными солнцезащитными очками, Лаура заняла одно из сидений в конце автобуса, идущего по маршруту номер 43, нервно сжимая на коленях свою сумку. Проведя в темноте столько времени, теперь она искренне наслаждалась солнцем, свободой и красотой города, проплывавшего за окнами автобуса. В этом полном света пространстве ей, однако, было тревожно и неуютно. Мир казался ей иллюзорным, ненастоящим и зыбким.

Несмотря на то что Лаура почти не сомкнула глаз, в то утро она уехала рано, наскоро позавтракав под обеспокоенным взглядом родителей, которые не понимали причин такой спешки и пытались убедить ее отдохнуть несколько дней дома, прежде чем вернуться к привычной жизни. Энрико Кордеро чувствовал бы себя спокойнее, если б Лауру осмотрел семейный врач, хотя, согласно заключению специалиста из отделения «Полфера» на вокзале, она была совершенно здорова. Он также предложил ей обратиться к психологу, чтобы помочь преодолеть травму, полученную в результате похищения. Родители ужасно беспокоились за нее, даже больше, чем обычно, но их можно было понять. Ее исчезновение на несколько дней повергло их в шок. На самом деле опасения были в основном у ее отца; Соланж же, напротив, казалась обиженной и обозленной, возлагая на него вину в произошедшем.

Но у Лауры было важное дело, и она не хотела его откладывать по нескольким причинам, поэтому все равно вышла из дома, заверив их, что чувствует себя хорошо, что в принципе было правдой – за исключением легкой усталости и головной боли, мучившей ее с тех пор, как она встала. Боль была настолько сильной, что не помог даже «Тахитрипин». Лаура выскользнула через гараж, пандус которого выходил на заднюю сторону здания, чтобы избежать группы журналистов, ожидавших ее рядом с домом, и замаскировалась, чтобы ее не узнали, поскольку фотографию Лауры в тот день опубликовали во всех газетах. К счастью, ее история разрешилась слишком быстро и слишком счастливо, чтобы надолго заслужить почетное место в хрониках.

Еще накануне вечером, когда ее привезли домой из полицейского участка, родители вернулись к старой теме и сделали все возможное, чтобы убедить ее покинуть Центр помощи. Не обладая достаточным воображением, они повторяли ей раз за разом, что вокзал – слишком опасное место. Лаура, однако, быстро дала понять, что она вовсе так не думает. Она предвидела, что ей придется долго спорить, но не собиралась уступать ни пяди. Волонтерство так сильно изменило ее жизнь, что она не отказалась бы от него за все золото мира. Оно подтолкнуло ее к выходу из своей скорлупы, показало ей, что она способна жить полной жизнью и встречать проблемы лицом к лицу; заставило ее осознать, что помогать другим – это ее глубинная потребность и даже, возможно, истинное призвание; оно свело ее с Кардо и со всем, что с ним было связано. В некотором смысле оно открыло ее саму себе. Конечно, Лаура попадала и в неприятные ситуации, но это происходило в основном из-за ее безрассудства.

В конце концов ей все сошло с рук. Она выбралась невредимой из лап Призрака благодаря не только Кардо, но и «дару», буквально спасшему ей жизнь, показав, как проникнуть в душу ее мучителя. Тогда Лаура впервые возблагодарила небеса за то, что обладает им.

Несмотря на все, что произошло с ней в подземелье, она осознавала, что чувствует себя гораздо менее расстроенной, чем можно было ожидать. Возможно, она немного ошеломлена, но не более того. В конце концов, все это того стоило, и Лаура не задумываясь поступила бы так снова. Если б Адам не поймал ее, она никогда не нашла бы тех самых брата и сестру и не смогла бы понять, почему они явились ей и как она смогла почувствовать эмоции, связанные с событиями более чем полувековой давности. Теперь этот вопрос, беспокоивший Лауру в течение нескольких недель, был наконец решен, и ей казалось, что с ее плеч свалился огромный груз.

Девушка сожалела лишь о том, что Лия и Амос не смогли сказать ей, чего хотели от нее. Она все еще чувствовала себя морально обязанной сделать что-то для них, а также для всех остальных депортированных, чью ужасную судьбу пережила на своей собственной шкуре, в своей собственной плоти. Лаура много думала об этом, убеждая себя, что их невыразимые страдания, столько лет эхом отдававшиеся в темноте безмолвными криками, которые смогла уловить только она одна, требуют прежде всего быть услышанными, быть признанными. О них не должны забыть – ни она, ни все остальные. Как предупреждение, чтобы не повторился тот ужас, из которого они возникли. Лаура также верила, что знает, как это сделать. У нее родилась идея; нужно было только найти подходящий случай и нужные слова, чтобы рассказать о ней отцу. Она не смогла бы осуществить ее без его помощи.

Лаура в десятый раз взглянула на свой мобильный телефон. От Кардо по-прежнему ничего не было. Он даже не ответил на ее сообщение с пожеланием спокойной ночи, которое она отправила ему накануне вечером… Но это, вероятно, потому, что его продержали в полицейском участке до позднего вечера. Если она правильно помнила, Кардо говорил ей, что возьмет выходной. Возможно, он еще спит…

Лаура умирала от желания увидеть его снова. Теперь она наконец почувствовала, что готова к настоящим отношениям, к тому, чтобы вложить в них всю себя. Но ее по-прежнему пугали многие вещи. Она знала, что ей неизбежно придется рассказать ему о «даре», и все время гадала, как он отреагирует, будет ли достаточно открыт, чтобы принять то, что не сможет до конца понять. Она надеялась, что так и будет…

От этих мыслей ее отвлек приглушенный вздох открывающихся дверей. Лаура едва не пропустила свою остановку. Вскочив с сиденья, она выбежала из автобуса за мгновение до того, как тот тронулся с места.

* * *

Услышав дверной звонок, Эстер Лиментани подошла к двери. При виде Лауры на лестничной площадке ее печальные глаза расширились от удивления.

– Синьорина, я не ждала вашего визита…

– Да, вы правы. Простите, что я пришла вот так, без предварительного звонка, но мне очень хотелось поговорить с вами.

– Кажется, я слышала ваше имя по радио сегодня утром, но не помню, в связи с чем… Или я ошибаюсь? – сказала пожилая женщина, посторонившись, чтобы пропустить ее внутрь.

– Не беспокойтесь, ничего важного не произошло, – быстро ответила Лаура и направилась к войлочным тапочкам, не дожидаясь напоминания.

– Я нашла их, представляете? – объявила она, как только они снова оказались сидящими друг напротив друга в полумраке гостиной.

Эстер Лиментани в ответ посмотрела на нее тусклым взглядом.

– Амоса и его сестру. Мне наконец-то удалось выяснить, что с ними стало.

– Неужели?.. – И без того слабый голос женщины истончился до того, что казалось, будто он вот-вот надломится.

– Они умерли – но не в тот день на вокзале, и не в поезде до Освенцима, куда так и не попали. Они прожили еще много лет. Конечно, это было тяжело. Они страдали, да, но и радовались тоже.

Эстер Лиментани молчала, теребя ожерелье из бутылочных крышек, которое она носила на шее.

– Не спрашивайте меня, откуда я это знаю, – продолжала Лаура, положив руку ей на колено, – но могу сказать вам, что Амос тоже никогда не забывал о вас. Он любил вас. Его последняя мысль перед уходом была о вас.

– Я не понимаю… не может быть, чтобы… – заикаясь, растерянно пролепетала Эстер.

Лаура наклонилась и, достав из сумки экземпляр «Робинзона Крузо», протянула его ей.

– Амос хотел, чтобы он был у вас.

Пожилая женщина взяла старый, потрепанный том пальцами, скрюченными от артроза, и на ее морщинистом лице отразилось изумление. Затем она открыла книгу и прочла имя владельца, написанное на первой чистой странице. Имя ее первой потерянной любви. Погладила обложку, сияя глазами, затем прижала книгу к груди и тихонько заплакала.

Лаура терпеливо ждала, пока синьора Лиментани выпустит все свои слезы. Ей стоило больших усилий сдержать свои, которые так и норовили хлынуть из глаз под воздействием эмоций Эстер, настолько бурных, что ее душевные барьеры не могли их сдержать.

После этого девушка рассказала ей о своем проекте и о том, какую роль, как она надеялась, сыграет в нем синьора Лиментани.

* * *

Адреналин, бурлящий в его жилах, не позволял ему сидеть на месте. Уже несколько часов Меццанотте носился по вконец запущенной квартире, как шарик для пинбола, убирая ее и приводя себя в порядок в состоянии нервной эйфории, одновременно размышляя о последствиях своего открытия. Обманывал ли он себя или действительно наткнулся на зацепку – фактически первую, – которая обещала пролить свет на убийство его отца?

Собрав пустые бутылки и банки, засунув грязную одежду в стиральную машину, вымыв посуду и пропылесосив, Рикардо теперь собирался помыть полы. Если Луиза Кастрилло была родственницей одного из двух чернорубашечников, укравших драгоценности у того еврейского ювелира в 1944 году, то вполне может быть, что именно с сокровищами в подвале была как-то связана и причина ее смерти. Возможно, кража была просто подстроена убийцей, чтобы замести следы. В таком случае интерес комиссара Меццанотте уже не был бы столь беспричинным и необъяснимым. Он должен был почувствовать, что что-то не так, но что могло вызвать его подозрения? В деле не было абсолютно ничего, что указывало бы на то, что все было не так, как казалось.

Рикардо перестал драить пол шваброй и повторил про себя последнюю мысль: «Нет абсолютно ничего…» По позвоночнику пробежала дрожь. Возможно, в этом и был смысл: не что-то выбивалось из общего ряда тех документов, а то, чего в них не хватало. А в данном преступлении не хватало именно следов. Место преступления было идеально до отвращения. Слишком идеально, чтобы быть местом кражи с трагической развязкой. Мыслимо ли, чтобы простой грабитель, настолько неуклюжий, что был пойман с поличным хозяйкой дома, проявил такое мастерство в уничтожении любых улик, которые могли бы привести к нему?

Рикардо выжал тряпку и снова принялся лихорадочно возить ею по полу. Была ли это та самая неуместная деталь, которая возбудила тревогу отца и побудила его к расследованию? Сущая малость, почти ерундовая, но для ищейки такого уровня, как комиссар Меццанотте, ее могло бы хватить…

Так что же все-таки на самом деле произошло в тот злополучный день с Луизой Кастрилло? Если преступник не собирался грабить дом этой женщины, у которой, кстати, не было почти никакого имущества, то что могло быть его целью? Было ли это как-то связано с драгоценностями? Фотография двух укравших их фашистов, оказавшаяся под мебельным гарнитуром, давала основания так полагать. Независимо от того, получил он то, что хотел, или нет, он убил Кастрилло, избавившись от неудобного свидетеля, и инсценировал ограбление, чтобы отвлечь следствие, – и все это ему удалось проделать идеально. Вернее, почти идеально. На самом деле кое-кого не удалось обмануть. Лучший из них, легендарный комиссар Меццанотте, должен был заметить несостыковки – и начать собственное расследование. А убийца, чувствуя его дыхание на своей шее, заманил его в тот самый заброшенный сарай, чтобы расправиться и с ним. Неужели все так и было? При ближайшем рассмотрении между этими двумя убийствами имелась хотя бы какая-то связь, хотя и очень слабая: на местах преступлений не нашли ни малейшей улики, и в обоих случаях преступник был настолько искусен, что зачистил за собой всё. Достаточно ли этого, чтобы предположить, что за всем этим стоит один и тот же человек? Действительно ли возможно, что его отец понял или был близок к пониманию того, кто убил Луизу Кастрилло, и это стало причиной его гибели?

Рикардо задумался: не стоит ли ему поговорить с кем-нибудь об этом? Может быть, с Вентури? Но он не мог этого сделать, не затронув тему сокровищ и не раскрыв существование Сынов Тени. Кроме того, пока что это были всего лишь теории, которые любой счел бы слишком расплывчатыми и бессвязными.

Тем не менее стоило копнуть глубже. И первый вопрос, который предстояло выяснить: было ли убийство Луизы Кастрилло действительно связано с делом о драгоценностях? Далеко не простая задача, учитывая, что факты относятся к событиям более чем полувековой давности. С другой стороны, если комиссар Меццанотте приблизился к разгадке, имея на руках те же самые бумаги, значит, должен быть какой-то выход…

Именно тогда ему кое-что пришло в голову. Инспектор уронил швабру и, бросившись в спальню, нечаянно опрокинул ведро, которое перевернулось, залив пол грязной водой. В досье также была включена ксерокопия задней части фотографии, так как брызги крови попали и туда. Если он правильно помнил, на ней было что-то написано – а он, полагая, что это не имеет отношения к делу, так и не удосужился это прочитать. Ему оставалось только перевернуть страницу, чтобы найти то, что он искал. На обратной стороне фотографии крупным неровным почерком было написано несколько строк. Читабельность частично нарушалась из-за пятен крови, покрывавших некоторые слова.

Милан, 7 марта 1945 года

Дорогая Эльвира,

меня наконец-то выписали из больницы. Нога все еще адски болит, но с помощью костыля я хотя бы держусь […].

На улице меня ждал старина Драго с новой повязкой на глазу, которая делает его похожим на пирата. При нападении проклятых партизан по дороге в Лекко я чуть не потерял ногу, а он потерял правый глаз. Мы немного выпили […] совсем немного, чтобы отпраздновать. Война идет плохо, в городе пахнет поражением.

Но тебе не стоит беспокоиться. Теперь, когда мы с Драго снова вместе и в Милане, можно заняться делами, о которых тебе известно. Ты увидишь, что скоро для нас все изменится […] поцелуй маленькую Луизу от меня.

С любовью, Тито

Значит, это действительно были те самые два фашиста с рисунка. Того, у кого был костыль, звали Тито Кастрилло, и он был отцом убитой женщины. Что касается «дела», о котором говорилось в письме, мог ли это быть поиск драгоценностей, спрятанных на вокзале? Меццанотте знал, что двое чернорубашечников по крайней мере один раз безуспешно пытались сделать это сразу после окончания войны, но что было потом? Почему они не смогли довести дело до конца?

О том, кто был с повязкой на глазу – о Драго, – на данный момент Рикардо знал слишком мало; однако теперь, зная полное имя другого, он мог попытаться узнать о нем побольше.

Поискав номер в телефонной книге, Меццанотте поднял трубку беспроводного радиотелефона и обнаружил, что тот совершенно разряжен. Он поставил его обратно на базу и включил мобильный, который оставил выключенным накануне вечером. Его ждал длинный список неотвеченных звонков и сообщений, среди которых было одно от Лауры. Она желала ему спокойной ночи, добавив, что она думает о нем. Отвечать было поздно – уже наступило утро. Он позвонит ей, как только доберется до сути дела. Рикардо набрал номер ЗАГСа и сформулировал свою просьбу ответившему ему клерку. Положив трубку, он еще долго пребывал в задумчивости.

Согласно свидетельству о смерти, Тито Кастрилло скончался от дыхательной недостаточности в возрасте восьмидесяти четырех лет 11 июня 1998 года в доме престарелых «Вилла Летиция». Он ушел из жизни примерно через месяц после своей дочери и ровно через пять дней после отца Рикардо.

Простое совпадение?

* * *

Припарковав свою «Панду» в паре кварталов от хосписа и сдавая назад, Меццанотте заметил через заднее стекло большой мотоцикл, остановившийся в конце улицы, с человеком в черном спортивном костюме и полнолицевом шлеме на седле. У него сложилось отчетливое впечатление, что он несколько раз видел его в зеркалах заднего вида по дороге в Кварто Оджаро, на северо-западной окраине города, района, печально известного как миланский Бронкс. Волоски на его шее встали дыбом. Неужели за ним следят?

Он вышел из машины и встал посреди тротуара со скрещенными руками, настойчиво глядя в сторону мужчины, пока тот снова не завел двигатель и не уехал, сердито газуя.

За расшатанными зелеными воротами «Вилла Летиция» белел на солнце ветхий трехэтажный дом с неухоженным садом перед ним, похожий на груду костей. Рикардо уже собирался позвонить в домофон, когда понял, что ворота приоткрыты. Он вошел и двинулся по подъездной дорожке, по обе стороны которой пожелтевшая трава, казалось, молила хотя бы о капле воды. Под крыльцом, рядом с входом, расположились два старика в кататоническом состоянии: один в шезлонге, другой в инвалидном кресле. Чтобы назвать так это место, нужно было обладать немалым оптимизмом, подумал инспектор. Уж чего-чего, а этой самой радости[37] тут и в помине не было.

Грязное и обветшалое, внутри здание было не в лучшем состоянии, чем снаружи. На стойке регистрации никого не было видно. Меццанотте прождал несколько минут, в течение которых попытался привлечь внимание проходящего мимо служащего, проигнорировавшего гостя, а затем решил нажать на звонок на стойке рядом с выцветшим пластиковым растением. Когда он уже начал терять надежду, появился грузный мужчина в рубашке с короткими рукавами. Судя по зевоте, которая вырвалась у него, когда он приглаживал руками волосы, Меццанотте, должно быть, прервал его рабочий сон.

– Ну, что такое? – бросил он, вяло подходя к стойке. – Сейчас же не часы посещений.

В ответ Рикардо шлепнул ему под нос свое удостоверение. Мужчина в мгновение ока лишился всей своей флегматичности.

– Инспектор, простите меня, я… – пробормотал он.

– Не паникуйте, – успокоил его Рикардо. – Я здесь не ради вас. Мне нужна информация, и если я ее получу, то по дороге мне не придет в голову позвонить в NAS[38] и предложить им приехать сюда.

– Подождите минутку, – сказал мужчина. Он взял трубку и тихо заговорил, прикрыв трубку рукой. Закончив телефонный разговор, объявил с вымученной улыбкой: – Я в вашем полном распоряжении.

– Тито Кастрилло, вы его помните? Он был вашим пациентом. Скончался пять лет назад.

– Конечно, разве я могу его забыть? Он жил здесь какое-то время. Он был парализован ниже пояса и отличался очень скверным характером, да упокоится он с миром…

– Парализован? Вроде бы он ходил на костылях…

– Я не знаю, что вам сказать. Когда он приехал на «Виллу Летиция», что-то около пятнадцати лет назад, то уже был в инвалидном кресле.

– Я бы хотел узнать больше об обстоятельствах его смерти.

– Если у вас есть минутка, я пойду найду его медицинскую карту.

– Пожалуйста.

Мужчина исчез за той же дверью, через которую пришел, и, проявив удивительную расторопность, вернулся через несколько минут.

– Итак, давайте посмотрим, – сказал он, обращаясь к досье. – Наш врач констатировал смерть утром одиннадцатого июня девяносто восьмого года. Здесь сказано, что от дыхательной недостаточности. Я помню, что он скончался ночью, даже не проснувшись. Неплохой способ уйти… Я бы поставил на этом точку.

– Нет ли у вас сомнений в естественности причин его смерти?

Мужчина посмотрел на него с изумлением.

– Абсолютно нет. Как следует из его досье, у Кастрилло была сильно нарушена клиническая картина. Он курил как паровоз и, помимо всего прочего, страдал от… – Он взглянул на лежащие перед ним бумаги. – Вот, эмфизема легких. Его смерть была лишь вопросом времени.

– А вскрытие ему делали?

– С чего бы это нам было его вскрывать?

Меццанотте не сдержал гримасы разочарования.

– Вы можете сказать мне, кто регулярно приходил к нему в гости?

– Кроме дочери – причем очень редко – на моей памяти больше никого.

– А был ли здесь кто-то, с кем он был особенно хорошо знаком? Не знаю, медсестра, другой обитатель вашего заведения…

Мужчина нахмурился, пытаясь вспомнить.

– У него было не так много друзей. Как я уже говорил, он был непростым человеком: сварливым и злым. Но всегда играл в карты или во что-нибудь еще с синьорой Бальбиани.

– Эта синьора все еще у вас? Могу я с ней поговорить?

– Конечно; сейчас вы можете найти ее в общей комнате, дальше по коридору. Вы без труда узнаете ее – она одна из тех, кто одет так, словно сейчас середина зимы.

Меццанотте поблагодарил служащего и понесся в указанном направлении. Когда он вошел в грязное голое помещение, его дыхание сперло от вони. Кто-то здесь, должно быть, обделался уже неизвестно сколько времени назад. Все присутствующие старики с надеждой посмотрели на него. Как только поняли, что он направляет взгляд на женщину, сидящую в стороне перед столом с нардами, они разочарованно отвернулись: одни – в сторону телевизора на стене, другие – в сторону окон или пустоты. Эти бедные люди казались предоставленными самим себе и отчаянно нуждались в компании.

– Синьора Бальбиани? – обратился Рикардо к пожилой даме, которая, несмотря на жару, укутала плечи тяжелой шалью, а на голову натянула шерстяной чепец.

– Я за нее, – ответила она, разглядывая его с живым любопытством.

– Меня зовут Рикардо Меццанотте, я инспектор полиции. Не найдется ли у вас для меня несколько минут?

– А вы как думаете, инспектор? – ответила женщина и указала ему на стул на другом конце журнального столика.

Меццанотте улыбнулся и сел напротив нее.

– Мне сказали, что вы были хорошо знакомы с Тито Кастрилло, – начал он.

– Не совсем. Мы не были друзьями или даже приятелями. В конце концов, я ведь в юности во время войны была партизанкой-связисткой, а он – убежденным фашистом. Но мы каждый день играли в нарды. Вы даже не представляете, как он помогал мне скоротать время. Тито был единственным, кто умел прилично играть, теперь же я вынуждена делать это сама… – Вдруг ее лицо озарилось радостью. – Но вы же, наверное, знаете правила? Мы могли бы сыграть партию прямо сейчас…

– Нет, синьора, извините, никогда в жизни не играл, – признался Меццанотте. – Расскажите мне немного о нем, каким он был в жизни?

– Жизнь не была добра к Тито, сделав его озлобленным, желчным стариком. Но если вы спросите меня, то, на мой взгляд, он – по крайней мере, отчасти – заслужил это. Он не был приятным человеком, и я подозреваю, что в молодости совершил несколько очень плохих поступков.

– А вы помните, чтобы он когда-нибудь упоминал имя Драго?

– Думаю, да, несколько раз. Кажется, они вместе воевали… но это все, что я знаю.

– Вы случайно не знаете его имя?

Синьора Бальбиани покачала головой.

– Если он и называл мне его, то я его забыла. Моя память, к сожалению, уже не та, что раньше.

– Каким он был накануне смерти? Вел себя нормально, был ли в своем обычном настроении?

– Ну, несколькими неделями ранее он потерял свою дочь, и, хотя они не были очень близки, это расстроило его, как вы можете себе представить.

– Конечно. И, не считая траура, с ним не происходило ничего странного, необычного?

– Я так не думаю, – холодно ответила старушка, но потом поправилась: – На самом деле, конечно, было кое-что. Кроме его дочери, приезжавшей сюда время от времени, к нему никто никогда не приходил. Вот почему я была поражена, когда за короткое время к нему приезжали дважды.

Меццанотте стал слушать более внимательно.

– Два визита? Одного и того же человека?

– Нет, двух разных людей.

– Не могли бы вы мне их описать?

– Боюсь, что нет; я видела их только мельком, и, как я уже сказала, моя память…

– А не подскажете их возраст, хотя бы приблизительно?

Синьора Бальбиани покачала головой.

– Он тогда не рассказывал вам, кто они такие и что им нужно? – проявлял настойчивость Меццанотте.

– Ни слова. Кроме того, мы же с ним мало общались. В основном просто играли. Но знаете, после этих визитов он постоянно вспоминал старые истории из своего прошлого.

– Какие истории?

– Так и не вспомнить… Он постоянно проклинал свое невезение. Жаловался на то, что когда-то давно у него был шанс изменить свою жизнь. Если б тогда все было правильно, говорил Тито, он никогда не сгнил бы в этом тупом хосписе, как блохастая собака, прикованный к инвалидной коляске. Но все пошло не так, и он не только не разбогател, но и лишился ног.

«Значит, – размышлял Меццанотте, – после партизанской атаки, в ходе которой он стал калекой, с ним произошло что-то еще. Несчастный случай, парализовавший его и не позволивший завершить поиск драгоценностей. Да и кто знает, что стало впоследствии с Драго…»

– Большое спасибо, разговор с вами был очень полезен, – сказал Рикардо, вставая и направляясь обратно в приемную к стойке регистрации.

Человек, который его встретил, к счастью, все еще был на месте.

– Ведете ли вы журнал регистрации посетителей? – спросил его инспектор.

– Да, конечно…

– Мне нужно глянуть журнал за девяносто восьмой год.

Мужчина нагнулся и, порывшись под стойкой, вытащил старый потрепанный ежедневник с несколькими оторванными страницами, которые, казалось, вот-вот разлетятся в разные стороны.

– И это вы называете журналом? – Меццанотте саркастически хмыкнул.

Мужчина пожал плечами.

– Дайте сюда.

Рикардо выхватил журнал у него из рук, открыл на странице, помеченной одиннадцатым июня, и пролистал назад. Он был потрясен, когда за 28 мая прочитал: «Альберто Меццанотте для Т. Кастрилло». Значит, это правда и его отец действительно сам расследовал это дело… Он перевернул еще несколько страниц. Под датой 5 мая было написано «Марио Росси для Т. Кастрилло». В обоих случаях не было ни причины визита, ни адреса, ни номера телефона, ни данных документа. Рядом с именем его отца отсутствовала должность – признак того, что он пришел инкогнито, не раскрывая, что он полицейский. Что касается другого имени, то оно выглядело так же фальшиво, как «Ролексы», которыми торговали завсегдатаи вокзала. Хотя они с Кастрилло не были родственниками, никто никого ни о чем его не спрашивал. Но чему тут удивляться? В таком месте, как это, вероятно, было достаточно протянуть несколько купюр, чтобы погасить любое любопытство.

– Вы, очевидно, не помните эти визиты? – спросил Рикардо, прежде чем уйти, уже зная, каков будет ответ.

Мужчина снова пожал плечами.

– Бог его знает, кто тогда дежурил…

По дороге домой Меццанотте постоянно поглядывал в зеркала, но не заметил никаких подозрительных движений. Если за ним все еще следили, то усилили меры предосторожности.

Вернувшись в свою квартиру, Рикардо попытался выстроить в ряд ставшие ему известными факты, делая пометки в блокноте.

5 мая 1998 года Тито Кастрилло навестил в хосписе человек, представившийся вымышленным именем.

Три дня спустя дочь Кастрилло, Луиза, была убита в собственном доме.

28 мая комиссар Меццанотте, у которого на столе лежит досье об убийстве, отправляется поговорить со старым Кастрилло на «Виллу Летиция».

6 июня труп комиссара с тремя пулевыми ранениями находят в заброшенном сарае.

Проходит всего пять дней, и Тито Кастрилло тоже умирает.

У него был момент неуверенности. Должен ли он добавить сюда то, что узнал от Генерала? В конце концов инспектор решил, что должен.

Осенью 1998 года начались вторжения людей в черном в подземелья вокзала.

Он несколько раз перечитал написанное. Все было настолько зыбко и мимолетно, что вполне могло быть иллюзией, но у него было отчетливое впечатление, что он видит тень, всегда одну и ту же, парящую над каждым из этих, казалось бы, не связанных между собой событий.

Может быть, его воображение слишком уж разыгралось, или между всем этим действительно есть связь? В любом случае, если предположить, что за всем этим стоит один человек, то данный список можно было бы прочитать так: некто узнал о сокровищах неисчислимой ценности, украденных в 1944 году у еврейского ювелира, которые два чернорубашечника спрятали в подвале вокзала и по причинам, которые еще предстоит частично выяснить, так и не забрали. В поисках подтверждения этот человек отправляется сначала в хоспис к Тито Кастрилло, одному из двух фашистских ополченцев, а затем к его дочери Луизе, которую в итоге убивает, инсценировав попытку ограбления. Комиссар Меццанотте чувствует, что в этом преступлении что-то не сходится, и проводит собственное расследование. Он отправляется на «Виллу Летиция», где допрашивает отца жертвы. Откровения последнего дают ему зацепку для установления личности убийцы, но по какой-то причине он продолжает расследование, не говоря об этом никому в полицейском участке. То ли он уже понял, кто это, то ли только подозревал, но в какой-то момент преступник, почувствовав опасность, устраивает ему ловушку и убивает его. Зная, что только старик Кастрилло мог навести комиссара на след, он проникает в хоспис и устраняет и его. Спустя несколько месяцев, убедившись в том, что сокровища все еще находятся где-то под вокзалом, он нанимает людей, которые тайно исследуют подземелья в поисках драгоценностей, и не сдается, несмотря на то что за пять лет ему так и не удалось заполучить их.

Так ли это на самом деле? Выглядит ли эта реконструкция убедительно? Не совсем, нехотя признал Рикардо. К примеру, смерть Кастрилло была официально объяснена естественными причинами. С другой стороны, не было вскрытия, чтобы подтвердить это, а несуществующие меры безопасности на «Вилле Летиция» не позволяли полностью исключить возможность того, что кто-то пробрался туда, чтобы задушить старого фашиста во сне подушкой.

Если предположить, что этот кто-то действительно существовал, то он должен быть страшным человеком, обладающим несомненным мастерством, яростной решимостью и полным отсутствием угрызений совести. Чтобы замести следы, он без колебаний оставил после себя три трупа за короткий промежуток времени, и до сих пор ему удавалось выходить сухим из воды. Более того, у него хватило средств, чтобы годами содержать команду высококвалифицированных специалистов.

Однако предположения – это одно, а доказательства, подтверждающие их, – совсем другое. Из линии Тито Кастрилло инспектор выжал все, что мог. Чтобы двигаться дальше, необходимо узнать больше о его подельнике, Драго. И, возможно, есть способ это сделать, даже не зная его полного имени…

Трель мобильного телефона, сигнализирующая о прибытии эсэмэски, прервала нить его рассуждений.

«Как дела? Я все еще немного на взводе, но терпимо. Если не ошибаюсь, нас двоих до сих пор ждет ужин. Когда ты планируешь его провести?»

Лаура. Рикардо с самого утра твердил себе, что должен позвонить ей, но день уже почти закончился, а он все еще не позвонил. Он быстро набрал:

«Ты права. Я скоро тебе позвоню».

На мгновение замешкался – возможно, получилось слишком прямолинейно, – затем нажал «Отправить» и отключил телефон.

* * *

Пролежав больше часа в большой овальной ванне, возвышавшейся в центре ванной комнаты ее родителей, Лаура позволила убаюкать себя вихрям, создаваемым в бурлящей воде струями гидромассажа. Она только что написала Кардо, что с ней всё в порядке, но это было неправдой – вернее, не совсем правдой. Весь день Лаура чувствовала себя странно. Она думала, что это смущающее ее ощущение – всего лишь мимолетное явление, которому суждено быстро исчезнуть, но ошибалась. Напротив, оно обострялось. По правде говоря, это не было для нее чем-то совершенно новым: обязанность защищать себя стеклянным колоколом, когда она находилась среди других, обычно прокладывала границу между ней и остальным миром, заставляя ее чувствовать себя далекой от всего и всех. Но это было нечто иное, несравненно более сильное. Ей казалось, что реальность потеряла краски и последовательность, превратившись в иллюзию ее самой, в призрачные декорации, по которым она бродила как инопланетянка, ничего не узнавая, хотя внешне все оставалось прежним. Как будто этого было недостаточно, легкая, но постоянная и никак не проходившая мигрень усугублялась другими, столь же неясными неприятными ощущениями: общим онемением тела и раздражающим зудом, вызванным сухостью кожи, которая, возможно, была скорее мнимой, чем реальной.

Во второй половине дня Лаура попыталась снова вернуться к книгам и конспектам. Приближался экзамен по патологии, а она ужасно отставала. Но в таком состоянии сосредоточиться было просто невозможно.

В какой-то момент немотивированная и непреодолимая потребность окунуться в воду побудила ее принять ванну, хотя Лаура уже принимала душ в то утро. Однако она должна была признать, что это определенно пошло ей на пользу – настолько, что теперь у нее не было никакого желания вылезать из джакузи, чтобы спуститься к ужину.

Как только мобильный телефон, лежащий на краю ванны из лавового камня, начал вибрировать, Лаура поспешила схватить его. Ее сердце подпрыгнуло, когда она увидела, что это текстовое сообщение от Кардо, но ее разочаровала поспешная холодность его ответа на сообщение, которое она отправила ему ранее. Лаура попыталась позвонить ему, но ответил лишь автоответчик. Кардо отключил свой мобильный телефон; должно быть, он не мог говорить. Ей стало интересно, чем он занят, и тот факт, что она не могла себе этого представить, заставил ее остро осознать, как мало еще она его знает.

Воспоминания о том, что они делали на старом матрасе в той хижине, вызвали прилив тепла, поднявшийся от низа живота к щекам. Это было так прекрасно и сладко, так неописуемо сильно… Ее настоящий первый раз. Еще один случай, когда Лаура не пожалела о том, что обладает «даром», что сделало все еще более необычным. Его эмоции переплетались с ее, пока не слились воедино в их пульсирующих телах… Когда это случится снова?

Лаура закрыла глаза, предаваясь грезам, которые редко позволяла себе. Она вновь видела, как губы Кардо касаются ее сосков, и, проведя по ним пальцами, почувствовала, как они напряглись и затвердели. Мягкая истома охватила девушку, когда ее руки повторили путь, проделанный по ее телу его губами. Затем – интимные и сладострастные ласки, под которые желание, стремительно разгоравшееся внутри нее почти вопреки ей самой, вновь перенесли ее туда, где царило наслаждение…

Перед самым концом Лаура полузакрыла веки – и увидела нечто такое, что заставило ее с криком вскочить на ноги, подняв брызги воды. Несколько секунд она стояла, вглядываясь в водоворот пузырьков, но ничего не увидела. Выключила гидромассаж и вгляделась пристальнее, но в воде, снова прозрачной и неподвижной, не было ни черта. В конце концов, что там могло быть? И все же Лаура была уверена, что видела… она не совсем понимала, силуэт, тень, что-то движущееся под поверхностью. Возможно, просто отражение, блик или кто знает что еще, а она – слабачка с перенапряженными нервами, сказала она себе, вздохнув с облегчением.

Порыв холодного воздуха от решетки кондиционера на ее мокрой коже вызвал дрожь. Лаура спустилась по ступенькам и взяла полотенце, плотно обернув его вокруг тела.

Через несколько минут, успокоившись, она сушила голову феном перед большим туалетным зеркалом. «Они такие длинные, – подумала Лаура, проводя пальцами по своим волосам цвета воронова крыла, – я никогда не позволяла им так отрастать… Может быть, стоит их подстричь, это как-то практичнее… Интересно, Кардо больше нравятся длинные или короткие?»

Именно в этот момент она снова увидела это. Вернее, увидела нечто в зеркале краем глаза, но не смогла сфокусироваться. Позади нее быстро промелькнула какая-то фигура. Лаура медленно повернулась, горло сжалось в тисках ужаса, перекрывшего дыхание. Но там ничего не было. Ничего и никого. Она была одна в ванной. Совершенно и отчаянно одна.

«Что со мной происходит?» – в ужасе подумала Лаура, когда внезапный приступ головокружения заставил ее ухватиться за край раковины, чтобы сохранить равновесие.

2

Нырнув в дверь отдела, Меццанотте обнаружил, что на входе полно полицейских. На мгновение ему показалось, что происходит какая-то чрезвычайная ситуация. «В конце концов, – сказал себе Рикардо, – чего еще можно было ожидать, возвращаясь на службу в пятницу 13-го?» Застрять посреди толпы полицейских – мелочи по сравнению с тем, что с ним могло случиться. Или, может, кто-то заложил бомбу прямо на вокзале? Но тревогой и паникой тут даже и не пахло. Будь оно так, на вокзале не было бы ни души – всех пришлось бы эвакуировать, и, скорее всего, просто потому, что какой-нибудь чудик по рассеянности забыл свой чемодан в поезде… С другой стороны, после 11 сентября все еще стояли на ушах из-за угрозы новых исламских терактов, и никто не хотел рисковать.

Затем раздался шум, и от группы офицеров оторвался Филиппо Колелла с бутылкой в руках. Тогда до Рикардо дошло. Его друг откупорил пробку и начал разливать игристое вино в пластиковые стаканчики, которые раздавали другие полицейские. Надо же, пронеслось в голове Меццанотте, он организовал полноценную вечеринку с выпивкой и закусками – то там то тут виднелись упаковки чипсов…

Меццанотте направился к Колелле, протискиваясь сквозь толпу, а коллеги похлопывали его по спине и приветствовали. Если он что-то и не любил, так это вечеринки-сюрпризы, поэтому с радостью отругал бы приятеля – но понимал, что им движут самые лучшие намерения, а потому Филиппо был прощен почти сразу же. Как только инспектор встал перед ним, Колелла вложил бокал в его руку и поднял свой, вызвав новый взрыв аплодисментов. Меццанотте неохотно поднял свой бокал в знак благодарности, а затем сделал глоток тепловатого игристого, несмотря на то, что ему этого совсем не хотелось.

– С возвращением, Кардо, я скучал по тебе, – сказал ему Колелла, когда они обнялись.

– Как ты, Филиппо? – спросил он в ответ, отстраняясь и чмокая его в щеку.

– Я-то нормально, а вот мама снова в больнице…

Меццанотте, как всегда, чуть не забыл о проблемах Колеллы с его матерью-инвалидом.

– Мне очень жаль. Ничего серьезного, я надеюсь…

Филиппо вздохнул и взъерошил свои белокурые локоны.

Оглядев присутствующих, Меццанотте заметил, что двоих не хватало.

– Далмассо? – спросил он у друга.

– У себя в кабинете, – ответил Колелла. – Когда я зашел пригласить его на вечеринку, он заявил, что ему срочно нужно сделать пару звонков.

«Разве можно его осуждать?» – подумал Рикардо. Его триумфальное возвращение после отстранения от работы нанесло удар по авторитету комиссара.

– А Карбоне куда запропал?

– Он уже несколько дней как на больничном. Говорят, с ним что-то не так. Но я бы не обольщался – наверняка там ничего серьезного.

Меццанотте на минуту пожалел, что Карбоне не было. Видеть, как он бесится, всегда было очень приятно. Однако там были Лупо и Тарантино, которые с презрением отказались от вина, предложенного Колеллой, и держались в стороне с мрачными мордами. Свой отказ они компенсировали тем, что поглощали чипсы упаковку за упаковкой.

Через некоторое время, отвязавшись от очередного полицейского, желающего узнать всю историю освобождения заложника, которую он к этому времени повторил десятки раз в более сжатых вариантах, Рикардо подошел к стойке администратора. Если и был кто-то, с кем он точно должен был выпить, так это старый Фумагалли. Без его помощи Меццанотте никогда бы не смог спасти Лауру. Дежурный улыбнулся ему из своей вечнозеленой клетушки.

– Не знаю, как тебя благодарить, Пьетро. Именно досье, которое ты мне передал, направило меня на правильный путь, – сказал Рикардо, коснувшись его бокала своим.

– Не за что, инспектор. Вообще-то мне жаль, что я не сделал этого раньше.

Милый, скромный Фумагалли… Меццанотте не стал в миллионный раз умолять его называть себя по имени.

– Кстати, я хотел кое-что спросить. Почему тебе сразу не пришло в голову дело Вампира? Сходство его описания с описанием Призрака бросалось в глаза.

Помощник начальника, смущенно кашлянув, признался, что, когда Меццанотте лежал в больнице после того, как вырвал маленького Маттео из лап Призрака, комиссар обратился к нему, Фумагалли, со странной просьбой. Он приказал ему принести два файла из архива и не говорить об этом инспектору. «Давайте не будем кормить его причудливыми теориями, для его же блага», – таково было обоснование Далмассо. Фумагалли поначалу подчинился. Однако, поскольку от него не ускользнуло сходство между двумя событиями, он на всякий случай сделал фотокопию досье на Вампира. Когда исчезла Лаура Кордеро, а Меццанотте выразил уверенность, что ее похитил именно Призрак, он начал сомневаться, не зря ли комиссар скрывает это досье от инспектора, но не решался нарушить приказ начальника. Только после того, как Рикардо был отстранен от работы, расстроенный мыслью о том, что если б девушку убили, то вина легла бы и на него, Фумагалли нашел выход, оставив папку на столе Меццанотте.

Рикардо было трудно во все это поверить. Глупость комиссара не поддавалась логике. Чтобы избежать неприятностей, которые, как он опасался, принесет ему расследование, Далмассо чуть не позволил убить невинную женщину, что, кстати, привело бы к гораздо худшим неприятностям.

– А второй? – спросил он.

Фумагалли непонимающе воззрился на него.

– Второй документ. Ты сказал, их было два.

– Ах да… Это было более свежее расследование, но я, честно говоря, не совсем понял, какое отношение оно имеет к этому делу.

«Ну, – подумал Меццанотте, – теперь это уже не имеет значения. Вопрос с Призраком закрыт. По крайней мере, хотя бы этот вопрос…»

– Могу ли я тоже поздравить героя дня?

Повернувшись, Меццанотте столкнулся с непокорными черными локонами и сверкающими темными глазами Нины Спада. Специальный агент поднялась на носочки и прижалась поцелуем к его щеке, немного слишком близко к уголку рта, чтобы назвать его невинным.

– Из грязи да в князи, да с корабля на бал, – заметила она полуиронично, полувосхищенно. – Да уж, ты не любитель полумер.

И ушла, покачивая бедрами, притягивая взгляды окружающих даже несмотря на то, что была затянута в форму.

Нина была права. Взлеты и падения его карьеры все больше напоминали американские горки. Перед экспедицией в подземелье он, казалось, достиг дна, а теперь вдруг снова оказался на вершине… Не то чтобы Рикардо питал слишком много иллюзий на этот счет – скорее всего, и на этот раз все будет ненадолго. Первое заседание суда быстро приближалось, и оно обещало снова вынести на поверхность враждебность и презрение коллег, холодность начальства, запугивания… не меньше и не больше, чем раньше.

Тем временем празднование подходило к концу, как и три бутылки, принесенные Колеллой. Коллеги из предыдущей смены, оставшиеся на вечеринку, поспешно уходили, остальные готовились вернуться к своим обязанностям. Меццанотте тоже воспользовался возможностью уйти. После того как накануне вечером он несколько часов тщетно ломал голову, по дороге в офис у него родилась идея, и он желал воплотить ее в жизнь.

Кастрилло и Драго не были невинными овечками, рассуждал он. Они увидели возможность сорвать большой куш и без колебаний воспользовались ею, даже если это означало украсть у эсэсовцев и навлечь на себя их гнев. На такое не пойдешь сгоряча, без плана, если твоя совесть чиста и раньше ты ничего такого не делал.

Если эти два фашиста были закоренелыми преступниками, учитывая, что они выглядели настолько мерзко, то вполне вероятно, что они вместе совершали и другие преступления, а значит, подвергались полицейским преследованиям, следы которых должны были обнаружиться в документах того времени, которые, как знал Меццанотте, хранились в Государственном архиве. Он намеревался проверить, не встречается ли фамилия Драго в старых полицейских или судебных документах вместе с фамилией Кастрилло. Так он сможет узнать полное имя второго фашиста, дату и место его рождения, а также любую другую полезную информацию для продолжения расследования.

Рикардо сел за свой стол, нашел номер миланского отделения Государственного архива и позвонил. После нескольких столкновений с сотрудниками, которые один за другим давали ему отлуп, заявляя, что это не входит в их компетенцию, ему удалось дозвониться до архивариуса.

Женский голос, ответивший ему, был звонким, бодрым и заинтересованным, в отличие от тех, с кем он разговаривал до нее. Должно быть, она была новичком, чей энтузиазм по отношению к своей работе пока еще не иссяк. Для него это было удачей.

Рикардо спросил ее имя – Тициана Сарти – и попытался завязать разговор с помощью нескольких острот, к которым девушка оказалась неравнодушна. Затем, не вдаваясь в подробности, он объяснил ей, что расследует нераскрытое преступление, корни которого уходят в годы фашизма, указав, как необходимая ему информация может позволить ему разоблачить убийцу, годами разгуливавшего на свободе.

На молодую сотрудницу архива его рассказ произвел впечатление, но просьба показалась необычной. Тициана ответила, что ей ничего не известно. Да, она и ее коллеги нередко проводят исследования по поручению ученых, которые не могут приехать лично, однако полицейское расследование – это совсем другое дело. Возможно, было бы правильнее, если б он подал заявление по официальным каналам…

– Тициана, – произнес Меццанотте низким голосом, к которому прибегал, когда хотел произвести впечатление на девушку. – Могу я называть тебя Тициана?

Архивариус со смехом согласилась.

– Прекрасно, а ты зови меня Рикардо, пожалуйста. Кстати, я должен тебе кое-что сказать: у тебя прелестный голос…

На другом конце линии раздалось заливистое хихиканье, одновременно смущенное и довольное.

– Видишь ли, Тициана, моя проблема именно в этом. Я не могу использовать официальные каналы, пока дело остается в архивах. Я просто ищу улики, которые позволят мне открыть его снова. Ты – единственная, кто может мне помочь, а время поджимает – ведь срок давности преступления истекает… Я взываю к твоему доброму сердцу и чувству гражданского долга: помоги мне восстановить справедливость в отношении невинной жертвы, не позволив убийце уйти от наказания, пока не стало слишком поздно.

Эта искренняя просьба произвела фурор. Рикардо не пришлось долго настаивать, чтобы девушка, преодолев все колебания, окончательно согласилась.

– Больше не говори ни слова, Рикардо, – провозгласила она с торжественностью Жанны д’Арк, готовой пожертвовать собой ради дела. – Я полностью в твоем распоряжении. Объясни, что именно тебе нужно.

* * *

Вместо того чтобы просто попрощаться с Лаурой, Вилма сжала ее в долгих объятиях, прижимая к своей пышной груди, затем заглянула ей в лицо, по-матерински потрепав за щеку.

– Ты уверена, что всё в порядке, ласточка? Хочешь, чтобы тебя кто-нибудь проводил? Помни, мы здесь на все случаи жизни.

– Спасибо, но не волнуйся. Я просто немного устала.

Покачав головой, Лаура еще раз махнула рукой Раймонди и другим волонтерам и вышла из большой комнаты Центра.

Снаружи солнце уже почти скрылось за верхушками зданий, и жара, бушевавшая в течение дня, начала спадать. Лаура отпросилась уйти пораньше, сославшись на усталость, и Лео с радостью согласился. На самом деле он видел, что она выглядит немного бледной и осунувшейся; если она хочет взять несколько дней отдыха, добавил он, то это не проблема. После того, что она пережила, это было бы более чем понятно.

Сама Лаура по собственной воле ни за что не стала бы этого делать. Однако ей явно становилось хуже, и чувствовала она себя донельзя странно. В эту ночь девушка снова плохо спала; ее мучили кошмары, которых она почти не помнила, кроме того, пожалуй, что все они были связаны с водой, и после последнего из них Лаура проснулась, задыхаясь, с ужасным ощущением того, что тонет. Коллекция ее болезней пополнилась периодическими приступами головокружения, и это чувство оторванности от реальности, накладывавшее на нее непреодолимую тревогу, только усиливалось. И, наконец, ее выбивали из колеи галлюцинации, которые она начала испытывать накануне вечером в ванной. Это происходило с ней и несколько раз в течение дня. Лаура видела, как та тень незаметно движется за ней по самым разным отражающим поверхностям: лужам, витринам, блестящему кузову автомобиля… Всегда только мимоходом, вскользь, не позволяя ей сфокусироваться на ней, что было в равной степени досадно и тревожно. Теперь Лаура ходила с постоянно опущенными глазами, чтобы не видеть все это снова.

Возможно, родители были правы: она немного поторопилась, стремясь вернуться к нормальной жизни. Возможно, все, что она испытала в подземельях на бессознательном уровне, беспокоило ее больше, чем она думала. Даже идея отца обратиться к психологу теперь стала казаться ей не такой уж и дурацкой.

И что уж говорить о том, как она была рада вернуться в Центр и снова увидеть Раймонди, Вилму и других волонтеров! Любовь, с которой ее приняли, тронула Лауру, заставив ее почувствовать себя частью семьи. Самым довольным ее возвращением оказался Лео. Судя по тому, что ей рассказали, она должна была быть благодарна именно ему – он первым обеспокоился ее исчезновением, и поданный им запрос позволил оперативно начать поиски, которые кто знает когда бы начались… Это не помешало ему хорошенько отругать ее, заставив пообещать, что впредь она будет осторожнее и не станет ничего предпринимать, не посоветовавшись с ним.

Лаура яростно чесала плечо ногтями через блузку. Зуд, вызванный ощущением, что ее кожа сухая как наждак, не давал ей покоя, и не было никакого способа успокоить его, хотя бы временно, кроме как погрузиться в воду. В результате этого чесания у нее по всему телу пошли красные пятна.

Она собиралась направиться к трамвайной остановке – ей не терпелось вернуться домой и броситься в душ, – но потом решила задержаться еще немного и сначала пройти мимо полицейского участка, чтобы посмотреть, нет ли там Кардо. Лаура больше не пыталась связаться с ним после того, как накануне вечером обнаружила, что его мобильный телефон отключен, а сам он еще не появился. «Я скоро тебе позвоню», – написал он ей, но до этого момента все было абсолютно тихо. Учитывая свою почти полную неопытность в любовных делах, Лаура не знала, что и думать. Однако поведение Кардо заставляло ее сомневаться в правильности происходящего. Были они парой или нет? После того, что произошло между ними, она полагала, что да, но теперь ее стали одолевать сомнения. Это было даже забавно: теперь, когда она наконец почувствовала, что готова посвятить себя настоящим отношениям, именно Кардо отошел на расстояние…

Лаура поднялась по боковой лестнице в Главную галерею и прошла под шуршащей доской с расписанием. Платформа отправления подвергалась ежедневному нашествию пассажиров, возвращающихся с работы. Как обычно, оказавшись в толпе, Лаура почувствовала себя неуютно. Она была вынуждена сосредоточиться, чтобы укрепить свой стеклянный колокол. Подойдя к сине-белой вывеске «Железнодорожная полиция» на правой стороне площади, девушка увидела Кардо, выходящего из-за небольшой группы высоких светловолосых скандинавских туристов с огромными рюкзаками на спине. Он был одет в штатское – потертые военные брюки и футболка какой-то группы, о которой она никогда не слышала; лицо хмурое, через плечо перекинута сумка. Должно быть, он закончил свою смену и шел домой. Еще минута, и их пути не пересеклись бы.

– Кардо, – позвала Лаура.

Меццанотте покрутил головой, пытаясь определить, откуда доносился голос. Когда он встретился с ней взглядом, на его лице промелькнуло странное выражение. Удивление? Сожаление?

– Лаура, привет… – сказал Кардо, подойдя к ней. Нельзя было сказать, что он вспыхнул от радости, увидев ее.

Немного заколебавшись, инспектор подался вперед, чтобы поцеловать ее. В губы, подумала Лаура, но он нацелился на ее щеки. В итоге они прижались друг к другу головами. Выпрямившись, оба пробормотали извинения. Между ними установилась неловкая тишина.

– Как дела? – спросил наконец Рикардо.

– Как сказать, – ответила она. – Я ничего от тебя не слышала…

– Да, прости, я знаю. Я бы позвонил тебе, но был немного занят… понимаешь, работа… Ты, кстати, как, в порядке?

Кардо казался растерянным и напряженным. Почему он так себя вел? Лаура определенно не так представляла себе их встречу. Ей пришлось ослабить свою психическую защиту, пытаясь разобраться в его чувствах. Но вокруг было слишком много людей, слишком много путаницы, слишком много помех, и она ничего не смогла ощутить.

– Послушай, Кардо – начала Лаура, с трудом подбирая слова, – я просто хотела бы знать…

Мобильный телефон Меццанотте выбрал именно этот момент, чтобы зазвонить, прервав ее. Кардо вытащил его из одного из боковых карманов брюк, посмотрел на экран и поспешил ответить.

– Алло, Рикардо? Это Тициана Сарти из Государственного архива… – Меццанотте едва мог расслышать голос в трубке – среди грохота объявлений из громкоговорителей и шума людей, толпившихся на платформах, это было довольно непросто.

Он подал знак Лауре, что это важный звонок, от которого он не может уйти, и отошел на несколько шагов, заткнув свободное ухо одной рукой, чтобы лучше слышать.

– Тициана, это было быстро, ты настоящий ангел… Что ты узнала?

– Я… то есть… – начала архивариус, и по ее разочарованному тону Меццанотте понял, что хороших новостей не будет. – На Тито Кастрилло действительно было досье. Его имя несколько раз фигурировало в криминальных сводках в тридцатых годах по поводу различных преступлений, от краж до грабежей и мошенничества, совершенных как в одиночку, так и совместно с другими лицами. Так было до тридцать девятого года, когда Кастрилло записался в Добровольное ополчение национальной безопасности. После этого на него поступило всего несколько жалоб, которые, видимо, остались без внимания. К сожалению, я не нашла ни одного Драго, упомянутого среди его сообщников. Мне очень жаль. Если я могу еще что-нибудь…

Но Меццанотте уже перестал ее слушать. Он пробормотал несколько слов благодарности и повесил трубку, прежде чем Тициана закончила фразу; в душе его воцарилось уныние. Затем поискал глазами Лауру в толпе, но она явно не стала его ждать. Он должен был побежать за ней, Рикардо знал это. Он пренебрегал ею с момента их возвращения, и не нужно было быть гением, чтобы понять, что она страдает. По крайней мере, Лаура заслуживала объяснений – но в тот момент Меццанотте был слишком деморализован, чтобы начинать деликатный и сложный разговор. Он чувствовал себя неспособным ни на что, кроме как сидеть в одиночестве и зализывать свои раны. Он подумает о Лауре завтра.

Поскольку утром инспектор не взял машину, он дошел до станции метро и втиснулся в вагон, набитый пассажирами. Увидев в окно устье соединительных туннелей, ведущих к логову Адама, содрогнулся при воспоминании о дикой ярости, которая еще недавно там бушевала. Всего за несколько часов до этого заместитель Рицци позвонил ему и сообщил, что тело Призрака было извлечено из фальшивого логова, устроенного Сынами Тени, – Рикардо уже знал об этом, поскольку некоторые агенты отдела также принимали участие в поисках. Вскрытие и лабораторные исследования еще продолжались, но предварительные результаты осмотра, похоже, не выявили ничего, что могло бы породить ненужные вопросы. По крайней мере, в этом отношении у него не было причин для беспокойства.

Выйдя из поезда в Лорето, Меццанотте поднялся на поверхность и двинулся по Виа Падова, размышляя о том, что сообщила ему молодая архивариус. Расследование зашло в тупик, толком не начавшись. Его надежды наконец-то разгадать тайну смерти отца, как он и боялся, оказались недолговечными. Инспектор снова почувствовал бессильную ярость, которая разрывала его на части много лет назад, во время долгих бессонных ночей, проведенных над материалами дела, при мысли о том, что убийце отца суждено навсегда остаться безнаказанным…

Рикардо свернул на боковую улочку и зашел в магазинчик, который держали перуанцы, чтобы сделать кое-какие покупки. Выйдя из магазина, он бездумно сошел с тротуара, чтобы перейти улицу, которая на первый взгляд была пуста, за исключением внедорожника с выключенными фарами, припаркованного неподалеку.

Меццанотте сделал несколько шагов, когда справа от него раздался рев двигателя и визг шин. Он поднял голову и увидел темную массу, несущуюся к нему. Рефлекторно бросился вперед, протиснувшись между двумя припаркованными автомобилями за долю секунды до того, как автомобиль промчался мимо. Крыло внедорожника едва не задело его, зацепив лишь его сумку, которая буквально взорвалась; продукты разлетелись в радиусе нескольких метров.

Задыхаясь и с колотящимся в груди сердцем, Рикардо смотрел, как сбивший его водитель продолжает свой путь, не снимая ноги с педали газа. Тусклые фары автомобиля не позволили ему разглядеть номерной знак.

Все произошло так неожиданно, что ему потребовалось некоторое время, чтобы осознать случившееся. Это не могло быть случайностью или ошибкой водителя. Его пытались сбить.

* * *

Another’s hope, another’s game,

Another’s loss, another’s gain,

Another’s lies, another’s truth,

Another’s doubt, another’s proof[39].

Меццанотте посмотрел на свои руки. Они все еще дрожали. Ему абсолютно необходимо было успокоиться, чтобы иметь возможность рассуждать здраво, и музыка помогала ему. Странно, но факт: посреди этого адского грохота его нервы расслабились. Тем хуже для соседа внизу…

Сомнений нет – это было нападение. Не демонстрация намерений, не предупреждение. Нет, они не просто хотели его напугать. Кто-то хотел его убить. Но кто? Проблема состояла в том, что кандидатур было многовато. Самыми очевидными были те, кто несколькими неделями ранее поджидал его у дома, чтобы избить, – друзья или сообщники коллег, которых показания Рикардо отправили в тюрьму. Однако сам он склонялся к гипотезе, что за всем этим стоят люди в черном, которые, по всей вероятности, следили за ним до «Виллы Летиция». Сам факт, что он нанес туда визит, должен был стать для них тревожным сигналом, и, как и предвидел Генерал, они воспользовались первой удобной возможностью, чтобы попытаться избавиться от него, обставив все как несчастный случай. Отныне придется передвигаться гораздо осторожнее, постоянно оборачиваясь…

При ближайшем рассмотрении в этом деле есть и светлая сторона, подумал Меццанотте, слушая, как «Красс» продолжает выплескивать свой гнев на весь мир. Если эти люди боялись того, что он может что-то обнаружить, значит, было что обнаруживать. А стало быть, он на правильном пути и, следуя по нему до конца, доберется до них. Жаль только, что при нынешнем положении дел инспектор не имел ни малейшего представления о том, как заставить следствие продвинуться вперед хоть на йоту – пока что оно застряло на мели, словно кит.

Покушение на убийство подтвердило и другое: смерть комиссара Меццанотте неразрывно связана с сокровищами в подземелье. Кто бы ни убил его, это был тот же человек, который пытался захватить драгоценности, хранящиеся у Сынов Тени.

Что касается последних, то ему еще предстояло решить, как с ними поступить. Пока что он формально будет соблюдать свой договор с ними и продолжать попытки выяснить личности людей в черном, поскольку именно среди них, скорее всего, скрывается убийца его отца. Но хотя мысль о нарушении своего слова вызывала у него неприятные ощущения, Рикардо искренне не знал, сможет ли сдержать свое обещание сохранить их существование в тайне. Ему было жаль жителей поселка, большинство из которых являлись безобидными бедняками, желающими просто жить в мире и покое. Ему было странно, что в XXI веке в таком городе, как Милан, живут люди, которые, оказавшись на задворках цивилизованного мира, вынуждены жить под землей, чтобы сохранить хоть каплю достоинства. Каким бы богатым и развитым ни казалось общество, создающее условия для возникновения подобных ситуаций, в нем есть что-то глубоко больное.

Но Меццанотте все еще был полицейским, а Сыны Тени жили под вокзалом вне всяких правил и законов. Он думал, что Генерал был искренен, когда утверждал, что не желает лишь блага и безопасности для своей общины, но знал, что нет ничего, что старик не был бы готов сделать для защиты поселка – и ради этого уже совершал настоящие преступления. Что касается жрицы, то Рикардо также не был убежден в том, что ее намерения совершенно мирные. Было что-то злобное в поведении этой женщины, силу которой он не понимал и не мог оценить. Возможно, это были просто слова, но пламенная речь, которую Маман произнесла во время церемонии, была пропитана темными угрозами. Инспектор не знал, каковы могут быть ее замыслы, но у него сложилось впечатление, что она что-то задумала. Почему, например, она хотела во что бы то ни стало подвергнуть Лауру обряду посвящения? Чем это было для нее? Да, Лаура… Это был еще один вопрос, по которому предстояло принять решение. Рикардо вел себя с ней так, как всегда, он прекрасно это осознавал. В трудные времена он обычно замыкался в себе, исключая даже самых близких людей. То же самое произошло и с Аличе. Продолжая вести себя подобным образом, он рисковал потерять и Лауру…

Однако, к сожалению, сейчас было не лучшее время для начала серьезного романа. Рикардо слишком хорошо знал, каким всепоглощающим может стать его стремление расследовать дело: эта черная дыра поглощала всю его энергию, все мысли, не оставляя места ни для чего другого. И это для него было не просто расследованием. В каком-то смысле можно сказать, что именно для того, чтобы раскрыть это единственное дело, он и стал полицейским. Рикардо поклялся на могиле отца, что выяснит, кто его убил, и когда уже думал, что ему придется смириться с неудачей, неожиданно появился шанс восстановить справедливость – и этот шанс он не мог упустить. Что он мог предложить Лауре в таких обстоятельствах?

И дело было не только в этом. Направление, в котором шло расследование, ставило его на путь столкновения с очень опасными людьми. Если у него и были какие-то сомнения на этот счет, то внедорожника, который чуть не сбил его, было достаточно, чтобы их развеять. И позволить Лауре оставаться рядом с ним означало подвергнуть риску и ее жизнь. Для ее же блага он должен был держать ее на расстоянии.

То, что произошло между ними в подземелье, несомненно, было чем-то особенным. Меццанотте не мог припомнить, чтобы когда-либо прежде испытывал такую непосредственную связь, такое полное слияние с девушкой. И речь шла не только о сексе. Тем не менее – а может быть, именно поэтому – он начал задумываться, не лучше ли порвать со всем этим сейчас, пока все только начинается? Позволить отношениям стать более серьезными, позволить чувствам укорениться означало бы лишь причинить Лауре еще больше страданий в будущем. Так было бы лучше для нее, говорил он себе, но также – и прежде всего – для него самого.

* * *

На следующее утро, когда Рикардо завтракал, сидя за столом в гостиной, он все еще ломал голову над тем, что ему делать с Лаурой. В общем-то, утро уже прошло, учитывая, что было уже за полдень. Накануне вечером, едва адреналин начал выветриваться из его организма, Меццанотте попросту вырубился, забывшись мертвецким сном, – и проспал десять часов подряд.

Когда зазвонил его мобильный телефон, он испугался, что это Лаура. Но на экране было не ее имя, а имя Тицианы Сарти из Государственного архива. Почему она ему звонит? Да еще и в субботу… Может быть, он переборщил с флиртом, пытаясь завлечь девушку, обманывая ее мыслью, что между ними что-то может произойти? Несколько секунд Рикардо не мог решить, отвечать или нет, но потом любопытство взяло верх.

Из динамика мобильного телефона донесся голос молодого архивариуса, переполненный волнением:

– Ты не поверишь, но у меня есть кое-что!

– Отлично, Тициана. Но… что?

– Я продолжала думать о тебе, о твоих словах… и в конце концов сделала это, у меня получилось!

«Боже мой, – подумал Рикардо, – что же она там наделала?» Он смутно припоминал, как в конце их первого телефонного разговора сказал ей, что, по его мнению, такая страстная и блестящая девушка зря оказалась в подобном месте. Так что, теперь она восприняла его слова буквально и уволилась, или что-то в этом роде?

– Что у тебя, Тициана? – робко спросил он.

– Человек, которого ты искал, Драго, – я нашла его.

– Объясни, – сказал Меццанотте, силясь сдержать уже расцветавшую в его груди надежду; сначала надо выяснить, что именно она имеет в виду.

Взволнованным тоном девушка рассказала ему, что накануне, после того как сообщила плохие новости, она очень сожалела о том, что не смогла ему помочь, и не могла перестать думать об этом. Мысль о том, что убийца может оставаться на свободе и безнаказанным, не давала ей покоя. Привыкшая иметь дело с мертвым и уже похороненным прошлым, Тициана никогда не задумывалась о том, что ее работа может повлиять на настоящее. И уж тем более что от этого зависит раскрытие преступления. Она постоянно спрашивала себя, сделала ли все, что могла, и в конце концов отвечала: «Нет». Поэтому рано утром, несмотря на выходной день, вернулась в офис и посвятила время дальнейшему, более глубокому исследованию, не просто изучая заголовки документов, а пролистывая их сверху донизу.

Тициана заметила, что в файлах, касающихся преступлений, за которые Кастрилло был привлечен к ответственности, в качестве его постоянного сообщника несколько раз фигурировал человек, чья фамилия, однако, не была Драго. Порывшись в бумагах, девушка нашла отрывок из протокола допроса, где упоминалась кличка, под которой этот человек был известен в кругах миланского преступного мира. Кличка эта была именно Драго. Проведя проверку, Тициана обнаружила, что список его предыдущих преступлений еще длиннее, чем у Кастрилло.

Но на этом дело не закончилось. Расширив радиус поиска, она наткнулась на еще одно дело, в котором они фигурировали вместе, но не как преступники, а как жертвы. В сентябре 1945 года эти двое подверглись жестокому избиению, в результате которого Кастрилло был парализован, а Драго, доставленный в больницу на грани смерти, не выжил.

– Где это произошло? – спросил Меццанотте.

– Рядом с Центральным вокзалом. Нападавшие так и не были опознаны. Скорее всего, это была месть – одно из многочисленных сведений счетов с фашистами и коллаборационистами, которыми трагически отмечен послевоенный период в нашей стране.

«Это прояснило загадку, почему драгоценности в конце концов остались в хранилище», – сказал себе Меццанотте. Двое чернорубашечников спрятали портфель, выхваченный из рук ювелира, намереваясь позже вернуться и забрать его. Но война продолжалась, и ряд обстоятельств не позволил им сделать это. Они были размещены за пределами города и впоследствии были ранены во время нападения партизан. После освобождения Кастрилло и Драго, скорее всего, были вынуждены какое-то время скрываться. Недолго – судя по тому, каким оказался их конец. Когда спустя несколько месяцев им удалось пробраться в подвал вокзала, портфеля там уже не было, потому что двое маленьких детей забрали его, чтобы поиграть. Двое фашистов пустились по их следам, но безрезультатно. То ли в тот раз, то ли при следующей попытке они были избиты до смерти кем-то, кто, должно быть, узнал в них членов фашистского ополчения. После смерти Драго и инвалидного кресла Кастрилло претендовать на сокровища стало некому.

– Тициана, я просто не знаю, как тебя благодарить! – воскликнул Рикардо, воодушевленный новостями. – Ты буквально воскресила мое расследование. С меня цветы.

– Приглашение на ужин тоже не было бы лишним… – с надеждой предложила архивариус.

– Я бы с удовольствием, – заявил Рикардо таким тоном, за которое ему было стыдно; он чувствовал себя виноватым за то, что обманывал ее. – Но, к сожалению, у меня очень ревнивая подруга. Если б она узнала, что я встречаюсь с кем-то другим, то как минимум переломала бы мне ноги…

Разочарование на противоположном конце линии было ощутимым. Меццанотте уже собирался отблагодарить девушку и дать отбой, стремясь поскорее вернуться к работе, но Тициана удержала его.

– Подожди, я еще не сказала тебе настоящее имя Драго. Разве это не то, что тебе было нужно знать?

– Да, конечно… «Какой я идиот», – упрекнул себя Рикардо. – Как его звали?

Когда Тициана ответила, внутри у него все похолодело. Эти имя и фамилия звучали для него знакомо. Очень. Он вспомнил зловещее предчувствие, возникшее у него перед тем, как вытащить из шкафа коробки с материалами расследования по делу его отца. Слишком поздно… Как только крышка ящика Пандоры была поднята, ничто не могло остановить хаос, развязанный выбравшимися наружу демонами.

* * *

Солнце пробивалось сквозь планки все еще закрытых ставней. Снаружи был день. В комнате же, казалось, ночь никогда не кончалась. Свернувшись калачиком на своем футоне, Лаура сняла футболку, в которой обычно спала, и одной рукой лихорадочно ощупывала свое обнаженное тело, покрытое теперь обширными участками разодранной до кровавой корки кожи, словно что-то искала. В другой руке она держала длинные швейные ножницы. Ее волосы были спутаны, под глазами залегли темные круги, лицо было покрыто слезами и потом.

Наконец она нашла то, что искала. Прижала два пальца к животу, намечая точное место, хотя на первый взгляд там ничего не было. Занесла ножницы дрожащей рукой. Она колебалась. С гримасой, выдававшей, каких огромных усилий ей это стоило, поднесла одно из лезвий к коже – и тут же отдернула его. И так несколько раз. Стиснув зубы, Лаура заставила себя прижать острие к плоти и сделала небольшой порез, из которого вытекло несколько капель крови. Как ни старалась, она не могла продвинуться дальше. Наконец девушка сдалась со стоном разочарования. Она отшвырнула ножницы, бросилась на подушку, спрятала лицо в ладонях и разразилась рыданиями.

Как ей удалось довести себя до такого состояния?

Накануне вечером, прямо на вокзале, пока Кардо разговаривал по телефону, ее кожа снова начала невыносимо зудеть. Из-за этого – а также из-за разочарования его поведением – Лаура больше не захотела ждать и убежала.

Дома ее недомогание лишь усилилось. Мигрень не давала ей покоя, головокружения следовали одно за другим, ощущение странности и нереальности происходящего стало распространяться на все ее тело; преследовавшая ее тень мелькала на каждой стеклянной или металлической поверхности, мимо которой она проходила.

Хуже всего, однако, был зуд, все более настойчивый и неконтролируемый. Слишком сильный, чтобы его можно было объяснить обычной сухостью кожи. То, как внезапно он появлялся, то в одном месте, то в другом, переходя по непредсказуемым траекториям, убеждало девушку, что его вызывает что-то скрытое внутри нее. Нечто живое, что – бог знает как – проникло под ее кожу и теперь бродит по всему ее телу. Лаура не знала, что это может быть: насекомое, червь, возможно крошечная змея… Ощущать, как оно вгрызается в ее плоть, было ужасно и отвратительно.

После кошмарной бессонной ночи и утра, проведенного в темноте в своей комнате, в какой-то момент отчаявшись, Лаура подумала, что единственное решение – вырвать эту отвратительную тварь из своего тела. Но вот теперь не могла этого сделать.

Она разваливалась на части, как физически, так и психически, и не могла понять, почему. Она была уверена только в двух вещах. Во-первых, в этом повинен не «дар». Во-вторых, она по-настоящему сходит с ума.

«Может ли это быть моей судьбой?» – спрашивала себя Лаура, видя, как на глазах исчезает всякая надежда наконец начать нормальную жизнь, и снова ощущая отчаянное одиночество. У нее не было никого, к кому можно было бы обратиться за помощью. Об отце и матери не шло и речи – они не задумываясь отправили бы ее в какую-нибудь суперклинику для богатых, в одно из тех мест, где ты знаешь, когда войдешь, но не знаешь, когда выйдешь, и уж тем более каким выйдешь. Лаура уже видела, как это происходит. Психические расстройства не были редкостью среди отпрысков миланской аристократии. Деньги защищают от многих вещей, но не от себя самого и твоих слабостей. Напротив, зачастую они еще больше ломают мозги. Девушка вспомнила одного из своих школьных одноклассников, Парини, который был помещен в одну швейцарскую клинику с тяжелой формой депрессии. Вернувшись в класс после шести месяцев электрошоковой терапии, он был тенью самого себя, похожим на зомби, послушным и покорным… Нет, к родителям нужно обращаться лишь в самом крайнем и безвыходном случае.

Что касается Кардо, то его мысли сейчас явно в другом месте. Накануне, на вокзале, когда он оставил ее, чтобы принять звонок, Лаура услышала женское имя. У него есть еще одна девушка? Возможно ли, что Лаура так откровенно не поняла его намерения и чувства? И то, что произошло между ними, ничего особенного для него не значило? Что она была лишь одной из многих?

* * *

Что лучше – горькая правда или вообще никакой правды? Меццанотте всегда считал, что знает ответ на этот вопрос. Теперь он уже не был в этом уверен. Он успокаивал себя тем, что любой ценой восстановит справедливость в отношении своего отца, но никогда не задумывался о том, что за это потребуется заплатить настолько высокую цену.

В деле о смерти его отца всегда существовал один неотвеченный вопрос – и у Рикардо, и у других, – но никто не решался задать его вслух. Трудно было объяснить, как комиссар Меццанотте мог попасть в такую ловушку. Человек с его опытом никогда не пошел бы в заброшенный сарай, где его тогда убили, не приняв надлежащих мер предосторожности. Если только тот, кто вызвал его туда, не был его хорошим знакомым, кому он доверял. Например, полицейским – что объяснило бы и умение заметать следы, и знание следственных методов и процедур, и абсолютную сдержанность, с которой комиссар вел свое расследование: если он подозревал коллегу, то должен был быть полностью уверен, прежде чем обвинить его публично. Но не было ни малейших оснований для того, чтобы озвучить эти подозрения.

До сегодняшнего дня.

Услышав имя из уст молодого архивариуса, Меццанотте еще какое-то время надеялся, что это не более чем странное совпадение. Но быстрой проверки в ЗАГСе оказалось достаточно, чтобы подтвердить, что это не так. Сообщника Тито Кастрилло звали Гвидо Фабиани, и то, что он носил эту знакомую фамилию, не было случайностью. Драго был дедушкой Ванессы Фабиани, жены Томмазо Карадонны.

Если Меццанотте и подозревал, что убийца его отца служил в полиции, но чего он никогда не предполагал даже отдаленно, так это того, что он мог быть так близок к нему. Возможность того, что Карадонна имеет отношение к убийству, была неправдоподобной и шокирующей. Господи, да он же был одним из «трех мушкетеров»! Он, Дарио Вентури и Альберто Меццанотте были скорее братьями, чем просто друзьями. Они ежедневно без всяких сомнений отдавали свои жизни в руки друг друга и неоднократно спасали друг другу жизнь. Они делились всем – радостями и горестями, успехами и неудачами, как на работе, так и вне ее. Сам Рикардо считал Карадонну одним из членов своей семьи, кем-то между дядей и старшим братом. Он любил этого человека. И во время похорон отца все время стоял рядом с ним, поддерживая его…

Инспектор не мог в это поверить. Просто не мог. Все внутри него восставало при мысли о том, что Томмазо может быть повинен в таком ужасном и мерзком предательстве. Искушение напиться до состояния комы было непреодолимым – к счастью для Рикардо, в доме больше не было ни капли алкоголя.

В то же время какая-то часть его мозга – полицейская часть – не могла не рассматривать эту гипотезу. Карадонна всегда жил не по средствам, вечно сорил деньгами и быть азартен как черт. Основанной им фирме постоянно что-то угрожало. Сколько раз Рикардо слышал рассказы о том, что по характеру и поведению Карадонна слишком похож на преступников, за которыми охотится. Он часто бывал в их среде. Поговаривали даже, что какое-то время он делил женщину с бандитом Валланзаской. Затем было мутное дело, которое привело к его увольнению из полиции в 1994 году, о котором сам Карадонна отказывался говорить и о котором его отец и Вентури предпочитали не упоминать, – но, судя по слухам, ходившим по Главному управлению полиции, имел место эпизод, связанный с коррупцией, который был скрыт руководством, чтобы не пятнать репутацию «мушкетеров». Кроме того, учитывая, что его охранная компания контролировала супермаркет вокзала, для Карадонны было бы относительно просто отправить команды вооруженных и хорошо обученных людей для обыска подземелий. Рикардо только сейчас обратил внимание на это обстоятельство, но единственным из всех знакомых ему людей, кто после его возвращения из подвалов не спросил, как у него дела, был Карадонна. Почему? Возможно, потому, что появление Меццанотте не доставило ему особой радости…

Если б он каким-то образом, через свою жену, узнал о существовании клада, подобное богатство в виде драгоценных камней и украшений раз и навсегда разрешило бы его вечные финансовые трудности. Как далеко он был готов зайти, чтобы заполучить его?

Чем больше Рикардо думал об этом, тем сильнее пронзительное чувство разочарования смешивалось в нем с тупой бурной яростью. Он ударил обоими кулаками по столу, за которым сидел, один раз, потом еще один, еще и еще, опрокидывая, а затем и сбрасывая на пол все: мобильный телефон, чашку, сахарницу, пакет молока, пакет с печеньем… Он продолжал делать это, не обращая внимания на боль в руках, даже стремясь к ней, физической боли, в тщетной надежде, что она заглушит боль внутреннюю, пока грубая деревянная столешница не затрещала, угрожая расколоться надвое.

Зарычав как раненый зверь, Рикардо вскочил на ноги, оттолкнув стол с такой силой, что тот влетел в стену. Затем, словно силы внезапно покинули его, рухнул на пол, вцепившись руками в волосы.

Сколько часов он провел на полу? Рикардо не мог точно сказать. Но когда он немного успокоился и сумел наконец подняться, в квартиру уже прокрались вечерние тени.

Что ему было делать? Какими бы ужасными ни были его подозрения, не имелось никаких доказательств прямой или косвенной причастности Карадонны к смерти его отца. Нужно во всем удостовериться, чтобы больше не сомневаться…

Ноющими от боли руками Рикардо взял мобильник и выбрал нужный номер в адресной книге. Он хотел встретиться с Карадонной лицом к лицу. Он хотел иметь возможность посмотреть ему прямо в глаза и увидеть, что тот не имеет к этому никакого отношения. Если б Томмазо лгал, он бы это понял. Тогда ему пришлось бы выбить из него признание. Вместе с зубами, если потребуется.

Меццанотте сделал несколько длинных вдохов, прежде чем нажать кнопку вызова, пытаясь извлечь откуда-то изнутри себя достаточно хладнокровия и отстраненности, чтобы выдержать этот разговор, не выдав себя.

– Кардо, как приятно тебя слышать! Знаю, я должен был позвонить тебе. Уже несколько дней как собираюсь – но здесь, в офисе, была адская неделя… Я читал о тебе в газетах, а потом Дарио мне все рассказал. Я имею в виду, ты снова это сделал: спас девушку и поймал плохого парня… Если ты будешь продолжать в том же духе, то в конце концов затмишь нашу былую славу. Но скажи мне, как ты?

Старый добрый Карадонна, непостоянный и ненадежный, забывающий о юбилеях и опаздывающий на встречи, но затем пускающий в ход свое обаяние и умудряющийся все исправить… Однако на этот раз, если б его вина была доказана, о прощении не могло быть и речи.

– Я в порядке, – сказал Рикардо сквозь стиснутые зубы, нейтральным и ровным тоном, стараясь не выдать того, что кипело у него внутри. – Послушай, Томмазо, мне нужно с тобой поговорить. Можем ли мы встретиться завтра?

– Разумеется. Как насчет того, чтобы поужинать вдвоем? Мы давно этого не делали. И ты мне все расскажешь… Здесь, рядом со мной, есть новая траттория, совсем неплохая.

– Нет, пораньше. Утром можешь?

Может быть, это прозвучало слишком резко… Несколько секунд длилось молчание. Когда он ответил, голос Карадонны звучал немного иначе. Более серьезно. Даже более настороженно. Или так ему показалось?

– Хорошо. Где?

– «Монументале», в восемь тридцать. Перед папиной могилой.

– На кладбище? – Нетрудно было понять, какое недоумение вызвало это предложение у Карадонны. – Да, хорошо. Но ты не хочешь сказать мне, что…

– Тогда до завтра, – коротко отрезал Рикардо.

Лишь положив трубку, он смог дышать спокойнее.

* * *

Вода была теплой и успокаивающей. Погрузившись в нее и раскинув руки, Лаура позволила течению реки увлечь себя, а сама тем временем бездумно наблюдала за тем, как солнечные лучи играют в прятки в листве деревьев, выгибающихся над берегом и создающих над ней плотный полог. Вокруг раздавалось пение птиц, а из глубины леса время от времени доносился крик какого-нибудь животного. Спокойствие и безмятежность, окружавшие Лауру, наполняли ее благодарностью и легкостью.

Внимание девушки привлекли два каких-то летающих животных, занятых, судя по всему, танцем ухаживания. Они были настолько малы, что сначала Лаура решила, что это стрекозы или бабочки, но, разглядев их получше, поняла, что это крошечные птички. У них были длинные тонкие клювы и крылья, которыми они так быстро махали, что те превратились в размытые ореолы по бокам маленьких тел, покрытых разноцветными перьями. Птички несколько мгновений неподвижно висели в воздухе, а затем возобновили свое движение туда-сюда молниеносными рывками.

«Как же они называются? – задумалась Лаура. – Ах да, колибри…»

Она восторженно продолжала следить за ними. Внезапно вокруг резко стемнело, словно на солнце набежали тучи. Колибри исчезли. Лаура плыла дальше, но чары этого волшебного места уже рассеялись, и ею начало овладевать беспокойство. Ее насторожило то, что птицы и другие животные замолчали, оставив над рекой тяжелую, гнетущую тишину. Все вокруг будто задрожало. Лауре показалось, или температура и вправду упала на пару градусов?

Она поплыла к берегу. Почувствовав чье-то прикосновение к своему телу, не стала разбираться с тем, что это было, а, тяжело дыша, поплыла еще быстрее. Недостаточно быстро… Что-то твердое и скользкое обвилось вокруг ее ног, опутав их. Лаура опустила взгляд. Со дна реки поднимались какие-то лианы, а может, корни, корявые и поросшие водорослями. К своему ужасу, девушка осознала, что эти растительные волокна шевелятся, словно живут собственной жизнью, все больше и больше переплетаясь с ее телом…

Испугавшись, Лаура попыталась отбиться от них, но безуспешно. Почувствовав, что ее тянут вниз, она начала задыхаться. Ей все труднее было держать голову над водой, и она несколько раз чуть не захлебнулась – а неизвестная сила тащила ее все глубже. Борясь изо всех сил, чувствуя, что ей не хватает воздуха, а силы на исходе, Лаура наконец смогла выплыть на поверхность. Выкашливая воду, она жадно втянула воздух в легкие.

И тут она увидела ее, неподвижно стоящую посреди реки. Молодую женщину. Голую, если не считать золотых украшений – ожерелья, нескольких колец и браслетов, заколки; ее янтарная кожа светилась в полумраке. Сначала Лаура подумала, что женщина сидит на плавающем стволе дерева; потом ствол зашевелился, раскрыв длинные, ощетинившиеся зубами челюсти, и она поняла, что это крокодил.

Женщина, чья красота была какой-то потусторонней, глянула на нее с улыбкой, полной доброжелательности и заботы.

– Эй! – крикнула Лаура. – Пожалуйста, помоги мне!

Женщина осталась на месте. Лаура заметила, как шевельнулись ее губы. Она что-то говорила, но из ее рта не вырывалось ни звука, или, по крайней мере, Лаура ее не слышала.

– Я не понимаю, говори громче, – хныкала она. – Умоляю тебя, помоги мне, я тону…

Женщина на крокодиле не выказала ни малейшего намерения прийти ей на помощь. Пока лианы продолжали тянуть ее вниз, она продолжала улыбаться Лауре, беззвучно шевеля губами. Но теперь ее улыбка уже не была такой доброжелательной. Божественно безразличная, женщина смотрела, как Лаура тонет, и было в этом безразличии что-то нечеловечески свирепое.

Что-то сильно рвануло Лауру за ноги – и потащило ко дну…

Девушка открыла глаза. Где она? Дезориентированная и растерянная, Лаура огляделась. Будильник на прикроватной тумбочке показывал 7:32 утра, воскресенье 15 июня 2003 года.

Постепенно, вместе с зудом и прочим дискомфортом, к ней вернулось ощущение реальности. В конце очередного ужасного дня, в течение которого Лаура даже подумывала о том, чтобы спрыгнуть с балкона своей комнаты, чтобы покончить с этим испытанием, вечером она потеряла сознание. Но теперь, когда снова проснулась, все начнется сначала, как прежде, если не хуже, подумала она, безжалостно царапая место, где отвратительный паразит возобновил движение под ее кожей. Было ли это правдой, или она просто вообразила себе это, не имело никакого значения.

Лаура выудила из памяти приснившийся ей кошмар. Он был настолько ярким, что она помнила каждую его деталь. Что хотела сказать ей эта загадочная женщина? Перед глазами все еще стояло ее прекрасное и жестокое лицо. Лаура сосредоточила свои воспоминания на губах женщины, пытаясь понять, что та говорила…

Приди ко мне.

Больше ничего. Она просто повторяла эти слова снова и снова: «Приди ко мне, приди…»

«О мой Бог, – вдруг подумала Лаура, – возможно ли, что…»

Это показалось ей откровенно абсурдным, но в том состоянии, в котором она находилась, девушка не могла пренебрегать ничем. Она встала и принялась на цыпочках бродить по спящей квартире в поисках всего, что ей могло понадобиться. Она только надеялась, что не забудет что-то важное. Вскоре на полу ее комнаты скопилась куча самых разнообразных предметов.

Лаура открыла платяной шкаф и освободила от одежды один из ящиков. Для ее родителей было лучше оставаться в неведении, а это место, похоже, было вполне себе потайным. Она разложила вещи из ящика, затем принялась искать кое-что еще. Не найдя искомого, испугалась, что потеряла его или что уборщица выбросила его, приняв за мусор. Едва вернувшись из полиции, она куда-то засунула эту вещь – и теперь никак не могла вспомнить, куда именно.

Наконец, к своему огромному облегчению, Лаура нашла его на дне тумбочки: пакет, который жрица с обезображенным лицом дала ей незадолго до того, как они покинули подземный поселок. Она взяла его, перерезала веревку, которой он был перевязан, и развернула тканевую обертку.

Там девушка нашла браслет из стеклянных бусин, который был на ней во время церемонии посвящения, и маленькую бело-голубую вазочку – уменьшенную копию того сосуда, что она видела на алтаре Мами Вата в святилище. В ней лежал мешочек, наполненный травами и другими священными ингредиентами, которые, активируемые ритуалами и молитвами, должны были сделать фетиш продолжением божественности в физическом мире, позволяя установить связь с богиней. Лаура надела браслет на запястье и положила маленькую вазочку в ящик, где уже лежали серьги, держатель для пудры, старая куколка из ее детства, тюбик помады, несколько конфет и пара свечей.

Она критически оглядела результат: всего, что нужно, не было, но для начала сойдет и это – по крайней мере, так она надеялась. Лаура все еще не могла поверить в то, что недуг, от которого она страдает, является следствием того, что она еще не засвидетельствовала свою преданность Матери Вод, как она обязалась сделать во время инициации. Теперь же, чтобы избавиться от этой напасти, она была готова на все. Девушка села перед шкафом, скрестив ноги, зажгла свечи, затем капнула в вазочку несколько капель джина из бутылки, взятой в шкафу, и духо́в из бутылочки, найденной в ванной. Маман говорила ей, что, если она не намерена просить у богини какую-то особо крупную услугу, ей не нужно предлагать ей кровь.

Лаура попыталась вспомнить то, что рассказывала ей жрица о проведении ритуала, проклиная себя за то, что была так невнимательна. Когда ей показалось, что она ясно вспомнила слова, которые нужно произнести, девушка закрыла глаза и приступила к молитве.

* * *

Ночью, видимо, прошел ливень, но к тому времени когда Рикардо сел в машину, небо уже полностью очистилось. На просторном дворе перед кладбищем, где флористы все еще заканчивали раскладывать свои товары вокруг киосков, блики солнца превращали воду в лужах в расплавленное золото, а от влажного асфальта поднимались завитки пара.

Меццанотте принял все необходимые меры предосторожности и теперь сидел в своей «Панде», незаметно припаркованной на безопасном расстоянии, как бы охраняя въездные ворота «Монументале». Он приехал за несколько минут до открытия, чтобы подвергнуть каждого входящего тщательному осмотру и выяснить, нет ли среди обычных посетителей людей Карадонны, намеревающихся подстроить ему ловушку. Он не хотел закончить так же, как его отец, – если ошибкой комиссара была самоуверенность, то он ее не повторит.

Томмазо Карадонна появился в 8:32. Он был один. До этого на кладбище не было никого, кто мог бы вызвать у Рикардо подозрения. Тот смотрел, как Карадонна своей элегантной походкой пробирается сквозь непроницаемый золотистый туман, висевший над площадью. Подождав минут десять, Рикардо последовал за ним внутрь, дабы убедиться, что тот никого не привел с собой. В очередной раз убедился в том, что магазин его «Беретты» полон, патрон загнан в патронник, а предохранитель снят. Руки всё еще болели – от предплечий до ладоней на них красовались фиолетовые синяки, – но не настолько, чтобы помешать ему держать пистолет. Меццанотте засунул его обратно за пояс джинсов и вышел из машины.

Неторопливо шагая к воротам и оглядываясь по сторонам, он размышлял, чего именно жаждет. Справедливости или мести? На протяжении многих лет Рикардо часто представлял себе момент, когда наконец найдет убийцу своего отца. Он представлял, как скручивает руки за спиной убийцы, чтобы надеть на него наручники, или, сидя в зале суда, слушает, как судья зачитывает приговор. Но он не учел остроту чувств, которые охватят его, как только убийца перестанет быть абстрактной идеей и обретет имя и лицо, особенно если эти имя и лицо будут принадлежать не совершенно незнакомому человеку, а тому, кто всегда пользовался его любовью и уважением…

Как он поступит, если сейчас получит подтверждение вины Карадонны? Арестует его и потащит в полицейский участок, как и следует поступить, или, ослепленный яростью и ненавистью, выпустит в него весь магазин прямо на месте? Рикардо не знал. Честно говоря, если б он попытался заглянуть внутрь себя, то не смог бы предсказать, чем все закончится…

3

Вымытый ночным дождем мрамор гробниц и часовен ярко блестел в разреженном воздухе, все еще полупустынные гравийные дорожки были усеяны лужами, а верхушки деревьев – на «Монументале» не было кипарисов, вместо них были хвойные деревья, липы, тисы, кедры – шелестели на ветерке, демонстрируя насыщенный ярко-зеленый цвет. Прежде чем выйти к месту встречи, Меццанотте сделал широкий круг, осматривая окрестности, дабы убедиться, что его не поджидают неприятные сюрпризы. Прежде чем появиться, он некоторое время постоял, наблюдая за Карадонной издалека, спрятавшись за надгробием рядом с причудливой бронзовой статуей бородатого старика, лежащего полуобнаженным на каменной плите с двумя сложенными крыльями, растущими из спины, с длинной косой в руке и страданием на лице.

Стоя рядом с могилой человека, с которым он вошел в легенду и который, кстати, был шафером на его свадьбе, человек, возможно, хладнокровно убивший его, оглядывался по сторонам, время от времени поднимая рукав своего дизайнерского пиджака, чтобы посмотреть на часы. Признак нервозности или просто оправданное нетерпение из-за опоздания Меццанотте?

Широкие плечи, волевая челюсть, непокорная челка на лбу… Его кинозвездная красота обременилась морщинами и несколькими лишними килограммами. Ходили слухи, что в лучшие годы Томмазо достаточно было лишь бросить на женщину взгляд своих ясных, дерзких голубых глаз, чтобы она его захотела. Даже Аличе однажды, будучи пьяной, призналась Рикардо, что, несмотря на его почтенный возраст, думает о нем.

Ни под мышками, ни за спиной у Карадонны не было никаких выпуклостей, указывающих на наличие оружия, но у Меццанотте все равно не было уверенности, что он не вооружен.

Когда он вышел к могиле отца, мышцы у него были настолько напряжены, что нормальная походка давалась ему с трудом.

– Извини, машина не заводилась. Пришлось «прикуривать» аккумулятор, – оправдывался Рикардо, на автомате обнимаясь с Карадонной.

– Ты все еще ездишь на этой развалюхе? Когда уже соберешься поменять ее на что-нибудь достойное? Погоди, я покажу тебе новый «Сааб», который недавно арендовал, – воскликнул Карадонна с веселостью, которая звучала немного искусственно.

Они поговорили о недавнем подвиге Меццанотте, но из-за неразговорчивости последнего тема вскоре была исчерпана.

– Так в чем дело, Кардо? – спросил Томмазо, став серьезным. – Почему ты так срочно захотел увидеть меня? И почему именно здесь?

Почему? По правде говоря, инспектор и сам толком не знал этого – идея пришла ему в голову внезапно, и он осуществил ее без раздумий. Возможно, он наивно полагал, что перед этой могилой будет труднее лгать о человеке, которого Томмазо предал и убил… Но, разумеется, сказал он вовсе не это.

– Я возобновил расследование смерти отца, – ответил Рикардо и быстро глянул на Карадонну, следя за его реакцией.

Тот выразил некоторое удивление, но не более того.

– Вот как? Я думал, уже нет надежды вывести этого ублюдка на чистую воду…

– У меня есть новая зацепка. Пока рано праздновать победу, но я думаю, что это действительно может к чему-то привести, – сказал Рикардо, не отрывая глаз от его лица.

Карадонна не дрогнул, даже чуть-чуть. Но если это был он, то, конечно же, знал, что это за зацепка и что она указывает в его сторону.

– Это прекрасная новость, – сказал он наконец, откинув со лба светлый локон, – но… ты уверен? Что думает Дарио? Он уже в курсе?

«Тебя беспокоит, что я уже рассказал об этом другим?» – устало подумал Меццанотте. Он посмотрел на фотографию комиссара, прикрепленную к темному камню. Если это сделал Карадонна, то что должен был чувствовать его отец, когда на него наставил пистолет один из его самых близких и старых друзей? Разочарование, неверие, грусть, презрение, сострадание, гнев?.. Как раз гнев и возобладал сейчас в Рикардо.

– Я хотел бы задать тебе пару вопросов, – сказал он, не отвечая Томмазо, понизив голос до рычания, мрачного, как гром за линией горизонта.

– То немногое, что знал, я рассказал еще давно… Но если тебе кажется, что это может быть полезно, просто спроси.

– Где ты был утром шестого июня девяносто восьмого года? Думаю, в то время тебя никто об этом не спрашивал.

– Где я был? – загремел Карадонна, застигнутый врасплох. – Какого черта кто-то должен был меня об этом спрашивать? Кардо, да что с тобой такое? Это что, шутка?

– Это был тот день, Томмазо, – на случай, если ты не помнишь, – когда его убили, – проворчал Меццанотте. – Где ты был, когда кто-то выпустил в него три пули?

Вены на его шее вздулись, все тело дрожало. Кто, кроме Карадонны, мог знать о существовании сокровищ и обладать средствами, чтобы исследовать подземелья вокзала в их поисках? Конечно, это был он. Устранив дочь Кастрилло, Карадонна без малейших колебаний убил ее отца, поскольку тот собирался разоблачить его, а затем приказал своим головорезам убрать с дороги Рикардо, по той же причине. Все сходилось. Просто Меццанотте не хотел в это верить, ибо такая правда раздавила бы его.

– Я очень хорошо это помню, – поизнес Карадонна, теперь заметно взволнованный. – Мы встречаемся здесь каждый год в этот день, если ты забыл. Я не понимаю, к чему ты клонишь…

– Это простой вопрос, Томмазо, – упрямо настаивал Меццанотте. – Ты ответишь мне или нет?

– Нет, не отвечу. Это дерьмовый вопрос, и он не заслуживает ответа. При всей моей любви к тебе, Кардо, я не позволю тебе говорить со мной в таком тоне!

Меццанотте схватил его за лацканы дорогого пиджака и притянул к себе.

– И все же ты ответишь мне сейчас, черт возьми. Где ты был в тот день, а? У тебя есть алиби или нет?

– Да ты с ума сошел! Как ты можешь всерьез думать, что я…

Благие намерения Меццанотте держать себя в руках определенно потерпели крах. Он был в такой ярости, что даже тоненький голосок в его голове не посмел вставить ни слова, когда Рикардо прижал Карадонну к надгробию, и, вытащив «Беретту», сунул ее ему под подбородок.

– Давай, отрицай это, – прорычал он в лицо Томмазо; глаза его налились кровью. – Отрицай, что это был ты, здесь, над его трупом, если посмеешь…

– Кардо, ты сошел с ума? Прекрати, отпусти меня…

– Как ты мог, мерзкий ублюдок, как ты мог? Именно ты…

Прижавшись щекой к гладкому, холодному мрамору гробницы, ощущая еще более холодную сталь пистолета на своей шее, Карадонна побледнел, поняв, что Рикардо настроен решительно и может застрелить его – он способен на это. Теперь в его широко раскрытых глазах читался страх.

– Я не делал этого, черт, я не делал этого! – задыхаясь, кричал он. – Я не мог! Я всем обязан Альберто, он буквально спас мою задницу. Без него я сегодня был бы в тюрьме…

Меццанотте не отодвинул пистолет ни на миллиметр. Его палец дрожал на спусковом крючке. Он бросил еще один взгляд на фотографию отца на надгробии, словно ожидая, что по хмурым чертам его лица сможет прочитать, каких действией тот от него ждет. Но этого не произошло.

– O чем, черт возьми, ты говоришь? – спросил он наконец.

Карадонна выложил все начистоту; его голос слегка дрожал из-за ствола «Беретты», прижатого к горлу. За несколько месяцев до увольнения из полиции он получил верную информацию о скачках и поставил на заезд большую сумму – больше, чем мог себе позволить, – у одного из букмекеров, ведущих процветающий подпольный букмекерский бизнес на ипподроме. Однако скачки прошли не так, как планировалось, и Карадонна оказался в минусе на несколько миллионов лир. Ему предложили другой способ погасить долг, избежав визита сборщиков платежей: поделиться информацией о ведущемся расследовании деятельности одной мафиозной организации. Поначалу Томмазо поддался на шантаж, но когда его попросили припугнуть коллегу, отвечающего за расследование, он во всем признался комиссару Меццанотте. Тот пообещал все уладить – при условии, что Карадонна согласится выступить в роли двойного агента, чтобы раз и навсегда покончить с бандой, навсегда завяжет с азартными играми и, наконец, уйдет в отставку. И комиссар сдержал свое слово – когда дело было сделано, дал понять, что Карадонна с самого начала выполнял задание под прикрытием.

– Я вышел из этой истории чистым лишь благодаря ему, а позже он помог мне организовать мой бизнес. Я никогда не смогу быть достаточно благодарен ему за все, что он для меня сделал. Так какого хрена я должен был его убивать, а?

– Какого? А драгоценности? У тебя опять кончились деньги, и ты хотел захватить сокровища, спрятанные под вокзалом, но он встал у тебя на пути…

– О чем ты говоришь? Я ничего не знаю ни о каких драгоценностях, и у меня нет особой нужды в деньгах. Компания – постоянный источник стресса, но в последнее время дела идут не так плохо; если хочешь, я покажу тебе балансовые отчеты. А с тех пор, как я перестал играть в азартные игры, состояние моих финансов весьма приличное – давай, проверь мои банковские выписки. И потом, черт возьми, Кардо, если б это был я, ты думаешь, я появился бы здесь один и безоружный? Меня можно назвать кем угодно, но уж точно не дураком…

Не прекращая держать Карадонну на мушке, Меццанотте обыскал его свободной рукой, пошарил под курткой, пощупал между ног и задрал брюки, дабы убедиться, что у него нет оружия на лодыжках.

Томмазо говорил правду. При нем не было ничего, даже перочинного ножа. И самое главное, сколько бы враждебности ни испытывал к нему Рикардо, он не мог не признать, что Карадонна казался искренним. Ни в его словах, ни в языке тела не было ни одного из признаков, свидетельствовавших о том, что он лжет.

* * *

Карадонна поправил одежду и волосы. Затем посмотрел на Меццанотте, стоящего рядом опустив глаза и вытянув руки по бокам. В правой у него все еще был пистолет.

– Давай, убери пушку и пойдем отсюда, – сказал он. – Мне нужно выпить.

Час спустя они сидели у одного из окон бара «Радецки» на углу Ларго Ла Фоппа и Корсо Гарибальди. На столе – два бокала и бутылка односолодового виски, уже пустая на три четверти. Всегда многолюдный, начиная с часа аперитива[40], утром бар был довольно тихим. Кроме них, здесь находилось, наверное, не более дюжины посетителей, которые в основном расположились на улице, чтобы насладиться солнечным светом до наступления жары. Официант не стал морщить нос, принимая их заказ, вряд ли уместный в это время суток, и обслужил их без единого слова.

На этот раз настала очередь Меццанотте выложить все начистоту. Он вкратце изложил Карадонне, как обнаружил имя Кастрилло в пещере под вокзалом, и более подробно рассказал о том, как, начиная с этого момена, обнаружил связь между сокровищами в подземелье и убийством своего отца, и установил родство Ванессы с одним из двух чернорубашечников, укравших драгоценности.

– Давай начистоту: я все еще зол на тебя, – предупредил его Карадонна, когда Рикардо закончил; его лицо только начало приобретать естественный цвет. – Есть лишь одна причина, которая удерживает меня от того, чтобы разбить тебе лицо: если б я был на твоем месте и узнал то, что узнал ты, то, скорее всего, поступил бы еще хуже. Я достаточно честен, чтобы признать это.

– Честен… – с гримасой повторил Меццанотте. – Ты действительно передавал секретную информацию этим бандюкам?

Карадонна опустил взгляд в свой бокал, словно блики цвета старого золота, которые янтарная жидкость проецировала на стекло, могли вдохновить его на правильный ответ.

– Это… – сказал он наконец. – Это было не очень хорошее время для меня. После того, как наши мушкетерские пути разошлись, у меня начался кризис. Я слишком много пил, играл в азартные игры и заключал пари. Со всеми деньгами, которые я задолжал им, они держали меня за яйца. В общем, я не рассказал им всего, только самый минимум. И, как только они подняли ставку, обратился к Альберто…

– Не могу поверить, что уважаемый комиссар Меццанотте прикрыл тебя.

– Твой отец был человеком твердых принципов. Возможно, слишком твердых. Но он понял мою ситуацию и предложил мне шанс искупить свою вину на определенных условиях. Для друга он тоже был способен на поступки за рамками правил.

Рикардо покачал головой.

– Для друга, но не для его единственного сына, – с горечью заметил он. – Он не позволил бы мне выкрутиться. Никогда.

– Сколько раз я уже повторял это тебе, Кардо: Альберто любил тебя. Если он был строг с тобой – а он перегибал палку время от времени, я это признаю, – то только потому, что хотел, чтобы ты вырос достаточно смелым, чтобы смотреть миру в лицо. А в глазах полицейского мир – это темное место, полное подводных камней, теперь ты это тоже знаешь.

– Вот как? Он когда-нибудь говорил тебе, что любит меня?

– Нет, не прямо. Он был не из тех людей, кто проявляет свои чувства, не говоря уже о том, чтобы говорить о них. Но я уверен, что так и обстояло дело. Просто ему было трудно это показать – отчасти из-за его характера, а отчасти потому, что ты слишком напоминал ему твою мать. Ты был очень похож на нее, особенно в детстве. Каждый раз, когда Альберто смотрел на тебя, он видел в тебе ее, и боль от потери возобновлялась.

Меццанотте уже слышал эту историю как от Карадонны, так и от Вентури, но не мог в нее поверить. Первые несколько лет, возможно, это было правдой, но правильно ли то, что после этого отец не нашел повода проявить к сыну хоть малейшую привязанность, ни единого раза?

– А, неважно, – сказал он, махнув рукой. – Факт остается фактом: его убийца идет по следу сокровищ, спрятанных под Центральным вокзалом двумя фашистами, один из которых был дедом твоей жены.

– Да, черт возьми, абсурдная история… Слушай, я признаю, что это необычное совпадение, но само по себе оно ничего не доказывает. Кто сказал, что Ванесса что-то об этом знает?

– Ты действительно уверен, что она никогда не говорила тебе об этом? Даже намека не было?

По-голливудски красивое лицо Карадонны омрачила тень. Он сделал щедрый глоток виски, а затем признался, что на самом деле не так уж много разговаривает с женой. Их брак уже давно развалился, и даже если на публике они поддерживают видимость, то дома живут практически раздельно, даже не спят в одной постели. Он сам виноват, признал Томмазо. В темные годы перед уходом из полиции, помимо того, что он втянул ее в свои финансовые проблемы, так еще и пренебрегал ею и неоднократно предавал ее. Между ними что-то сломалось. Карадонна не знал наверняка, но давно подозревал, что у нее есть любовник.

– Что, ты не знаешь наверняка? – изумился Меццанотте. – Ты никогда не пытался выяснить? С твоей-то работой ты мог бы просто посадить кого-нибудь из своих людей ей на хвост…

– Дело в том, что я не хочу знать. Если б у меня было подтверждение этого, я должен был бы действовать соответственно – например, оставить ее, подать на развод, – но не чувствую себя готовым к этому. Несмотря ни на что, я все еще люблю Ванессу. После возвращения к нормальной жизни я был полон решимости вернуть ее. И не совсем потерял надежду на успех… В любом случае, я считаю совершенно немыслимым, что Ванесса причастна к смерти Альберто.

– Она не обязательно непосредственно причастна, – ответил Меццанотте. – За этим может стоять кто-то, кто узнал об истории с драгоценностями от Ванессы, а затем действовал за ее спиной. Когда вы с ней познакомились, разве она не общалась с плохими людьми? Она работала в подпольном игорном притоне, контролируемом преступным миром, верно?

– Только потому, что ее заставили, чтобы расплатиться с долгами отца. Это мы освободили ее… Нет, Кардо, меня это не убеждает. По-моему, ты идешь по неправильному пути.

– Но ты мог бы попробовать поговорить…

Карадонна стукнул кулаком по столу, отчего бутылка покачнулась, а официант, который их обслуживал, вскинул бровь.

– Ни за что, – сказал он голосом, наполненным едва сдерживаемой яростью. – Как ты думаешь, насколько близко я подойду к тому, чтобы вернуть ее, если ложно обвиню ее в соучастии в убийстве?

– Но…

– Предупреждаю тебя, – прервал его Карадонна, указывая на него пальцем, – оставь Ванессу в покое, или я не просто разобью тебе лицо.

Меццанотте поднял руки в знак капитуляции.

* * *

В конце смены Рикардо сел в «Панду» и поехал в туристическое агентство, где Ванесса Фабиани каждое утро работала на полставки. Он намеревался проследить за ней до конца дня. Без ведома Карадонны, конечно. Возможно, сам Томмазо и не был готов смотреть правде в глаза, но Рикардо было совершенно необходимо знать, с кем крутит шашни Ванесса. Если она ни словом не обмолвилась мужу об украшениях, то вторым наиболее очевидным кандидатом был ее гипотетический любовник.

Около 13:30 Меццанотте подъехал к подъезду на Корсо Дженова, откуда можно было легко следить за окнами агентства, надеясь, что не пропустил этого типа. Он приехал бы раньше, если б по дороге не потратил кучу времени на целую серию ложных маневров – резкие переключения скорости, внезапные объезды и повороты, – чтобы избежать возможного преследования. Ожидая под палящим солнцем, обливаясь по́том в перегретой кабине, Рикардо размышлял: можно ли полностью довериться Карадонне и принять его заявление о невиновности жены? Он не был полностью уверен в этом, хотя инстинкты подсказывали ему, что можно. Но если это не так, то все предпринятые им меры, чтобы его никто не выследил, окажутся бесполезными. Ведь Томмазо знал, на каком месте он находится в расследовании, и ему не составит труда догадаться, где его искать. В любой момент один из его парней мог подъехать к нему на мотоцикле, чтобы вышибить ему мозги несколькими выстрелами через окно. Лучше не думать об этом и сосредоточиться на том, что он делает…

Когда Ванесса вышла на улицу в компании лысеющего человека в костюме и галстуке, в котором Рикардо узнал владельца агентства, он завел двигатель. Сигарета между губ, длинные волнистые каштановые волосы небрежно распущены по плечам, женственная фигура под белым льняным летним костюмом – Ванесса шла модельной походкой, легко ступая на высоких каблуках, покачивая своим роскошным задом, на котором ее юбка-карандаш сидела как перчатка.

Каждый ее жест, каждое движение излучали чувственность, способную вскружить голову любому. Даже Рикардо в свое время не избежал соблазнов. В годы юности, после того как бурное появление Ванессы в жизни «трех мушкетеров» поставило под угрозу разрыва дружбу между Вентури и Карадонной, он тоже влюбился в эту желанную молодую «тетушку», которая вытеснила Эдвиж Фенек[41] с пьедестала бурных юношеских грез, выстроенного его бушующими гормонами.

Он до сих пор вспоминает, как веху в своем эротическом образовании, тот момент, когда его отец, вызванный без предупреждения в полицейский участок, не зная, с кем его оставить – Рикардо было всего двенадцать лет, – доверил его заботам Ванессы, которая предложила приютить его на ночь. Перед сном она объявила, что собирается принять ванну, и Рикардо не смог устоять перед соблазном. Стоя на коленях перед закрытой дверью, затаив дыхание, чтобы не произвести ни малейшего шума, он стал подглядывать в замочную скважину. Некоторое время смотреть было не на что, но его терпение было сполна вознаграждено, когда в парах горячей воды из ванны вышла Ванесса во всем своем плотском великолепии. Первая полностью обнаженная женщина, на которую когда-либо падал его взгляд… И какая женщина! Не прикрываясь, Ванесса подошла к зеркалу над раковиной, чтобы снять макияж и почистить зубы. С пульсирующими висками и засунутой в пижамные штаны рукой Рикардо изо всех сил старался запомнить каждую деталь этого пышного тела, пока вдруг, заставив его вздрогнуть, она не подошла к двери и не повесила что-то на ручку, заслонив ему обзор. Поймала ли она его? На следующее утро за завтраком Рикардо не смел поднять взгляд от своей чашки; его щеки горели от стыда…

Двигаясь в прогулочном темпе, Меццанотте пристроился хвостом за Ванессой и ее боссом. Они дошли до закусочной, расположенной в паре кварталов впереди. Жест, которым босс, уступая ей дорогу у входа, провел рукой по ее спине – на взгляд инспектора, слишком низко, – вызвал у него сомнение. Что, если это и есть пресловутый любовник? Но помимо того, что трудно было представить, как Ванесса могла увлечься им, Меццанотте припомнил, как встречался с ним один раз, когда они с Аличе планировали провести выходные в Париже; этот тип явно не обладал телосложением серийного убийцы. В любом случае, за обедом – салат для нее, сэндвич для него – Рикардо не заметил никаких особых признаков близости между ними. Вскоре после этого они расстались: Ванесса вызвала такси, а толстяк отправился обратно в агентство. Она ему нравилась, судя по тому, как он обнял ее, когда садился в машину, но это был не тот человек.

Меццанотте болтался на ее хвосте весь день, не узнав ничего интересного, кроме того, что ее запросы и вкусы были даже более изощренными и расточительными, чем он предполагал. После похода по магазинам на виа Монтенаполеоне Ванесса отправилась на выставку в Палаццо Реале и, наконец, встретилась с друзьями за аперитивом с суши в ресторане «Нобу».

Вернувшись в свою квартиру, Рикардо только что закончил принимать душ, чтобы смыть с себя пот – возможно, ему стоило прислушаться к Карадонне и вложить деньги в покупку машины с бо́льшим количеством удобств и не в последнюю очередь с кондиционером, – когда услышал звонок в дверь. Он никого не ждал; кто, черт возьми, мог быть в этот час? Инспектор схватил первое попавшееся полотенце и попытался завязать его вокруг бедер, но оно было слишком маленьким, и ему пришлось придерживать его одной рукой. Взяв в комнате «Беретту», он осторожно подошел ко входу.

– Кто там? – спросил он, прижимаясь к стене, чтобы избежать риска получить пулю через дверь.

– Это я, Лаура.

«О черт», – подумал Рикардо, оглядываясь в поисках места, куда можно было спрятать пистолет. Он не нашел лучшего места, чем кастрюля, стоящая на столешнице в кухне, а затем вернулся к входной двери в еще большем волнении, чем если б за дверью стоял какой-нибудь бандит. Со всем тем, что творилось у него в голове, Меццанотте все еще не пришел к какому-либо решению относительно Лауры, и уж точно не ожидал, что она нагрянет к нему ни с того ни с сего. Он даже не помнил, чтобы когда-либо давал ей свой адрес…

И только когда открыл дверь и увидел, как расширились ее глаза, он вспомнил, что выглядит не очень презентабельно.

* * *

Как только ритуал закончился, состояние Лауры стало заметно улучшаться. В течение нескольких часов все симптомы исчезли: ни зуда, ни галлюцинаций, ничего. Даже красные пятна, которые она расчесывала, казалось, исчезали прямо на глазах. Лаура чувствовала себя возрожденной. Может быть, ее недуги были вызваны гневом африканского божества воду, по отношению к которому она не проявила должной преданности? В конце концов, какое это имеет значение… Она снова здорова, все остальное второстепенно.

Лаура не могла не задаться вопросом: что произойдет, если она не будет продолжать следовать предписаниям культа? Теперь, когда она стала посвященной, ей придется вечно поклоняться Мами Вата, чтобы не заболеть снова? Впрочем, могло быть и хуже… В конце концов, не такие уж это обременительные обязательства. По словам Маман, богиню нужно почитать раз в неделю. В день почитания, помимо подношений и молитв, Лаура должна была одеваться только в белое, есть определенные продукты, избегая всех прочих, и воздерживаться от сексуальных контактов. Последнее условие казалось не самым сложным, удрученно подумала Лаура, учитывая то, что Кардо игнорировал ее.

В течение дня она поняла, что есть еще один момент, в котором жрица ей не солгала: она может создавать и удерживать колокол в своем сознании с меньшими усилиями и большей эффективностью, чем раньше. Теперь ей казалось, что она может, используя свой «дар», держать его под полным контролем. Удовольствие от прогулки по улице со светлым и ясным разумом, не ощущая постоянного вторжения чужих эмоций, было бесценным.

Неужели это зависело от того, что после церемонии в ней осталась частичка божественной сущности? И было ли новое чувство внутренней силы и уверенности в себе, окрылявшее ее, даром богини своим последователям, как утверждала жрица?

Так это или нет, но именно эта сила убедила ее в том, что пришло время брать быка за рога. Хватит молча тосковать по Кардо, с нее хватит. Лаура намеревалась пойти к нему, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Он будет вынужден прямо сказать ей о своих намерениях и о том, как обстоят дела между ними, без возможности уклониться. Лаура была полна решимости требовать объяснений и извинений. Если те ее не устроят, она запросто может сказать ему, чтобы шел к черту.

Ее решимость пошатнулась в тот момент, когда она позвонила в его дверь. Лаура уже обошла препятствие в виде домофона, прокравшись в подъезд вслед за входившей в это время дамой; теперь остался последний шаг. «Что, если я застану его с кем-то другим? – с тревогой спросила она себя. – Ну что ж, по крайней мере, все будет ясно…» После нескольких минут колебаний девушка, набравшись смелости, нажала на кнопку звонка. Кардо довольно долго не открывал, укрепляя ее худшие опасения. А когда открыл, то предстал перед ней голым и мокрым, если не считать небольшого полотенца, едва прикрывавшего нижнюю часть его живота. Лаура не ожидала этого, и теперь ее задача усложнилась. Как же она собиралась быть твердой и непреклонной, если ей с трудом удавалось побороть желание наброситься на него с поцелуями?

* * *

Когда Рикардо увидел перед собой Лауру, выражение ее лица было одновременно неуверенным и решительным, глаза сверкали противоречивыми эмоциями, бушевавшими в них, – и сердце Меццанотте, как всегда, учащенно забилось. Странно, но каждый раз она казалась ему прекраснее, чем он ее помнил, словно не мог зафиксировать в памяти ее реальную внешность.

– Лаура, привет… какой сюрприз!

Она ответила на его приветствие натянутой улыбкой.

– Но… как ты узнала мой адрес?

– Перед тем, как приехать, я заглянула в ваш отдел. Мне его дал тот милый полицейский в приемной.

Меццанотте подумал, что старик Фумагалли немного увлекся. При первой же возможности нужно будет сказать ему пару ласковых… Вот только непонятно, будут ли это слова упрека или благодарности…

– Ты меня впустишь или как? – с вызовом спросила Лаура, видя, что Рикардо не собирается приглашать ее. – Если я не помешаю, конечно. Может быть, я мешаю…

– Да нет, что ты такое говоришь? Проходи, конечно, – воскликнул Меццанотте, полностью открывая дверь.

Лаура шагнула вперед. Квартира одинокого мужчины оказалась более опрятной, чем она ожидала, – за исключением полуразвалившегося стола, конечно. Помещение было обставлено просто и со вкусом, а на стенах висели красивые плакаты выставок современного искусства. Вспомнив, что не так давно Кардо жил здесь вместе с подругой-художницей или кем-то в этом роде, Лаура почувствовала укол ревности. Она остановилась посреди гостиной, и некоторое время они молча стояли друг напротив друга на расстоянии нескольких метров, не зная, что делать дальше. Наконец Лаура взяла инициативу в свои руки.

– Послушай, Кардо, если ты не хочешь, чтобы я оставалась, просто скажи. Я выйду из этой двери, и ты больше никогда меня не увидишь.

Меццанотте колебался. Все его мысли о неважных перспективах их отношений начали исчезать в тот момент, когда он открыл дверь. Простая и понятная правда заключалась в том, что он не хотел этого, а если б и хотел, то не смог бы отказаться от нее. Одна только мысль потерять ее показалась ему невыносимой.

– Так что ты хочешь, чтобы я сделала? – настаивала Лаура. Эта неопределенность убивала ее. – Мне уйти или остаться?

«Это будет сложно? – подумал Рикардо. – О да. Время неподходящее? Опять да. Но к черту все это, мы как-нибудь справимся». Нет ничего невозможного, если очень захотеть; и не так уж часто случалось, чтобы он встречал кого-то, кто заставил бы его почувствовать то, что он чувствовал к Лауре. А если все пойдет не так, по крайней мере он сможет сказать, что пытался.

– Я… я хочу, чтобы ты осталась, – пробормотал Рикардо, делая шаг к ней. Лаура отступила, сохраняя расстояние между ними неизменным.

– Ты вел себя как придурок; ты ведь знаешь это, да?

– Да, я понимаю это. Прости.

Еще один шаг Рикардо вперед – и один шаг Лауры назад.

– Тому, как ты относился ко мне, нет никаких оправданий, – заявила она, стараясь не поддаваться его обаянию. – Это было унизительно и оскорбительно.

– Я это тоже знаю. Я был полным идиотом…

– Что для тебя значит то, что случилось в подземельях, а? – взорвалась Лаура, не в силах больше сдерживать дрожь в голосе. – Это был способ выпустить пар, еще одна зарубка на изголовье кровати? Ты делаешь это со всеми девушками, чьи жизни спасаешь?

– Я не так уж часто их спасаю, – с улыбкой ответил Рикардо. Выражение его лица не оставляло сомнений в том, насколько он оценил эту неловкую и неуместную попытку сыграть на понижение. – Лаура, нет никакого оправдания тому, как я с тобой обращался, – сказал он, снова став серьезным. – У меня дерьмовый характер, и я натворил столько ошибок, что уже не знаю, в какую сторону повернуть. Но ты мне очень нравишься. Ты поразила меня с тех пор, как появилась в участке с этой запутанной историей о потерянных детях. Давай начнем все сначала. Я бы хотел попытаться загладить свою вину, но пойму, если ты решишь, что уже слишком поздно.

Последний шаг – и их разделяет всего несколько сантиметров. Кардо был уже так близко, что Лаура чувствовала аромат геля для душа, исходящий от его еще влажной кожи. Он впился глазами в ее глаза, пытаясь угадать ее реакцию. У Лауры были другие средства проверки подобных заверений. Ей нужно было лишь на мгновение ослабить свой психологический барьер, чтобы понять, точно ли слова Кардо отражают его чувства. Но она этого не сделала. Ей это было не нужно.

Потом он поднял руку и коснулся ее лица. Лаура, вздохнув, почувствовала, как все напряжение, сковывавшее ее, растворилось, словно по волшебству, от этого прикосновения. Поцелуй, последовавший за этим, был опьяняюще сладок. Когда Кардо провел руками по ее бедрам, чтобы прижать к себе, полотенце, прикрывавшее его, соскользнуло к их ногам. И снова Лаура испытала в его объятиях сложное чувство – смесь облегчения, защищенности, комфорта. Как будто вернулась домой. Это любовь?

– Я рад, что ты пришла, – произнес Меццанотте, как только их губы разошлись, позволяя им обоим отдышаться. – Я только сейчас понимаю, как сильно скучал по тебе. Я расскажу тебе все, что случилось…

– О, я вижу, что ты счастлив, – перебила его Лаура с дерзкой улыбкой, бросив взгляд на грифона, расправившего крылья вдоль его скульптурно мускулистого живота. – У меня тоже есть что сказать тебе, но это мы отложим на потом. А сейчас, если ты не возражаешь…

Она схватила его за шею и притянула к себе, чтобы снова поцеловать, на этот раз жадно прильнув губами к его губам, ища его язык своим. Кардо схватил ее за бедра и прижал к себе. Лаура вцепилась в его плечи, переплетя ноги за его спиной, и так, переплетенные, они понеслись в комнату, где со смехом упали на незаправленную постель.

Лаура позволила Кардо раздеть ее, наслаждаясь растущим желанием, которое овладевало им по мере того, как он освобождал ее от одежды. Когда Кардо, как и в первый раз, снял с нее трусики, он собрался было просунуть голову между ее ног, но Лаура преградила ему путь и резко оттолкнула его в сторону, а потом уселась на него верхом.

– Ты уже делал это, – ответила она с озорным блеском в глазах на его невысказанный вопрос. – Теперь моя очередь. Я хочу попробовать тебя на вкус…

Она наклонилась, чтобы поцеловать его грудь, а затем скользнула губами вниз по животу. Кардо тем временем нащупал простыню и натянул ее себе на голову. Если б он смотрел на нее, она была бы слишком смущена, чтобы чувствовать себя свободно и делать с ним все, что ей взбредет в голову.

* * *

На следующее утро, проснувшись, Лаура долго лежала с закрытыми глазами, наслаждаясь томным чувством усталости и удовлетворения, приятно пронизывающим все ее тело. Она потянулась, глубоко вдохнула – и тут ее ноздри уловили этот запах. Интенсивный, пряный аромат. Ей потребовалось время, чтобы определить его. Это был запах их пота и жидкостей. Запах секса.

Лаура почувствовала, как губы Кардо слегка прильнули к ее губам. Приподняв веки, она увидела, что он лежит рядом с ней и смотрит на нее с нежной улыбкой.

– Доброе утро! Хорошо спалось?

– Чудесно, – ответила Лаура. – Давно не спишь?

– Нет. Я смотрел на тебя. Ты хоть представляешь, какая ты красивая?

При этих словах Лауру пронзила сладкая дрожь.

– Тебе нужно спешить на работу? – спросила она.

– Нет, у меня послеобеденная смена. А тебе нужно бежать?

– У меня занятия, но, думаю, сегодня они обойдутся без меня.

– Отлично. Тогда завтрак?

Лаура с энтузиазмом кивнула.

Рикардо потянулся и, сев на край кровати, наклонился, чтобы поднять с пола горсть использованных презервативов. Когда он, обнаженный, направился к выходу из комнаты, Лаура не сводила глаз с его поджарого мускулистого тела.

«Вилма была права, – весело подумала она, – у него и вправду офигенно красивая задница». Если она когда-нибудь найдет в себе мужество рассказать подруге о том, что произошло той ночью, Вилма, несомненно, будет гордиться ею. Если она не сбилась со счета, они занимались любовью четыре раза, последний раз посреди ночи, после нескольких часов сна. Они делали это в постели, на полу, стоя у стены, в душе, даже у окна. Они делали это долго и страстно, в таких позах и такими способами, что, вспоминая это сейчас, Лаура краснела, но в тот момент все это было очень естественно и, прежде всего, ужасно возбуждающе. Она никогда не забудет их первый раз, под землей. Это было чудесно, и Кардо был чрезвычайно мил и заботлив. И ей очень понравилось, что сейчас он стал более порывистым и импульсивным, перестал обращаться с ней так бережно, как обращаются с хрупким стеклянным изделием. Каждый раз, в самый прекрасный момент, Лаура растворяла стеклянный колокол, позволяя его удовольствию добавиться к ее, погружая ее в вихревой экстаз.

Когда Рикардо вернулся, держа в руках поднос с двумя дымящимися чашками кофе и пакетом печенья, Лаура поставила его рядом с собой на кровать, улыбнулась и сказала:

– А теперь мы можем поговорить…

* * *

В течение следующих двух дней Меццанотте не без труда лавировал между работой, Лаурой и женой Карадонны.

Все свободное время днем и вечером он посвящал преследованию последней, и это занятие оказалось гораздо более утомительным, чем ожидалось. Ванесса была чрезвычайно активной женщиной, полной различных интересов. У Рикардо сложилось впечатление, что она предпочитает проводить дома как можно меньше времени – лишь чтобы поспать и переодеться. Спортзал, массаж, шопинг, аперитивы, ужины, выставки, кино, концерты – Ванесса ничего не пропускала. Единственное, чего не было в ее жизни, – это любовников. Пока инспектор не узнал ничего, что позволило бы ему заподозрить наличие у нее внебрачной связи.

Он провел вместе с Лаурой две ночи, совершенно не высыпаясь, на что старался не жаловаться. Во вторник вечером, поскольку Ванесса вернулась домой рано и, похоже, не собиралась больше никуда идти, Рикардо также выкроил время, чтобы успеть на знаменитый ужин у Фарида. Египетский мастер по приготовлению пиццы превзошел самого себя, заставив стол в беседке цветами и свечами. Лаура в полной мере оценила романтическую атмосферу и позже, дома, смогла выразить ему всю свою признательность. Когда они съели по порции «Маргариты», а затем, не успокоившись, разделили третью, Меццанотте повторил ей все свои опасения, что встречаться с ним сейчас может быть опасно. Ответ Лауры был столь же прост, сколь и резок: «Ты рисковал своей жизнью, чтобы спасти меня в подземельях; почему бы мне не сделать то же самое, чтобы быть рядом с тобой?» То, что она была бесстрашной, он уже понял. То, что Лаура может оказаться такой же упрямой, как он, и даже больше, Рикардо понял не сразу.

«Кроме того, я хочу помочь тебе, – добавила Лаура. – Я даже могу быть полезной тебе, понимаешь?» Она намекала на то, что открыла ему, когда они завтракали после их первой ночи в его квартире. Лаура утверждала, что обладает телепатическими способностями, которые распространяются не на мысли, а скорее на эмоции людей. Рикардо не знал, что сказать по этому поводу, но не мог отрицать, что иногда ему казалось, что она видит его насквозь. Возможно, это была не настоящая экстрасенсорная способность, а просто особо развитая чувствительность… В любом случае, после всех странных и необъяснимых явлений, свидетелем которых он стал в подземельях вокзала, границы возможного для него чуть расширились. Открывая ему свою тайну, Лаура призналась, что боится, что он примет ее за сумасшедшую. Возможно, она и была немного сумасшедшей, но кто он такой, чтобы судить об этом, – он, постоянно спорящий с тоненьким голоском в своей голове?

Что касается самой Лауры, то бо́льшую часть этих двух дней она провела, пытаясь наверстать упущенное в учебе и ожидая прихода времени, когда сможет добраться до Меццанотте. Девушка также поговорила с отцом о своем проекте, получив его полное согласие помочь ей. Ей было не совсем ясно, насколько Кардо осознал то, что она доверила ему и что он думает о «даре». Но он не сбежал – и это уже можно было считать прекрасным результатом. После того как Кардо, со своей стороны, рассказал, что именно ему удалось узнать об убийстве его отца, Лаура поняла, что уже простила его за поведение в предыдущие дни.

* * *

Сидя за рулем «Панды», сложившись чуть ли не пополам, со спиной, измятой неудобным неэргономичным сиденьем, Меццанотте доел шашлык «из всего», который он купил на ходу в ближайшем баре, и запил его глотком колы из банки. В тот четверг у него был выходной, и он решил посвятить его слежке за Ванессой. Инспектор провел утро перед туристическим агентством, а всю вторую половину дня следовал за ней по пятам в ее многочисленных делах. Сейчас было уже девять часов вечера, он отработал на все сто, но не стал свидетелем ничего даже отдаленно примечательного. К счастью, – по крайней мере, к этому моменту, – вечер обещал быть приятным и прохладным.

Уже около часа Рикардо стоял в десяти метрах от шикарного ресторана, где Ванесса ужинала с друзьями. Насколько он знал, этот ресторан, открытый несколькими годами ранее экс-футболистом «Милана», был одним из тех модных мест, которые люди посещают скорее из-за того, что там часто бывают известные лица из шоу-бизнеса, политики и спорта, чем из-за кухни. Несколько раз заглянув в окно ресторана, Рикардо понял, что здесь празднуется день рождения одного из посетителей. Ему не показалось, что Ванесса была особенно близка с кем-то из присутствующих мужчин, но он не мог быть в этом уверен. Ситуацию осложнял тот факт, что она хорошо знала Меццанотте, и он не мог вести открытое наблюдение.

Рикардо начал задаваться вопросом, не тратит ли он время впустую. Возможно, Карадонна ошибался и у его жены нет любовника. Или это была просто ложь, которую Ванесса скормила мужу, чтобы сбить со следа и выиграть время в ожидании подходящего случая избавиться от него, как она сделала это со своим отцом. Но, возможно, след родства Ванессы и Драго никуда не вел…

Около половины девятого Ванесса встала из-за стола, попрощалась с друзьями и надела светло-красное пальто, в котором пришла. Меццанотте, чьи веки уже давно начали опускаться, встрепенулся. Выйдя из ресторана, она прикурила сигарету, затем достала из сумки мобильный телефон и коротко поговорила с кем-то. Убежденный, что таким образом Ванесса вызвала такси, чтобы добраться до дома, Рикардо удивился, когда увидел, что вместо этого она пошла пешком. Одна.

Это неожиданное отклонение от рутины пробудило в нем интерес и надежду. Конечно, могло быть, что она просто хотела прогуляться для улучшения пищеварения, но Ванесса жила довольно далеко, да и сейчас было не самое подходящее время, чтобы бродить в одиночестве. Рикардо повернул ключ зажигания и последовал за ней.

Примерно через пятнадцать минут Ванесса остановилась перед безымянным полупустым баром. Прежде чем войти, сделала еще один быстрый телефонный звонок. Меццанотте видел, как она обменялась несколькими словами с женщиной-барменом и направилась вглубь зала. Первой его мыслью было, что Ванесса решила зайти в туалет, но потом в его голове раздался тревожный звонок. Он вышел из машины, бросился в бар и подлетел к женщине за стойкой, показав свое удостоверение.

– Женщина, которая заходила недавно. Что она вам сказала? Куда она делась?

– Она заказала кофе и пошла в туалет, – ответила бариста, испуганная его напором.

– Где это, сзади?

– Вон там. За дверью есть двор, дверь туалета первая справа.

– Двор? А оттуда можно выйти на улицу?

– Да, здесь есть дверь, которая выходит на улицу.

«Вот же зараза», – вздохнул про себя Меццанотте и поспешил в указанном направлении.

Он вышел в плохо освещенный двор, где стояли несколько велосипедов, пристегнутых к стойке, и пара мусорных контейнеров. Над одним из них, подняв шерсть, на инспектора косилась кошка со сверкающими желтыми глазами. Заглянув в соседний туалет, который был открыт и пуст, Меццанотте подбежал к маленькой двери. Он вышел на улицу как раз вовремя, чтобы увидеть, что в ночь уезжает белое такси. Рикардо не смог бы догнать его на своей «Панде», но запомнил номер – «Bari 53». По пути к машине он позвонил в службу такси и играл с диспетчером в «адвоката дьявола», пока ему не удалось вытрясти из него адрес назначения поездки – район Читта Студи.

Двигаясь по улицам с небольшим движением, Рикардо размышлял. Действия Ванессы не были импровизацией. Она разработала план, заранее продуманный до мельчайших деталей. Она уже знала этот бар и была в курсе, что там есть запасной выход. Его не удивило бы, если б у нее было несколько подобных заведений по всему городу, чтобы пользоваться ими в случае необходимости. Стало быть, она опасалась того, что за ней могут следить, и не хотела, чтобы люди знали, куда она направляется. Чрезмерные меры предосторожности, чтобы скрыть измену? Впрочем, не такие уж и чрезмерные, когда твой муж – бывший полицейский, управляющий охранной компанией… Однако Рикардо был уверен в одном: Ванесса не сама придумала эту уловку. Ее любовник должен был быть кем-то, кто имеет опыт в этом деле. Может быть, это действительно некто всплывший из далекого прошлого, в котором она была замешана в сомнительных сделках?

Меццанотте только что заехал на улицу, по которой везли Ванессу, когда увидел такси, едущее в противоположном направлении. Пустое. Когда оно поравнялось с ним, Рикардо прочитал его регистрационный номер – «Bari 53». Слишком поздно, он упустил ее…

Когда инспектор приехал по адресу, который Ванесса назвала водителю, – к восьмиэтажному зданию, занимавшему половину квартала, – у подъезда никого не было. Он вышел из машины и осмотрел панель домофона. На ней имелись десятки кнопок, многие из которых были помечены лишь малопонятными инициалами. Невозможно было определить, кто где живет, а ждать, когда она выйдет, можно было до второго пришествия…

Когда Рикардо несолоно хлебавши шел обратно к «Панде», он заметил что-то красное, мелькнувшее в темноте дальше по улице. Мгновение – и оно исчезло. Это должен был быть кто-то, кто только что свернул за угол. А Ванесса была одета в красное пальто…

Снова запрыгнув в машину, Меццанотте резко включил передачу и с визгом шин тронулся с места. Как только он свернул на перекресток, то увидел Ванессу, идущую по тротуару аллеи, обсаженной деревьями. Из излишней осторожности ее высадили не по адресу, а где-то неподалеку. Рикардо, вздохнув с облегчением, последовал за ней.

Когда Ванесса свернула на боковую улицу, то он не сразу понял, куда попал. Только когда она остановилась перед массивной дверью из темного дерева и, настороженно оглядевшись по сторонам, позвонила в домофон, Рикардо понял, что уже несколько раз бывал в этом здании. Он хорошо знал одного из его жильцов.

Послышался щелчок открываемого замка, и Ванесса проскользнула внутрь. Меццанотте с открытым ртом смотрел на закрывающуюся за ней дверь.

Это было невозможно. Кто угодно, но только не он. Должна быть какая-то невинная причина для этой встречи, сказал он себе. С другой стороны, они были давними друзьями. Вскоре она уйдет, и он, Рикардо, проследит ее путь. Но если оставить в стороне то, что для светского визита уже довольно поздно, и предположить, что Ванессе нечего скрывать, зачем было так стараться отвлечь преследователей?

Прошло два часа, а Ванесса все еще не спустилась вниз. Меццанотте казалось, что его мозг вот-вот взорвется от догадок и гипотез. Раньше он думал, что виновность Карадонны – это самое худшее, что могло с ним случиться. Теперь же понял, насколько далеко это было от истины…

Окна квартиры на третьем этаже оставались темными. Что могло заставить мужчину и женщину быть наедине с выключенным светом так долго?

Меццанотте не сразу заметил темный силуэт, появившийся у открытого окна комнаты, которая, должно быть, была спальней. Приглядевшись, он различил женский силуэт с длинными волнистыми волосами. На уровне ее лица загорелось маленькое пламя, затем оно уступило место яркой точке тлеющей сигареты. Когда женщина облокотилась на подоконник, уличный фонарь осветил ее, подтвердив, что это Ванесса. Над простыней, обернутой вокруг тела, виднелись голые плечи. Она стояла там и курила, наслаждаясь прохладой, пока сзади не подошел кто-то и что-то сказала ей. Она пожала плечами и затянулась сигаретой. Затем этот кто-то, шагнув вперед, схватил ее за руку и буквально оттащил от окна. Когда человек закрывал ставни, его голова на мгновение оказалась в свете уличного фонаря, и ошеломленный Меццанотте узнал короткие седые волосы и резкие черты лица Дарио Вентури.

4

– Я сказал тебе держаться от нее подальше.

– Да.

– Я говорил тебе, что не хочу знать, изменяет ли она мне и с кем.

– Я знаю.

– Черт возьми!

– Да.

Семь тридцать утра. Сидя друг напротив друга в маленькой внутренней комнате убогого бара рядом с Виале Абруцци, Рикардо Меццанотте и Томмазо Карадонна будто соревновались в неряшливости и всклокоченности. Карадонне, в частности, можно было смело дать весь его возраст, и даже больше. Казалось, все его грубоватое обаяние растаяло, открыв миру серое, осунувшееся лицо человека на пороге старости. Чему тут было удивляться? Он только что узнал, что его жена изменяет ему с одним из его лучших друзей, который, возможно, также виновен в смерти самого близкого из их друзей…

Накануне вечером, едва оправившись от шока, Меццанотте попытался связаться с Томмазо, несмотря на поздний час. Однако мобильный телефон Карадонны был отключен, а звонить на стационарный телефон Рикардо не решился – если Ванесса уже вернулась домой, она могла бы взять трубку, – поэтому ограничился тем, что оставил сообщение на автоответчике. После этого не сомкнул глаз. Грудь болезненно сдавило, не давая дышать; в голове роились мысли, терзавшие его как остроклювые вороны. В мире был только один человек, чья вина могла ранить его сильнее, чем вина Томмазо Карадонны: Дарио Вентури. Рикардо вынырнул из кошмара лишь для того, чтобы погрузиться в еще более страшный…

Даже при всей симпатии и привязанности к Карадонне, он всегда был ближе к Вентури – как до, так и после смерти отца. Вентури представлял собой надежную точку опоры. Когда бы ни понадобился, он был рядом. Последний раз Дарио навещал Рикардо после того, как Далмассо отстранил того от работы. Мысль о том, что он мог разрыдаться в объятиях человека, который стал одной из главных причин его отчаяния, в то время, как тот радовался этому, выводила Меццанотте из равновесия.

Если ему казалось невероятным, что Карадонна убил его отца, то, что это мог сделать Вентури, было для него вообще немыслимо. Никто никогда не знает никого до конца, правда; но это было уже слишком. Если Дарио был способен на такой позорный поступок, чем тогда становится легенда о «трех мушкетерах»? Что было неотъемлемой частью его собственной жизни? Ложь. Одна большая ложь.

Не в силах смириться с такой реальностью, Рикардо пытался ухватиться за гипотезу, что Ванесса спит с Вентури, но, что касается сокровищ, она в сговоре с кем-то еще. Он делал вид, что не замечает, как шатаются под его ногами хрупкие опоры.

Карадонна проявился вскоре после шести часов; голос его был сиплым ото сна. Меццанотте сообщил ему, что есть новости по делу и ему нужно срочно поговорить с ним, но лучше не обсуждать это по телефону: они должны встретиться лично, и как можно скорее.

– Ты собираешься снова угрожать мне пистолетом? – спросил Карадонна.

– Нет, – был ответ Рикардо. – Ты ни при чем. Теперь я знаю.

Его горький тон убедил Томмазо не задавать вопросов. Он назначил ему встречу через полчаса в кафе рядом со штаб-квартирой своей компании…

– Я… я просто не могу прийти в себя, – сказал Рикардо, обхватив голову руками. – Должно быть другое объяснение, но я не могу найти ни одного подходящего.

– Почему? – мрачно возразил Карадонна. – Все сходится. Познакомившись с Ванессой, мы оба влюбились в нее, и до того, как она выбрала меня, у нее были некоторые колебания. Я был убежден, что Дарио это пережил, мы все были убеждены в этом – но, очевидно, ошибались… Возможно, это не должно меня удивлять – я знаю его тридцать лет и никогда не видел, чтобы он интересовался другими женщинами…

– Я не это имел в виду, – уточнил Меццанотте. – Я говорил об убийстве моего отца. Я не могу принять идею, что Дарио убил его. Никто не восхищался и не уважал его больше, чем Вентури. Он бы бросился в огонь за него…

– Если уж на то пошло, – вмешался Карадонна, – он делал это не раз.

– Да. Плюс единственным мотивом для убийства были эти проклятые драгоценности. А деньги его никогда не волновали… Господи боже, не зря же его называют Монахом!

– Хочешь сказать, что ты был готов поверить в мою вину, а в вину Дарио – нет?

Меццанотте отвел взгляд, не отвечая.

– Я должен был бы считать себя оскорбленным, если б сам мог в такое поверить.

– Но факты налицо, и невозможно интерпретировать их иначе.

Карадонна устало пожал плечами.

– Я больше не знаю, что думать, у меня в голове сплошной кавардак. Слишком много кошмарных откровений, чтобы переварить их за один раз… Что ты собираешься делать?

– Понятия не имею. Я мог бы поговорить об этом с магистратом, который в то время проводил расследование…

– Ты с ума сошел? – воскликнул Карадонна. – Так просто указать пальцем на такого человека, как Дарио, окунув его в такой позор… Чтобы обвинить второго номера миланской полиции в убийстве коллеги и друга, нужны не просто смутные подозрения, а неопровержимые доказательства. Дарио – могущественный человек с безупречной репутацией. Без надежных доказательств единственным, кто будет уничтожен такой жалобой, будешь ты сам.

– Да, ты прав. Тем более что мое положение уже довольно шаткое…

– И я ни за что не советую тебе прибегать к самоубийственной тактике, которую ты использовал со мной на кладбище. Дарио – самый хладнокровный и расчетливый человек, которого я знаю; он никогда себя не выдаст.

– Самоубийственной?

– Ну, если б я действительно был виновен, ты бы уже покоился с миром.

– Послушай, я принял меры предосторожности, – возразил Рикардо.

– Вот как? Что, проверил крыши окрестных зданий на наличие снайпера?

– Нет, не проверил, – вынужден был признать Рикардо. – Отлично. Тогда нам придется найти эти чертовы улики. Пусть они либо оправдают его, либо похоронят.

– Да, но как?

– Ванесса. Она может подтвердить, рассказывала ли Дарио или другим людям о сокровищах. Даже если не участвует в этом деле напрямую, она должна что-то знать.

– Напоминаю тебе, что ты говоришь о моей жене. Оставь ее в покое.

– Она не может больше оставаться в стороне, Томмазо. Если все так, как я вижу, то Ванесса сыграла в этом какую-то роль. Важно выяснить, что она знает.

Карадонна закрыл глаза, упершись лбом в ладонь, словно его голова вдруг стала неимоверно тяжелой.

– Я поговорю с ней, – наконец произнес он, снова открывая глаза; его губы сжались. – И, так или иначе, вытащу из нее все… Тем более что обсудить с ней кое-что все равно придется.

– Я тоже хочу быть там.

– Забудь. Это вопрос между мной и моей женой. Точка.

– Как хочешь, – смирился Меццанотте. – Но сделай это сейчас. И позвони мне, как только закончишь.

* * *

Карадонна перезвонил намного раньше, чем полагал Рикардо. Они попрощались не больше часа назад, и Меццанотте едва успел надеть форму и заступить на дежурство.

– Ну как? – спросил он; от тревоги у него скрутило живот.

– Да никак, – ответил Карадонна. – Я пришел домой, а ее там не было.

– Как не было? Разве ты не сказал мне, что она спала, когда ты ушел?

– Она уехала, Кардо. Собрала чемодан и уехала. В короткий отпуск с подругой, говорится в записке, которую она оставила мне на холодильнике, не уточняя, куда и с кем.

– Вот так просто? Ни с того ни с сего, даже не попрощавшись?

– Ну, это не так уж и странно. Не в первый раз она делает что-то подобное. Я же говорил тебе, мы живем разной жизнью…

– Отпуск, прямо сейчас?.. Не верю. Она – соучастница Вентури или кого-то еще. Они, должно быть, просекли, что дело пахнет паленым, и решили, что для нее будет лучше исчезнуть. Возможно, несмотря на все наши меры предосторожности, кто-то видел нас вместе сегодня утром… Мне жаль, Томмазо, но это подтверждает, что она тоже в этом замешана. Причем по уши.

– Посмотрим. Я уже навел на ее след одного из частных детективов, работающих с моим агентством. Он хорош и выследит ее… А пока что будем делать?

– Не знаю. Мне нужно подумать.

Повесив трубку, Меццанотте попытался проанализировать ситуацию, несмотря на сумятицу эмоций, затуманивших его разум. Хотя он не хотел и не мог убедить себя в том, что это правда, он должен был исходить из предположения, что Вентури виновен. Как это можно доказать?

Рикардо долго сидел и ломал голову, глядя на один и тот же отчет на своем столе, вытащенный из опасно накренившейся кипы бумаг, которыми никто не занимался в течение нескольких дней его отстранения и которые лишь умножились после его возвращения. Его мысли постоянно прерывались телефонными звонками и различными вопросами коллег из патрульной службы.

Прозрение пришло в туалете. В тот самый момент, когда, совершенно внезапно, в его голове образовался вакуум – идеальное пространство для самых лучших озарений. Если за всем этим стоит Вентури, рассуждал он, то нельзя исключать, что комиссар Далмассо – а у Рикардо давно сложилось впечатление, что у того перед Дарио какой-то старый долг благодарности, – тоже замешан в этом.

Далмассо всеми способами пытался помешать ему рыскать в подвале вокзала во время расследования дела Призрака, несмотря на то что все следы указывали в том направлении. Он заявил, что не желает даже слышать об этом. Он запретил кому-либо спускаться под землю, за исключением небольшой группы агентов, которым он доверял. В эту группу, возглавляемую Мануэлем Карбоне, входили Лупо, Тарантино и еще несколько человек. А что, если это и были люди в черном? В конце концов, кто, как не агенты железнодородной полиции, могут патрулировать подвалы, не рискуя вызвать подозрения?

Теперь, когда Рикардо подумал об этом, он вспомнил, что ранил одного из них во время перестрелки в кельтском храме, – и в то же самое время Карбоне загремел на больничный из-за неопределенного «несчастного случая». Мысль о том, что подстрелили именно его, несмотря ни на что, заставила Меццанотте усмехнуться.

Поведение комиссара всегда казалось ему столь же непонятным, сколь и иррациональным, но с данной точки зрения оно имело смысл. Если Рикардо прав, то одной из задач Далмассо было любой ценой не допустить, чтобы кто-то помешал операциям по поиску драгоценностей, тайно проводимым в недрах вокзала.

Было и кое-что еще. Далмассо так и не объяснил, каким образом фальшивая записка о выкупе была доставлена так быстро, после того как Меццанотте нашел сумочку Лауры на старой станции метро. До встречи в прокуратуре он ни с кем не говорил об этом. Ни с кем, кроме комиссара Далмассо. Тот был единственным, кто знал об этом и мог что-то с этим сделать.

Инспектору казалось, что он достиг той решающей стадии расследования, когда кусочки пазла начинают один за другим вставать на свои места, почти без усилий, давая представление о картине, которую они составят. В обычной ситуации он пришел бы в восторг – но не в таких обстоятельствах. Каждый шаг к истине был шипом, болезненно вонзающимся в его плоть.

Однако пока что это были просто умозаключения и догадки. У Рикардо не имелось в руках никаких конкретных улик, чтобы подтвердить их. Хотя, возможно, способ их получения существовал…

Меццанотте вышел из-за стола и направился в приемную. Старший помощник Фумагалли был увлечен тем, что осторожно протирал листья своих любимых растений по очереди чем-то желтым. Сначала Рикардо не понял, что это, но, присмотревшись, определил, что это банановая кожура.

– Это секрет моей бабушки. Внутренняя часть кожуры возвращает листьям блеск, – объяснил дежурный, заметив озадаченное выражение его лица.

– Пьетро, – обратился к нему Меццанотте, – вторая папка, которую Далмассо у тебя попросил, где она сейчас?

– Никто мне ее не вернул, инспектор, поэтому я полагаю, что она все еще у комиссара.

– В таком случае, – с притворной беззаботностью добавил Рикардо, – как ты думаешь, где он может ее хранить?

Фумагалли колебался, сморщив лоб, а затем, подавшись к нему, произнес тихим голосом:

– Под замком, в картотеке в его кабинете.

– Спасибо. Да, и я тебя ни о чем не спрашивал, понимаешь? – Он прищурился.

Дежурный обеспокоенно посмотрел на него.

– Постарайтесь больше не попадать в неприятности, инспектор. Вы только что вернулись после отстранения…

– В неприятности, я?.. Как это тебе в голову пришло! – притворно рассмеялся Рикардо.

Он уже собирался уходить, но, внезапно притормозив, обернулся.

– И последнее: когда именно комиссар принял командование здесь, на вокзале?

Фумагалли ответил без колебаний:

– В октябре девяносто восьмого года.

Незадолго до того, как начались набеги в подземелье людей в черном.

* * *

Меццанотте рассудил, что лучшее время для действий – между часом и двумя пополудни. Из-за пересменки и обеденного перерыва участок оставался безлюдным. Притаившись у кофейного автомата, инспектор следил за кабинетом начальника, пока не увидел, что комиссар уходит. Далмассо был известным едоком; он обедал в «Остерии дель Трено» на улице Сан-Грегорио, в десяти минутах ходьбы от вокзала, и, как правило, не торопился, поэтому Рикардо решил, что у него будет достаточно времени. Он дождался, пока в коридоре никого не будет видно, и проскользнул в кабинет.

Высокий и узкий шкаф для документов, о котором говорил Фумагалли, стоял у стены за столом справа. Это был металлический шкаф-картотека с семью ящиками. Меццанотте надеялся, что их будет меньше – кто знает, в каком из них хранится интересующая его папка… Придется работать быстро; если только ему не повезет, на операцию уйдет больше времени, чем ожидалось.

Краткого осмотра замков хватило, чтобы понять, что они цилиндрические, без особых сложностей. Рикардо достал из кармана специально купленный баллончик со смазкой, а также две скрепки, предусмотрительно захваченные с собой, и согнул их в нужную форму. Распылив немного смазки на первый замок, вставил скрепку в нижнюю часть прорези для ключа и удерживал ее на месте, слегка надавливая сбоку. Затем вставил вторую скрепку, кончик которой был загнут вверх, и начал как можно осторожнее продвигать ее внутрь механизма, где находилось несколько маленьких пружинных поршней разной длины. Когда ключ вставлялся в паз, выемки на нем поднимали поршни на высоту, необходимую для разблокировки цилиндра, позволяя тому вращаться. Если это не удавалось, Меццанотте приходилось находить и втягивать поршни по одному, подталкивая их вверх кончиком скрепки. Натяжение, при котором цилиндр поддерживался другой скрепкой, не слишком большой и не слишком маленькой, не позволяло поршням выходить снова. Затем, после поворота цилиндра обеими скрепками, замок открывался. Чтобы добиться успеха, недостаточно было знать технику – требовались чувствительность, ловкость и хирургическая точность.

И терпение, напомнил себе Рикардо, подавив ругательство после того, как пришлось начать все с нуля по третьему разу. Услышав наконец долгожданный щелчок замка, он посмотрел на часы. Восемь минут. Слишком медленно. Меццанотте боялся, что не успеет проверить все ящики. Он выдвинул тот, который только что с усилием открыл, и порылся в нем. Однако нужной папки там не оказалось. Если она хранилась в последнем ящике, то вряд ли он успеет достать ее…

Инспектор снова принялся за работу. Взломал второй и третий ящики, но папки не было и там. Когда он приготовился атаковать четвертый, голоса за дверью заставили его вздрогнуть.

– Комиссар вернулся?

– Не знаю; не думаю.

– У меня тут отчет, который он должен подписать; я оставлю его на его столе.

Меццанотте увидел, как открылась дверь кабинета, за которой он поспешил спрятаться. Только тогда с содроганием понял, что оставил ящики картотеки открытыми, и баллончик с аэрозолем лежит на столе, на самом виду. Надо быть совсем уж круглым идиотом, чтобы не заметить их…

– Ладно, неважно, – раздался голос с порога. – Я зайду позже. Мне тоже есть что ему сказать…

Когда дверь снова закрылась, Меццанотте выдохнул с облегчением. Повезло…

Он снова вставил скрепки в замок четвертого ящика. Оставалось совсем немного времени. Пот стекал по его лбу, затуманивая зрение, пальцы дрожали. Ему казалось, что он потратил целую вечность на то, чтобы открыть этот замок. Хвала святому покровителю взломщиков, ящик оказался правильный. Рикардо узнал папку по другому цвету обложки и по тому, что только на ней были номер протокола и архивная печать.

Засунув ее под рубашку, Меццанотте закрыл все замки и осмотрел их. На металле от скрепок осталось всего несколько крошечных следов, вряд ли комиссар их заметит. Он подошел к двери и прислушался. Все было тихо. Рикардо приоткрыл дверь, выглянул наружу, чтобы убедиться, что все чисто, и выскользнул в коридор.

Его смена уже закончилась. Когда инспектор бодро шагал к раздевалке, чтобы поскорее переодеться и уйти, он не заметил, как из-за приоткрытой двери одного из кабинетов за ним последовал внимательный и заинтересованный взгляд. На физиономии Лупо нарисовалась злая ухмылка. Он надул из жвачки, которую жевал уже слишком долго, огромный пузырь, затем дал ему сдуться, вынул жвачку изо рта, сунул ее под столешницу стола и достал телефон.

* * *

Стол в гостиной был непригоден для использования, так как из-за трещины посередине грозил развалиться в любой момент. «Придется его менять», – подумал Рикардо, понимая, что это произойдет не скоро.

Он устроился на диване, положил папку на колени и погрузился в чтение. Первым документом был протокол задержания для установления личности от 18 января 1999 года. Патруль ночной смены перехватил мужчину без документов, шатающегося по Главной галерее под явным воздействием наркотиков. Вместо того чтобы выгнать его на мороз, двое полицейских милосердно решили дать ему возможность избавиться от наркотиков в комнате охраны внизу в секции. Однако, обыскав его, обнаружили бриллиантовое колье, на первый взгляд представляющее определенную ценность, происхождение которого наркоман не смог достоверно объяснить. Они проверили базу данных сообщений о краже ценностей, но там оно не числилось. В ожидании дальнейшего расследования мужчину арестовали. Если б он смог убедительно доказать, что является законным владельцем колье, ему его вернули бы. Но поскольку никаких конкретных обвинений против него выдвинуто не было, двое офицеров отпустили его на рассвете следующего утра – возможно, несколько поспешно.

Другие документы в деле показывают, что в тот же день, по прямому и срочному приказу комиссара Далмассо, наркомана стали тщательно повсюду разыскивать для дополнительного дознания. В конце концов они нашли его. Тело лежало между чугунными опорными колоннами одного из дорожных туннелей, проходящих под железнодорожной эстакадой, на высоте Виале Луниджана. Судмедэксперт объяснил смерть передозировкой.

Меццанотте закрыл папку, наморщив лоб и устремив взгляд в пустоту. Фумагалли был прав: это дело не имело никакого отношения к расследованию дела Призрака. Но оно имело отношение к сокровищам подземелья.

На основании всего, что он уже знал, Меццанотте без труда заполнил пробелы, восстановив то, о чем не было сказано в досье. Наркоман должен был быть одним из тех Сынов Тени, которые, по собственному признанию Генерала, поддались искушению прихватить часть сокровищ. Он стащил ожерелье с алтаря – вероятно, вместе с другими драгоценностями – и ускользнул, вернувшись на поверхность. К тому времени, когда его остановил патруль «Полфера», мужчина уже успел избавиться от части награбленного, чтобы купить дурь, которую тут же пустил по вене. На следующее утро, читая отчет об аресте, Далмассо догадался, откуда взялось ожерелье. Если б этот негодяй раскрыл правду, он мог бы узнать, где спрятаны сокровища. Само собой разумеется, комиссар пришел в ярость при известии о том, что его уже освободили. Он немедленно бросил на его поиски весь отдел, но, к несчастью для Далмассо, первым вора нашел Генерал, который наказал его за проступок, заставив закончить жизнь как бедный Шизик.

Это было окончательным подтверждением того, что Далмассо тоже в игре. Сам факт того, что он хотел скрыть от Меццанотте это дело, был равносилен признанию вины. Если б комиссар ничего не знал о драгоценностях, у него не было бы никаких оснований для этого. Замешан Далмассо, замешана жена Карадонны… И единственной точкой соприкосновения между ними был Дарио Вентури. Значит, за всем этим стоял он – теперь, к сожалению, сомнений в этом быть не могло. Узнав от Ванессы историю с сокровищами, Вентури провел расследование, в ходе которого оставил после себя три трупа. Получив результаты, которые были ему нужны, благодаря своему влиянию он отправил Далмассо на вокзал, поручив ему координировать полевые операции по поиску потерянных драгоценностей. В свою очередь, комиссар привлек для этой цели нескольких полицейских участка.

И подумать только, что именно Дарио сам передал ему, Рикардо, дело об убийстве его отца и приказал перевести его на работу на вокзал! Очевидно, не считал его способным узнать правду. И действительно, он был прав. Если б не Призрак, подтолкнувший Меццанотте к обследованию подземелий, этого не случилось бы. В каком-то смысле инспектор должен был быть ему благодарен: без Адама он никогда не раскрыл бы дело о смерти отца.

Что касается печально известных людей в черном, то их не нужно было долго искать. Рикардо всегда был рядом с ними, с самого начала. Он еще не располагал элементами, которые могли бы быть использованы в суде, но цифры начинали складываться, а улики – накапливаться.

На фоне всего этого текстовое сообщение от Лауры пришло как гром среди ясного неба: «Ты уже в пути?»

«Черт, я опаздываю», – мысленно воскликнул Меццанотте, проверяя часы. Он должен был ужинать сегодня у родителей Лауры. Поздний вечер; он вымотан и физически, и психологически, – но как бы ни хотелось просто поехать домой, деваться некуда. Теперь уже поздно оправдываться, Лаура никогда его не простила бы. По ее словам, отец очень настаивал на том, чтобы она пригласила его. Тот утверждал, что хочет встретиться и поблагодарить спасителя своей дочери, но Меццанотте подозревал, что он скорее намеревался оценить того, кто осмелился стать ее парнем. Инспектор поспешно надел рубашку, которую чудом нашел чистой и отглаженной на дне ящика, и выскочил за дверь.

Через полчаса он уже подходил к воротам роскошного многоквартирного дома на Виа деи Кавальери дель Санто Сеполькро, держа в руках букет лилий и роз, который практически силой вырвал у цветочника, только что закончившего опускать ставни своего придорожного киоска.

Рикардо ожидал, что дверь ему откроет Лаура, но вместо этого его встретил не очень высокий и трезвый мужчина, пригласивший его войти. Они с Лаурой совсем не были похожи, но в его взгляде было нечто, напомнившее Меццанотте Лауру. В нескольких метрах позади него сама Лаура стояла рядом с женщиной, похожей на нее как две капли воды, за исключением того, что ее волосы были выкрашены в светлый цвет и на ней было аляповатое платье с глубоким, как Большой каньон, декольте.

– Приятно познакомиться; я Энрико Кордеро, отец Лауры, – сказал мужчина, крепко пожав ему руку.

– Рикардо Меццанотте, рад познакомиться, – ответил он. – Прошу прощения, я немного опоздал…

– О, не волнуйтесь. «Пунктуальность – это добродетель тех, кто скучает», как говорил классик, – сказал Энрико Кордеро. Затем, указав на женщину рядом с дочерью, добавил: – Это моя прекрасная половина, Соланж…

Мать Лауры подала ему руку для поцелуя с таким видом, будто для нее это было испытание.

– Очень приятно, синьора, – сказал Рикардо, неуклюже целуя ей руку и вручая букет цветов.

– Зови меня Соланж. «Синьора» заставляет меня чувствовать себя такой старой… – воскликнула она с сильным французским акцентом.

– Мы думали, что выпьем на террасе перед ужином. Если только ты не хочешь, чтобы Лаура провела для тебя экскурсию по дому, – продолжал Кордеро, но тут же поправил себя, смутившись под взглядом дочери: – Ах нет, как глупо, ты уже и так хорошо его знаешь…

Меццанотте смущенно кашлянул.

– Я пошутил, – весело сказал Кордеро. – Если я правильно понимаю, именно благодаря тому несанкционированному обыску тебе удалось разыскать мою дочь, так что я могу быть только благодарен тебе за это.

«Это будет долгий вечер», – вздохнул про себя Рикардо, когда Лаура взяла его под руку и все четверо направились к террасе.

* * *

– Итак, экзамен сдан? – спросил он у Лауры через пару часов, когда та провожала его до двери.

Ужин в итоге прошел лучше, чем ожидалось. Еда, привезенная из неизвестно какого звездного ресторана и поданная филиппинской парой, была действительно вкусной, а отец Лауры, с виду довольно скучный, оказался гораздо более доступным и открытым, чем полагал Рикардо, наделенным острой иронией, которую инспектор не мог не оценить, даже если она часто обращалась против него самого.

– Ты про папу? Я бы сказала, да. С моей матерью ты точно справился. Она пожирала тебя глазами. Думаю, ты – первый выбор в моей жизни, который встретил ее одобрение, – ответила Лаура; голос ее звучал и весело, и раздраженно. – Честное слово, еще чуть-чуть, и она бы к тебе пристала…

Меццанотте позволил себе нервный смешок. Затем, отчасти чтобы успокоить ее, а отчасти чтобы прервать этот разговор, притянул ее к себе и поцеловал.

– Тебя что-то беспокоит, – сказала ему Лаура, когда они отстранились друг от друга, и провела пальцами по морщинам на его лбу. – Я не могла не заметить этого.

– Да, – рассмеялся Рикардо. – От твоих способностей ничего нельзя скрыть.

– Пожалуйста, не шути с этим… – Она поморщилась.

– Извини. В любом случае, это правда: я немного продвинулся в своем расследовании, и то, что я обнаружил, совсем не радует. Потом я расскажу тебе об этом.

– Жаль, что я не могу пойти с тобой сегодня вечером, но мои не очень рады, что я провожу все ночи вне дома, а завтра у меня с утра занятия…

– Не дай бог, твой отец подумает, что я плохо на тебя влияю.

Последний поцелуй, и они расстались. Догадавшись о том, что отношения между матерью и дочерью оставляют желать лучшего, Рикардо решил умолчать о том, что Соланж и вправду приставала к нему, пока они ужинали. Ее прикосновения под столом были слишком частыми и настойчивыми, чтобы сойти за случайные. И каждый раз Соланж сопровождала их взглядами, которые было трудно истолковать, но все же они были не из тех, которые мать могла бы адресовать парню своей дочери.

В машине разочарование от того, что не удалось провести ночь с Лаурой, вновь поразило Рикардо тем, как быстро она стала частью его жизни. Его первое впечатление о ней оказалось верным – Лаура вовсе не была холодной, отнюдь. Когда она позволяла себе расслабиться, то становилась очень страстной. Что-то происходило, когда они занимались любовью. Рикардо не мог объяснить это, словно не только их тела, но и умы и сердца становились единым целым, и он не мог больше сдерживать себя. Ему вспомнилась ее улыбка, когда она снова открывала глаза после оргазма: благодарная и удовлетворенная, полная чистого блаженства. Эта улыбка была лучом солнца, способным пробить даже самую густую пелену туч, принести свет и тепло в ледяную тьму, в которой он ощущал себя в последнее время.

Вернувшись домой, Меццанотте заметил, что что-то не так, еще до того, как ступил на лестничную площадку. Он поднялся по последним ступенькам и осмотрел дверь своей квартиры. Замок был взломан. Те, кто это сделал, прибегли к более грубым методам, чем его собственные: они практически выпотрошили его дрелью или чем-то подобным. Рикардо напрягся, услышав звуки, доносящиеся изнутри. Они все еще там.

«Странно, что никто не остался внизу для наблюдения», – подумал инспектор, тяжело дыша, чтобы взять под контроль свой учащенный пульс. Он привык быть постоянно начеку и, войдя в дом, не заметил вокруг никаких подозрительных личностей. Конечно, не исключено, что Рикардо их пропустил: за ужином у Кордеро он выпил слишком много, чтобы снять напряжение.

Ему нужен был план боевых действий, причем быстро. Оружия у него с собой не было – оба его пистолета лежали в тумбочке, в спальне. Он никогда не добрался бы туда без того, чтобы его не перехватил тот, кто ворвался в дом. Чтобы открыть ящик с ножами, ему пришлось бы обойти столешницу, отделявшую кухню от гостиной. Слишком трудоемко. В прихожей, рядом с дверью, стоит подставка для зонтов, но что ему в такой ситуации делать с зонтиком?.. Рикардо пришло в голову, что на одной из стен мини-кухни, куда можно дотянуться, просто вытянув руку, среди половников и прочей кухонной утвари висит деревянная скалка. Не самый лучший вариант, но сгодится и такой…

Меццанотте тихонько толкнул дверь. В квартире тускло мерцали блики уличного освещения. Гостиная была перевернута сверху донизу; казалось, там прошел смерч. Судя по шуму, который слышал Рикардо, сейчас этот смерч переместился в спальню. Инспектор снял ботинки, на цыпочках вошел внутрь и двинулся к кухне. Он только успел схватить скалку, прислоненную к кухонному шкафу, как его схватили сзади и с силой швырнули в противоположную стену. Удар вызвал огненную вспышку боли в плече и виске.

Чертов урод… Второй притаился не у подъезда, а на лестнице – вероятно, на пару пролетов выше, – откуда не мог пропустить Рикардо. Мужчина коренастого телосложения был одет в черное, его лицо закрывала балаклава.

Двигаясь вслепую, Меццанотте каким-то образом умудрился врезать нападавшему скалкой. Не особенно сильный удар – и все-таки он вывел того из равновесия. Мужик в маске вцепился в икеевский книжный шкаф, заполненный каталогами и книгами по искусству, которые Аличе еще не успела забрать, и, падая, потянул его за собой. Шкаф с грохотом рухнул сверху.

Пока человек в черном пытался избавиться от навалившейся на него тяжести, Меццанотте подскочил к нему, чтобы окончательно нокаутировать. Но прежде чем он успел это сделать, из спальни вылетел его сообщник и с яростью бросился в бой. Более высокий и массивный, чем его приятель, он свалил Рикардо с ног, выбив из его руки скалку. В упорной схватке они таскали друг друга по гостиной, обмениваясь ударами, опрокидывая мебель и разбивая вещи. В какой-то момент оба упали на уже поврежденный стол, расколов его надвое. Меццанотте приземлился на спину, а его противник навалился на него всем своим весом, отчего ребра инспектора хрустнули. Задыхаясь, Рикардо почувствовал дыхание противника. Приторный сладковато-клубничный аромат, напомнивший ему о чем-то. Жевательная резинка…

Затем здоровяк – это должен был быть Лупо, из двух любителей жвачки он был крупнее, так что маленький засранец, оказавшийся под книжным шкафом, имел все шансы оказаться Тарантино – схватил Меццанотте одной рукой за лицо, чтобы прижать его к полу, и поднял другую, но тот успел заблокировать удар. Пытаясь освободиться от крепкой хватки противника, Рикардо недоумевал, почему ему до сих пор просто не выстрелили в голову. Очевидно, их цель заключалась в другом, и поскольку убийство не входило в полученный ими приказ, они были в растерянности, что им теперь делать. Кроме того, эти два жлоба никогда не были умниками.

Заметив тень, появившуюся из темноты позади Лупо, Рикардо понял, что обречен. Трое против одного – ему конец. Но затем послышался сухой стук, и его противник медленно опустился на бок.

Именно в этот момент из-под книжного шкафа выбрался первый человек в черном – видимо, все-таки Тарантино. Перешагнув через Меццанотте, он с силой оттолкнул фигуру с бейсбольной битой, только что отоварившую Лупо, взвалил лишенного чувств сообщника на плечо и покинул поле боя.

Как только Меццанотте более или менее пришел в себя, он встал и включил свет. А увидев своего неожиданного спасителя, едва смог поверить своим глазам. На полу, прислонившись спиной к стене, сидел в пижаме пожилой пенсионер с нижнего этажа. «Геом. Маффейс» – гласила табличка под его почтовым ящиком. Единственный контакт, который был у них до этого, состоялся через пол, и его вряд ли можно было назвать дружеским.

– С вами все в порядке? – спросил Рикардо, склонившись над ним. – Хотите стакан воды? Может, вызвать «скорую помощь»?

– Да какая там на фиг «скорая помощь»! – презрительно ответил старик. – Лучше помогите мне подняться.

Меццанотте поспешил выполнить его просьбу.

– Я не знаю, как благодарить вас; если б не вы, мне пришлось бы туго. Но что вы делаете здесь с бейсбольной битой?

– Что я с ней делаю? – пробормотал Маффейс, шатаясь. – Я пришел, чтобы отдубасить тебя как следует, вот что! Я не мог спать от адского шума, который ты тут устроил. Как землетрясение, честное слово… Будто не хватает мне той кошмарной музыки, что ты обычно слушаешь!

Несмотря на то, что обстоятельства были совсем не смешными, Меццанотте пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться. Не каждый день чья-то грубость спасает твою задницу.

– Вы правы, я должен перед вами извиниться, – торжественно заявил он. – С этого момента всегда буду использовать наушники, обещаю.

* * *

Химера, о которой говорил Генерал, оказалась на самом деле крылатым львом. Он был сделан из камня, изъеденного смогом и стихиями, и обладал теми же квадратными формами, что и лошади, возвышавшиеся над фасадом вокзала, но гораздо менее внушительными размерами. Лев стоял, полуприсев на задние лапы, над парапетом в конце насыпи путей; его сложенные крылья упирались в крайнюю стену навеса. Мрачная свирепость в выражении его морды была почти пугающей и укрепляла мысль о том, что вместе со своим близнецом с противоположной стороны он охраняет вход на станцию.

Убедившись, что никто не наблюдает за ним, Меццанотте подошел, чтобы засунуть свернутую записку в пасть статуи. Сколько времени потребуется, чтобы его послание попало в руки Генерала? Рикардо торопился поговорить с ним: тот факт, что люди в черном были полицейскими, менял ситуацию, делая ее гораздо более щекотливой и опасной. Он должен был предупредить старика, чтобы тот не совершил какой-нибудь опрометчивый поступок – возможно, по наущению Маман, – тем более что сам Рикардо рисковал прослыть сообщником, так как до сих пор держал язык за зубами о существовании подземного поселка.

Меццанотте допускал, что Генерал, узнав о том, кто выступает против него, попробует решить дело по-своему и расправиться с врагом, прибегнув к тем партизанским методам, в которых он вроде как был экспертом, – но все-таки надеялся убедить его довериться правосудию. Если люди в черном были преступниками – в чем не было сомнений ни у Рикардо, ни у Генерала, – он мог выдвинуть обвинение, по которому их можно было бы посадить, положив конец нападениям на Сынов Тени. С другой стороны, судебное преследование сотрудников полиции – тонкое дело… Инспектор знал об этом не понаслышке.

Пока он шел обратно в отдел, его продолжала мучить мысль о том, что могло заставить Дарио Вентури сделать то, что он сделал. Рикардо не мог найти ответ, потому что был не в силах отрешиться от образа, всегда стоящего у него перед глазами. Тот Вентури, которого он знал, ни при каких обстоятельствах не совершил бы столь гнусный поступок.

Не менее трудно ему было представить, что Вентури может совершить сейчас. Он явно не собирался сидеть сложа руки и ждать у моря погоды. К настоящему времени Дарио знал, что они с Карадонной знают правду. Будет ли он пытаться убрать их с дороги? Это нельзя было исключить, но Рикардо все же сомневался в этом. Во всяком случае, не раньше, чем он выяснит, какие улики они имеют против него и был ли проинформирован кто-то еще. Именно это и являлось целью визита Лупо и Тарантино, после которого Рикардо обнаружил, что папка, украденная им из кабинета Далмассо, исчезла из его дома. Не говоря уже о том, что убивать их обоих было небезопасно. Поднялся бы шум, и кому-нибудь пришло бы в голову связать их смерть со смертью комиссара. У Вентури был шанс решить проблему без последствий, когда он приказал переехать Меццанотте внедорожником. Но к тому времени было уже поздно. Дарио зашел слишком далеко, чтобы, даже если б ему удалось завладеть сокровищами, продолжать жить прежней жизнью как ни в чем не бывало уже не вышло бы. Тем более сейчас, когда риск быть разоблаченным становился все более высоким. Он не мог не подумать о том, что ему, возможно, придется бежать. Если это так и он уже подготовил план исчезновения, то, зная его, Меццанотте не сомневался, что этот план хорошо продуман. Если Дарио решит его осуществить, поймать преступника будет очень трудно…

Рикардо, однако, в это не верил. Вентури уже много лет охотится за сокровищами и не собирается так просто сдаваться. Пока у него еще остаются козыри в рукаве. Прежде чем сдать оружие, он приложил бы все усилия, чтобы захватить драгоценности. Он ушел бы только после того, как ему это удалось, или если бы понял, что все потеряно, – и ни секундой раньше. Если все так, это давало Рикардо немного времени. Нужно только придумать, как им воспользоваться…

* * *

Сквозь стены, уставленные полками со странным оборудованием, до ушей Лауры доносился ритмичный, давящий гул идущего концерта. По словам Кардо, более подходящего места, чем эта комната в подвале общественного центра, для тайного собрания нельзя было и придумать. Здесь особенно легко смешаться с толпой, стекающейся посмотреть на диджейский сет в стиле этно-регги – что бы оно ни значило – в этот субботний вечер. Кардо сказал ей, что одолжил комнату у друзей, с которыми познакомился во время расследования ее исчезновения и чья помощь, кстати, сыграла важную роль в ее поисках. Когда ребята приехали, он представил их ей: трое странных, но приятных в общении людей. Лаура поблагодарила их, а они сказали, что очень рады, что внесли свой вклад в ее спасение, хотя были напуганы до смерти и, позволив Меццанотте идти одному, были уверены, что больше никогда не увидят его живым.

Лаура настояла на том, чтобы присутствовать на этой тайной встрече. Почему? С одной стороны, это был единственный способ стать частью жизни Кардо, полностью поглощенного расследованием убийства своего отца. С другой стороны, хотя Лаура все еще не знала как, – а он по этому поводу был настроен скептически, – она действительно думала, что сможет ему помочь.

После некоторых колебаний Рикардо согласился, и теперь Лаура сидела на одном из табуретов вокруг большого рабочего стола, занимавшего центр комнаты, вместе с Меццанотте и двумя его коллегами, которые выглядели здесь так же неуместно, как и она, если не больше. Лаура уже познакомилась с пухлым светловолосым кудрявым мужчиной в шортах-бермудах и рубашке-поло цвета лосося. Его звали Филиппо Колелла, и он был очень дружен с Кардо. Другой, всего на несколько лет старше ее, с немного застенчивым видом хорошего мальчика и в полосатой рубашке, заправленной в брюки, представился как Марко Минетти. Оба они не скрывали своего удивления ее присутствием и украдкой поглядывали на Лауру, тут же опуская взгляд, как только видели, что она это замечает, что, как всегда, заставляло ее чувствовать себя неловко. Особенно ей было не по себе от тех толчков желания, которые она ощущала в Колелле всякий раз, когда тот смотрел на нее.

Они ждали кого-то еще. Кардо сказал ей, что это женщина-коллега, также служащая полиции «Полфера». Когда они услышали стук в дверь, Лаура вызвалась открыть. Перед ней стояла девушка лет двадцати пяти со струящимися черными локонами, ниже ее ростом и гораздо более фигуристая. Она была одета в кожаную куртку и держала под мышкой шлем. Кардо забыл уточнить, насколько сексуальна его коллега.

– Привет, я Нина. А ты, должно быть, Лаура… – Она протянула ей руку, дружелюбно улыбнувшись. – Теперь я многое понимаю.

Она поздоровалась с Колеллой и Минетти, а затем подошла к Меццанотте, для которого приберегла более теплые любезности. Слишком уж теплые…

– Поздравляю, инспектор, у тебя отменный вкус, – сказала Нина, явно намекая на Лауру, которую задела эта фамильярность, и заставила заподозрить, что между ними что-то было.

Потом Нина уселась на один из свободных табуретов. С того момента, как она сняла куртку, продемонстрировав всем облегающую майку, с трудом сдерживающую впечатляющую грудь, взгляды Колеллы и Минетти стали гораздо реже скользить в сторону Лауры. Но не взгляды Кардо, к счастью.

– Итак, инспектор, – спросила молодая женщина-полицейский, – почему мы здесь? И к чему такая таинственность?

– Я вам все объясню, – сказал Рикардо, официально начав совещание. – Во-первых, спасибо, что пришли, и извините за меры предосторожности, которые я обязал вас принять. Я позвонил вам, потому что мне нужна помощь, а вы – единственные люди, которым я доверяю в офисе. Однако предупреждаю: то, о чем я вас попрошу, не вполне согласуется с правилами и может оказаться опасным.

Затем Меццанотте во всех подробностях рассказал историю о сокровищах в подземелье и о том, как он наткнулся на них, пытаясь спасти Лауру из лап Призрака. Он опустил только ту часть истории, которая переплеталась с убийством его отца, ограничившись упоминанием о том, что за все отвечает высокопоставленная фигура в полицейском управлении. Недоумевающие коллеги, для которых существование Сынов Тени и поселка под землей было неожиданно и малопонятно, засыпали его вопросами. Он терпеливо отвечал, стараясь развеять все сомнения и недоумения. В какой-то момент вмешалась и Лаура, подтвердив, что все было именно так, как говорил Кардо, – она тоже видела все своими глазами. Потребовалось некоторое время, чтобы убедить всех, но в конце концов никто из троих не отступил: они были готовы ему помочь.

Рикардо попросил их держать в офисе глаза открытыми и незаметно следить за передвижениями так называемых «людей в черном», пытаясь выяснить, что они замышляют, и, если возможно, получить доказательства их деятельности. Что бы ни стало им известно, они должны будут своевременно предупредить его. Очень важно было скоординировать работу так, чтобы один из них как можно чаще присутствовал на ночных дежурствах, поскольку именно в темноте происходили подпольные экспедиции. Лаура, со своей стороны, сообщала бы о любых слухах о подземельях, которые она услышит среди посетителей центра.

– Хорошо, все ясно, – сказала наконец спецагент Спада. – Но я полагаю, что – по крайней мере, в моем понимании – здесь кроется нечто большее. Или я ошибаюсь?

Рикардо слегка смутился.

– Ну… я не отрицаю этого. Знаю, что прошу тебя о многом, но, учитывая ваши отношения, ты могла бы более внимательно следить за Карбоне…

– По сути, вы хотите, чтобы я шпионила за своим мужчиной, – сказала Нина. Задумалась на мгновение, потом заявила: – Это не проблема. Что Мануэль – мудак, мне было ясно с самого начала, и то, что ты нам рассказал, лишь подтверждает это. Кроме того, ты уже знаешь, по какой причине я с ним. На самом деле я вовсю думала о том, чтобы бросить его, но полагаю, что смогу продержаться еще немного.

На этом собрание можно было считать завершенным. Пока все прощались, Нина подошла к Лауре и прошептала ей на ухо:

– Не волнуйся, я не уведу его у тебя. Я не смогла бы, даже если б захотела. С первого взгляда ясно, что он от тебя без ума.

* * *

Проходя через огромные арки подъезда к Вагонной галерее, Меццанотте сразу заметил белоснежные волосы среди толпы бездомных, собравшихся в тени одной из колонн в крыле, отведенном для частных автомобилей. Когда он встретился взглядом с Генералом, они кивнули друг другу в знак понимания.

В воскресное утро на вокзале все еще было тихо. Мало машин и людей, почти никто не стоял в очереди за такси на тротуаре туннеля. Меццанотте шел дальше, не замедляя шаг и не оглядываясь, но вместо того, чтобы, как обычно, направиться к эскалатору, он свернул в одно из второстепенных фойе. Дойдя до верхней площадки лестницы, прислонился к одной из колонн у прохода в Главную галерею и замер, делая вид, что проверяет свой мобильный телефон.

Через несколько минут к нему прихромал Генерал. Теперь, зная его истинную сущность, Меццанотте мог в полной мере оценить способности старика к трансформации. Никто не догадался бы, кто скрывается под личиной безобидного нищего.

Старик сел на мраморную скамью под большой лампой, установленной в нише в форме раковины.

– Ну что, молодой человек? – спросил он низким голосом, глядя прямо перед собой; издалека было бы почти невозможно понять, что эти двое беседуют. – Уяснил, что со мной не так уж и сложно связаться?.. Что там у вас происходит, есть ли уже какие-нибудь новости?

– Да, и не очень хорошие. Люди в черном… я узнал, кто они.

– Ого, быстро!.. Кто?

– Железнодорожные полицейские. Мои гребаные коллеги, прикинь?

Генерал нервно дернулся.

– Что? Ты уверен?

– На сто процентов. Но пока не могу это доказать.

– Черт возьми… это намного хуже, чем я думал.

– И это еще не всё. Также в деле участвуют руководитель подразделения и высокопоставленный сотрудник полиции.

В этот момент с галереи поднялась пара лет шестидесяти. Скромно одетые, они держались за руки; мужчина нес старый чемодан. По тому, с каким недоумением эти люди оглядывались по сторонам, можно было понять, что они впервые в Милане. Меццанотте и Генерал подождали, пока пара спустится по лестнице, и продолжили разговор.

– Ох уж мне эти копы, – сказал старик, качая головой. – Как, черт возьми, мы от них избавимся? Мы не можем ответить на их атаки. Если в подземельях начнут находить мертвых копов, это будет крайне неприятно. И даже если их тела бесследно исчезнут, рано или поздно кто-нибудь начнет их искать.

– Вы должны сообщить об этом, вот единственное решение.

– Но так существование поселка рискует стать достоянием общественности, – энергично возразил старик. – Это означало бы конец Сынов Тени.

– К сожалению, на данный момент я не вижу иных вариантов. Это лучше, чем быть убитым автоматным огнем.

Генерал стоял несколько минут, размышляя, обхватив голову руками. Затем тяжело вздохнул.

– Да, возможно, ты прав… Я надеялся, что и в этот раз нам удастся избежать наказания, но, вероятно, наша история подошла к концу. В конце концов, я всегда знал, что это не будет длиться вечно. Это было неизбежно – чем старше мы становимся, тем ближе конец. Наша история уже длится гораздо дольше, чем мы могли надеяться, – расстроенным тоном сказал Генерал, впервые повернувшись, чтобы посмотреть на него. – Но это не так просто. Есть одна вещь, о которой ты не знаешь. Пещера, в которой стоит поселок, заминирована. Мы заложили достаточно взрывчатки, чтобы своды рухнули…

– Какого хрена вы так поступили? – воскликнул Рикардо, не веривший своим ушам.

– Это была идея Маман. Для нее выбора не существует. Она не собиралась позволять кому-либо лишить нас новой жизни и бросить обратно в прежние страдания и отчаяние. Если б она почувствовала, что все потеряно, то без колебаний отдала бы приказ взорвать заряды. Поселок был бы уничтожен, никто не спасся бы.

– И ты согласился на это?

– Сначала да, я был согласен, как и все члены-основатели общины Сынов Тени. Мы были мертвы внутри, а Маман подарила нам вторую жизнь. Казалось правильным отдать себя в ее руки, позволив распоряжаться нами по своему усмотрению. Но со временем все изменилось, и теперь я уже не так уверен, как раньше. Не столько из-за себя – я не против умереть. Но община выросла; как ты видел, в поселке сегодня много молодежи и даже детей. А те, кто присоединился к нам совсем недавно, ничего не знают о взрывчатке, они не принимали участия в принятии этого решения.

– Нужно сделать что-то, чтобы этого не произошло. Как думаешь, удастся ли убедить Маман отказаться от своих угроз, если вам предложат гарантии того, что жители поселка не будут брошены на произвол судьбы, а получат поддержку для реинтеграции в общество? Можно было бы привлечь Центр социальной помощи…

– Я постараюсь убедить ее, но это будет нелегко. Маман не из тех, кто легко меняет свое мнение.

– Что ж, тогда сделай все возможное для этого, а я тем временем буду искать способы получить доказательства, необходимые для предъявления обвинений людям в черном. Но это будет нелегко и займет какое-то время…

– Времени, к сожалению, нам может не хватить, – сказал Генерал. – После стрельбы в кельтском гипогее набеги на подземелья стали еще более частыми и агрессивными. Пару ночей назад они напали на некоторых из наших, искавших пищу. Им удалось отбиться, но мы насчитали несколько раненых. Эти ублюдки еще не нашли другой доступ к третьему уровню, но рано или поздно они это сделают. И если прорвут нашу оборону и вторгнутся в поселок… ну, теперь ты знаешь, что может случиться.

* * *

На этот раз они с Томмазо Карадонной назначили встречу в кабинете последнего. Пытаться сохранять их встречи в тайне больше не имело смысла – Вентури уже знал, что Карадонна тоже все знает, – а то, что они хотели сказать друг другу, было не предназначено для общественных мест.

Меццанотте примчался прямо с «Виллы Летиция», где провел несколько плодотворных часов, убеждая себя в том, что рискованный план, который он разработал, ломая голову до изнеможения, может сработать. Его еще больше подстегивало известие о том, что подземелья заминированы. Времени было мало, и если б он не успел остановить людей в черном до того, как те найдут другой путь на третий уровень, это стало бы катастрофой, могущей стоить жизни сотням людей.

Обычно в таких случаях он задавался вопросом, как бы поступил на его месте отец, но в данном случае уже знал, как бы он поступил, – и это был бы неправильный выбор. Рикардо обнаружил, что существует способ склонить Вентури к тому, чтобы выдать себя, и таким образом получить необходимые доказательства для предъявления ему обвинения. Само собой разумеется, тоненький голосок в его голове не был столь оптимистичен на этот счет и, со свойственной ему интуицией, не замедлил сообщить ему об этом.

Карадонна пригласил Меццанотте присесть на кожаный диван в приемной шикарного кабинета и спросил, хочет ли тот кофе или что-нибудь еще, на что получил отрицательный ответ. Опустившись в кресло напротив, он проинформировал инспектора о ходе поисков Ванессы. Частный детектив, отправленный на ее поиски, все еще блуждал в потемках. Со дня отбытия она ни разу не воспользовалась банкоматом или кредитной картой, а ее мобильный телефон всегда был выключен. На ее имя не было выписано ни одного билета на самолет, поезд или судно, и она не зарегистрировалась ни в одном отеле. Казалось, Ванесса исчезла с лица земли. Теперь уже можно было считать само собой разумеющимся, что она не уехала в отпуск, а скрывается неизвестно где.

Меццанотте ответил, что это уже не имеет значения, и объявил, что у него есть план, как подставить Вентури.

– Положим, есть сотрудник дома престарелых, – сказал он, – заметивший Дарио в день, когда тот пошел поговорить с партнером дедушки Ванессы, Тито Кастрилло. Затем он снова увидел его в коридоре в ночь смерти старика. В то время сотрудник не слишком удивился, поскольку на «Вилле Летиция» можно посещать гостей в неурочное время, заплатив за это отдельную сумму на ресепшне. Он не знал о личности этого человека, пока спустя некоторое время не узнал его по фотографии в газете и не догадался, что это полицейский. Заинтригованный, сотрудник не сразу понял, что тот назвался вымышленным именем и что через некоторое время после его первого визита со стариком познакомился другой человек – тоже полицейский, который, по странному совпадению, через несколько дней после этого оказался убит. Наш сотрудник – отчаявшийся парень, которому всегда не хватает денег. Он подсчитывает, убеждая себя, что может многое получить от этого Вентури, замешанного не в одном, а в двух убийствах. Короче говоря, он решает его шантажировать.

– И кто же он? – спросил Карадонна.

– Ты о ком?

– Этот парень, служащий дома престарелых.

– Я его выдумал – признался Меццанотте. – Но Дарио-то этого не знает, и мы заставим его поверить в его существование.

Томмазо нахмурился.

– Ты в курсе, что это незаконно, да?

Рикардо лишь кивнул.

– Да, я понимаю, – сказал Карадонна. – Но почему этот гипотетический сотрудник ждал пять лет? Что мешало ему сразу взяться за шантаж?

Меццанотте был готов к этому вопросу.

– В то время все были уверены в том, что Кастрилло умер естественной смертью, поэтому нашему сотруднику и в голову не могло прийти, что произошло что-то плохое. Только недавно, когда другой полицейский – которым был я – появился в доме престарелых, чтобы задать кучу вопросов, и высказал подозрение, что старик был убит, он вспомнил человека, которого видел тогда, – и начал собирать кусочки пазла… Что скажешь? Прокатит, нет?

– Не знаю… – Карадонна неуверенно покачал головой. – Не слишком ли это притянуто за уши?

– Может быть, – ответил Меццанотте, напрягаясь, чтобы не обращать внимания на привычный тоненький голосок, который энергично соглашался с каждым сомнением Томмазо. – Но не до такой степени, чтобы быть надуманным. Если мы сыграем правильно, это может сработать.

– Но Дарио и его люди в конечном итоге обнаружат, что этого человека не существует. Или, что еще хуже, они могут неправильно идентифицировать его с кем-то из сотрудников дома и убрать его.

– Это будет не так-то просто. Я только что вернулся из дома престарелых. Это место просто кишит нарушениями; если б там была проверка, его тут же закрыли бы. Я надавил на ответственных лиц, добившись их полного сотрудничества. Среди прочего, я заставил исчезнуть журналы учета посетителей и посещаемости, на случай если Дарио попытается их заполучить. Всего на «Вилле Летиция» работает около тридцати человек, включая медсестер, санитаров и различных сотрудников; чтобы просеять их, потребуются недели, а наша игра не продлится так долго.

– Хорошо, я дам тебе шанс, – согласился Карадонна, который, казалось, начал рассматривать эту идею всерьез. – Но для успешного шантажа нужны доказательства, а у нас, как я понимаю, их нет…

– То, что кто-то знает, что сделал Дарио, само по себе является тем, что может лишить его сна. Однако наш человек заявит, что обладает необходимыми фактами и покажет их ему в свое время. Помни, нам не нужно идти до конца – мы просто должны вынудить его сделать некоторые компрометирующие признания, которые заставят власти прислушаться к нашим обвинениям.

– И ты думаешь, что Дарио на это поведется?

– Каким бы мастером ни был, он уже совершил несколько небольших ошибок. Вспомни старую фотографию двух чернорубашечников, которую Дарио оставил в доме дочери Кастрилло. Он не может быть на сто процентов уверен, что не упустил что-то еще, и нам нужно лишь вселить в него сомнения, чтобы он клюнул.

– Ты действительно думаешь, что он не заподозрит, что за этим стоим мы?

– Возможно. Но, опять же, он не сможет быть уверен.

– Что, если он все равно решит нас убить, чтобы перестраховаться? С тобой он уже пытался…

– Мы рискуем в любом случае, – заметил Меццанотте, а затем добавил: – Настоящая проблема в том, что нам понадобится кто-то, кто сможет реалистично выдать себя за шантажиста. Это не то, что мы можем сделать сами.

– Что касается этого, я думаю, что знаю подходящего человека, – сказал Карадонна. – Бывший полицейский, специализирующийся на расследованиях под прикрытием. В прошлом он выполнял для меня некоторые задания, но не имеет прямого отношения к моей компании. Как ты планируешь действовать?

– Я думал, что начну с анонимных писем. Уже из того, как Дарио отреагирует на их получение, мы получим дополнительное подтверждение его вины. Если б он был невиновен, то немедленно сообщил бы об этом, – пояснил Рикардо. – Затем мы перейдем к требованию личной встречи, во время которой подтолкнем его к признаниям – и запишем их.

Карадонна скривился.

– Это будут заявления, полученные обманным путем. Ни один суд не примет их в качестве доказательств.

– Все, что нам нужно, это чтобы они убедили власти принять нас всерьез и начать расследование в отношении Дарио, возможно, отправив его за решетку, чтобы не ускользнул, – ответил Меццанотте. – Он влиятельный человек с влиятельными друзьями, это правда, и наезд на заместителя квестора вызвал бы большой скандал. Но на другой чаше весов – расследование убийства такой легенды, как комиссар Меццанотте. Какой полицейский или магистрат не хотел бы прицепить эту медаль к своей груди?

Карадонна встал и принялся расхаживать по кабинету, как лев в клетке.

– Я не знаю, – сказал он наконец. – Мне кажется, твой план не очень надежен. Есть миллион вещей, которые могут пойти не так.

– Если у тебя есть идея получше, валяй, – возразил Меццанотте.

Вены на шее Карадонны начали пульсировать, напрягаясь и вздуваясь.

– Мы можем пойти к Вентури, выбить из него правду и всадить ему пулю между глаз, – прорычал он. – Сейчас я больше всего хотел бы именно этого.

– Я тоже, Томмазо, уверяю тебя. Но мы рискуем попасть в тюрьму, а ведь это он, а не мы заслуживает того, чтобы гнить в тюрьме. Кроме того, мне недостаточно заставить его заплатить. Я хочу, чтобы все узнали, что он сделал.

5

В конце концов Карадонна сдался. На следующий день он и Меццанотте начали слать Вентури анонимные сообщения. Отправили ему три послания, по одному в день. Они решили поступить так, как часто показывают в фильмах, – использовать для составления слов буквы, вырезанные из газет и журналов. Им показалось, что начинающий шантажист будет вести себя подобным образом. Вооружившись клеем и ножницами, они приступили к работе – но это дело оказалось долгим и утомительным. Раздосадованный Карадонна сразу же передал его своему надежному секретарю.

В первом письме значилось краткое: «Я знаю, что ты сделал, Марио Росси». В последующие два были добавлены все подробности того, что, по утверждению отправителя, ему было известно. Пока что никаких требований и явных угроз – пусть заместитель квестора немного понервничает.

Их контакты на Фатебенефрателли и во Дворце правосудия не выявили, что Дарио подал жалобу, как это сделал бы невиновный человек, ставший объектом клеветнических обвинений.

Тем временем в отделе Рикардо царила сюрреалистическая атмосфера. При кажущемся общем спокойствии воздух был буквально пропитан напряжением. Меццанотте со своими друзьями следил за Далмассо, Карбоне и компанией, пытаясь понять, что они замышляют. Те же делали то же самое в отношении инспектора, изо всех сил стараясь вести себя нормально и изредка переглядываясь друг с другом.

С тех пор как Мануэль Карбоне вернулся на службу после больничного, он держался на расстоянии, избегая даже разговаривать с Рикардо, но, судя по ненависти, читавшейся в его лице, Меццанотте был уверен, что тот знает, кого должен благодарить за полученную пулю, и только и ждет возможности отплатить.

Они находились в патовой ситуации, и шаткое равновесие могло нарушиться в любой момент. Все понимали, что столкновение близко, хотя еще не было ясно, в какой форме оно произойдет.

Ночное наблюдение не принесло желаемых результатов. Никто не заметил никаких подозрительных движений в отделе, что было странно, поскольку, по словам Генерала, люди в черном активизировались именно ночью. Очевидно, они приняли более серьезные меры предосторожности, чем ожидалось.

Единственной, кто нарыл хоть какие-то новости, была Нина Спада. Благодаря своим близким отношениям с Карбоне, она убедилась в том, что что-то назревает. Он был все время напряжен, часто отходил звонить по телефону, внезапно исчезал, ничего ей не сказав; у него всегда был наготове предлог, чтобы избежать совместной ночи. Они виделись все реже и реже – теперь в основном просто для секса. Стоило Нине спросить, что не так, как в ответ Карбоне разражался проклятиями. У нее сложилось четкое впечатление, что он не доверяет ей.

Что касается Лауры, она сообщила о некоторых слухах, которые ходили среди посетителей Центра. Обитатели подземелий стали поговаривать о том, что там, внизу, уже не так безопасно, как раньше. Уже некоторое время существовал риск натолкнуться на вооруженных людей, бродящих вокруг «Отеля Инферно», избивающих местных и задающих им странные вопросы. Меццанотте предположил, что это еще одна из тех бесполезных облав, с помощью которых полиция делала вид, что наводит порядок на вокзале.

На третий день ему позвонили из «Виллы Летиция». В ту ночь в дом престарелых кто-то вторгся. Ничего ценного украдено не было, но кто-то перевернул сверху донизу офисы и архив. Как и ожидалось, Вентури и его люди пытались исправить ситуацию, но остались ни с чем.

Четвертое письмо, отправленное Меццанотте и Карадонной заместителю квестора, имело явно устрашающий тон. Отправитель требовал денег, обещая взамен держать рот на замке по поводу его преступлений. Он велел Вентуре дать объявление в газете «Корьере делла сера», дав, таким образом, согласие на начало переговоров о способе доставки откупных. Если в течение трех дней на странице некрологов не появится следующий текст: «В память о Т.К и А.М. Молчание – золото», шантажист предаст всю имеющуюся у него информацию огласке. Это был решающий момент, чтобы выяснить, попался ли Вентури на крючок и, следовательно, есть ли надежда, что план сработает.

На шестой день Меццанотте и Генерал снова встретились, чтобы рассказать друг другу о последних событиях. Старик сообщил, что один из его людей пропал без вести более двадцати четырех часов назад. Он так и не вернулся с патрулирования. Генерал считал его надежным, но он пробыл с Сынами Тени слишком мало времени, чтобы иметь возможность доказать свою верность делом. На вопрос Рикардо о том, насколько это серьезно, старик ответил:

– Трудно сказать. Люди в поселке чувствуют, что наступают плохие времена, они взволнованы и подавлены. В подобных обстоятельствах могут быть дезертиры. Это уже случалось в прошлом, и без серьезных последствий. Беглец покидает вокзал из страха перед нашим возмездием, и даже если он что-то расскажет наверху, его слова не примут всерьез.

Когда Рикардо спросил Генерала, достиг ли он какого-либо прогресса в переговорах с Маман по вопросу о взрывчатке, тот объяснил, что, прежде чем пытаться решать этот вопрос напрямую, нужно сначала привлечь на свою сторону как можно больше основателей общины, убедив их, что в обмен на определенные гарантии они могли бы рассмотреть возможность мирного выхода из подполья и возвращения на поверхность. Таким образом он придаст больше веса своим требованиям. Пока же важно избежать нападения людей в черном.

Этот разговор не успокоил Меццанотте, скорее наоборот. В уравнении было слишком много неизвестных и переменных, чтобы он мог надеяться удержать все под контролем. На карту было поставлено очень многое, и все зависело от успеха его плана. Уверенности не было никакой, поскольку Вентури все еще не ответил на предъявленный ему ультиматум.

На седьмой день – последний день ожидания – небо только начинало светлеть, а уличные фонари еще горели, когда Меццанотте расположился у газетного киоска под домом. Как только грузовик выгрузил посылку со свежеотпечатанными экземплярами газеты, он схватил один из них, даже не дав хозяину киоска времени поднять ставни, и тут же начал листать.

Среди некрологов появилось объявление Вентури.

* * *

Ежик волос, ледяной взгляд, лицо с чертами, казалось высеченными из камня: человек, которого Карадонна представил ему как Мауро Траверсо, производил впечатление человека с железной волей, знающего свое дело. Он уже был должным образом проинструктирован, но Меццанотте все же предпочел повторить установки еще раз.

Затем Траверсо подошел к столу и взял лежавший там одноразовый мобильный телефон, купленный в китайском магазине, где обычно «забывали» спрашивать удостоверение личности при покупке. Аппарат еще ни разу не использовался, и они уничтожат его, когда закончится телефонный разговор. Под взглядами Меццанотте и Карадонны Траверсо набрал номер, написанный на листке бумаги, лежащем на том же столе.

В абсолютной тишине, царившей в кабинете, отчетливо прозвучали сигналы свободной линии. Когда на шестом звонке Вентури наконец ответил, Рикардо и Томмазо придвинулись вплотную к Траверсо.

– Алло? Кто говорит?

– Доброе утро, Марио Росси, – твердым голосом сказал фальшивый шантажист. – Наконец-то я имею удовольствие говорить с вами…

– Послушайте, меня зовут не…

– Нет, я это прекрасно знаю, – прервал его Траверсо, – вас зовут Дарио Вентури. Но вы использовали это имя в одном конкретном случае. Я думаю, вы помните, в каком…

– Это вы мне скажите.

– Навестить постояльца в одном доме престарелых.

– Послушайте, я не знаю, кто вы и почему беспокоите меня, но мне нечего скрывать.

– Неужели? Разве вам не следует скрывать тот факт, что вы встретились с Тито Кастрилло под вымышленным именем и вернулись к нему в ночь его смерти? Или что ваш коллега по службе в полиции, посетивший Кастрилло в то же самое время, был найден мертвым?

– Вы можете верить во что хотите. Я не сделал ничего плохого.

– Я считаю, что по причинам, которые я не смею себе представить, вы несете прямую ответственность за смерть двух человек. Но то, что я считаю, не имеет значения. Важно то, что подумают власти, если получат информацию, которой я владею.

– Чистое умозаключение. Это будет ваше слово против моего.

– Да – если б я не смог предоставить доказательства в поддержку моих утверждений.

– Доказательства? Я не верю, что у вас они есть, по той простой причине, что их не существует.

Траверсо не дрогнул.

– Ну тогда нет проблем и я, должно быть, ошибаюсь… Мы можем спокойно закончить наш разговор, и тогда слово останется за судьями. У меня здесь пакет, адресованный в прокуратуру Милана, готовый к отправке.

С другой стороны трубки повисла тишина.

– Итак, что мне делать, доктор Вентури? Отложить или отправить?

– Вы понимаете, кто я такой? – прошипел заместитель квестора, внезапно сменив интонацию. – У вас есть хоть малейшее представление о том, что я могу с вами сделать? Вы считаете, что я не могу вас разыскать?

Меццанотте никогда не слышал от него такого ледяного угрожающего тона. Словно расступилась некая завеса, позволяя взглянуть на другого Вентури, которого он не знал. Настоящего Вентури?

– О, я прекрасно знаю, кто вы, – возразил Траверсо, не давая себя запугать, – и знаю, что если со мной что-то случится, этот пакет все равно будет доставлен по назначению… Послушайте, у меня нет лишнего времени. Я готов заключить выгодную сделку для нас обоих. Если вам это неинтересно, скажите прямо сейчас, и мы закончим этот разговор. Но тогда, конечно, вы пострадаете от последствий вашего решения.

И снова тишина. Меццанотте судорожно сжал кулаки. Все зависело от ответа, который Вентури даст на этот вопрос.

– Сколько? – спросил наконец заместитель квестора.

– Ну, я не предъявляю завышенных требований… Скажем, триста тысяч наличными. Доставить завтра, быстро и безболезненно.

– Я не дам вам ни евро, пока не увижу доказательства, которыми вы, по вашим словам, обладаете.

– Я покажу их вам в момент оплаты. Тогда вы поймете, стоят ли они той цены, которую я прошу.

– Я не смогу собрать эту сумму за такое короткое время. Мне понадобится как минимум неделя.

– Я могу дать вам сорок восемь часов, и ни одной минуты больше. Будьте готовы, доктор Вентури. Очень скоро я сообщу вам время и место доставки. Если не явитесь один и с деньгами, вы уже знаете, что произойдет.

И Траверсо, не дожидаясь ответа, дал отбой.

– Ну что? Что ты думаешь? – спросил Меццанотте, глядя на Карадонну.

– Ни черта он не признался.

– Но ты же слышал, как он угрожал Траверсо! И в конце концов согласился заплатить. Если это не так, как ведет себя виновный…

– Я не уверен, что этого достаточно, Кардо. Если он не расскажет больше во время встречи, мы рискуем остаться ни с чем.

* * *

– Ну что, мы закончили?

Де Фалько перестал писать и бросил острый взгляд в сторону Меццанотте, сидящего за другим концом его стола.

– Да, мы закончили, – ответил заместитель комиссара сквозь стиснутые зубы.

Это была его первая встреча с Рикардо со времени возвращения последнего из подземелий. Чиновник вызвал инспектора в свой кабинет, чтобы уточнить некоторые детали показаний, которые тот давал в завершение расследования похищения Лауры. Для Де Фалько это была возможность вывести Меццанотте на чистую воду. Заместитель комиссара был законченным засранцем, но при этом хорошим полицейским и сразу заметил, что в этом деле есть несколько странностей. К сожалению, у него были связаны руки, поскольку все хотели, чтобы дело как можно скорее закрыли и отправили в архив. Последний допрос шел трудно. Поглощенный другими заботами, Меццанотте был не в настроении торжествовать свою победу. Он отвечал на вопросы рассеянно и вяло, и его незаинтересованность лишь еще больше разозлила Де Фалько.

– Отлично, тогда я пойду, – сказал Рикардо, вставая. Он протянул руку, которую заместитель комиссара даже не пожал. Это оставило инспектора совершенно равнодушным. Для него все это было лишь досадной помехой, от которой нужно избавиться как можно скорее.

Выйдя из кабинета, он пошел по коридору к лифту – и тут его окликнули:

– Кардо, ты ли это?

Он вздрогнул, узнав голос позади себя. Кровь застучала у него в висках.

– Вот те на… Куда это ты так спешишь? Даже не заглянул поздороваться, – приветливо сказал Вентури, с улыбкой направляясь к нему.

В иррациональном страхе Меццанотте огляделся. Он был безоружен, и в коридоре, как назло, никого не было видно. Но что могло случиться здесь, в самом сердце полицейского управления?

– Привет, Дарио. Извини, но я немного тороплюсь… – сказал Рикардо, неохотно пожав протянутую ему руку. Застигнутый врасплох, он чувствовал себя совершенно неподготовленным к этой встрече.

Вентури был в одном из своих строгих темных костюмов. Свежевыбритый и с идеальной стрижкой, в отличие от инспектора, он выглядел совершенно спокойным и расслабленным.

– Но ты должен был сказать мне, что зайдешь, – дружелюбно настаивал Дарио, не ослабляя хватки на его руке и не давая ему возможности уйти. – Мы могли бы выпить кофе… Я давно о тебе ничего не слышал.

Как, черт возьми, он мог быть таким бесстрастным? Его способность притворяться была поразительной. Интересно, он всегда таким был?

– Ты сам-то как? – спросил Рикардо, разрывая рукопожатие. Он осознал, что впервые сознательно пожимает руку убийце своего отца. Внутри него вспыхнул гнев, словно кто-то бросил спичку на кучу сухих листьев.

– Есть кое-какие дела, которые не дают мне покоя в эти дни…

«О, в этом я не сомневаюсь», – подумал Меццанотте, а вслух сказал:

– Я тоже был занят.

– А что у тебя на руках? – спросил Вентури, не меняя свой веселый тон. – Какое-нибудь интересное дело?

Он прекрасно все знал. Его игра была настолько убедительной, что почти купила даже Рикардо, несмотря на все, что он выведал о нем.

– Старое дело, – ответил он с явным намерением спровоцировать его. – Оно оставалось нераскрытым в течение многих лет, но я думаю, что близок к тому, чтобы поймать преступника…

– Рад за тебя. Но будь осторожен, Кардо, будь осторожен. Ты только что выпутался из неприятностей…

Меццанотте показалось, что в глазах Дарио мелькнул враждебный блеск. Что это было? Предупреждение? Угроза?

– Неприятности могут обрушиться на нас откуда угодно, и мы не всегда видим, как они приближаются, – раздраженно возразил он. Ему нужно уходить, и немедленно, иначе гнев заставит его сказать несколько лишних слов.

– Ты совершенно прав, – спокойно заметил Вентури. – Это случается и с лучшими из нас. Посмотри, к какому концу пришел бедный Альберто…

При упоминании об отце кровь мгновенно прилила к глазам Рикардо. Ему пришлось собрать все свое самообладание.

На губах заместителя квестора появилась насмешливая улыбка триумфатора. Его выстрел попал в цель.

– Кардо, ты что, плохо себя чувствуешь? Ты немного побледнел…

– Мне пора, прости… – только и смог ответить Меццанотте, резко поворачиваясь на каблуках.

– Конечно, конечно, не смею тебя задерживать. И все-таки давай как-нибудь пересечемся, – преследовал его веселый голос Вентури.

Вылетев из управления как вихрь, инспектор сделал несколько шагов, а затем прислонился спиной к стене. Он глубоко дышал, пока не прошло чувство тошноты, а пульс не восстановился до приемлемой частоты.

День, однако, еще не закончил преподносить ему неприятные сюрпризы. Вытащив зазвонивший мобильный телефон, Рикардо прочитал на экране имя Минетти.

– Алло?

– Инспектор, доброе утро. У вас есть пять минут?

– Да, говори.

– Вот… я не уверен, что это важно и имеет отношение к тому, что вас интересует, – неуверенно начал молодой человек. – Но поскольку двое из коллег, за которыми вы велели нам присматривать, в этом замешаны…

– Не волнуйся. Лучше слишком большой отчет, чем слишком маленький. Выкладывай.

– Сегодня утром я разговаривал со своим другом, офицером Жирарди… не знаю, знаете ли вы его… и он рассказал мне кое-что странное.

– Жирарди… да, думаю, что знаю. Что он тебе рассказал?

– Несколько дней назад он заступил на ночное дежурство в комнате охраны. Лупо и Тарантино в ту ночь проводили задержание. Они привели человека и посадили его под замок. Он, скажем так, выглядел не очень хорошо. Жирарди спросил, хотят ли они, чтобы он позвонил врачу, и даже принес регистрационную форму, но они сказали ему ничего не делать и ушли. Вернулись через час, чтобы забрать задержанного – они, мол, получили приказ перевести его. При этом не уточнили, куда, и не показали никаких разрешающих документов. Жирарди попросил разъяснений. Ему грубо сказали, чтобы не лез не в свое дело и что с задержанным всё в порядке. Я уже пытался найти какую-то обратную связь – но ни протокола, ни сведений о переводе, ничего… Как будто этого никогда не было.

Поблагодарив Минетти, Меццанотте дал отбой и долго стоял посреди тротуара возле полицейского управления, в то время как мимо него пролетали автомобили и пробегали пешеходы. Он не мог не связать рассказ Минетти с тем, что Генерал сообщил о своем пропавшем человеке. Похоже, приспешники Карбоне захватили одного из Сынов Тени. Если им удастся раскрыть местонахождение одной из дверей на третий уровень… Нет, Рикардо не хотел даже думать об этом. Его план вступал в завершающую стадию, встреча Вентури и фальшивого шантажиста назначена на следующий день.

Он надеялся, что это сработает.

* * *

Была еще поздняя ночь, когда что-то разбудило Лауру. Она пошарила рядом с собой – Кардо не было. Матрас был холодным; должно быть, он уже давно встал. Она искала его сонными глазами в темной комнате. Очертания обнаженного тела слабо выделялись на фоне оконного проема. Кардо стоял, скрестив руки, неподвижный и жесткий, как часовой.

Часы на прикроватной тумбочке показывали 4:02. Лаура понимала, что это запрещенный прием, но, несмотря на то, что пообещала себе больше не делать этого, ослабила свою защиту, чтобы прощупать его ментальное состояние. Если в первый раз, когда это произошло, она будто заглянула внутрь бурлящего вулкана, то теперь ей показалось, что вот-вот произойдет извержение катастрофических масштабов. Гнев, ненависть и тоска, которыми он был полон, жгли ее как огненная лава, заставляя поспешно воздвигать в своем сознании новые барьеры. К счастью, Лауре это не стоило больших усилий. Но иначе находиться с ним сейчас было невозможно.

Маман не солгала: с тех пор как Лаура стала почитать Мами Вата, следуя предписаниям, у нее не только исчезли боли, но и наладилось управление «даром». Она также убедилась, что может почувствовать присутствие богини где-то внутри себя. Лаура ощущала ее беспокойство, усиливавшееся с каждым днем вместе с голодом, пока по воскресеньям божество не кормили подношениями и молитвами. Она не знала, была ли это действительно Мами Вата, но, несомненно, что-то там было. Ее это одновременно пугало и успокаивало. Словно если бы внутри ее тела находился ангел-хранитель, присматривающий за ней. Лаура знала, что должна благодарить это присутствие за новую силу, которую она чувствовала в своих венах, – хотя эта сила все еще была ее собственной, а присутствие лишь позволяло ей течь более свободно. Но она также знала, что благосклонность и защита, которые оно ей даровало, непостоянны. В случае, если поведение Лауры богине не понравится, та снова начнет причинять ей ужасные неудобства, и кто знает что еще…

Она оглянулась на Кардо, опечаленная тем, что в нем кипит такой гнев. Сейчас ей казалось, что она способна сдерживать его, но если гнев возьмет верх, то невозможно будет предсказать, на что он может толкнуть Кардо.

Она встала, подошла к нему и обняла сзади. Его тело было напряженным, как туго натянутая скрипичная струна, и горячим – сквозь легкий хлопок футболки она ощущала это, – словно пылало.

– Извини, я не хотел тебя будить, – пробормотал Рикардо, не оборачиваясь.

– Ты нервничаешь из-за завтрашнего дня?

– Нервничаю? Это мягко сказано. На карту поставлено так много всего, что от одной мысли об этом у меня дрожат ноги.

– Пойдем, постарайся заснуть.

Она взяла его за руку и повела обратно к кровати. Кардо присел рядом с ней и, как ребенок, положил голову ей на грудь. Лаура принялась гладить его волосы, шепча, что все будет хорошо. Постепенно она почувствовала, как он расслабляется. Его дыхание стало спокойнее, и он наконец заснул. Лаура осталась наблюдать за ним до рассвета, не смея пошевелиться, несмотря на то что ее рука онемела и сильно болела.

* * *

Меццанотте поднял глаза на часы в комнате отдыха офицеров. Было 8:05 вечера. В прошлый раз, когда он проверял время, было семь. Чем ближе становился назначенный час, тем дольше, казалось, тянулось время. Такими темпами он скоро сойдет с ума.

Несмотря на то что его смена заканчивалась в семь, Рикардо предпочел провести эти часы в отделе, дожидаясь встречи «шантажиста» с Вентури, назначенной на одиннадцать вечера. Он боялся, что дома, в одиночестве, ожидание будет еще более невыносимым, а в участке инспектор мог хотя бы обманывать себя, что контролирует ситуацию. Однако тревога за исход этой встречи, с которой были связаны все его надежды поймать убийцу отца и избежать катастрофы, нависшей над подземным поселком, не отпускала, и минуты проходили дико медленно.

Конечно, это было связано и с усталостью. Когда Рикардо в последний раз смотрелся в зеркало, его глаза были красными, а цвет лица – сероватым, как у ходячего мертвеца.

В ту ночь он спал мало и плохо, думая о Вентури и о том, что могло произойти на следующий день. Предательство Дарио было для Рикардо открытой раной, из которой вместо крови хлестала новая злость, добавляясь к той, что уже опьяняла его. Он был напуган тем, как вышел из себя с Карадонной на кладбище. Он был так близок к тому, чтобы застрелить его, превратив себя в убийцу… Меццанотте не хотел, чтобы это повторилось. Но он чувствовал, как внутри него все горит – эта слепая ядовитая ярость, эта темная жажда мести… Сможет ли он не дать этому захлестнуть себя, когда придет время?

К счастью, Лаура осталась у него ночевать. В ее объятиях ему наконец удалось отдохнуть хотя бы несколько часов. Рикардо не знал, как смог бы обойтись без нее в эти последние дни. Ему было чертовски тяжело, он понимал это – и удивлялся, как Лаура могла выносить его присутствие. Как только все закончится, он обязательно исправит эту ситуацию. Если предположить, что все закончится хорошо…

В таком состоянии заниматься бумажной работой было делом бесполезным. Рикардо решил прогуляться и, возможно, зайти в кафе, чтобы перекусить. Когда он проходил мимо комнаты отдыха офицеров, его остановил голос Колеллы, который тоже сидел в отделе после окончания рабочего дня и возился с компьютером, как он часто делал, пользуясь разгруженным интернетом.

– Эй, Кардо, всё в порядке? Хочешь, я пойду с тобой?

– Нет, я просто собираюсь немного размять ноги и заскочить в кафешку. Принести тебе что-нибудь?

– Может, кусочек пиццы… спасибо. Пусть будет два. С пепперони, если есть. И горячую, не забудь!

Филиппо, должно быть, за милю видел, что с ним что-то не так. Весь день он не переставая бегал вокруг Рикардо, постоянно спрашивая, всё ли с ним в порядке.

Переход от охлажденного офисного воздуха к влажной жаре, бушевавшей снаружи, был довольно резким, как и всегда в эти дни. Перед участком площадь была заполнена пассажирами, выходившими из «Евростара» Рим – Милан, только что прибывшего на платформу 21. Когда Рикардо пробирался сквозь толпу с тележками и чемоданами, с ним столкнулся какой-то мужчина, причем откровенно нарочито. Рикардо крикнул ему вслед: «Эй!», но тот продолжал идти, опустив голову, и наконец растворился в толпе.

Только тогда инспектор понял, что мужчина что-то сунул ему в руку. Он разжал пальцы. В ладони лежал листок, сложенный несколько раз.

* * *

Ужин проходил в почти полной тишине. Единственным звуком за столом, за которым сидели только Лаура и ее мать, было звякание столовых приборов о тарелки. Явно расстроенная, Соланж не переставала бросать взгляды в сторону пустующего места Энрико, которого в тот вечер опять задержали на работе и было неизвестно, когда он вернется. Она все еще пила свой первый бокал вина, но, судя по ее внешнему виду, как следует приложилась еще до ужина.

Официантка-филиппинка как раз закончила подавать второе, когда, как и опасалась Лаура, ее мать решила выместить свое разочарование на единственной цели, которая была в пределах досягаемости.

– Ты серьезно относишься к этому полицейскому? – неожиданно спросила она у дочери.

– У него есть имя, мама. Его зовут Рикардо. И мне показалось, что он тебе понравился.

– Он хороший парень, конечно. Но насколько хорошо ты его знаешь?

– О чем это ты?

Соланж ревновала, Лаура отчетливо чувствовала это. Но к чему? К тому, что ее дочь была влюблена? К ее счастью? К ее молодости? В любом случае, это было настолько мелкое чувство, что Лаура испытывала скорее жалость, чем злость.

– Ни о чем. Мне просто интересно, не слишком ли ты торопишься.

– Не больше, чем ты торопилась с папой, – сухо ответила Лаура.

Сразу же после этого она пожалела, что не прикусила вовремя язык. Переход определенных границ в разговоре с матерью привел бы лишь к очередному скандалу.

– По крайней мере, вы принимаете какие-то меры предосторожности? – прошипела Соланж, меняя направление атаки.

– Конечно, а ты как думаешь?

– Это он думает об этом, не так ли?.. Ты должна начать принимать таблетки. Просто чтобы не рисковать…

Риск? Какой риск? Что Кардо подставит ее, заставив забеременеть, как это было у Соланж с Энрико? Она достаточно хорошо знала Рикардо Меццанотте, чтобы понимать, что тот ни за что не пойдет на подобное. Кроме того, ее не смущала мысль о том, что через несколько лет у них с ним будет ребенок. Разозленная Лаура уже собиралась придумать неприятный ответ, о котором впоследствии непременно пожалеет, но слова застряли у нее в горле.

Соланж заметила, как ее дочь напряглась, кривя рот от боли. Несколько мгновений она так и сидела, вся дрожа. Когда же выпрямилась, что-то изменилось. Выражение ее лица было пустым, взгляд – тусклым.

– Я должна выйти, – объявила Лаура странным голосом, ровным и монотонным.

Не дожидаясь ответа, она встала из-за стола и удалилась под изумленным взглядом Соланж.

* * *

Меццанотте развернул листок бумаги. Там было написано: «В туалете. Сейчас». И больше ничего.

Общественные туалеты располагались чуть дальше по краю перрона. Рикардо направился туда с плохим предчувствием. Он сунул в щель один евро и миновал турникет. Как только оказался внутри, его окутал резкий запах хлорки. Опустившись на стул, Рикардо увидел женщину в фартуке того же белесого цвета, что и плитка на стенах. Он спросил ее, есть ли кто-нибудь в мужском туалете.

– Только старый бродяга, – покорно ответила служащая.

Меццанотте протянул ей купюру в десять евро и сказал, чтобы она повесила на входе табличку «Идет уборка» и некоторое время никого не впускала.

Как и предполагал инспектор, войдя, он обнаружил, что его ждет Генерал.

– Что-то случилось? Надеюсь, это важно; просто сегодня не тот день…

Старик переминался с ноги на ногу и не знал, куда девать свои руки. Меццанотте не мог припомнить, чтобы когда-либо видел его таким нервным и неуверенным. Казалось, от властности, которая характеризовала его как военного лидера Сынов Тени, не осталось и следа.

– Это так, – сказал он мрачным тоном, который не сулил ничего хорошего. – Речь о той девушке, Лауре. Видишь ли, есть еще кое-что, о чем я тебе не говорил…

* * *

Лаура поднялась наверх, не останавливаясь прошла мимо двери в свою комнату и вошла в комнату родителей. В большой гардеробной Соланж она перебрала длинные ряды одежды, висевшей на вешалках. Ее выбор пал на сапфирово-синее вечернее платье без бретелек с низким вырезом и вышитым лифом. Лаура переоделась в него, затем накрасилась и поправила волосы у туалетного столика матери. Наряд был дополнен ее собственными жемчужными серьгами, туфлями на каблуках и шелковой шалью. Любой, кто увидел бы Лауру спускающейся по лестнице несколькими минутами позже, вряд ли узнал бы ее: волосы собраны в пучок, губы огненно-красные, плечи обнажены, лиф приподнимает грудь так, что та почти вся видна, а разрез юбки при каждом шаге обнажает ногу до самой промежности.

Лаура прошла на кухню, где взяла острый нож для стейков, бросила его в сумочку и без лишних слов вышла из квартиры, прихватив с собой из шкафа в прихожей ключ от «Смарта».

* * *

– Что?! И ты помог ей в этом безумии?

– Да, хотя я не одобрял этого, – ответил старик, глубоко огорченный. – До сегодняшнего дня я никогда не возражал против этого. Ее ненависть, ее обида… в глубине души я мог их понять. И надеялся, что со временем это пройдет. Но этого не произошло. В действительности все становилось только хуже…

Откровения Генерала ошеломили Рикардо. Но при ближайшем рассмотрении они полностью соответствовали тому впечатлению, которое с самого начала произвела на него Маман. Теперь многое объяснилось; и зловещее предупреждение, произнесенное жрицей во время ее горячей речи, обрело полный смысл. «Те, кто лишил нас солнца, не избежат наказания. К вам приближается тьма, повелители света, а тьма непростительна…» Вот что имел в виду Генерал: это была угроза, которую нужно воспринимать буквально.

…Через некоторое время после того, как Сыны Тени перебрались в пещеру, которую им открыл Адам, когда строительство поселка шло полным ходом, жрица обратилась к Генералу с просьбой. Она хотела, чтобы он привел к ней трех ее соотечественников, жестоко изуродовавших ее. Это было нелегко, но в конце концов ему и его людям удалось выследить их и заманить на вокзал, где сутенеров схватили, а затем притащили в цепях к жрице. Та несколько дней подвергала их жутким пыткам, убив только после того, как они сами стали умолять ее об этом. Однако это не погасило жажду мести Маман; напротив, казалось, она только усилилась. Одного за другим жрица начала собирать жителей поселка, заставляя их рассказывать о том, как они оказались в «Отеле Инферно». Когда удавалось определить человека, ответственного за несчастья этих отверженных, – а так было почти всегда, – она отправляла Генерала на его поиски. Когда он и его люди находили его, то, если это было не слишком сложно, притаскивали его в подземелье, в противном же случае убивали на месте. Жертв этих карательных экспедиций теперь насчитывалось около пятнадцати.

Генерал не был согласен со всем этим – настолько, что когда жрица приказала ему казнить человека, который пьяный за рулем стал причиной аварии, в которой погибли жена и дочь самого Генерала, он отказался. Для него насилие было оправдано лишь при защите общины и только при отсутствии альтернатив. Но привязанность, преданность и бесконечная благодарность к Маман, которой он был обязан всем, не позволяли ему отказать ей в чем-либо. Кроме того, говорил он себе, в конце концов они были презренными людьми, смерть которых сделает мир лучше. Он верил, что злоба и инстинкты мести, таящиеся в жрице, со временем рассеются. Но вместо этого они лишь усилились, распространившись на всех, кто жил над землей.

Генерал был не единственным, кто считал, что жажда мести взяла над ней верх, заставив потерять из виду первоначальную цель, ради которой была создана их община. Другие первые последователи Маман также разделяли это мнение. Некоторые из них считали, что серьезная угроза, нависшая над поселком, обусловлена тем, что такой образ действий противен Мами Вата.

Если у Меццанотте и были какие-то сомнения в целесообразности молчания о том, что таится в подземельях, то теперь они прошли. Жрица опасна, и ее нужно остановить как можно скорее.

– Это необходимо прекратить. После того, что ты мне рассказал, я не могу больше выполнять обещание, данное тебе; ты ведь понимаешь это, не так ли?

Генерал лишь кивнул, опустив взгляд.

– Мы поговорим об этом позже, – подытожил Рикардо. – Сейчас самое срочное дело – позаботиться о людях в черном, пока они не нашли дорогу в поселок, иначе эта сумасшедшая женщина все взорвет. Но есть одна вещь, которая мне пока что неясна: ты сказал, что должен рассказать мне о Лауре. Какое отношение она имеет к этой истории?

* * *

Цель Лауры находилась в конце улицы Виа Торино. Туда можно было попасть из торгового пассажа, в котором также располагался кинотеатр, спустившись по узкой грязной лестнице к двери, обитой темной кожей, прошитой латунными шипами.

Когда она появилась в большом подвальном помещении, где царил полумрак, окутанный ореолами голубоватого дыма, стук сталкивающихся шаров и шорох опрокинутых кеглей прекратились. Вокруг столов, покрытых зеленым сукном, которые, казалось, светились в свете ламп, висевших над каждым из них, было довольно много людей. В основном мужчины, они стояли и смотрели на нее с киями в руках, как будто Лаура была инопланетянкой, только что приземлившейся на космическом корабле. Безразличная ко всем этим взглядам, девушка подошла к деревянной стойке бара, села на табурет и спустила шаль на спину, радуя зрителей щедрыми участками обнаженной кожи. Затем кивнула бармену и заказала джин с тоником, тем же невыразительным тоном, каким объявила матери, что должна уйти. Пока юноша готовил напиток, ловко жонглируя бутылками, возможно, надеясь произвести впечатление на столь необычного и привлекательного клиента, Лаура рассматривала комнату, где тем временем возобновились игры, в отражении зеркала за барной стойкой. Клиентура состояла в основном из студентов университета, в остальном из мужчин двусмысленного и непримечательного вида. Тяжелый макияж и скупые наряды немногочисленных женщин, сопровождавших их, не оставляли сомнений в том, какой профессией они занимаются. Почти все дымили, как паровозы.

Когда бармен поставил перед ней коктейль, Лаура попросила его сказать ей, кто такой Тони Тальола. Как только девушка произнесла это имя, юноша понял, что лучше помочь ей, если он хочет продолжать выполнять свою работу, для которой необходимы все его пальцы.

Потягивая джин-тоник, Лаура повернулась к бильярдным столам и пристально посмотрела на указанного ей мужчину. Это был хорошо сложенный волосатый тип за пятьдесят, с большим висячим носом и раздутым животом пьяницы, одетый в рубашку с короткими рукавами. Он сразу же приметил интерес новенькой к своей персоне, время от времени говоря что-то парням, с которыми играл, и все они смотрели на нее, смеясь и подталкивая друг друга локтями.

В какой-то момент Лаура поинтересовалась у бармена, что обычно пьет этот синьор, и попросила принести ему одну порцию. Прежде чем пригубить «Куба Либре», Тони Тальола отсалютовал Лауре бокалом. Затем сделал еще несколько глотков, поставил бокал на стол и двинулся к ней; на его губах играла слабая улыбка, в зубах был зажат окурок сигары.

* * *

– Я только что узнал, и ты должен мне поверить, – сказал Генерал, пристально глядя на инспектора. – Если б я знал это раньше, сразу предупредил бы тебя.

Рикардо не знал, что и думать. Ему было трудно поверить в то, что Генерал поведал ему об истинной цели церемонии посвящения, которой подверглась Лаура.

С ограниченными средствами, имевшимися в их распоряжении, Сыны Тени не всегда могли осуществить акт мщения от имени Маман. Открыто ходить по городу было рискованно, поскольку, если б их обнаружили, они могли бы выдать тайну своего существования. Не раз им приходилось отказываться от задуманного, поскольку цель оказывалась недосягаема. Нужен был более эффективный метод, и Маман знала о нем. Чего ей не хватало, так это человека, который мог бы применить его на практике.

Она сразу поняла, что за человек перед ней, – с первого же взгляда, брошенного на Лауру. Эта девушка была красивой и желанной, при этом с характером бойца; она могла свободно передвигаться по поверхности, не вызывая подозрений. Что же касается особой силы, которой была наделена эта девушка, то она могла бы оказаться весьма полезной. Маман была уверена, что даже Матери Вод Лаура придется по вкусу, что было необходимым условием для того, что задумала сделать жрица.

Подобно тому, как она взяла под контроль питона Дэна, хотя никогда не пыталась сделать это специально, Маман знала, что в принципе сможет сделать это и с человеком. Однако это было небезопасно – душа человека сложнее, чем душа животного, и попытка вторгнуться в нее чревата риском заблудиться, и это стоило бы ей огромного количества энергии, что сделало бы ее план осуществимым лишь в течение ограниченного времени. И прежде всего человек должен был принять богиню в себя, поскольку именно через него устанавливался контакт. Именно поэтому Маман хотела, чтобы Лаура во что бы то ни стало прошла инициацию, – и радовалась, когда Мами Вата овладела ею во время церемонии.

В намерения жрицы входило не только использовать ее для мести. Она также желала избавиться с помощью Лауры от лидеров людей в черном, когда Меццанотте узнает их имена, а затем ликвидировать и последнего, избежав риска того, что он не выполнит свою часть договора.

На этот вечер была запланирована своего рода генеральная репетиция. Маман должна была взять под контроль Лауру, чтобы убить ростовщика, разорившего одного из жителей поселка. Поскольку тот проводил дни, забаррикадировавшись в бильярдной, откуда вел свои дела, а когда выходил на улицу, его всегда сопровождали телохранители, Генералу никогда не удавалось подобраться к нему близко. Его называли Тони Тальола[42] из-за его привычки отрубать пальцы должникам, которые не укладывались в сроки оплаты.

– Позволь мне прояснить ситуацию, – сказал Меццанотте. – Мы говорим о форме гипноза или о чем-то в этом роде?

– Я уже говорил тебе, молодой человек: я не знаю, как это работает, но ты своими глазами видел, на что способна Маман. Когда я покинул поселок, чтобы предупредить тебя, она собиралась начать ритуал. А сейчас, возможно, уже завладела девушкой. Если не поторопишься, ты не успеешь ее остановить.

– Почему ты рассказал мне все это? – недоверчиво спросил Рикардо. Он не мог поверить, что старик готов предать свою любимую жрицу.

– Да, я считаю, что все это неправильно, но люди, которых мы убивали до сих пор, так или иначе были виновны. Ты и твоя девушка – нет. Вы ничего не сделали. Я провел бо́льшую часть своей предыдущей жизни, покрывая самые ужасные и мерзкие поступки во имя мнимых высших интересов. При всей моей любви к Маман я не намерен делать это по-новой. И потом, ты мне симпатичен, молодой человек… – ответил старик, найдя в себе силы изобразить улыбку.

Меццанотте он показался искренним. И то, что он сказал ему, соответствовало его причудливому и странному моральному кодексу.

– Что ты теперь собираешься делать? – спросил он.

– Я возвращаюсь в поселок. Наступили трудные времена, и они нуждаются во мне.

– Ты уверен, что это правильно? Когда Маман узнает, что ты мне все рассказал, она разозлится.

– Я никогда не брошу Маман, – провозгласил Генерал, раздувая грудь, тоном, не лишенным трагической торжественности. – Что бы ни случилось, я останусь рядом с ней до конца. То, что сделал, я сделал и для нее. Надеюсь, она это поймет, а если и нет, я подчинюсь последствиям. Но сейчас я советую тебе не думать обо мне и бежать к своей девушке, иначе будет слишком поздно.

Они пожали друг другу руки, желая удачи. Несмотря на это, у Рикардо в горле образовался комок. Что-то подсказывало ему, что они встречаются в последний раз.

Выходя из туалета, он задумался, что ему делать. Возможно, Генерал действительно верил во все, что говорил, но ему было трудно воспринимать старика всерьез. Кроме того, приближалось время встречи с Вентури, так что вряд ли сейчас подходящий момент для того, чтобы катапультироваться через весь город. Но что, если на самом деле, вопреки всякой логике, эта женщина смогла заставить Лауру делать то, что хотела, на расстоянии? Он вспомнил, как тогда, в палатке, на ее глазах Маман впала в транс, змея уползла прочь, а по ее возвращении жрица точно знала, где находится логово Призрака…

Он попытался позвонить Лауре, но ее мобильник оказался выключен. И тогда беспокойство, охватившее Рикардо, решило все за него. Инспектор ускорил шаг. Он не должен был позволять ей присутствовать на этой гребаной церемонии…

Перед входом в отдел Меццанотте обнаружил Колеллу.

– Ты не взял мне пиццу? – разочарованно спросил тот.

– Нет, – ответил Рикардо, не останавливаясь. – Извини, но мне нужно бежать. Чрезвычайная ситуация…

Колелла побежал рядом с ним, стараясь не отставать.

– Что-то случилось?

– Честно говоря, не знаю. Это касается Лауры, у нее могут быть проблемы.

– Опять? – не смог удержаться от восклицания Филиппо. – Давай я тоже пойду.

Меццанотте уже собирался отказать ему, но потом подумал, что еще одна пара рук может пригодиться.

– Ладно, спасибо. Но пошевеливайся.

* * *

Подойдя, ростовщик оглядел девушку с ног до головы. Ее отсутствующий взгляд заставлял думать, что она находится под воздействием наркотиков. С другой стороны, с ней что-то было не так, иначе такая, как она, никогда бы не пришла сюда. Девушка была красива, хотя обычно ему больше нравились женщины в теле. И такая молодая… И утонченная… Наслаждение для взыскательного вкуса. Разрез юбки, обнажающий бедро и позволяющий разглядеть черное кружево трусиков, был достаточным, чтобы Тони возбудился.

Он остановился рядом с ней и, потушив окурок сигары в пепельнице на стойке, небрежно спросил:

– Ты заблудилась, маленькая принцесса? Тут не бальный зал.

– Думаю, я в нужном месте, – невозмутимо ответила Лаура. – Я искала именно вас.

– О, неужели? – спросил Тони, поправляя в брюках свой вставший прибор.

– Мне нужны деньги, а я слышала, что вы можете одолжить их.

Он резко обернулся.

– Кто тебе это сказал?

– Какое это имеет значение? Это так или нет? Если меня дезинформировали, я не буду вас больше беспокоить, – ответила Лаура и кивнула, вставая с табурета.

Тони удержал ее за руку.

– Подожди, к чему такая спешка? Если нужно поговорить о делах, пойдем ко мне в кабинет. Там безопаснее.

Лаура последовала за ним к двери с надписью «Туалет». Вдруг она вздрогнула и растерянно огляделась, словно не понимая, где находится. Сразу после этого ее лицо снова потеряло всякое выражение.

Ростовщик открыл дверь, выходящую в коридор, и пригласил ее войти первой, положив одну из своих волосатых рук между ее лопаток. У нее была шелковая кожа…

* * *

Пристально глядя на дорогу и нажимая на педаль газа, Меццанотте раскрутил астматический двигатель своей развалюхи на полную мощность. Вытянувшись на пассажирском сиденье, бледный как призрак Колелла держался одной рукой за ручку над дверью, а другой – за приборную панель. Когда «Панда» пронеслась на красный свет, он стиснул зубы и сжал веки. Послышался визг шин и гудок клаксона. Филиппо снова открыл глаза. Они проскочили.

Телефон Меццанотте затренькал. Тот взял его, заглянул в экран, включил громкую связь и положил аппарат на бедро, затем мгновенно переключил передачу и совершил лихой обгон.

– Нина, – сказал он, – говори громче, я за рулем.

– Кардо, я кое-что выяснила, – сообщила коллега, практически крича в микрофон. – Боюсь, тебе это не понравится…

– Давай, выкладывай.

– Сегодня ночью, когда я была с ним, Мануэлю позвонили, и он бросил меня. Я решила последовать за ним. Поехала на мотоцикле в коттедж в пригороде недалеко от Пантильяте. Заглянув в окно, я увидела, что внутри находятся Лупо, Тарантино и еще кто-то, кого я не знала. Все они стояли вокруг человека, привязанного к стулу. Его одежда была пропитана кровью, а лицо распухло. Я не знаю, что они сказали Мануэлю. Затем он сделал короткий телефонный звонок и ушел.

– Черт, я так и знал! – выпалил Меццанотте, стукнув ладонью по рулю.

– Мануэль сейчас вернулся к себе домой, – добавила Спада. – Я поеду к нему и попытаюсь вызнать больше.

– Нет, это слишком опасно, Нина, не… – попытался отговорить ее Рикардо, но она уже положила трубку.

Его худшие опасения материализовались. Человек Генерала, который исчез, думал он, Карбоне и его люди поймали его. Если им удалось заставить его говорить, они уже вызнали, как добраться до подземного поселка. В любом случае, Рикардо был уже совсем близко: ловушка для Вентури вот-вот должна сработать, и если все пройдет гладко, он положит конец всей этой чертовщине.

Меццанотте содрогнулся при мысли о том, что может произойти, если все пойдет не так.

* * *

Дверь кабинета Тони находилась в середине коридора, напротив двери туалета. Тесное помещение без окон вмещало лишь стол. Из кипы бумаг и листков, папок и блокнотов, загромождавших пол, торчал древний компьютер. На потолке лениво скрипел лопастной вентилятор.

Ростовщик заставил девушку сесть на стул и, вместо того чтобы устроиться в своем кресле на противоположной стороне стола, притулил задницу к краю столешницы, очень близко к Лауре. Так близко, что заставил ее вдыхать вонь его пота.

Вытащив сигару из коробки, заваленной бумагами, Тони смочил ее слюной, сладострастно проведя между пухлыми губами, а затем засунул в гильотину, установленную на массивном мраморном основании, стоявшем рядом с компьютером. Опустил рычаг – клинок щелкнул, и срезанный кончик сигары покатился по полу.

Как только он закурил, вонючий дым наполнил воздух, перекрыв все остальные запахи.

– Итак, на что тебе нужны деньги, маленькая принцесса? – спросил Тони, тем временем невозмутимо глядя на ее груди, втиснутые в лиф.

– Я не думаю, что это твое дело, – ответила Лаура ровным голосом.

Он нахмурился.

– О какой цифре мы говорим?

– Десяти тысяч евро будет достаточно.

Занятый изложением хорошо отрепетированной речи о процентных ставках, гарантиях и штрафах, Тони не заметил, что за это время у девушки случилась еще пара небольших припадков, во время которых она недоуменно оглядывалась по сторонам, но тут же приходила в себя. Ростовщик намекнул, что готов прийти ей на помощь, позволив вернуть часть долга натурой.

В конце своей речи ростовщик скривил губы в непристойной улыбке и наклонился к ней. Когда он протянул руку, чтобы погладить ее по лицу, Лаура, ничуть не смутившись, позволила ему это сделать, не отступив ни на дюйм. Тони провел большим пальцем по ее губам, размазывая помаду; тем временем Лаура задыхалась. Он настойчиво пытался засунуть ей в рот большой палец, но уткнулся в непроходимый барьер стиснутых зубов.

Наконец он выпрямился, недовольный. Разочаровывающая пассивность этой девушки раздражала его. У нее были великолепные, слегка миндалевидные зеленые глаза, но они казались пустыми, тусклыми. Должно быть, она была обкурена до самого дна. Такая же красивая снаружи, как и гнилая внутри…

Если Тони Тальола что и любил в своей работе – чуть ли не больше, чем барыши, – так это абсолютную власть над клиентами, которую давала ему их отчаянная нужда в деньгах. Пользуясь этим, он подчинял и унижал их, получая ни с чем не сравнимое удовольствие. Однажды, много лет назад, Тони предложил мелкому бизнесмену, находящемуся на грани банкротства, выплатить часть долга, если его жена отдастся ему, Тони, в его присутствии. Оба они плакали, когда он имел эту даму во всех позах на глазах у ее мужа. Лучший трах в его жизни… Тони уже чувствовал стыд и отвращение, которые он прочтет на лице этой девушки, когда та поймет, что ее ждет. Но ее полное отсутствие реакции лишило его всякого желания. Он уже начал думать, что ему придется действовать жестко, чтобы раскачать ее эмоции.

– Итак, маленькая принцесса, ты поняла, как это работает? Договорились? – угрожающе рявкнул Тони.

Девушка не подала никаких признаков того, что услышала его. Она блуждала взглядом по комнате, словно что-то искала. Заметив на столе гильотину для сигар, взяла ее и повертела перед собой, с любопытством изучая. Вдруг, не раздумывая, сильно ударила ею Тальолу по лицу. Мраморный край вспорол кожу на его щеке.

Тони широко раскрыл глаза, поднеся руку к ране, из которой хлынула кровь. Ошеломленный, он увидел, как девушка встает. Еще один удар, на этот раз по черепу – и ростовщик рухнул как подкошенный.

* * *

Меццанотте притормозил перед торговой галереей и выбежал, оставив «Панду» на парковке в опасной близости от трамвайных путей. Колелла бросился за ним.

Увидев, как они ворвались в бильярдную, оба в форме, все присутствующие застыли как статуи. Дойдя до стойки, Рикардо спросил бармена, где Тони Тальола. Юноша замешкался, бросая опасливые взгляды в сторону мужчин, которые незадолго до этого играли с ростовщиком; трое шкафов, поперек себя шире, начали угрожающе приближаться.

– Вы, а ну лежать! – приказал им Меццанотте, снимая с предохранителя свою «Беретту», что немедленно повторил Колелла. Затем ухватил бармена за воротник футболки и притянул его к себе. – Слушай, у меня нет времени на чушь, – сказал он, размахивая пистолетом перед его носом. – Где Тальола? С ним была девушка?

– Да, да, – испуганно буркнул юноша, указывая на дверь туалета. – Они пошли в его кабинет, не более получаса назад…

Рикардо приказал другу стоять на стреме и вышел в коридор за дверью. Оставшись один посреди враждебной толпы, окружавшей его, с тремя охранниками ростовщика в первом ряду, Колелла начал покрываться холодным потом, держа пистолет перед собой в дрожащих руках.

Когда Меццанотте распахнул дверь кабинета, его ждала кошмарная сцена. Тони Тальола стоял на коленях, его лицо и одежда были вымазаны темно-красным. Он что-то бормотал с полным ртом листов бумаги и связанными руками – по крайней мере, тем, что от них осталось. Все его десять пальцев были превращены в окровавленные обрубки. Отсеченные фаланги были разбросаны по полу и на столе, вокруг сигарной гильотины, с лезвия которой стекала кровь. Стоя позади мужчины, Лаура держала его голову за волосы, приставив к горлу нож. На ней было окровавленное синее вечернее платье; она бормотала нечто похожее на то, что произносила Маман во время церемонии у подземного озера.

– Стой! Что ты делаешь? – воскликнул во весь голос Рикардо.

Лаура обернулась; глаза ее были пусты. Затем она начала дрожать, дергая головой, словно ее охватил какой-то припадок. Воспользовавшись случаем, Меццанотте бросился вперед и схватил ее за руку. Лаура опомнилась и попыталась вырваться, однако схватка была недолгой: новый приступ заставил ее упасть в его объятия.

– Что… что случилось? – пробормотала Лаура через несколько секунд, моргая и приходя в себя. Она выглядела растерянной и испуганной.

* * *

Зрелая пара за стойкой с недоумением и подозрением смотрела на странную троицу, которая уже около десяти минут сидела за столиком в баре на боковой улице Виа Торино, где в это время не было других посетителей. Двое мужчин в форме, выглядевшие так, словно у них выдались не лучшие минуты, и девушка, которая, видимо, чувствовала себя не очень хорошо, в драном платье, вся в беспорядке. Если б накануне был карнавал, они приняли бы их за празднующих. Но карнавалом и не пахло. Более того, они заказали только чай и бутерброды с салями.

– Ну что, уже лучше? – спросил Меццанотте.

– Да, да, – буркнул Колелла с набитым ртом. – Не знаю, как так выходит, но еда всегда успокаивает меня. В любом случае, мне было плохо там, одному, посреди этих негодяев. Если б ты промедлил еще немного…

– Я говорил не с тобой, – перебил его Рикардо.

– Ой, прости… – промямлил Филиппо, втянув голову в плечи, и снова погрузил зубы в бутерброд.

Лаура удовлетворенно кивнула. Она была очень бледна, и когда поднимала чашку, чтобы отпить из нее, ее руки заметно дрожали. Она не произнесла ни слова после того, как Меццанотте, насколько смог, объяснил ей, что произошло.

Инспектор посмотрел на часы. Уже десять часов; ему нужно бежать, если он не хочет опоздать на встречу с Вентури. Рикардо взял руку Лауры и сжал ее в своих.

– Мне очень жаль, но я действительно должен сейчас… Я имею в виду, ты знаешь…

– Конечно, давай, – сказала Лаура. – Я в порядке.

– Тогда я пошел, – объявил Меццанотте Колелле, вскакивая на ноги. – Ты ведь отвезешь ее домой, правда? – И убежал, не дожидаясь ответа.

– Я… Да, но… Кардо, подожди, куда ты… – попытался удержать его друг, но дверь бара уже закрылась за его спиной.

Лаура следила за ним взглядом, когда он уходил. Даже то, что она только что пережила, не могло стереть тревогу, которую девушка испытывала за него. Весь гнев и напряжение, которыми он все больше наполнялся, делали его похожим на бомбу замедленного действия.

– Куда же это он так торопится? – спросил Колелла.

– Наверное, мне не стоит тебе говорить. Он не хотел брать тебя и твоих коллег, чтобы защитить вас, ведь все это незаконно, – ответила Лаура.

– Но в данный момент…

Тогда Лаура рассказала ему все – об убийстве Меццанотте-старшего, о причастности Вентури, о фальшивом шантаже. Затем она выразила свои опасения по поводу душевного состояния Рикардо.

– Послушай, – заявил Колелла, – я такого же мнения, как и ты. Никогда не видел Кардо таким напряженным, как в последнее время. А сегодня он вообще был сам не свой… Знаешь что? Я думаю, мы должны найти способ связаться с ним, дабы убедиться, что он не натворит какую-нибудь ерунду, о которой может потом пожалеть.

– Ну, я не знаю, будет ли он рад этому…

– Это для его же блага. Если ты не против, конечно.

– Может, ты и прав… Ладно, пойдем; я знаю, где это место.

– Отлично. Нам просто нужно выяснить, как туда добраться…

Лаура порылась в сумке. Еще когда она искала носовой платок, ей показалось, что там лежал ключ от «Смарта» Соланж. Да, вот он…

– Похоже, я приехала на машине, – сказала Лаура, показывая ключ Колелле. – Но понятия не имею, где она припаркована. Я ничего не помню…

– Она стоит где-то у входа в галерею, мы ее найдем, – успокоил ее Филиппо, вставая. – Ну что, пойдем?

– Хорошо, но сначала мне нужно заехать домой и переодеться – я не могу ходить в таком виде.

Выйдя на улицу Торино, Колелла наблюдал за галереей, карауля появление охранников ростовщика, хотя, скорее всего, в этот момент они были в приемном покое вместе со своим боссом. Лаура же бродила вокруг и нажимала на кнопку на ключе, чтобы открыть двери.

– Получилось, – обрадовалась она, когда услышала щелчок и увидела, как впереди на парковке мигают фары машины.

Девушка села за руль, и они тронулись с места. По пути у нее начались вспышки воспоминаний. В ее сознании мелькали отталкивающие картины того, как она обрубает пальцы негодяя, засовывая их в гильотину для обрезания сигар. Лаура повторяла себе, что это не ее вина, а Маман. Но этого было недостаточно, чтобы избавиться от видения. Вскоре Лаура была вынуждена остановиться на обочине. Она открыла дверь, высунулась, и ее вырвало на тротуар.

– Ты в порядке? – спросил Колелла, наблюдая, как девушка вытирает рот салфеткой.

Лаура кивнула и снова завела двигатель. Постепенно она действительно начала чувствовать себя лучше. Ее охватило странное спокойствие, когда горячие волны энергии распространились по ее телу, вернув ей бодрость и мужество. Она не знала, кого благодарить – божественные или какие-то иные силы, – но это точно была заслуга того присутствия, которое обитало в ней. Подумав, Лаура поняла, что тоже сопротивлялась заклинанию жрицы – и в конце концов сумела его разрушить. Именно поэтому фрагменты произошедшего остались в ее памяти. Маман просчиталась. Она посвятила ее в культ именно с этой целью, поэтому и была так уверена, что они встретятся снова. Но, очевидно, не предусмотрела, что та сила, которую теперь поселилась в Лауре, защитит ее и от самой жрицы.

Девушка не могла объяснить, почему, но она была уверена, что это не повторится. Она этого не допустит.

* * *

Среди жителей района это место было известно как «Хрустальный дворец», но у него было мало общего с его тезкой в парке Ретиро, который Меццанотте посетил во время короткого и бурного пребывания в Мадриде на концерте группы «Строукс». Это был огромный трехнефный склад в центре полуразрушенного промышленного комплекса, зажатого между улицей Рубаттино и виадуком Восточной кольцевой дороги в Ламбрате. Закрытый в течение десяти лет, он принадлежал заводу, где компания «Инноченти» производила такие славные автомобили, как «Ламбретта» и «Мини». От сарая сохранился только железный остов и некоторые части каменной кладки. Окруженный буйной растительностью, бессистемно произрастающей как вокруг, так и внутри здания, он со временем стал убежищем для нелегальных иммигрантов и центром наркоторговли. В последнее время здесь незаконно сжигали разные отходы, зачастую токсичные.

Именно сюда Вентури заманил и убил комиссара Меццанотте пятью годами ранее. Если это устраивало его, рассуждали Рикардо и Карадонна, значит, устроит и их. Рикардо не смущала идея закончить эту историю в том же месте, где она началась. Вся территория была огорожена, но инспектор знал, куда идти. Несколько дней назад они провели инспекцию, в которой участвовала и Лаура; им не составило труда найти несколько проходов, через которые можно было попасть внутрь.

Меццанотте проскользнул через дыру в сетке, включил фонарик и двинулся вперед сквозь кусты, сорняки и мусор. Высоко над его головой, за рваными облаками, избороздившими темное небо, временами выглядывала луна.

Карадонна и Траверсо ждали его в служебном помещении в задней части сарая, состоявшем из нескольких маленьких комнат и более просторной комнаты с окном, от которого сохранилась только рама, выходившим во внутреннюю часть здания. Там они устроили свой оперативный штаб.

– Что, черт возьми, стряслось? Уже почти время… – кисло поприветствовал его Карадонна, занятый установкой микрофона на «шантажиста».

– Извини, заминочка вышла… Всё в порядке?

– Мои люди уже обыскали район; он чист. Кстати, мы передали Дарио координаты места всего два часа назад, и у него не было времени на принятие контрмер.

«Это да, – подумал Меццанотте, – но у него всегда остается выбор: явиться на встречу или нет…»

– Ты уже отослал всех? – спросил он вслух.

Карадонна кивнул. Они согласились, что так будет лучше. То, что они задумали, было противозаконно, к тому же это являлось личным делом. Речь шла только о них и Вентури. Они также боялись, что что-то может пойти не по плану; тогда лучше, чтобы не было свидетелей.

– Камеры?

– Все настроено и активно, смотрите, – ответил Карадонна, подходя к ноутбуку со спутниковой связью, стоявшему на деревянном ящике вместе с походной лампой. Он вывел на экран ряд окон, показывающих кадры с камер ночного видения, установленных в щелях забора и внутри здания, в том месте, где должна была состояться встреча.

Без двадцати одиннадцать подготовка была завершена, осталось только дождаться прибытия Вентури. Траверсо курил сигареты одну за другой, поджигая следующую от окурка предыдущей, Карадонна продолжал переключаться с камеры на камеру на экране компьютера, Меццанотте смотрел на часы каждые две-три минуты. Все молчали. Тишину нарушал только звук пощечин, которые то один, то другой давали себе, убивая прожорливых комаров, заполонивших это место.

В пять минут двенадцатого заместитель квестора все еще не появлялся. Он опаздывал, и нервозность ожидающих его просто-таки зашкаливала.

Вдруг Карадонна сделал знак Меццанотте. В объективе камеры, направленной вдоль ограды, появилась фигура. Вскоре за ней через щель в решетке последовал еще один силуэт. Разве Вентури пришел не один?

– Какого хрена… – пробормотал Томмазо, вытаскивая пистолет из кобуры под подмышкой.

– Подожди, – сказал Меццанотте. – Увеличить можешь?

Как только Карадонна выполнил приказ, Рикардо выпрямился и с проклятиями вышел из комнаты.

– Какого черта вы здесь делаете? – воскликнул он, направив фонарик в лица Лауры и Колеллы, которые при его внезапном появлении испуганно подскочили.

– Мы волновались за тебя… – ответила Лаура, в шортах цвета хаки и белой футболке, виновато глядя на него своими красивыми зелеными глазами, перед взглядом которых Рикардо не мог устоять.

– Давайте, идите за мной, – хмыкнул он, закатывая глаза.

Когда они вошли в служебное помещение, Карадонна проявил гораздо меньше понимания.

– Нет, нет и еще раз нет! Ни за что! – воскликнул он. – Вы должны немедленно уйти!

– Томмазо, – прервал его Меццанотте.

– Что такое? Я сказал, что не…

– Посмотри туда.

Карадонна повернулся к компьютеру. Одна из камер показала еще одну фигуру, которая только что вошла на территорию.

– Черт возьми, это Дарио, – воскликнул он, увеличив изображение. – Хорошо, оставайтесь, но стойте на месте – и ни звука, понятно?

Тем временем Вентури, державший в руках портфель, снял пиджак и снова вышел из кадра.

– Время пришло, вы готовы? – спросил Карадонна у Траверсо.

Непостижимый, как сфинкс, и, как всегда, немногословный, бывший полицейский кивнул в знак согласия. Он бросил сигарету на землю, затушив ее ботинком, похлопал себя по груди, дабы убедиться, что микрофон, приклеенный под рубашкой, работает, и надел балаклаву с тремя отверстиями для глаз и рта.

После того как он вышел с рюкзаком, перекинутым через плечо, все затаили дыхание, пока не увидели его в поле зрения одной из камер, снимавших внутреннюю часть сарая, заваленного растениями и мусором.

– Добро пожаловать, Марио Росси. Сюда, пожалуйста, – услышали они его голос. Прошла пара минут, и в кадре появился Вентури, вышедший из-за дерева, листья которого метались по металлическим балкам свода.

«Вот он, Монах», – с дрожью подумал Меццанотте. Собранный и невозмутимый, как всегда. Был ли он таким же, когда примерно с этого же места изрешетил его отца пулями?

– Прошу вас не называть меня так, – холодно сказал Вентури, останавливаясь в нескольких футах от фальшивого шантажиста.

Траверсо ухмыльнулся.

– Извините, но мне придется обыскать вас. Знаете, как говорят, – доверяй, но проверяй… И не советую вам шутить со мной, доктор Вентури. Совсем не советую. Если к утру я не свяжусь с доверенным человеком, то пакет, о котором я вам сказал, отправится в прокуратуру. Деньги принесли?

Помощник квестора приподнял портфель.

– Но сначала я хочу увидеть доказательства, если они у вас есть.

– О, они у меня есть, не волнуйтесь, – произнес Траверсо, коснувшись рюкзака.

– Вы можете меня заверить в том, что, получив деньги, оставите меня в покое? Кто знает, вдруг вы сохраните копии материалов у себя, чтобы потом вновь шантажировать меня и требовать больше денег?

– Мое намерение состоит в том, чтобы исчезнуть из вашего поля зрения, как только я получу вознаграждение. Есть страны, где на такие деньги можно жить по-королевски. В этом случае достаточно моего слова. Однако…

– Что?

– Ничего. Просто я не могу не задаваться вопросом, что побудило вас сделать это – убить тех двух людей.

Вентури не ответил.

– Это должно было быть что-то очень важное, чтобы так рисковать, – продолжил Траверсо. – И все же, глядя на это со стороны, можно подумать, что вы не достигли того, чего хотели.

– Вы не знаете, о чем говорите, – ответил Вентури, позволяя своему раздражению просочиться наружу.

– Вы знаете, что я думаю? Несмотря на то что вы выглядите умным человеком, вы ошиблись в своих расчетах – и попали в переделку, из которой не знаете, как выбраться, и не получаете от этого никакой выгоды.

– Заткнись, – выпалил Вентури. – Хватит нести чушь!

Трудно было сказать наверняка из-за зеленоватого, зернистого изображения, но Меццанотте показалось, что от гнева черты его лица заострились.

– Вы в глубоком дерьме, вы понимаете это, не так ли? – настаивал Траверсо. – Потому что даже если избавитесь от меня, у вас на шее останется дыхание того копа, который приходил в дом престарелых. Давай, признайся, ты пожалел о том дерьме, которое сделал…

– Не рискуя, ничего не добьешься, – взорвался Вентури, выходя из себя. – А за то, что я сейчас получу, я убил бы еще десять человек, включая тебя…

– Ладно, теперь он в полной заднице. Давай, Кардо, пойдем за ним, – сказал Карадонна и вышел из комнаты, размахивая пистолетом.

Меццанотте присоединился к нему с выражением сомнения на лице, за ним последовали Лаура и Колелла.

Все прошло именно так, как он надеялся, даже лучше, но все же ему показалось, что он уловил некую диссонансную ноту. Возможно ли, что Вентури попал в ловушку так быстро и так легко?

Видя, что он недоволен, Лаура присоединилась к нему.

– Что случилось, Кардо? Все прошло хорошо, не так ли? Ты должен быть доволен.

– Не знаю, – ответил он, качая головой. – Я просто поражен. Это было слишком просто…

Тем временем они добрались до середины сарая, где Траверсо держал Вентури под прицелом своего пистолета.

– Все кончено, сукин ты сын, – провозгласил Карадонна, остановившись рядом с фальшивым шантажистом. – Ты только что вырыл себе могилу.

Несмотря на обстоятельства, Вентури удавалось сохранять хладнокровие и самообладание. Его приперли к стенке, загнали в угол…

– Томмазо, Кардо, – сказал он, прищурившись. – Почему я не удивлен, увидев вас здесь?

– Пошел ты, Дарио, – прохрипел Карадонна, размахивая пистолетом перед собой. – Ты убил Альберто и трахал мою жену, продолжая притворяться другом все эти годы. Ты знаешь, что я хочу сделать с тобой, мерзавец?

– Кардо, что скажешь, мне пойти и надеть на него наручники? – предложил Колелла, желая быть полезным.

По рассеянному кивку своего друга он рысью направился к заместителю квестора, пока Карадонна продолжал осыпать его ругательствами.

Недоумение Меццанотте побудило Лауру растворить стеклянный колокол, чтобы прощупать эмоции Вентури. То, что она увидела, повергло ее в недоумение. От этого человека не исходило ничего, кроме ледяного спокойствия, оттененного злобным удовлетворением. Кардо был прав, что-то шло не так…

В этот момент ее охватили страх и тревога. Но исходили они не от Вентури. Как ни странно, их источником был Колелла, который в этот момент подошел к заместителю квестора, чтобы надеть на него наручники. Почему он так взволнован?

– Кардо! – крикнула Лаура, мгновенно догадавшись, в чем может быть причина. – Берегись Филиппо, он…

Ее слова оборвал грохот двух быстрых выстрелов.

Не понимая, что происходит, Меццанотте увидел, как сначала Траверсо, а затем Карадонна упали на землю, словно пораженные молнией. Ошеломленный, он перевел взгляд на Вентури. Теперь, когда Колелла отошел в сторону и больше не загораживал обзор, он заметил, что у Дарио на запястьях нет наручников, а в руке зажат дымящийся пистолет.

Рикардо потянулся за своей «Береттой», но его словно оглушили, и казалось, что он движется в замедленной съемке.

– Я бы не советовал делать это, Кардо, ради нее, – произнес Вентури, указывая на Колеллу, который чуть поодаль обхватил шею Лауры и приставил лезвие швейцарского армейского ножа к ее яремной вене.

Меццанотте замер, потом медленно поднял руки над головой.

– Неужели ты думал, что меня так легко вывести из себя? – сказал заместитель квестора, подходя к нему с сардонической улыбкой. – Признаюсь, было забавно обмануть вас, заставив думать, что я на это купился.

Когда Рикардо все-таки вытащил «Беретту» из кобуры, Дарио ударил его по лбу рукояткой того самого пистолета, который Колелла вручил ему вместо наручников.

6

– Итак, вы всё стерли? – нетерпеливо спросил Вентури, стоя позади Колеллы, который, сгорбившись над своим ноутбуком в служебной комнате, с поразительной ловкостью постукивал толстыми пальцами по клавиатуре.

– Да, синьор. Всё, – ответил он через несколько секунд, заливаясь потом. Судя по тому, как Филиппо посмотрел на Дарио, благоговение, которое он испытывал перед ним, было очевидным. Грубо говоря, это напугало Меццанотте до чертиков.

– Хорошо. Теперь принеси обе камеры, которые они установили, и микрофон с одного из тел.

Колелла, раболепно кивнув, поспешил прочь, не бросив при этом даже мимолетный взгляд на Лауру и Рикардо, прикованных к батарее рядом друг с другом. Девушка свернулась калачиком, прижав ноги к груди, а Рикардо лежал на полу. На лбу у него была большая шишка, украшенная ссадиной. Он потихоньку начал приходить в себя.

Заметив это, Лаура спросила его, как он себя чувствует.

– Ты-то в порядке? – с трудом пробормотал Рикардо. Она кивнула в ответ.

Меццанотте попробовал несколько раз потянуть за наручники, прикрепленные к трубе радиатора, но тут же понял, что его усилия напрасны. Он посмотрел на Вентури, сосредоточенно набиравшего текст на своем мобильном телефоне.

– Отпусти ее, она тут ни при чем.

Заместитель квестора оторвал взгляд от своего мобильного телефона. В его высокомерном, презрительном взгляде витало жестокое самодовольство. У Меццанотте сложилось впечатление, что он впервые увидел истинное лицо, которое Вентури скрывал под маской, носимой им годами.

– Извини, Кардо, она уже слишком много знает. Если ты не хотел подвергать ее опасности, тебе не следовало брать ее с собой.

– Ты убил его, – яростно сказал Меццанотте. – Ты убил Томмазо, как и отца… Они любили тебя, они сделали бы все для тебя. Как ты мог, Дарио? Почему? Из-за чего ты это сделал? Из-за чертовых драгоценностей?

Вздохнув, Вентури перевел взгляд на проем, выходящий внутрь сарая. Там, где-то в темноте, лежало еще теплое тело друга, чью жизнь он только что отнял, там же, где он отнял жизнь начальника и наставника их обоих, человека, которому он был бесконечно благодарен, благодаря которому добился успехов, ставших основой своей завидной карьеры. По правде говоря, все началось гораздо раньше, но если б его попросили указать точку невозврата, точный момент, когда его жизнь необратимо изменила направление, Дарио сказал бы, что это произошло, когда он направил свое оружие на комиссара Альберто Меццанотте…

* * *

Я всегда притворялся. Всегда лгал. Всегда, с детства. Я был хорош в этом. У меня это выходило легко и спонтанно.

И это было необходимо, потому что, как очень скоро понял, я был не таким, как все. Я не думал так же, не чувствовал того, что чувствовали они. Если я не хотел, чтобы меня раскусили, мне нужно было притворяться, надевать маскировку, позволяющую мне оставаться незамеченным.

На самом деле это было нечто большее. Я считал себя не только другим, я был на порядок выше всех. Во мне всегда коренилось глубокое убеждение, что других не существует. По крайней мере, таких, как я. Между мной и остальным человечеством я ощущал такое же расстояние, которое отделяло меня от животных или вещей. Я думал, что я – единственный экземпляр такого рода.

По отношению к окружающим я ничего не чувствовал. В лучшем случае они вызывали во мне презрение и смутное отвращение. В подавляющем большинстве людишки были слабыми, трусливыми и неумелыми, неспособными освободиться от оков закона и морали.

В частности, я презирал своих скромных и преданных родителей, посредственных и незначительных, смирившихся со своей бедностью. Я до смерти ненавидел достойную нищету, в которой они обрекли меня расти, и мне не потребовалось много времени, чтобы понять, какой должна быть моя цель в жизни: подняться в обществе, завоевать престиж и власть.

Я бы всецело посвятил себя достижению этой цели. Я преследовал бы ее неустанно, без колебаний и страха, любой ценой, любыми способами. Я подавил бы все остальные порывы, я не позволил бы себе ни отдыха, ни отвлечения. Много лет спустя эта линия поведения, отмеченная яростной самодисциплиной, принесла мне прозвище Монах.

В этом мне очень пригодился мой талант к выдумке и лжи. Я понял, что это не просто маскировка. Это было мощное оружие, к которому я прибегал, чтобы влиять на людей и манипулировать ими, получая от них столько, сколько мне было нужно.

Мои родители, люди очень религиозные, отправили меня в семинарию и мечтали, чтобы я принял обеты. Это было единственное их решение, с которым я был согласен. В учебе я преуспел и, несмотря на то что не верил в Бога, смог в совершенстве имитировать пыл веры. Я бы стал священником и поднялся по церковной иерархии, пока не стал бы кардиналом, если не Папой.

Идея носить сутану мне нравилась – в конце концов, это была всего лишь еще одна маскировка, – и безбрачие меня не пугало. Напротив, я обнаружил, что у меня есть явная склонность к покаянию и умерщвлению плоти. От воздержания и поста я вскоре перешел к использованию власяниц, а затем к самобичеванию. При моей физиологической неспособности испытывать эмоции страдание было единственным наказанием, которое я мог причинить себе по собственному желанию. Самоуничижение помогало мне совершенствовать контроль над собой, пока он не стал абсолютным.

Однако во время службы в армии я передумал и недолго думая решил пойти в полицию. Священники и полицейские в целом не такие уж разные. Они носят униформу и имеют дело с грехами, признаниями и наказаниями. Им предоставлена власть над жизнью людей. Однако вторые осуществляют юрисдикцию над телами, а не над душами. И для меня, не верившего в душу, это была гораздо более осязаемая и реальная власть.

Когда в начале своей карьеры, будучи молодым инспектором, я встретил Альберто Меццанотте вскоре после его перевода в Милан, я сразу понял, что он обладает необычными качествами и что быть рядом с ним – мой лучший шанс пробиться в рядах полиции. Я постарался понять, какими качествами должен обладать человек, чтобы понравиться ему, и превратил себя в его идеального лейтенанта. Я играл эту роль так долго, что почти убедил себя, что я действительно такой. Благодаря славе, которую я приобрел в «трех мушкетерах», и сети связей, созданной мною за это время, я начал свое неудержимое восхождение к вершине командования корпусом, раздавая услуги и требуя взаимности, торгуясь и интригуя, льстя и угрожая, пока не стал номером два в миланской полиции. Назначение на должность квестора было уже в пределах моей досягаемости, оставалось только стремиться к должности начальника полиции. Я был в шаге от того, к чему стремился. Вернее, к чему, как мне казалось, я стремился.

Все изменилось в дождливую ночь, когда у моей двери появилась Ванесса Фабиани, промокшая и дрожащая, разрушив всю мою уверенность.

Когда я впервые встретил ее – более десяти лет назад, во время облавы в подпольном кабаке, – мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что мы с ней одинаковы. Ее девственный вид был всего лишь маской. Она притворялась, как и я. Она могла одурачить всех остальных историей о наивной и невинной девице, вынужденной заниматься ненавистной ей работой, чтобы расплатиться с долгами отца, но я на это не купился. Она была именно там, где хотела быть, и делала то, что хотела.

До тех пор одиночество никогда не давило на меня. Я умел лишь симулировать дружбу, как и многие другие чувства – стыд, раскаяние, вину, – и не понимал, что такое любовь. Женщины меня не интересовали, я считал их источником отвлечения, ненужной тратой времени и сил. В Ванессе – первой подобной женщине, которую когда-либо встречал, – я увидел идеальную спутницу жизни. С ней, и только с ней, я мог бы быть собой.

К сожалению, она меня не узнала – и, позволив себе увлечься внешностью, предпочла меня Томмазо Карадонне, убежденная, что он гарантирует ей лучшую жизнь, чем та, которую я мог ей предложить. Сразу же после любви я испытал боль, которая всегда ходит с любовью рядом.

Это был единственный раз, когда я замешкался. Но быстро восстановил контроль и продолжил свой путь. В этом мне очень помог хлыст, к которому я прибегал так, как не прибегал уже давно. Ей потребовалось двенадцать лет, но в конце концов Ванесса поняла, что совершила ошибку, и, раскаявшись, пришла ко мне. В тот вечер она в слезах сказала, что я тот самый мужчина, который ей нужен. Мы начали тайные отношения, обнаружив, что в сексе оба любим смешивать удовольствие с болью. Ванесса действительно была моей второй половинкой. Теперь, когда мы наконец нашли друг друга, я больше не был один.

В этот момент мои взгляды кардинально изменились. Власть и карьера потеряли значение, которое некогда имели в моих глазах. Мы начали фантазировать о том, чтобы сбежать вместе и начать новую жизнь где-то еще. Для этого, однако, нужны были деньги, гораздо больше, чем я мог заработать, служа в полиции. Ванесса любила роскошь и сразу дала понять, что не оставит своего мужа ради прозябания на задворках жизни. Что касается меня, то я хотел предложить ей только самое лучшее и согласился, что мы не сможем в полной мере наслаждаться жизнью без достаточных средств.

Однажды Ванесса принесла мне дневник своей бабушки по отцовской линии, который нашла, роясь в старом сундуке при расчистке подвала в доме своих родителей. Она дала мне прочитать несколько страниц, на которых женщина рассказала, как ее муж, Гвидо Фабиани, вскоре после окончания войны признался ей, что вместе с сообщником провернул крупное дело. Оба они, будучи членами фашистского ополчения, украли и спрятали чемодан, полный украшений и драгоценных камней. Им еще не удалось его вернуть, но Гвидо обещал жене, что как только это произойдет, они разбогатеют и их жизнь изменится навсегда. Однако потом он погиб – насколько я мог судить, в результате сведения счетов, – и больше о награбленном ничего не было слышно.

Я решил, что эта история достойна продолжения. Мне не составило труда разыскать партнера деда Ванессы, Тито Кастрилло. Я выяснил, что он еще жив, и навестил его в доме престарелых, где он жил, из предосторожности назвав в регистратуре вымышленное имя. Старик был прикован к инвалидной коляске и немного неадекватен, но дело о краже драгоценностей все еще прочно сидело в его памяти. Это было его самое большое сожаление, отравившее все существование старого фашиста. Он рассказал мне все: в июне 1944 года, во время погрузки поезда, направлявшегося в Освенцим, еврейский ювелир наивно предложил ему и Гвидо Фабиани чемодан, полный драгоценностей, в обмен на спасение для себя и своей семьи. Они выхватили чемодан из его рук, затем избили старика и бросили в один из товарных вагонов. Опасаясь, что чемодан будет реквизирован эсэсовцами, ополченцы спрятали его в подвале Центрального вокзала. Впоследствии в результате целого ряда казусов Гвидо не смог вернуться, чтобы забрать его. Когда же наконец появилась возможность сделать это – сразу после войны, – чемодана там, где они его оставили, больше не было. Пока друзья искали его, они услышали в туннелях детскую песенку. Грязная, оборванная девочка напевала ее, неся на себе часть драгоценностей. Они побежали за ней, но девочка вместе с мальчиком постарше исчезли в туннелях. Уходя с намерением вернуться как можно скорее, они столкнулись с антифашистски настроенными железнодорожниками, которые, узнав ополченцев, напали на них с арматурой, избив дедушку Ванессы и сломав ему позвоночник. Впоследствии Кастрилло несколько раз пытался убедить кого-нибудь другого поохотиться за драгоценностями, но никто так и не поверил его рассказу. В течение многих лет он каждый день листал газеты, ожидая прочитать новость о том, что в недрах вокзала найден клад. Но это так и не случилось.

Я поддразнил его, заявив, что тоже думаю, что это байки, и он поддался на мою провокацию. Все это было правдой, и он мог это доказать, возразил Кастрилло. В день кражи он извлек из чемодана кольцо. Камень сразу же продал, а оправу оставил себе. Он хранил ее вместе с другими памятными вещами того времени в коробке из-под обуви в своем доме, где сейчас живет его дочь.

В поисках подтверждения я под благовидным предлогом отправился к женщине. Нашел коробку, о которой говорил старик, а внутри нее – драгоценную оправу кольца. Я положил ее в карман, но дочь Кастрилло заметила это и устроила скандал, обвинив меня в том, что я обманул ее и хотел ограбить. Я попытался успокоить ее, но она продолжала трещать, что донесет на меня. Альтернативы я не увидел – и расколол ей череп статуэткой. Перед уходом убрал все следы, которые мог оставить, и инсценировал попытку ограбления, чтобы отвлечь следствие. В последующие дни я следил за успехами своих коллег, расследовавших это дело. А затем с содроганием обнаружил, что оставил на месте преступления фотографию, которая выскользнула из коробки с барахлом во время ссоры с женщиной. Но, похоже, никто не придал этому значения… Я уже начал думать, что мне все сошло с рук, когда к расследованию подключился Альберто Меццанотте, и кто знает, как ему удалось добраться до меня. Я должен был предвидеть, что если есть кто-то, кто может разоблачить меня, так это он.

В тот день, когда Альберто ворвался в мой кабинет в полицейском управлении с обвинениями, я сделал то, что умею лучше всего: укрылся в замке лжи. Я сказал ему, что все было не так, как кажется, что женщина и ее отец были пешками в гораздо более сложной и опасной игре, темном заговоре, в который были вовлечены и полицейские службы. Я пообещал, что все ему расскажу, но не здесь и не сейчас, это было небезопасно. Мысль о том, что я могу быть убийцей, так сильно расстроила Альберто, что он очень захотел мне поверить, и я воспользовался этой его слабостью. Я назначил ему встречу на следующий день на рассвете в заброшенной промышленной зоне. А там, убедившись, что он еще ни с кем не разговаривал по этому поводу, застрелил его.

Я пожалел, что мне пришлось убить Альберто, очень пожалел. В какой-то степени я уважал его – он всегда вел себя лояльно по отношению ко мне и многое сделал для меня. Но выбирать мне не приходилось. Это было то, что должно было быть сделано, и я не отступил.

Как только смог, я пробрался обратно в хоспис и избавился от старого Кастрилло, задушив его во сне. Оставлять его в живых было ошибкой: это наверняка он навел Альберто на мой след.

Тогда мне стало ясно, что новый путь, который я выбрал, не имеет возврата. Я разработал план побега для себя и Ванессы, который мог бы осуществить в любое время, когда это было необходимо. Я выбрал страну, не имеющую соглашения об экстрадиции с Италией, открыл номерной офшорный счет и получил фальшивые документы.

Тем временем благодаря клейму, выгравированному на внутренней стороне оправы кольца, мне удалось установить личность ювелира. Я узнал, что до того, как его заставили закрыть из-за расовых законов свой ювелирный магазин, он был одним из крупнейших и самых известных специалистов в городе, и что накануне депортации вложил все свое имущество и сбережения родственников в покупку большой партии алмазов. Ни он, ни кто-либо из его родственников не вернулся из концлагеря.

После долгого и тщательного расследования, не найдя никаких доказательств того, что с послевоенного периода и до сегодняшнего дня какие-либо драгоценности, имеющие отношение к кладу, когда-либо продавались на черном или официальном рынке, я убедился, что действительно существует вероятность того, что они никогда не покидали подвал вокзала.

Недавно я помог одному полицейскому выбраться из неприятной беды, которая грозила разрушить его карьеру, заслужив его вечную благодарность. Я организовал его перевод на должность начальника отдела железнодорожной полиции Центрального вокзала, поручив нанять для моей цели несколько подходящих людей и тайно начать подземные поиски.

Первые несколько месяцев прошли безрезультатно, но потом у остановленного патрулем наркомана нашли ожерелье с клеймом ювелира. Мужчина утверждал, что нашел его, блуждая в туннелях под вокзалом. К сожалению, он умер от передозировки, прежде чем мы смогли как следует его допросить. Однако это было первое конкретное подтверждение того, что сокровища и вправду могут находиться там, где их потеряли двое чернорубашечников.

Проблема заключалась в том, что эти проклятые подземелья действительно бесконечны. Обыскать их сверху донизу незамеченным и с небольшим количеством людей под рукой оказалось делом нелегким. Я понял, что это займет больше времени, чем ожидалось, хотя в то время еще не предполагал, что это займет годы. Мне нужны были деньги, чтобы финансировать как поиски, так и побег с Ванессой, на случай если нам придется уйти, прежде чем мы заполучим сокровище. Поэтому, как только узнал о существовании банды продажных полицейских, резавших миланских проституток и их сутенеров, я взял на себя инициативу, реорганизовав бизнес, чтобы сделать его более эффективным и прибыльным. Однако оставался в тени, следя за тем, чтобы лишь несколько человек знали, что я босс.

Все шло гладко, хотя поиски на вокзале тянулись без особого успеха, пока Рикардо Меццанотте не начал создавать мне проблемы. Оглядываясь назад, можно сказать, что недооценивать его было самой большой ошибкой, которую я совершил.

В глубине души я всегда был уверен, что бесшабашный сын Альберто – не более чем беспринципный человек без характера. Даже отец считал его бродягой, который никогда ничего не добьется в жизни. Он бросил и бокс, и музыку, и я был уверен, что рано или поздно ему надоест и полиция, в которую он импульсивно поступил после смерти отца, и парень начнет гоняться за каким-нибудь новым, столь же мимолетным, интересом.

Именно поэтому я не стал слишком суетиться и передал ему материалы расследования убийства Альберто. Отказ мог показаться подозрительным. И потом, я держал его за слабака. Признаюсь, тот факт, что он оказался способным раскрыть дело Убийцы с кольцевой дороги, удивил меня. Я спросил себя, не ошибся ли, презирая его. Возможно ли, что, несмотря на внешность, он унаследовал хоть каплю отцовских способностей?

Когда потом Рикардо случайно наткнулся на наши мелкие делишки со шлюхами и сутенерами, я начал всерьез беспокоиться. Но то, как неуклюже он справился со всем этим делом, успокоило меня, подтвердив, что он как раз из тех, кто в какой-то момент может все испортить. После его жалобы мне было легко создать вокруг него выжженную землю, сделав его изгоем среди коллег. Я делал вид, что защищаю его, а на самом деле разжигал враждебность по отношению к нему, помогая подорвать его позиции. Я бы добился того, чтобы его лишили лицензии, если б не непонятное уважение, с которым к нему относился квестор – отчасти из-за его фамилии, а отчасти потому, что он был впечатлен блестящим результатом расследования дела серийного убийцы.

По крайней мере, его перевели. Я решил поместить его в полицейский участок, в ожидании, пока не найдется способ избавиться от него раз и навсегда, где у меня были доверенные люди, которые держали бы его под пристальным наблюдением. Далмассо поручил эту задачу агенту по имени Колелла, который знал Рикардо по учебному курсу, и поручил своим людям провоцировать его, чтобы он вышел из себя и совершил какую-нибудь глупость, которая в конце концов позволила бы мне вышвырнуть его вон.

Тем временем, однако, прокуратура начала расследование и произвела первые аресты. Мое прикрытие дало трещину. Пока что я успокаивал арестованных полицейских, знавших о моей роли в банде, пообещав, что вытащу их из беды как можно скорее, но не знал как, и риск того, что кто-то заключит сделку с прокурором и проболтается, возрастал. Как будто этого было недостаточно, распространилась новость о том, что на вокзале скоро начнется масштабный ремонт, в ходе которого подвалы будут перевернуты вверх дном.

Время поджимало. Либо мы быстро вернем драгоценности, либо можем забыть об этом. Я призвал Далмассо всячески ускорить операцию. Я ожидал чего угодно, но только не того, что Кардо и там встанет у меня на пути.

Парень по кличке Призрак начал разбрасывать по станции трупы животных, а Меццанотте принялся расследовать это дело – и рыскать в подвале, мешая нашей деятельности. Ирония заключается в том, что именно Рикардо дал нам понять, что Призрак имеет на нас зуб и раскладывает повсюду плоды своих жертвоприношений, чтобы запугать нас. При этом Призрак невольно помог нам, открыв, что принадлежит к таинственному сообществу оборванцев, живущих в недрах вокзала, о существовании которого мы давно знали, так же как и о том, что подземелья больше, чем официально заявлено. Мы подозревали, что драгоценности находятся в их руках, поэтому устроили Призраку жестокую погоню, но так и не смогли его изловить.

После того как он вздумал похитить девушку, стало труднее игнорировать настоятельные просьбы Рикардо обыскать подземелья. Когда Далмассо позвонил мне и предупредил, что молодой Меццанотте утверждает, что у него есть доказательства причастности Призрака к похищению, мне пришла в голову идея послать следователям фиктивное письмо с выкупом. И с самого начала уловка, казалось, сработала отлично. Рикардо взбесился, предложив комиссару отличный повод отстранить его. Он пришел поплакать у меня на плече и выглядел опустошенным. Притворяясь, что утешаю его, я сделал все, чтобы он еще глубже погрузился в отчаяние. Но, вопреки всем ожиданиям, Рикардо не сдался. В тот же вечер агент Колелла предупредил нас, что он не отказался от расследования и идет по новому пути. Мы посадили одного из наших людей ему на хвост, и он привел нас к проходу на секретный уровень подземелья, где скрывались те, кто обитал внизу. Мы безуспешно искали их несколько лет. Однако когда люди Далмассо ворвались туда, они встретили большее сопротивление, чем ожидали, со стороны этих нищебродов, на стороне которых сражался и Рикардо, – и были вынуждены отступить.

Затем Меццанотте появился из-под земли с заложницей. Он спас девушку и убил Призрака. Мне пришлось изменить свое мнение о нем: он действительно обладал незаурядными качествами. Хорошей новостью было то, что оба они держали язык за зубами о «тех, кто внизу», и что, торопясь закрыть дело, никто не расследовал происхождение требования о выкупе, поспешно приписанного подражателю.

Из донесений моих людей, постоянно следивших за Рикардо, я сделал вывод, что он установил связь между смертью своего отца и сокровищами. Я попытался убить его так, чтобы это выглядело как несчастный случай, но попытка, к сожалению, провалилась. Мне удалось заставить Ванессу исчезнуть как раз перед тем, как он и Томмазо Карадонна начали расспрашивать ее о роли в этом деле.

То, чем я занимался, превратилось в гонку со временем. Мои планы в любой момент могли сорваться. К этому времени Рикардо и Томмазо знали, что за всем стою я, и даже если им казалось, что у них нет достаточных доказательств, чтобы разоблачить меня, рано или поздно они их получат. Другой на моем месте запаниковал бы и бросился наутек – но не я. Как бы я ни был загнан в угол, у меня все еще оставалось пространство для маневра, и я не оставил бы камня на камне, прежде чем сдаться. Когда я начал получать письма с угрозами, у меня сразу возникло подозрение, что это дело рук Кардо и Томмазо. Но если я ошибался? Действительно ли у кого-то были доказательства моих преступлений? Я не мог рисковать тем, что они попадут в руки магистратов. Не сейчас, когда я был так близок к тому, чтобы получить то, что хотел. К тому же, укрепляя мои надежды, пришло известие, что люди Далмассо схватили одного из тех, кто находился внизу на станции. Нам просто нужно было вытащить из него то, что он знал.

Я решил остаться в игре, удовлетворив просьбы шантажиста: разместил объявление в газете и согласился на встречу, которую он предложил мне по телефону. Однако до последнего не был уверен, что приеду.

До назначенного времени встречи оставалось совсем немного, когда во второй половине дня наш пленник после нескольких дней пыток наконец сломался и показал нам другой путь к месту, где хранились сокровища. Я мобилизовал всех людей и ресурсы, доступные для масштабной операции, которая должна была быть проведена той же ночью. Было приказано захватить драгоценности любым способом, даже ценой расправы над группой бродяг, живущих под землей. Это была бы решающая экспедиция, и в любом случае последняя. Как бы то ни было, на следующее утро я уезжал вместе с Ванессой, воплощая уже давно составленный план побега.

В тот момент я еще мог избежать встречи с шантажистом. Но тут агент Колелла, которому было приказано весь день следить за Кардо, чтобы тот не выкинул какой-нибудь фокус, связался с нами и подтвердил мои подозрения: за шантажом стоят Меццанотте и Карадонна. Это натолкнуло меня на мысль. Шансов было мало, но если бы все сложилось, я раз и навсегда избавился бы от них, избежав риска того, что они помешают мне забрать сокровища. Попробовать стоило. Я приказал Колелле сделать все возможное, чтобы присутствовать на месте встречи. Когда пришло время, он должен был, сделав вид, что надевает на меня наручники, передать мне свой пистолет. Об остальном я позаботился бы сам.

Я подошел к промышленному району и стал ждать, гадая, что побудило Кардо и Томмазо выбрать то же место, куда я заманил Альберто, чтобы убить его.

Получив небольшое сообщение от Колеллы, подтверждающее, что он на месте и готов сделать то, что ему приказали, я прекратил колебаться и прошел через дыру в заборе.

* * *

– Почему? – повторил Меццанотте.

Словно пробудившись от сна, Вентури оглянулся на него.

– Почему я их убил?.. Только ради любви, зачем же еще? – ответил он, широко разведя руки и выдавая обезоруживающую улыбку, настолько неуместную, что она граничила с безумием.

Его внимание привлек звонящий мобильник. Дарио ответил на звонок и несколько минут разговаривал приглушенным голосом.

– К сожалению, я не могу остаться, – заявил он наконец, дав отбой. – Однако даже если б я попытался объяснить, сомневаюсь, что ты меня поймешь. К тому же какой в этом смысл? К рассвету и ты, и твоя девушка, вы оба умрете. Мне просто нужно решить, как именно, – чтобы вина во всем ложилась на тебя. А теперь прошу меня простить, но долг зовет.

Перед уходом Дарио приказал Колелле, нагруженному оборудованием для видеонаблюдения, охранять пленников до дальнейших распоряжений.

– Не выпускайте их из виду ни на минуту, – распорядился он. Затем указал на Меццанотте. – Если он попытается предпринять что-нибудь, сначала застрелите девушку.

Оставшись наедине с пленниками, избегая гневного взгляда Рикардо, Колелла занервничал и смутился.

«С каких это пор он продался? – подумал инспектор. – Наверное, с самого начала». И именно он предупредил людей в черном в ту ночь, когда Рикардо спускался в подземелье. Больше Меццанотте ни с кем не разговаривал.

– Филиппо, мерзавец, ты мне за это заплатишь! – заорал он.

– Мне жаль, Кардо, правда жаль, – лепетал испуганный Колелла. – Я не знал, что это закончится вот так. Мне просто нужно было следить за тобой и сообщать о том, что ты делал. Никто не говорил мне, что будут смерти…

– Если ты действительно сожалеешь, то отпусти нас, – возразил Меццанотте. – Или наша смерть тоже будет на твоей совести.

– Как мне это сделать? Попытайся понять меня: если я отпущу вас, эти парни меня закопают…

– Я считал тебя другом, я всегда поддерживал и защищал тебя. Как ты смеешь так поступать со мной?

– Мне обещали деньги, немалые деньги, и место в компьютерном отделении почтовой связи, – хныкнул Колелла. – Знаешь, Кардо, в «Полфере» мне хреново, к тому же с матерью все хуже и хуже, ей нужно больше помогать, но мы не можем себе этого позволить… Как же мне было отказываться?

Рикардо обрушил на него еще несколько оскорблений, затем затих и погрузился в мрачное молчание. Некоторое время единственными звуками в комнате были беспокойные шаги, которыми Колелла мерил пол.

– Филиппо, мне нужно в туалет, – объявила Лаура в какой-то момент.

– Жди, – хрипло ответил Колелла, не прерывая своих шагов. – Или писай в штаны. У меня и так хватает проблем.

– Я умоляю тебя, нет сил терпеть, – настаивала она. – Вон там есть туалет, который не так уж кошмарен; я видела его раньше, когда мы приехали. Я не хочу пачкаться.

Рикардо бросил на нее вопросительный взгляд, но Лаура игнорировала его. Он сразу понял, что она что-то задумала. Ее поза изменилась – она держала спину прямо, выпячивая грудь, а свои длинные стройные ноги раздвинула так, что это невозможно было не заметить. Даже ее голос изменился: он стал более низким и теплым, полным чувственности. Лаура больше не была похожа на себя прежнюю; в ее глазах горел огонек, который Рикардо уже видел раньше. Это было во время церемонии посвящения, когда Лаура вела себя так, будто была одержима Мами Вата.

Колелла тем временем почесывал голову, не зная, что делать. Затем взял в руки мобильный телефон и стоял, раздумывая, что будет правильнее – принять решение самостоятельно или побеспокоить начальство из-за такой ерунды.

– Ну же, Филиппо, пожалуйста, сделай это для меня… Что тебе стоит? – вернулась к уговорам Лаура, не обращая внимания на попытки Рикардо отговорить ее, энергично мотая головой.

Взгляд Колеллы несколько раз метнулся от голых ног девушки к экрану телефона.

– Хорошо, – наконец согласился он, убирая мобильник. – Я отведу тебя в туалет, но без фокусов, поняла?

Затем достал из кармана ключ и отстегнул Лауру от радиатора. Как только она встала и взяла свою сумку, он снова защелкнул на ее запястьях наручники и, под беспокойным взглядом Меццанотте, который беспомощно ерзал, натягивая свои путы, вывел ее из комнаты.

* * *

В темном коридоре Лаура шла впереди своего тюремщика, следовавшего за ней с пистолетом в одной руке и фонариком в другой, и ей не нужно было оборачиваться, чтобы убедиться, что его глаза прикованы к ее маняще покачивающимся ягодицам. С досадой, на которую девушка старалась не обращать внимания, она ощущала его нарастающее возбуждение, поскольку снизила психологический барьер, чтобы улавливать малейшие движения его души.

От нее не ускользнули удивление и озабоченность Кардо ее поведением, но как она могла объяснить ему – тем более что для этого не было ни возможности, ни времени? Какова была бы его реакция, если б она сказала ему, что впервые в ней явственно проявилось присутствие – и теперь Лаура была уверена, что это действительно она, русалка, заклинательница змей. В ее голове раздался голос, и девушка мгновенно поняла, что он принадлежит женщине на крокодиле из ее сна; голос, который она не могла услышать тогда, потому что еще не открылась ей, не отдала свою преданность.

«Ты помнишь, как он смотрел на тебя в тот вечер в общественном центре, а потом в машине, когда вы приехали сюда? – прошептала ей Мами Вата. – Ты почувствовала его желание… Используй это, используй как оружие против него. Я буду вести тебя».

Лаура догадалась, что ей делать. И позволила богине – или духу, или тому, кем она была – подсказать ей, как это сделать.

Когда она оказалась перед туалетом, дверь которого валялась на полу без петель, Колелла заставил ее остановиться и обшарил помещение лучом фонарика, задержавшись, в частности, на окошке, которое было слишком маленьким и слишком высоко расположенным, чтобы Лаура могла использовать его для побега. Пол был завален щебнем и мусором, но сантехника оказалась практически неповрежденной. Кивнув в знак согласия, Лаура вошла в комнату. Бросив взгляд на унитаз, весь в пыли и паутине и не имевший сиденья, она повернулась к Колелле, который остался за порогом, выказывая некоторое смущение, и сморщила носик.

– Здесь так грязно… Не будешь ли ты так любезен чуть прибраться?

Он надул свои пухлые щеки, фыркнул, подобрал с пола какую-то тряпку и неохотно мазнул ей по унитазу. Затем сделал шаг назад к двери, но Лаура остановила его.

– Подожди, – сказала она, лукаво улыбаясь. – Если ты боишься снять с меня наручники, тогда, боюсь, тебе придется спустить мои шорты. Я не могу сделать это сама.

Колелла густо покраснел. Он смотрел на нее с подозрением, охваченный страхом – и желанием.

– Ну пожалуйста, – настаивала Лаура дрожащим голосом, хлопая ресницами.

Филиппо, смущаясь, подошел, положил пистолет на край раковины, сунул фонарик под мышку и после секундного колебания неловко расстегнул пуговицу и молнию на шортах. Затем стянул их до лодыжек – и тут же отступил назад, подбирая пистолет.

– И трусы тоже, если ты не против… – мурлыкнула Лаура, бросив на него дразнящий взгляд, от которого Коллела впал в полное замешательство.

Несколько раз сглотнув, он снова отложил пистолет на раковину, присел перед ней и попытался ухватить кончиками пальцев эластичный край трусиков, не касаясь ее кожи, словно боясь обжечься. Как только Филиппо опустил ее трусики, Лаура выпрямилась, выдыхая, словно все это время задерживала дыхание. Ни на мгновение не отрывая от нее глаз, Колелла снова отступил к двери. На этот раз пистолет остался на краю раковины. Обнаженная ниже пояса, Лаура позволяла наблюдать за собой, не делая ничего, чтобы прикрыться. Такое бесстыдное поведение, такое вызывающее отношение были для нее совершенно чужды, и все же она не испытывала ни малейшего стыда – словно вместо нее сейчас действовал кто-то другой, а она была просто сторонним наблюдателем.

Пока глаза Колеллы жадно изучали округлости ее ягодиц, мягкие очертания бедер и едва заметный изгиб живота, переходящий в курчавый лобок, Лаура раздумывала, не попробовать ли достать пистолет, но тот был слишком далеко, а она никогда им не пользовалась; в случае неудачной попытки другого шанса не будет. Ей не следовало торопиться, время еще не пришло.

Девушка присела над унитазом и посмотрела на Колеллу, нерешительно стоявшего в дверном проеме.

– Ты должен следить за мной, да? Оставайся, меня это не беспокоит.

Чувствуя внутри себя то, что испытывал он, Лаура начала понимать, какие фантазии он обожал, подпитываясь большим количеством видеопорнографии. В своей полной неопытности, кроткий и спокойный Колелла сформировал грубое и жестокое представление о сексе, согласно которому женщины были не более чем похотливыми сучками, обреченными на то, чтобы быть жертвами мужчин, обладающих взрывной мужественностью. Она даст ему то, чего он хочет. Или, по крайней мере, заставит его в это поверить…

Лаура помочилась, дерзко раздвинув бедра, чтобы он мог все видеть. Пораженный Колелла пришел в восторг от этого восхитительно непристойного зрелища, из которого он не пропустил ни секунды.

«Еще немного, совсем немного, – прошептал голос внутри нее. – Еще один последний шаг, и он окажется в твоей власти».

– Не мог бы ты передать мне салфетки, Филиппо, пожалуйста? Они в моей сумке.

Охваченный похотью, тот, казалось, не замечал, что Лаура держит сумку рядом с собой, и все, что ей нужно сделать, это протянуть руку и взять ее самой. Он порылся в сумке, достал упаковку салфеток и протянул ей.

Встав, Лаура приблизила свое лицо к его и соблазнительно прошептала:

– Хочешь вытереть меня?

На этот раз Колелла почти не колебался; желание уничтожило все его оставшиеся запреты. Пыхтя как паровоз, он взял салфетку и шлепнул рукой между ее ног. Лаура без протеста терпела, когда его пальцы задерживались на ее половых органах гораздо дольше, чем нужно, ощупывая их сквозь плотную салфетку. Более того, она стала тереться об него и имитировать вздохи удовольствия.

Когда Колелла наконец убрал руку, голос внутри нее объявил: «Пора, он у тебя в руках».

Лаура положила руки ему на пах и помассировала член через ткань штанов.

– А теперь не хочешь ли снять с меня наручники? – спросила она, ведя себя точно так, как делали все женщины в его бесконечных фантазиях.

– Забудь. Ты можешь сделать это и так, – агрессивно ответил Колелла, надавив руками на ее плечи, чтобы прижать к себе. – Используй свой рот.

Теперь он чувствовал себя довольно уверенно в главной роли в одном из фильмов, перед которыми яростно мастурбировал каждую ночь. Как бы то ни было, Колелла совершенно не понимал, что все это просто смешно и нереально, и что Лаура, особенно при таких обстоятельствах, не может иметь ни малейшего желания заниматься с ним сексом.

– Ты прав, извини, я могу сделать это даже в наручниках, – сказала она, покорно опускаясь на колени у его ног. Как только Филиппо начал щелкать ремнем, она остановила его: – Подожди, я займусь этим сама.

Закончив с ремнем, девушка с восхитительной медлительностью стала расстегивать ширинку, чувствуя, как его мягкий, выступающий живот подрагивает с каждой следующей пуговицей.

Спустив его брюки и трусы, она протянула руки, избегая прикасаться к еще вялому пенису, и взяла пальцами его яички.

А потом сжала изо всех сил.

В комнате, где он ждал в лихорадочной тревоге, Меццанотте ахнул, услышав пронзительный крик, внезапно прорвавшийся сквозь ночь.

Пока Колелла корчился на полу, крича от боли, Лаура искала в карманах его униформы ключи. Найдя, сняла наручники, приковала его ими к сливной трубе раковины, взяла пистолет и фонарик и вышла из туалета.

* * *

– Что там был за крик? Что ты сделала? – спросил Рикардо, увидев, что Лаура снова появилась одна, свободная и вооруженная.

– Я сделала то, что было необходимо, – неожиданно жестко отрезала она, снимая наручники и с него.

Меццанотте потер запястья, оглядываясь по сторонам, достал пистолет, затем заметил свой мобильный телефон, лежащий в углу, и схватил его. Слава богу, тот не разбился при падении, но батарея была почти полностью разряжена. На автоответчике осталось сообщение от Нины Спада. У него сжалось сердце: поскольку Колелла в сговоре с врагом, то, скорее всего, Карбоне знает, что она шпионит за ним. Он выбрал функцию прослушивания. Агент Спада говорила тихим, срывающимся голосом:

– Кардо, я у Мануэля. У меня мало времени, он в ду́ше. Как только встал с постели, я проверила его телефон; Мануэль не в курсе, что я знаю его пин-код. Среди отправленных сообщений одно было таким: «Он был крепким орешком, но в конце концов сдался». В другом Мануэль спросил Тарантино, избавились ли они уже от заключенного. Были также различные эсэмэски об операции, запланированной на сегодня вечером, в два часа. Судя по всему, крупной.

Я думаю…

В этот момент на заднем плане раздался голос Карбоне: «Нина, с кем ты разговариваешь?.. Эй, почему у меня включена мобила?» «Ни с кем, Мануэль, я…» «Ах ты, сука!..» Затем – только стук, грохот, крики и стоны, до самого конца записи.

Глубоко потрясенный, Меццанотте глянул на часы. Половина первого. На какую бы операцию ни намекали в этих сообщениях – а он боялся, что знает, на какую именно, – она должна была начаться в ближайшее время. Рикардо набрал номер Минетти, который в эту ночь дежурил в участке.

– Инспектор, – ответил молодой полицейский. – Я как раз хотел вам звонить… Здесь что-то происходит.

– В каком смысле, Минетти?

– Какая-то странная суматоха; приходят и уходят неизвестные люди в тактическом снаряжении… Никогда не видел в офисе такой суеты в ночные часы. Представьте себе, что даже комиссар находится на месте. Он сидит в своем кабинете вместе с какой-то важной птицей. Никто из ребят точно не знает, что происходит, но ходят слухи, что проводится секретная антитеррористическая операция или что-то в этом роде.

Именно это и подозревал Меццанотте. «Важная птица» в кабинете Далмассо – наверняка Вентури. Они начали новую подземную экспедицию, и тот факт, что никто из них уже даже не пытался скрываться, наводил его на мысль, что они считают ее решающей – в конце концов, они теперь знали, как добраться до поселка, – и что, каков бы ни был результат, Вентури уйдет после ее окончания, исчезнув неизвестно куда. Над Сынами Тени нависла огромная опасность, и у него не было возможности предупредить Генерала.

«Вот для чего нужны мобильные телефоны, старый ты козел», – со злостью подумал Рикардо.

– Да какая тут к черту антитеррористическая операция! – закричал он в микрофон. – Это просто пыль в глаза. Это они, люди в черном! Они намерены спуститься в подземелье и устроить там бойню… Минетти, послушай меня, ты должен следовать за ними. Жизненно важно, чтобы ты выяснил, откуда они перейдут на третий уровень. Но будь очень осторожен, ты меня понял? Если тебя поймают, то убьют без раздумий. Что касается меня… о, черт возьми, я не знаю… постараюсь прибыть как можно скорее.

– Что происходит? – спросила его Лаура, как только Рикардо опустился на землю.

– Полный бардак! И я уже не знаю, что делать, – простонал он, запустив руки в волосы. – На Центральном вокзале готовятся напасть на поселок, но я должен поехать к Карбоне и узнать, что стало с Ниной; я не могу просто так оставить ее в беде…

– Кардо, я пойду к Нине, а ты беги на станцию.

– Ты уверена? Но как ты собираешься…

– Не волнуйся, я как-нибудь справлюсь, – успокоила его Лаура.

Выйдя из промышленной зоны, они пробежали мимо тел Траверсо и Карадонны. На душе у Меццанотте заскребли кошки, когда луч фонаря осветил бледное и застывшее лицо Томмазо, его остекленевшие глаза, широко раскрытые в пустоту.

Оказавшись за оградой, Лаура и Рикардо быстро обнялись, а затем разошлись, чтобы пойти каждый к своей машине.

– Лаура, – окликнул ее Меццанотте.

– Да?

– Если б не ты, мы до сих пор были бы прикованы наручниками к радиатору. На этот раз ты спасла жизни нас обоих. Благодарю.

– Не за что, – улыбнулась Лаура, чмокнув его в щеку. – У меня был хороший учитель. А теперь давай поторопимся.

Она сделала шаг к своей машине, но Рикардо снова остановил ее.

– Лаура!

– Да, – девушка нетерпеливо повернулась к нему.

– Я люблю тебя.

Это был первый раз, когда он сказал ей это. Это был первый раз, когда кто-то сказал ей об этом. В порыве счастья Лаура бросилась Рикардо на шею, притягивая его к себе в поцелуе, столь же коротком, сколь и переполненном страстью.

* * *

В третий раз за несколько часов Меццанотте обнаружил, что мчится по городу, преследуя события, выходящие из-под контроля.

Он гнал как сумасшедший; его глаза застилали слезы гнева, размывавшие желтый мигающий свет светофоров и красный свет задних фонарей машин. Если он не попал в аварию, то только чудом.

Все полетело к чертям из-за предательства Колеллы. Еще одна рана, которая жгла его изнутри. Меццанотте обманывал себя, что нашел способ обмануть Вентури, но вместо этого тот обманул его, как и его отца. А расплачиваться жизнью за эту ошибку пришлось Карадонне, который даже не был уверен в его плане… Сможет ли он, Рикардо, когда-нибудь простить себя?

Но сейчас не время плакать. Он не мог пасть духом; худшее еще впереди. Нужно любой ценой помешать людям в черном атаковать поселок – тогда Маман взорвет все к чертовой матери. На карту поставлены сотни невинных жизней. Кроме того, это последний шанс остановить Вентури, прежде чем тот пустится в бега. Он должен заплатить – так или иначе, заплатить за все.

Прибыв на площадь Луиджи ди Савойя, инспектор бросил машину и побежал к вокзалу. Не останавливаясь, он ответил на звонок Лауры. На заднем плане слышался вой сирены. Она сказала, что Нина в очень плохом состоянии – Карбоне избил ее чуть ли не до смерти. Лаура нашла ее без сознания в его квартире. Швейцар сразу вызвал «скорую помощь», и теперь они мчатся в больницу.

Бедная Нина… Еще одна побочная жертва его «блестящего» плана. Меццанотте хотел расспросить Лауру подробнее, но мобильный телефон выбрал именно этот момент, чтобы выключиться. Батарея сдохла.

«Трусливый ублюдок», – подумал Меццанотте, когда эхо его шагов разнеслось по пустынным просторам вокзала. Эх, жаль, он так и не добрался тогда до Карбоне – тому не поздоровилось бы…

Но теперь у него была другая проблема: как, черт возьми, Минетти собирался найти его? У Рикардо больше не было возможности связаться с ним. А служебный трансивер он предпочитал не использовать – никогда не знаешь, кто прослушивает частоты.

Под колоссальными навесами железнодорожного двора стояла мертвая тишина. Вокруг ни души, ни одного движущегося поезда. Спрятавшись за газетным киоском, Меццанотте не сводил глаз со входа в участок. Он не осмеливался войти, опасаясь, что Вентури и Далмассо оставили кого-то в прикрытии. Наконец появился дежурный патруль. Насколько Рикардо знал, эти коллеги не имели никакого отношения к людям в черном.

Два офицера весьма удивились, когда увидели, что он направляется к ним – лицо очумелое, на лбу рана, помятый мундир измазан грязью и кровью.

– Инспектор, вы в порядке? – спросил один из них.

Меццанотте не терял времени на объяснения. Он попросил – вернее, приказал, – чтобы ему дали мобильный телефон, набрал номер Минетти, а затем поспешил прочь, даже не поблагодарив их.

По обе стороны насыпи, по которой проходили пути, ведущие со станции, сразу за резервуарами для воды, стояли два длинных узких полуразрушенных административных здания. Минетти ждал его возле левого строения.

Пока они шли внутрь здания, молодой агент рассказал Рикардо, что отряд, за которым он следовал, насчитывает около пятнадцати человек, экипированных бронежилетами и шлемами с инфракрасными визорами; у них были автоматы, гранаты и даже огнемет. Их также сопровождали комиссар Далмассо и «важная птица».

«И вот теперь, – мрачно подумал Рикардо, – война, которую предвещал профессор Дель Фарра, вот-вот разразится по-настоящему…»

– Насколько велико их преимущество по времени?

Минетти посмотрел на часы.

– Полчаса, я бы сказал.

– Проклятье, – процедил сквозь зубы Меццанотте. Оставалось только надеяться, что оборона, подготовленная Генералом, продержится как можно дольше.

Он последовал за Минетти через дверь, вниз по нескольким лестничным пролетам, через туннель и в кладовую, где на палки было насажено несколько черепов.

– Вот, инспектор. Я следил за ними до этого места. Затем вернулся, чтобы ждать вас.

В результате недолгих поисков Рикардо удалось обнаружить люк. Протиснувшись, они оказались внутри кельтского гипогея.

– Так это реально третий уровень… – пробормотала Минетти, удивленно озираясь по сторонам.

При свете факелов они начали блуждать по сырым коридорам, вырубленным в скале, причем Меццанотте без особого успеха пытался сориентироваться на основе своих воспоминаний.

Вскоре они подошли к комнате, ведущей в туннель, через который Рикардо уже проходил по пути в храм с Генералом. Но теперь там стояли двое мужчин, вооруженных автоматами, с лицами, закрытыми балаклавами. Судя по их телосложению, Рикардо мог бы поспорить, что это Лупо и Тарантино. Он согласовал план с Минетти. Тот должен будет выждать пять минут, а затем открыть огонь, чтобы отвлечь их, пока инспектор будет обходить их сзади, чтобы застать врасплох с противоположной стороны коридора.

Но у них не было возможности осуществить этот план. Меццанотте успел сделать всего несколько шагов, как начался настоящий ад. Его повалило на землю серией близких взрывов, потрясших храм до основания. Все задрожало, раздался оглушительный грохот; в скальной породе открылись трещины, вызывая оползни и обвалы. На несколько мгновений показалось, что весь гипогей сейчас обрушится. Затем над головой пронесся сильный порыв воздуха, и коридоры заволокло густым черным дымом. Оцепенев от ужаса и боли, Меццанотте поднялся на ноги, отряхиваясь от камней и грязи, и поднял свой фонарик. Он не знал, сколько времени пролежал в отключке; дым, однако, уже начал рассеиваться. Его глаза и рот были забиты пылью, горло саднило, тело украсилось синяками и ссадинами. В общем, могло быть и хуже…

Пока Рикардо шел обратно к Минетти, нетвердо держась на ногах, он с ужасом осознал, что сейчас произошло. Она сделала это. Она действительно это сделала. Маман привела в действие заряды, которыми заминировала пещеру.

Инспектор нашел своего молодого коллегу в полубессознательном состоянии; его левую руку до плеча придавила большая каменная глыба. С большим трудом, после нескольких попыток, ему удалось сдвинуть валун. Рука, похоже, была сломана в нескольких местах.

Минетти был очень бледен. Рикардо помог ему подняться и, поддерживая его, повел вперед. Они достигли устья туннеля, ведущего в подземный поселок. Лупо и Тарантино повезло меньше, чем им: оба они лежали мертвыми под грудами камней.

Меццанотте усадил Минетти на землю и спросил его, не хочет ли он остаться здесь и подождать его. Парень кивнул, стиснув зубы.

Ползя по каменистой почве, Рикардо мучился мыслью о том, что стало с жителями поселка. Все эти люди, включая женщин и детей, наверняка погибли. Меццанотте был уверен, что у него есть еще время, думал, что Генерал припас для своих врагов какие-то сюрпризы – например, ловушки вьетконговцев, которые он научил строить Призрака, – что-то, что хотя бы замедлит их продвижение; но этого не произошло. Или Маман испугалась предательства со стороны своих людей… Рикардо сомневался, что когда-нибудь узнает, как все произошло. Однако нельзя было исключать того, что остались выжившие, которых еще можно спасти.

В какой-то момент инспектор обнаружил, что путь перекрыт провисшим сводом туннеля. Он попытался протиснуться, неистово разгребая землю голыми руками, но это оказалось непосильной задачей, и в конце концов ему пришлось сдаться.

Преодолевая мучительное чувство поражения, Рикардо вернулся к кельтскому храму, снова взял на плечи беднягу Минетти, и они вместе отправились на поиски выхода. Вскоре до них донеслись голоса – чуть дальше, за поворотом коридора. Меццанотте выключил фонарик, опустил Минетти и заглянул за угол.

Далмассо и Вентури, по идее, тоже должны были погибнуть. Однако вот они – грязные, но невредимые. Карбоне, сидевший на земле с лицом, закрытым руками, выглядел не очень хорошо. Его одежда была порвана, а с виска стекала кровь.

– Итак, что, черт возьми, там произошло? – крикнул комиссар истерическим голосом.

– Погодите, какого хрена, – пробурчал Карбоне; субординация, казалось, была потеряна по дороге. – Я чуть не подох в этой вашей херовой галерее. Просто чудо, что я выбрался.

Сделав глоток из фляжки и несколько вдохов, он начал рассказывать.

… Следуя показаниям, вырванным под пытками у пленника, Карбоне и остальные спустились в проход, погружавшийся в чрево земли. Они попали в огромную темную пещеру. Обшарив ее своими визорами, обнаружили, что – невероятно! – у их ног лежит настоящий поселок из лачуг, причем немаленький. Между домами не наблюдалось никакого движения, поэтому бойцы начали спускаться, взяв оружие наизготовку. Карбоне же остался, чтобы координировать действия сверху по радио. Казалось, все идет хорошо, и отряд уже достиг края поселка, не встречая сопротивления, когда раздался первый взрыв, настолько мощный, что от одной стены пещеры отделилась целая гряда скал. Карбоне с ходу понял, что все очень плохо, и забрался в галерею, поднимаясь вверх. Еще несколько секунд, и он не успел бы – участок туннеля рухнул вниз сразу за ним. Об остальных он ничего не знал, но готов был поспорить, что все они погибли.

– Как думаете, можно ли вернуться туда и попытаться забрать сокровища? – спросил Вентури, который, в отличие от Далмассо, сумел сохранить спокойствие и ясность ума даже в этот момент.

Карбоне покачал головой.

– Нора рухнула, я же говорил; туда больше не войдешь. И, по-моему, накрылась вся пещера. Поселок похоронен под тоннами камней.

Пока Далмассо суетился вокруг него, жестикулируя и ругаясь, Вентури напряженно думал.

– Господа, – наконец произнес он серьезным голосом. – Миссия провалилась, мы должны это признать. С этого момента наши пути расходятся, и, учитывая то, как все обернулось, я советую вам исчезнуть; лично я собираюсь поступить именно так.

– Как это исчезнуть? А жене мне как это объяснить? Все должно было быть не так, ведь договоренности были другими… – начал кричать комиссар, находясь на грани нервного срыва. Он был настолько выбит из колеи, что Вентури пришлось пару раз ударить его, чтобы успокоить.

Он повторил им обоим, что больше ничего нельзя сделать; какой бы неприятной ни была ситуация, она такова, и точка. Он пообещал, что достанет им денег, но потом каждый из них должен будет сам позаботиться о себе.

Когда эта троица уходила, Меццанотте несколько секунд терзался сомнениями. Еще не все потеряно. У него еще есть шанс поймать Вентури, на котором лежала главная ответственность за эту бойню. Но он не мог бежать за ним и бросить своего раненого товарища.

– Инспектор, идите, – сказал парень, догадавшись, о чем он думает.

– Нет, Минетти, я не оставлю тебя здесь.

– У меня всего лишь сломана рука. Как бы мне ни было плохо, я не умру от этого. Правда, вы ведь не дадите им уйти?

– Ты уверен?

Минетти показал ему поднятый большой палец, пытаясь изобразить улыбку.

Бросившись по следам беглецов, Меццанотте быстро пришел в себя. Выйдя из храма, Вентури и остальные вернулись на поверхность не тем же путем, что и вошли, и двинулись вслед за Карбоне по освещенному туннелю, пересеченному большими трубами.

– Всем стоять! Вы арестованы! – прогремел позади них голос Меццанотте, который стоял посреди туннеля, широко расставив ноги и двумя руками держа перед собой пистолет.

Трое обернулись и изумленно посмотрели на него.

– Кардо, ты никогда не сдаешься, а? – с усмешкой заметил Вентури.

Затем они выхватили оружие и начали стрелять, заставив Меццанотте поспешно искать укрытие. Заместитель квестора приказал Карбоне оставаться там и присматривать за ним. Присев за обломками багажного вагона, Рикардо увидел, как Далмассо и Вентури продолжили побег по туннелю, но ничего не мог сделать, чтобы остановить их.

– Теперь тебе придется иметь дело со мной, Меццанотте, – крикнул Карбоне из углубления в стене. – Я давно ждал этого момента!

– Ты урод! – крикнул ему в ответ Рикардо. – То, что ты сделал с Ниной, недостойно даже такого ублюдка, как ты!

– Эта сука получила по заслугам, – прорычал Карбоне. – Она наконец-то призналась мне, что ты ее трахнул… Скоро ты увидишь, что у меня для тебя есть.

В течение какого-то времени они обменивались выстрелами из своих укрытий, добиваясь лишь того, что выбивали искры из стены туннеля и старых труб. Внезапно Карбоне со злостью бросил пистолет на землю и побежал – у него кончились патроны. Меццанотте тут же бросился за ним.

Ему следовало быть осторожнее, он знал это, но нельзя было терять времени, если он не хотел позволить уйти Вентури, который, конечно, уже значительно опередил его.

Добежав до поворота туннеля, он выглянул из-за угла, держа наготове «Беретту». Дорога казалась свободной, и Рикардо снова бросился бежать…

Когда доска влетела ему в голову, в глазах ослепительно вспыхнуло. Пошатываясь, инспектор сделал несколько шагов и рухнул на землю. Ошеломленный, он сделал попытку подняться, но его мышцы, казалось, стали желатиновыми.

Зрение было затуманено, поэтому он скорее угадал, чем узнал Карбоне в нечетком силуэте, появившемся в поле его зрения. Попытался направить на него пистолет, но понял, что уже больше ничего не сжимает в руке – должно быть, выронил оружие при ударе. Рикардо убедился в этом в следующее мгновение, когда Карбоне наклонился, чтобы поднять пистолет.

– Теперь ты заплатишь за все, Меццанотте, – объявил он тоном, в котором сквозило мрачное удовлетворение. – Я убью тебя как собаку, и ты утонешь в собственной крови.

Рикардо был бы не против ответить ему в рифму, но боль в голове не давала ему возможности произнести хоть слово. Тем временем размытая фигура, говорившая голосом Карбоне, приблизилась. Беспомощный, Меццанотте заметил, как от нее отделился отросток, который, должно быть, соответствовал вооруженной руке, и протянулся к нему.

В этот момент внутри у него что-то щелкнуло. Его охватило покорное спокойствие. Все кончено, больше ничего нельзя сделать. Можно прекращать борьбу. Осознание этого принесло инспектору чувство, похожее на облегчение. Он закрыл глаза и вспомнил экстатическую, довольную улыбку Лауры после занятий любовью. Если уж уходить, именно этот образ он хотел забрать с собой…

Рикардо ожидал, что вот-вот раздастся выстрел, который перечеркнет его жизнь. Но этого не произошло. Вместо этого он услышал приглушенное ругательство, за которым последовал топот, перемежаемый мычанием и хрюканьем.

Когда Меццанотте снова решился открыть глаза, ему все еще было трудно сфокусироваться, поэтому сначала он не понял, что это за бесформенная масса возвышается над ним. Постепенно его зрение прояснилось, и он с ужасом увидел питона Дэна, который неумолимо обвивался вокруг тела Карбоне. Его чешуйчатая кожа была опалена и покрыта ранами, но, похоже, умирать он не собирался. Карбоне тщетно пытался вырваться из сжимавших его витков. Он выпустил несколько пуль, которые вонзились в плоть змеи, не оказав, по-видимому, никакого эффекта. Затем потерял сознание, и пистолет выскользнул из его пальцев.

Как только Рикардо смог собраться с силами, чтобы встать на ноги, он обошел рептилию, держась на безопасном расстоянии, и подобрал «Беретту». Затем пошел прочь, пошатываясь и опираясь на стену, чтобы сохранить равновесие. Похоже, его час еще не настал. Так или иначе, он отдохнет позже, а сейчас нужно действовать.

Крик за спиной заставил его обернуться. Карбоне пришел в себя – и теперь в ужасе извивался в тисках Дэна, который распахнул пасть и методично, с удовольствием начал его заглатывать. Ноги Карбоне уже полностью исчезли из виду. Меццанотте был бы не так ошеломлен, если б знал, что у питонов очень подвижные челюсти, которые позволяют им с легкостью заглатывать крупную добычу.

Съеденный заживо змеей… какая отвратительная смерть! Рикардо подумал, стоит ли ему вернуться и попытаться помочь, если это еще возможно. Затем воспоминание о том, как этот гад изувечил Нину, которая, должно быть, в эту минуту лежала на операционном столе, заставило его сжать челюсти. Меццанотте развернулся на каблуках и, не теряя больше времени, отправился за Далмассо и Вентури. Душераздирающие крики Карбоне еще долго преследовали его в туннеле.

Он боялся, что накопленное преимущество уже не вернуть, но тем не менее нагнал их за считаные минуты. Комиссар и заместитель квестора стояли на перекрестке, не зная, в каком направлении двигаться. Без своего проводника они заблудились в лабиринте туннелей.

– Оставайтесь на месте! – приказал Рикардо.

Те сделали несколько выстрелов наугад, а затем нырнули в маленькую дверь рядом. Меццанотте с удовольствием открыл бы ответный огонь, но в «Беретте» закончились патроны. Он вытащил пустой магазин из рукоятки и вставил запасной.

«Какого черта, – подумал он, – быть копом – это иногда сплошной идиотизм». Возможность стрелять первым, без предупредительных выстрелов, значительно облегчила бы ему жизнь.

Он снова побежал, насколько позволяли его избитое тело и голова, в которой, по его ощущениям, сейчас работала целая бригада рабочих с дрелями. За маленькой дверью, насколько хватало глаз, в темноту уходила винтовая лестница. Ее ветхий вид говорил о том, что ею давно не пользовались. Рикардо снова включил фонарик и начал подниматься по ступенькам так быстро, как только мог, постепенно сокращая расстояние, отделявшее его от двух беглецов. Время от времени он направлял луч света вверх и несколько раз видел, как Вентури пытался открыть попадавшиеся ему двери, но все они были заперты.

Меццанотте был уже в нескольких метрах позади них, когда заместитель квестора без малейшего колебания оттолкнул Далмассо, тащившегося за ним, пыхтя как бизон. Тот покатился вниз по ступеням и рухнул на Рикардо, увлекая его за собой. Инспектору потребовалось некоторое время, чтобы столкнуть его с себя. Он оставил Далмассо лежать, даже не удосужившись проверить его состояние. В тот момент Рикардо интересовал не он.

– Остановись, Дарио! – крикнул он, поднимаясь. – Это бесполезно, у тебя нет выхода. Куда ты собрался?

Вентури ответил бешеной стрельбой. Меццанотте выстрелил в свою очередь – и увидел, как Дарио нырнул в открытую дверь наверху лестницы.

Сделав последние несколько шагов, инспектор прислонился к стене и перевел дыхание, оглядываясь по сторонам. Здесь были еще две двери. Рикардо решил, что они должны соответствовать главной лестнице и лифту. Попытался открыть их – обе были заперты. Тогда он осмелился заглянуть внутрь.

Что это за место?

Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это подвесной потолок, находящийся между сводами одного из павильонов вокзала и крышей. На этом огромном чердаке располагалась массивная арочная металлическая конструкция, состоящая из сети тяг, балок и ферм.

Не обнаружив Дарио, Меццанотте осторожно двинулся по краю, крутя пистолетом во все стороны. Оказавшись перед открытым окном на уровне пола, он глянул вниз – и с легким головокружением понял, где именно находится. В сорока двух метрах под ним простирался кассовый зал, пустой и безмолвный.

Если смотреть снизу, то арочные своды казались сделанными из цельного мрамора, но на самом деле они были отлиты из бетона, и именно замысловатые железные конструкции удерживали их подвешенными над головами путешественников. Техническое состояние конструкций оставляло желать лучшего – металл был покрыт ржавчиной, повсюду виднелись пыль, голубиный помет и паутина. Тусклый свет, освещавший это место, проникал сквозь грязные стеклянные окна завесы и делал фонарик ненужным.

Как раз в этот момент через вестибюль пробежала крошечная человеческая фигура. Меццанотте показалось, что он узнал в ней Лауру, но прежде чем успел убедиться в этом, раздался выстрел, и пуля отскочила от балки в нескольких дюймах от него.

Он пристроился за ней и увидел, как Вентури скрылся за верхушкой металлических конструкций. Туда вели несколько крутых лестниц, вероятно используемых для технического контроля. Рикардо полез вверх по одной из ней. Добравшись до вершины, заглянул на противоположную сторону, но Вентури нигде не было видно.

Куда же он делся? Меццанотте собрался было спуститься с другой стороны, но потом подумал: единственный выход там же, где и вход. Если он пойдет искать Дарио, то рискует сыграть ему на руку, дав возможность улизнуть через эту дверь.

Ему пришла в голову идея получше. Инспектор перелез через перила лестницы и двинулся вдоль свода. Он должен был быть очень осторожен, поскольку если б поскользнулся и приземлился на одну из стеклянных панелей, то пробил бы ее и упал вниз.

Добравшись до входа, Рикардо застыл, прижавшись к пилону. Он не ошибся. Вентури, появившийся через несколько минут, прокрался к двери, считая, что остался незамеченным. Когда Дарио оказался под ним, Рикардо набросился на него и повалил. При падении Вентури потерял пистолет. Меццанотте поднялся и отпихнул оружие прочь.

– Все кончено, Дарио, – сказал он, держа его на мушке; в его голосе не было ни тени торжества, только грусть и усталость. – Теперь все действительно кончено. Ты арестован.

Все еще лежа на полу у открытого окна, Вентури окинул его ледяным взглядом.

– Да? – ответил он. – Запереть меня в тюрьме будет не так-то просто. Ты забыл, кто я? Я удалил записи, так что будет твое слово против моего. Если ты попытаешься обвинить меня, тебе будет легче оказаться за решеткой.

Меццанотте пожал плечами.

– Возможно, они запрут нас обоих, но все равно правда выйдет наружу. Ты оставил слишком много следов, слишком много свидетелей, слишком много сообщников всего, что произошло сегодня вечером. Думаешь, комиссар Далмассо или агент Колелла, если их загнать в угол, не заговорят?

Вентури, вздрогнув, склонил голову и долго стоял неподвижно. Когда он поднял голову, его лицо было полным ненависти и недоброжелательности.

– И что дальше? – сказал он презрительным тоном. – Ты обманываешь себя тем, что, посадив меня в тюрьму, избавишься от чувства вины перед своим отцом?

«Какого черта ты вспоминаешь об отце?» – подумал Рикардо, чувствуя, как кровь закипает в его жилах.

– Возможно, нет, но я поклялся на его могиле, что поймаю того, кто его убил, – сквозь зубы возразил он. – И, по крайней мере, это обещание я намерен сдержать.

– Сколько благородства души, – саркастически заметил Вентури. – Теперь, когда Альберто мертв, ты изображаешь из себя преданного сына, хотя превратил его жизнь в ад…

– Как ты смеешь упоминать его имя? Ты, кто хладнокровно убил его! – кричал Рикардо в приступе ярости, направив пистолет ему в лицо.

– Да, я должен был убить его. Но до этого дня я всегда был рядом с ним. Ты же никогда не делал ничего, кроме как разочаровывал и озлоблял его. Ты хоть представляешь, как тяжело ему было последние два года не видеть тебя и не разговаривать с тобой? И кто, по-твоему, утешал его?

– Мы всегда враждовали, это правда, и в конце концов разорвали все отношения. – Меццанотте чувствовал себя вынужденным оправдываться, не понимая, каким образом вдруг оказался на скамье подсудимых. – В течение многих лет мое поведение было заточено на то, чтобы вывести его из себя. Но в любом случае это не шло ни в какое сравнение с тем, что сделал с ним ты.

Дарио покачал головой.

– Кардо, я уверен, что ты причинил Альберто гораздо больше боли, чем я.

Его слова безжалостно вгрызались в гнойную рану неразрешенных отношений Рикардо с отцом, пробудив всю злобу, боль и угрызения совести, которые он носил в себе.

– А то, через что я прошел, что ты об этом скажешь, а? – кричал он высоким вибрирующим голосом, его рука судорожно сжимала пистолет. – Знаешь ли ты, каково это – расти с родителем, который только и делает, что игнорирует или критикует тебя?

– Но ради тебя он пожертвовал тем, что ему было дороже всего: своими непоколебимыми принципами. Что еще он должен был сделать?

– Что, черт возьми, ты болтаешь?

– Так ты не знаешь, – с ухмылкой воскликнул Вентури. – Типичный Альберто, он никогда не говорил тебе… А может, у него не было возможности, раз ты отказался с ним разговаривать?

– Что он хотел мне сказать?

– Фашист, которого зарезали, ты ведь его помнишь, не так ли? Они были готовы арестовать вас, тебя и твоих друзей из социального центра. Альберто предотвратил арест, и ему пришлось приложить для этого все усилия. Было непросто убедить людей, назначенных расследовать это дело, всё скрыть… Ему пришлось унижаться, умоляя их уничтожить улики и заткнуться.

Это откровение обрушилось на Рикардо как несущийся поезд. Если это не было ложью? – а в глубине души он чувствовал, что из всей лжи, по крайней мере, эта таковой не была, – то означало, что после роковой ночи, когда он был на грани того, чтобы ударить отца, тот растоптал все, во что верил, чтобы спасти его. А он этого не понимал. Он даже отдаленно не подозревал об этом. Если б он знал, все могло бы сложиться иначе. И примирение было бы возможно. Но гнев заставил его ослепнуть…

– Альберто сделал это для тебя, – проворчал Дарио. – Можешь ли ты представить, чего это ему стоило?

– Перестань, черт возьми! Хватит, заткнись… – простонал Рикардо. Голос Вентури скрипел у него в ушах, как мел по доске.

– А ты? Что ты для него сделал, а, Кардо? Ничегошеньки.

Меццанотте почувствовал, как у него буквально лопается голова. Он больше не хотел его слушать. Он должен был заткнуть этот ядовитый рот.

– В некотором смысле можно сказать, что Альберто убили мы вместе, я и ты.

Человек перед ним, человек, которого он когда-то считал мудрым и любящим, был воплощением зла. Он обманул, предал, убил. Он был абсолютно лишен угрызений совести, не было ничего, что он не был бы готов сделать для достижения своих целей. Он был чудовищем, которому нужно помешать творить зло. Рикардо должен навсегда стереть его с лица земли…

Его указательный палец на спусковом крючке уже начал напрягаться, когда откуда-то раздался голос:

– Кардо, нет!

Меццанотте обернулся. Там стояли Лаура и Минетти. Рука офицера висела на импровизированной поддерживающей повязке. Лаура смотрела на Рикардо, полная тревоги и трепета.

– Не стреляй в него, Кардо, пожалуйста, – сказала она проникновенно. – Ты не такой, как он. Ты не убийца. Если убьешь его, то пожалеешь об этом. Это будет преследовать тебя до конца твоей жизни.

Там, где тоненький голосок в его голове, умолявший инспектора прийти в себя, потерпел неудачу, Лаура преуспела. Да, Рикардо не был таким. И это не то, чего хотел бы его отец. Он должен был напомнить себе, что делает это для него, а не для себя.

Но то, что дало ему силы удержаться, было также – и, возможно, прежде всего – совсем иным. В момент ясности, который спровоцировало вмешательство Лауры, Меццанотте понял: все, что сказал Вентури, было направлено на то, чтобы привести его в ярость. Дарио хотел умереть. Он понял, что добрался до конечной остановки и что у него не осталось другого пути, чтобы избежать общественного позора и тюрьмы.

У Меццанотте не было ни малейшего намерения дать ему то, что он хотел. Рикардо с трудом снял палец со спускового крючка и опустил пистолет.

На лице Вентури появилась улыбка, которую трудно было расшифровать; в ней промелькнуло многое, но ничего из того, что напоминало бы раскаяние или угрызения совести. Затем он сделал шаг в сторону и упал в пустоту через окно. Меццанотте тут же рванулся вперед, но не успел схватить его. Он смотрел, как Дарио летит вниз – казалось, целую вечность, – не сводя с него глаз, пока тот не ударился о землю с глухим стуком, приглушенным расстоянием.

Эпилог

С равномерно серого неба падал мелкий дождь, который, казалось, в любой момент мог превратиться в снег. Засунув руки в карманы своего пальто и подняв воротник, Меццанотте спешил к колоннам, окаймлявшим заброшенный погрузочный док вдоль восточного крыла электростанции, прямо под одним из двух крылатых львов, мрачно контролировавших железнодорожные перевозки, неподалеку от скамейки, где он нашел безжизненное тело Шизика. Ледяной порыв ветра сорвал с его губ облачко пара, когда он назвал свое имя. Убедившись, что оно есть в списке, двое парней, стоявших перед металлической дверью, пропустили его.

Он не ступал в чрево вокзала с момента драматических событий семимесячной давности. Его встретил грохот поезда над головой, настолько громкий, что Рикардо почувствовал, как вибрирует воздух вокруг него. Хотя все было освещено и убрано по случаю праздника, подземный грузовой двор не утратил своей мрачной и зловещей атмосферы. Молодая хостес направила его к назначенному месту среди десятков стульев, уже почти полностью занятых, расставленных посреди массивных бетонных колонн перед сценой, на которой восседали представители власти. Позади этого импровизированного зрительного зала гостей ждал длинный накрытый стол с угощением, которое должно было последовать за церемонией. В человеке, выступавшем с небольшой трибуны в центре сцены, Меццанотте узнал мэра. Тот подчеркивал важность своей речи в день, посвященный памяти жертв Холокоста, о предстоящем начале работ по строительству мемориала в том месте, откуда сотни и сотни евреев были угнаны в нацистские лагеря во время войны. Это место, ставшее ареной одного из самых мрачных событий в истории города, будет постоянным напоминанием об ужасах прошлого, чтобы предотвратить их повторение в будущем.

Проходя на свое место и извиняясь перед уже сидящими людьми, Рикардо искал Лауру. Наконец он увидел ее в первом ряду; она шептала что-то на ухо пожилой женщине с короткими серебристыми волосами. Меццанотте предпочел бы находиться рядом с ней в этот день, но чувствовал, что ему там не место, а вот Лаура должна быть среди почетных гостей: это ее день, ибо именно она сделала его возможным. Ее вклад в проект, над которым уже некоторое время работали различные организации и ассоциации, ища средства на его реализацию, на самом деле оказался решающим: она убедила отца не только вложить туда свои деньги, но и помочь ей привлечь других спонсоров. Взамен Лаура без объяснений потребовала лишь одно: чтобы рядом с именами всех депортированных, которые будут выгравированы на стене мемориала, было включено имя того, кого нет ни в списках ИСЕС, ни где-либо еще; в конце концов, имен было так много, что никто не заметил бы рядом с именами Амоса и Лии оскорбительного присутствия Адама Фелнера. Несмотря на все, что он сделал с ней. Исследуя его эмоции, Лаура поняла, что Призрак сам по себе не был злым. В каком-то смысле его также следует считать косвенной жертвой нацистских преследований, и он заслуживает того, чтобы его помнили наряду с родителями.

Меццанотте снял пальто и сел на свое место. Его толстый, грубый шерстяной джемпер, возможно, не очень хорошо смотрелся среди элегантных костюмов большинства зрителей, но он согревал его, и Рикардо не сомневался, что в этой сырой холодной пещере не один человек ему завидовал.

С тех пор как инспектор вернулся на службу в убойный отдел, к его облегчению, он больше не был обязан носить форму. Это была одна из вещей, которые изменились в его жизни за последнее время, и даже не главная. С той безумной ночи крови и смерти в июле прошлого года произошло довольно много событий.

Часы, последовавшие после самоубийства Вентури, выдались нервными и беспокойными. Полицейские и карабинеры, пожарные машины и кареты «скорой помощи» продолжали прибывать к участку – столько последовало сообщений от жителей района, которые были разбужены среди ночи грохотом, потрясшим землю, разбившим стекла некоторых окон и включившим сигнализацию на машинах. Как и несколькими неделями ранее, когда вышел из подземелий вместе с Лаурой, Меццанотте снова был доставлен в полицейский участок под вой сирен и заперт в комнате для допросов.

На этот раз он пробыл там сорок восемь часов подряд, находясь в состоянии некоего лимба, ожидая, пока кто-нибудь разберется в ситуации и решит, что с ним делать, вынужденный до тошноты повторять свою версию событий следователям, появлявшимся перед ним, а затем уходившим, недоуменно качая головой. Формально он не был арестован, но ему дали понять, что он не уйдет, пока его положение не будет определено. Его также спросили, хочет ли он воспользоваться услугами адвоката, но Рикардо отказался.

На руках у полиции оказались заместитель квестора, который был размазан по полу билетного зала, начальник местного отделения железнодорожной полиции, пойманный при попытке скрыться как вор, и, прежде всего, таинственные взрывы под вокзалом, приведшие к нескольким смертям и неизвестному числу пропавших без вести среди агентов вокзального отделения. К этому следовало добавить два трупа и одного агента «Полфера», прикованного наручниками к раковине, найденных в развалинах старой фабрики «Инноченти».

И в центре этой неописуемой неразберихи был он, Рикардо Меццанотте, единственный, кто, по-видимому, мог объяснить, что, черт возьми, произошло. Вот только его история, как он сам понял, рассказывая ее, во многих отношениях звучала абсурдно и неправдоподобно.

Однако мало-помалу начали поступать первые данные, полученные как в ходе осмотра места преступления, так и в результате допросов основных свидетелей, включая Лауру, Минетти и Нину Спада на больничной койке.

Контуры картины были тщательно очерчены, но проявились во всей своей шокирующей ясности только после того, как Колелла и Далмассо, подвергнутые многочасовому допросу третьей степени, дали первые признательные показания. Они надеялись заслужить более мягкие приговоры, но несколько лет тюрьмы им были гарантированы.

Тем не менее потребовались недели, чтобы окончательно распутать этот клубок и пролить свет на все аспекты дела. Ванесса Фабиани, знавшая о секретах Вентури больше, чем кто-либо другой, оказала следствию неоценимую помощь. Через несколько дней после того, как стало известно о смерти заместителя квестора, она сдалась следователям, предложив им ценное сотрудничество в обмен на гарантию, что ее не обвинят в соучастии. Да, она нашла способ избежать наказания… Некоторые факты, прояснившиеся с помощью Ванессы, ошеломили даже Меццанотте. Он был убежден, что расследование, проведенное помощником прокурора Требески после его жалобы, не было достаточно глубоким и что скрытый главарь коррумпированной полицейской банды все еще не найден, – но ему никогда не приходило в голову подозрение, что приказы из тени может отдавать сам Дарио Вентури. Во время первых слушаний в суде иллюзия, что босс вытащит их из неприятностей, испарилась, некоторые обвиняемые сделали заявления и признали свою вину. Другие готовились последовать их примеру. Требески заверила Меццанотте, что в этом случае процесс закончится быстро и наилучшим образом, и ему не придется снова давать показания в суде.

Скандал, как нетрудно догадаться, был грандиозным и на несколько недель занял первые полосы национальных газет. Тот факт, что коррупция в миланской полиции вышла далеко за рамки того, что уже было установлено в ходе расследования, вплоть до причастности одного из руководителей квестуры, виновного в чрезвычайно серьезных преступлениях, включая несколько убийств, в том числе легендарного комиссара полиции Меццанотте, не поддавался объяснению.

Квестор, кресло под которым шаталось с тех пор, как СМИ начали задаваться вопросом, как это он пригрел такую змею на своей груди, попытался смягчить последствия, усилив роль Меццанотте в установлении истины и возвысив его – особенно в силу фамилии – до символа возрождения и обновления полиции в русле старых добрых традиций. Здоровые силы корпуса сами способны выкорчевать гниль изнутри и так далее… Все это было сущей ерундой, по крайней мере для Меццанотте. Обычная история: суть против видимости, всегда в ущерб первому. По крайней мере, на этот раз это оказалось ему на руку.

Единственная сторона этой истории, которую властям удалось замолчать, была связана с Сынами Тени и существованием подземного поселка. Неоднократные попытки спасателей добраться до пещеры оказались тщетны; впрочем, обнародование новостей о гибели сотен людей, которые годами тайно жили под землей, было тем, без чего все с радостью обошлись бы. С этим было полностью согласно и руководство вокзала, опасавшееся, что ремонтные работы снова будут остановлены, если станет известно, что в их подземельях находится кельтский храм. В лаконичном коммюнике, выпущенном по этому поводу, серия взрывов, раздавшихся в ночь со 2 на 3 июля, была объяснена утечкой газа, в результате которой погибли несколько полицейских, участвовавших в операции по охране общественного порядка, и несколько бродяг, тела которых, к сожалению, обнаружить не удалось…

И вот Меццанотте снова оказался на пьедестале, прославляемый как герой; возможно, даже больше, чем после поимки серийного убийцы. Но он совсем не видел себя таким, по-прежнему чувствуя частичную ответственность за смерть Карадонны, жестокое избиение Нины, ранение Минетти и за то, что не смог предотвратить взрыв поселка вместе со всеми его жителями.

Однако одно, по крайней мере, ему удалось сделать: хотя на это ушли годы и цена была ужасающе высока, он наконец-то выполнил свое обещание восстановить справедливость по отношению к отцу, разоблачив тех, кто его убил.

Примирение с памятью будет долгим и трудным, но Рикардо не отчаивался и был уверен, что рано или поздно добьется этого. Он связался с одним из старых соратников отца и получил подтверждение, что Вентури не лгал. Тот добавил, что Меццанотте может быть спокоен: никто из тех, кто знал о той истории, никогда не нарушит молчания – они обещали комиссару; и в любом случае все они знают, что фашиста зарезал не он. Альберто Меццанотте не был хорошим отцом, а Рикардо не был хорошим сыном; они причинили друг другу боль, и немалую. Но так же как Рикардо – даже в самые тяжелые моменты своей жизни – не переставал любить его, теперь он был уверен, что отец тоже любил его. И хотя он узнал об этом только после его смерти, это все изменило. Пустота, в которую его вогнало еще в детстве чувство нелюбви отца, больше не казалась ему непреодолимой.

… Гром аплодисментов вернул Меццанотте на землю. После выступлений чиновников слово было предоставлено пожилой женщине, сидевшей рядом с Лаурой. Она встала и нерешительно поднялась по трем ступеням, ведущим к сцене. Ее звали Эстер Лиментани, и она была среди немногих оставшихся в живых после Холокоста миланцев. В этот день женщина впервые публично рассказывала историю своей депортации. Именно Лаура, познакомившаяся с ней во время поисков маленьких брата и сестры, убедила ее сделать это.

Оказавшись на трибуне, женщина была охвачена бурей эмоций, что побудило ее искать глазами поддержки девушки. Когда она начала говорить, ее голос, каким бы тонким он ни был, ясно и отчетливо звучал между бетонными стенами старой товарной станции.

– Я все еще помню тот день, словно он был вчера, когда немцы пришли за нами…

Слушая, Меццанотте позволил своему взгляду блуждать среди слушателей. Во втором ряду он заметил супругов Кордеро, а еще Бельмонте, начальника электростанции, сопровождавшего его во время первого визита в подземелья. Чуть дальше выделялись розовые волосы худенькой девушки. Рикардо хорошо ее помнил – это была та самая юная наркоманка, которая втянула Лауру в неприятности в пансионе «Клара». Они часто общались и стали большими друзьями. Соня очень хотела присутствовать на церемонии, и в реабилитационном центре были так довольны ее успехами, что разрешили ей приехать. Лаура также пригласила Леонардо Раймонди вместе с некоторыми из его волонтеров, включая шикарную Вилму, которая однажды заставила его смутиться, похвалив его энергичную «горизонтальную работу», о чем она знала со слов Лауры.

Также в зале присутствовали Марко Минетти и Нина Спада. Выздоровление последней заняло немало времени, но теперь оба они полностью поправились. Лаура и Рикардо решили встретиться с ними, и на прошлой неделе, после пары месяцев, когда они не виделись, все четверо пошли выпить. Кое-что в поведении двух его бывших коллег по «Полферу» заставило Меццанотте заподозрить, что они теперь вместе. Это, конечно, дело хорошее, но нужно не забыть сказать Нине, чтобы не торопилась, – Рикардо боялся, что плечи Минетти недостаточно широки и крепки, чтобы выдержать натиск урагана Нина. На его вопрос о том, как обстоят дела в отделе, они рассказали ему о новом руководителе, хорошем, хотя и немного грубоватом. Затем поведали последнюю городскую легенду, которая распространилась среди обитателей вокзала. Речь шла о чудовищном существе – одни говорили, что это дракон, другие – что гигантская змея, – которое видели ползающим по подвалам. «Да здравствует старина Дэн!» – подумал Меццанотте, незаметно усмехаясь.

По окончании напряженного и страшного рассказа Эстер Лиментани очень немногие из присутствующих сохранили глаза сухими, и не одному из них пришлось достать носовой платок. На несколько мгновений воцарилась тишина, которую наконец сменили продолжительные, бурные аплодисменты. Явно тронутая, женщина покинула трибуну. Спускаясь по ступенькам, она неправильно поставила ногу, рискуя споткнуться. Быстрее всех вмешалась Лаура, которая вскочила на ноги и проворно бросилась поддержать ее, несмотря на животик, диаметр которого теперь был не меньше баскетбольного мяча.

С тех пор как она сообщила, что ждет ребенка, сразу же уточнив, во избежание сомнений, что намерена оставить его, Рикардо метался от счастья к ужасу. Перспектива того, что вскоре он, кто до сих пор не мог позаботиться даже о самом себе, станет полностью ответственным за другого человека, пугала его до невозможности. В одном Меццанотте был уверен: он приложит все усилия, чтобы стать лучшим отцом, чем его собственный.

Беременность Лауры застала обоих врасплох. Они задавались вопросом, как это могло произойти, если они всегда принимали все необходимые меры предосторожности. Потом припомнили, что на самом деле это было не так. Не всегда. Однажды они этого не сделали – в самый первый раз… Другой возможности не было: их дочь – а это была девочка; Рикардо хотел знать это любой ценой, несмотря на то, что Лаура желала, чтобы это осталось сюрпризом – была зачата на берегу подземного озера, когда Лаура была одержима божеством воду, а Рикардо приснился питон, обвивший их тела. По крайней мере, он надеялся, что это был всего лишь сон…

Как всегда, при этой мысли по его спине пробежала дрожь. Тогда Лаура, помогая миссис Лиментани сесть, посмотрела на него и улыбнулась, поглаживая свой живот. Так эта женщина, в которую Рикардо с каждым днем влюблялся все больше и больше – несмотря на то, что ей в чем-то суждено было остаться для него непостижимой загадкой, – говорила ему, что все будет хорошо.

И Меццанотте изо всех сил цеплялся за ее улыбку, ибо хотел верить, что это правда. Он отчаянно нуждался в этом.

Благодарности

(и своего рода библиография)

Когда вы пишете, вы одиноки. Иногда, я бы сказал, ужасно одиноки. Тем не менее эта книга, возможно, никогда не увидела бы свет без помощи и поддержки, которые в течение примерно восьми лет, потребовавшиеся мне, чтобы написать ее, я получил от нескольких людей, которым хочу сказать здесь спасибо.

Долг благодарности, который, как мне кажется, я никогда не смогу оплатить, у меня перед Марко Ди Марко. Помимо моей жены он был первым – и в течение довольно долгого времени единственным, – кто читал то, что я писал, главу за главой. Его поддержка и советы, бо́льшую часть которых я учел при написании текста, были для меня критически важны.

Большое значение имело также участие Кьяры Валерио и Симоне Сарассо, читавших текст по частям в процессе его написания.

Я глубоко благодарен моему агенту Монике Малатеста за то, что она увидела потенциал в этом проекте, и прежде всего за энтузиазм и решимость, с которыми она воплотила его в реальность.

Моя самая сердечная благодарность, наконец, Антонио Франкини и Серхио Джунти, вселившим в меня уверенность в успехе еще до того, как роман был закончен, и Алиде Даниэле и всем сотрудникам издательства «Джунти» за то, что сопровождали меня шаг за шагом, со страстью и профессионализмом, на пути от вордовского файла до печатного издания.

Косвенную помощь я получил, черпая ее из бесчисленных текстов, как печатных, так и интернетных, к которым прибегал, собирая информацию по самым разным темам. Полный список был бы слишком длинным, но я хочу упомянуть хотя бы основные источники. Предупреждение: не рекомендую читать нижеследующее до прочтения романа, поскольку в нем есть несколько спойлеров.

Для того чтобы реконструировать историю «доперестроечного» Центрального вокзала, помимо статей и отчетов, опубликованных за последние двадцать лет, и бесконечного количества материалов из интернета, мне очень помогли две книги: «Заключенные в городе. Антропология Центрального вокзала Милана» Энцо Коломбо и Джанмарко Наварини и «Центральный вокзал 24 часа. Истории маргинализации» Клаудио Берньери. Я также просмотрел довольно много фото- и видеоматериалов: в частности, фильм «Потерянные вещи» Джузеппе Бертолуччи позволил мне заглянуть в дневную гостиницу, а документальный фильм Альберто Анжелы «Путешествие по тайнам центра Милана» подсказал мне место финальной сцены третьей части.

Хотя до сих пор никто не посвящал Центральному вокзалу целый роман, он появляется в произведениях многих писателей, от Бьянчарди до Гуарески, от Тестори до Мари, от Пинкетса до Колаприко. Среди наиболее познавательных работ, помимо «Центрального вокзала» Щербаненко, процитированного в эпиграфе, – страницы, посвященные вокзалу Анной Марией Ортезе в «Тишине в Милане» и рассказ «Сегодня: последние дни» Джузеппе Дженны, возможно наиболее мне близкий.

При описании Центра социальной помощи я позволил себе несколько вольностей в отношении реально существующей ассоциации, «S.O.S. Центральный вокзал, служба Exodus Group», действующей с 1990 года. Несмотря на то что персонаж Леонардо Раймонди существенно отличается от Маурицио Ротариса, историка, отвечающего за работу «S.O.S. Центральный вокзал», зная, что никогда не смогу найти более красивых и действенных слов, когда дело дошло до сцены, в которой Раймонди объясняет Лауре сложность и важность работы, выполняемой сотрудниками Центра, я позволил себе переработать некоторые заявления самого Ротариса. Для тех, кто заинтересовался данной темой, отметьте его книгу «Прогулка в бреду. Жизнь на краю».

Эстер Лиментани во всех отношениях вымышленный персонаж, но чтобы воссоздать этапы ее жизненных испытаний, я опирался на историю депортации Лилианы Сегре. В дополнение к ее многочисленным выступлениям, которые можно найти в интернете, я воспользовался книгой «Выжить в Освенциме. Лилиана Сегре – свидетель Холокоста» Эмануэла Цуккала.

Хотя Лаура, конечно, не сыграла никакой роли в создании Мемориала Холокоста, он действительно существует. Среди мест в Европе, которые были ареной депортации, это единственное, что еще осталось нетронутым, и я настоятельно рекомендую всем посетить его, записавшись на сайте wwww.memorialeshoah.it.

Одной из ассоциаций, которые помогли в создании мемориала, является CDEC (Центр современной еврейской документации). Среди прочего, он действительно составил список итальянских жертв Холокоста, который также можно найти в интернете по адресу www.cdec.it.

Несмотря на то что они совсем не похожи на моих «пиратов», в Милане действительно есть группа диггеров, или городских спелеологов. Их ассоциация называется SCAM (Спелеология искусственных полостей Милана), основанная Джанлукой Падованом и Ипполито Эдмондо Феррарио. Отчеты об их экспедициях, содержащиеся среди прочего в книге «Подземный Милан», помогли мне реконструировать внешний вид некоторых мест под вокзалом, где разворачивается действие романа.

Подвиги, которые я приписываю отцу главного героя, комиссару полиции Альберто Меццанотте, на самом деле совершали некоторые известные полицейские и судьи, в том числе Акилле Серра, тогдашний глава миланского Мобильного отдела, и заместитель прокурора Франческо Ди Маджио. В атмосферу криминального Милана тех лет мне помогло войти то, что некогда я редактировал два романа Паоло Роверси «Криминальный Милан» и «Время умирать». Что касается бокса, то я черпал вдохновение из биографий двух боксеров, Патрицио Оливы и Джейкоба Фрагомени.

Если б мне пришлось перечислять все, что я прочитал для описания африканского воду, эта книга выглядела бы как научная диссертация. Просто упомяну две работы: «Воду в Африке. Метаморфозы культа» Алессандра Бривио и «Путешествие среди африканских богов. Обряды, магия и колдовство воду» Мауро Бурцио. Вот имена некоторых ученых, к трудам которых я обращался: Мария Луиза Чиминелли, Альфредо Метро, Майя Дерен, Роберто Бенедуче и Симона Талиани, Джозеф Невадомский и Норма Розен.

Ну а там, где это было необходимо для повествования, я не стеснялся работать с собственным воображением, поэтому любые ошибки и неточности – исключительно моя вина.

Примечания

1

Термини – главный вокзал Рима. Ежегодно пропускает свыше 150 млн. пассажиров, занимая шестое место в Европе по этому показателю.

2

Ультрас – наиболее радикальная и агрессивная группа болельщиков любой спортивной команды.

3

Антитеррористическое подразделение государственной полицейской службы Италии (DIGOS).

4

Каморра – неаполитанская преступная структура, аналогичная мафии. Возникла в XVIII в.

5

POLFER (итал. Polizia ferrovaria) – железнодорожная полиция.

6

Франческо Тотти (р. 1976) – итальянский футболист, капитан клуба «Рома», цвета которого защищал всю карьеру (1992–2017); игрок национальной сборной Италии. Считается одним из лучших итальянских футболистов в истории.

7

Крав-мага – разработанная в Израиле военная система рукопашного боя, делающая акцент на быстрой нейтрализации угрозы жизни. Получила известность после того, как была принята на вооружение различными израильскими силовыми структурами.

8

«Коррьере делла сера» – крупнейшая итальянская ежедневная газета.

9

«Уомини и бизнес» («Люди и бизнес») – итальянский журнал, который рассматривает вопросы экономики, политики, социальных событий и обычаев, ставя во главу угла читателя.

10

«Суперга» – итальянская марка спортивно-повседневной обуви родом из Турина.

11

Межведомственный комитет по экономическому планированию.

12

«Красс» – британская панк-рок-группа, образовавшаяся в 1977 г.

13

«Будущего нет» (англ.).

14

«Мне не нужен этот гребаный мир» (англ.).

15

Виминал – древний холм в Риме, на котором сейчас находится Министерство внутренних дел Италии.

16

«Армия Бранкалеоне» – комедийный кинофильм реж. М. Моничелли (1966).

17

Франческо Турателло (1944–1981) – итальянский криминальный деятель и босс мафии, действовавший в основном в 1970-е гг. в Милане.

18

Ренато Валланцаска (р. 1952) – итальянский мафиозо, впоследствии писатель и режиссер.

19

Образ действия (лат.).

20

«Gimmie, Gimmie, Gimmie» – песня американской рок-группы «Блэк Флэг».

21

Лигера, или бич Милана – сообщество мелких преступников, состоящее из карманников, грабителей, сутенеров, мошенников, ростовщиков, контрабандистов, скупщиков и букмекеров. Некоторые из молодых членов лигеры позже стали всемирно известными бандитами – например, Ф. Турателло и Р. Валланзаска.

22

Итальянский религиозный альманах, основанный отцом М. Черкето.

23

Пер. М. Лозинского.

24

Пер. М. Лозинского.

25

«Ночь живых мертвецов» – классический фильм ужасов, снятый режиссером Дж. Ромеро (1968) и переснятый в 1990 г.

26

Квартьери Спаньоли – жилой район на западном склоне горы, поднимающейся к древнему замку Сант-Эльмо.

27

Cardo (ит.) – чертополох.

28

«Я безнадежный романтик,

Ты просто безнадежен» (англ.).

29

Гардаленд – третий по популярности развлекательный парк в Европе, построенный на восточном берегу оз. Гарда в Италии (коммуна Кастельнуово-дель-Гарда).

30

Ago (итал.) – игла.

31

Конечно, особой редкостью этот пистолет не является – во время войны было выпущено огромное количество данного оружия (за время ВММ вермахт получил почти 1,5 млн. «Люгеров»). Патрон 9×19 мм «Парабеллум» также не является редкостью – его использует большое количество современных пистолетов. Впрочем, модель 1898 г. действительно является весьма редкой и использует особый патрон.

32

Росолио – разновидность итальянского десертного ликера.

33

«Космический пират Харлок» – полнометражный анимационный японский фильм (2013).

34

СИСМИ – итальянская служба военной информации и безопасности.

35

Пиццино (ит.) – клочок бумаги, записка.

36

Пио (Пий) из Пьетрельчины, широко известный как Падре Пио (в миру Франческо Форджоне, 1887–1968) – священник и монах итальянского происхождения из ордена капуцинов, почитаемый как католический святой. Известен приписываемым ему совершением чудес.

37

Letizia (ит.) – радость.

38

Подразделение по вопросам антисанитарии и здравоохранения Национальной полиции.

39

Песня группы «Красс» «Where next Columbus».

40

Т. е. примерно с шести часов вечера.

41

Эдвиж Фенек (наст. Эдвиж Сфенек, р. 1948, Бон) – итальянская актриса и кинопродюсер, известна ролями в эротических комедиях.

42

Taglio – резать, tagliola – ловушка (ит.).

Content

Якопо Де Микелис
Миланский вокзал

Часть I. Наверху

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть II. Внизу

1

2

4

5

6

Часть III. Вверх ногами

1

2

3

4

5

6

Эпилог

Благодарности

Примечания