Элис Келлен

Всё, что мы обрели

Original title:

Todo lo que somos juntos

by Alice Kellen

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Alice Kellen, 2019

© Editorial Planeta, S. A., 2019

Av. Diagonal, 662–664, 08034 Barcelona

www.editorial.planeta.es

www.planetadelibros.com

Author represented by Editabundo Agencia Literaria S.L., Agent for foreign and audiovisual rights Book & Film Rights (Grupo Planeta)

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

От автора

Во всех моих романах присутствуют песни, сопровождавшие многие сцены, запечатленные на бумаге. Музыка – это вдохновение. В данном случае это нечто большее. В определенные моменты это своего рода обертка, нить, которая ведет за собой персонажей. Вы можете найти полный список песен, которые я слушал, пока писал эту историю, но, если хотите, предлагаю вам послушать некоторые из самых важных в тот момент, когда они упоминаются в романе. В главе 50 – Too young to burn. В главе 48 – Let it be. И в эпилоге – Twist and shout.

Пролог

Меня пугало, что грань между ненавистью и любовью так тонка и малозаметна, что я могу одним рывком сорваться из одной крайности в другую. Я любила Акселя, я любила его всем нутром, глазами, сердцем; все мое тело реагировало, когда он был рядом. Но другой своей частью я так же ненавидела его. Ненавидела за воспоминания, за слова, так и не сказанные, за обиду, за прощение, что не могла дать ему с распростертыми объятиями, как бы мне того ни хотелось. Глядя на него, я видела черное, красное, скрытый пурпур; эмоции переполняли меня. И чувствовать к нему нечто столь хаотичное было больно, потому что Аксель был частью меня. И всегда будет ею. Несмотря ни на что.

Ноябрь. (Весна. Австралия)

1. Лея

Я еще не открыла глаза, когда почувствовала, как его губы скользят по изгибу моего плеча, затем двигаются чуть ниже, оставляя цепочку поцелуев возле моего пупка; сладкие, нежные поцелуи, такие, от которых невольно вздрагиваешь. Я улыбнулась. Улыбка вскоре исчезла, когда я ощутила его теплое дыхание у своих ребер. Рядом с ними. Со словами, которые Аксель однажды вывел пальцами на моей коже, с этими Let it be, что были теперь татуировкой. Я суетливо зашевелилась и открыла глаза. Положила руку ему на щеку и потянула к себе, его рот встретился с моим – и меня охватило спокойствие. Мы разделись в тишине умиротворенного солнечного утра субботы. Я обняла его, когда он в меня вошел. Медленно. Глубоко. Легко. Я изогнула спину, захотев большего – последнего толчка, жесткого и напористого. Не случилось. Я просунула руку между нами и стала трогать себя пальцами. Мы кончили одновременно. Я тяжело дышала. Он постанывал, произнося мое имя. Он отодвинулся на бок, и я уставилась в гладкий белый потолок комнаты. Потом приподнялась с постели, и он взял меня за запястье.

– Уже уходишь? – голос его был мягок.

– Да, у меня много дел.

Я встала и босиком подошла к стулу, где вчера вечером оставила одежду. Лэндон наблюдал, как я одевалась, все так же лежа в постели и закинув руки за голову. Я поправила тонкий пояс юбки и натянула майку. Перекинула через плечо портфель, подаренный братом на Рождество, и по пути к двери собрала волосы в хвостик.

– Эй, погоди. Поцелуй перед уходом, да?

Улыбаясь, я подошла к кровати и наклонилась поцеловать его. Он ласково погладил меня по щеке и удовлетворенно вздохнул.

– Увидимся вечером? – спросил он.

– Не могу, буду в студии допоздна.

– Но сегодня же суббота. – Он был настойчив. – Давай, Лея.

– Извини. Поужинаем завтра?

– Хорошо.

– Я позвоню.

Я спустилась по лестнице из дома. Дневной свет тепло встретил меня под сероватым небом. Я достала из портфеля наушники, взяла леденец и сунула в рот. Проскочила пешеходный переход ровно в ту секунду, когда светофор загорался красным, и пересекла усеянный цветами сквер, служивший коротким путем к моей студии. На самом деле не моей, не совсем. Но я много работала тогда, в студенческие годы, чтобы получить стипендию, позволившую мне иметь небольшое помещение.

Когда я пришла, все было пропитано запахом краски. Я бросила свое барахло на круглое кресло и взяла халат, висевший за дверью. Завязывая пояс, подошла к картине, возвышавшейся на старом чердаке. Меня охватил трепет от созерцания тонких линий изгибающихся волн, пенных брызг и переливающегося солнечного света, который, казалось, скользил по холсту. Я взяла деревянную палитру и смешала несколько оттенков, не отводя глаз от холста, который будто бросал мне какой-то извращенный вызов. Подняв кисточку, я заметила, как рука дрожит от нахлынувших воспоминаний. У меня схватило живот, стоило лишь вспомнить ночь, когда мне пришлось бежать туда, повинуясь внезапному желанию изобразить тот участок пляжа, что был так хорошо мне знаком, хотя прошло уже три года с тех пор, как я была там… Три года без этого кусочка моря, что так не похож на другие. Три года, за которые я здорово изменилась. Три года, что я не видела его. Три года без Акселя.

2. Аксель

Я скользил по стенке волны в слабом свете зари, пока не упал в воду. Погружаясь, закрыл глаза, и звуки внешнего мира стали далеки. Я сделал толчок вверх и понял, что тону. С некоторым усилием мне удалось ухватиться за доску для сёрфинга. Сделал глубокий вдох. Снова и снова. Но ни один из этих глотков воздуха не насытил мои легкие. Я остался там, дрейфуя в одиночестве своего моря, глядя на пенный след и рассеянный свет, пробивавшийся сквозь волны, и гадал, когда же снова смогу дышать.

3. Лея

Я работала всю неделю без перерыва. Порой меня пугала мысль, что это даже не работа, а скорее необходимость или смесь того и другого. Живопись была двигателем моей жизни, причиной, по которой я держалась, была сильной, полной всего, что нужно запечатлеть и излить. Помню, однажды Аксель спросил меня о том, как мне удалось это сделать, а я ответила, что не знаю – просто сделала это.

Я не знала – просто сделала это. Задай он мне этот вопрос некоторое время спустя – ответила бы иначе. Призналась бы, что это был мой выпускной клапан. То, что мне было не под силу выразить словами, я передавала цветами, формами и текстурами. Я бы сказала, что это самое мое и только мое, как ничто другое в мире.

Не будь это мой день рождения, я бы осталась в ту ночь рисовать на своем маленьком чердаке до самого утра, как часто делала по выходным, но университетские друзья настояли на вечеринке, и я не могла отказаться. Я одевалась, вспоминая звонок Блэр за несколько часов до этого: она поздравила меня и попутно поделилась новостью, что ребенок, которого она ждет от Кевина, будет мальчиком. Это был лучший из подарков, которые я собиралась получить в тот день. Я подошла к зеркалу заплести волосы. Они были очень длинными, и я редко их распускала; несколько раз подумывала состричь, но шевелюра напоминала мне о днях, когда я гуляла босиком и жила в доме вдали от остального мира, о днях, когда я не слишком беспокоилась, расчесывать мне волосы или нет. Даже это изменилось. То, как я стала одеваться, – более тщательно. Я старалась контролировать себя, если чувствовала какой-то побудительный импульс, потому что усвоила: импульсы не всегда ведут по верному пути. Я прилагала усилия, чтобы быть спокойнее, обдумывала все, прежде чем нырять в пустоту, и взвешивание последствий доставляло мне беспокойство.

Вновь зазвонил телефон. Как всегда, мое сердце словно пропустило один удар – стоило увидеть на экране эти имя и фамилию: Джорджия Нгуен.

Я перевела дыхание и сняла трубку.

– С днем рождения, дорогая! – закричала она. – Двадцать три года уже. Не могу поверить, как быстро летит время: кажется, еще вчера гуляла с тобой в саду, держа на руках, чтобы ты не плакала.

Я села на край кровати и улыбнулась.

– Спасибо, что позвонила. Как вы там?

– Вот, почти садимся в самолет, в зоне посадки. – Она разразилась смехом, как ребенок, потому что ее муж, видимо, пытался пощекотать ее, чтобы забрать телефон. – Хватит, Даниель, я сейчас передам тебе! Говорю, дорогая, мы в аэропорту Сан-Франциско, и через час отправляется наш рейс в Пунта-Кану.

– Какой у вас маршрут! И как я вам завидую!

– Я позвоню тебе на днях, поговорим более спокойно и без помех.

– Не волнуйся, дай Даниелю.

– С днем рождения, Лея! – тут же воскликнул он. – Будешь праздновать с коллегами? Хорошо провести время. Развлекайся.

– Спасибо, Даниель. Я попробую.

Я повесила трубку и несколько секунд стояла, с тоской глядя на экран телефона и прокручивая все поздравления, которые получила в тот день… и те, которые не получила.

Это было глупо. Как многое из того, что время от времени обрушивалось на меня, ведь, в конце концов, в памяти людей остаются детали, которые выглядят незначительными, но именно они оказываются действительно важны. Аксель всегда был важным гостем на всех моих днях рождения; единственным человеком, которого я хотела видеть, когда наступало время праздновать; тем, кто дарил подарки, нравившиеся мне больше всего; тем, кто исполнял мои желания, когда я задувала свечи, будучи совсем еще маленькой девочкой. Казалось, прошла целая вечность… Я снова взглянула на свой мобильный. Не знаю, чего я ждала, но звонка не было.

Я глубоко вздохнула и встала, чтобы подойти к длинному зеркалу, все так же стоявшему у стены, на том самом месте, где Оливер поставил его почти три года назад, когда я импульсивно купила его в магазине неподалеку от дома.

Я небрежно потрогала кончик косы, разглядывая свое отражение. «У тебя все будет хорошо, – повторяла я про себя скорее по привычке, чем для чего-то еще. – Все будет хорошо».

Уже смеркалось, когда я вышла на улицу прогуляться до ресторана, где мы договорились встретиться. Не успела я сделать и пары шагов, как появился он.

– Что ты здесь делаешь? – засмеялась я.

– Хотел составить тебе компанию. – Лэндон протянул розу и медленно поцеловал меня.

Я посмотрела на цветок, когда Лэндон выпрямился, и погладила алые лепестки. Поднесла к носу, чтобы понюхать, и мы двинулись дальше в тихом темпе.

– Расскажи, чем занималась сегодня – насыщенный был день?

– Да, я как раз заканчиваю картину… – Я сглотнула, вспомнив тот кусочек моря, что был таким моим, таким нашим, и покачала головой. – Не хочу утомлять. Давай ты о себе.

Лэндон рассказал, как прошла его неделя, как усердно он работал над проектом, который готовил для диплома по бизнесу, как он с нетерпением ждал встречи со мной последние три дня, когда у нас не было свободного времени, какой красивой я была той ночью…

Заметив ресторан, мы замедлили шаг.

– Надеюсь, тебе понравится твоя неожиданная вечеринка, – пошутил он, но затем стал серьезен. – Все здесь. Иногда, когда ты замыкаешься в себе и у себя на чердаке, я беспокоюсь о тебе, Лея. Хочу, чтобы ты получила удовольствие от сегодняшнего вечера.

Меня тронули его слова, я крепко обняла его.

Обещала ему получить удовольствие.

Мое лицо расплылось в улыбке, когда мы переступили порог ресторана и увидели наших друзей, поднимающихся из-за заднего столика и поющих Happy Birthday. После объятий и поцелуев мы уселись рядом. Приехали почти все, кто был частью моей жизни в Брисбене: некоторые одноклассники, Морган и Люси, девушки, с которыми я познакомилась в первый месяц в общежитии и с тех пор не расставалась. Они первыми предложили подарок. Я развернула его с осторожностью, которая совсем не напоминала некогда одолевавшее меня нетерпение; я сняла ленту ногтем, сложила бумагу и поблагодарила подруг за то, что они нашли материалы для рисования – то, что, как они знали, было мне нужно.

– Вы невероятны, и вы не обязаны были…

– Не плакать! – тут же вскрикнула Морган.

– Но я и не собиралась…

– Мы тебя знаем, – оборвала меня Люси.

Выражение ее лица заставило меня рассмеяться.

– Хорошо, никаких слез, только веселье! – Я перевела взгляд на Лэндона, который удовлетворенно улыбался и подмигивал мне из-за стола.

К тому времени, когда вечеринка закончилась, было уже позднее утро, и я выпила больше, чем полагалось, учитывая, что на следующий день приезжал мой брат Оливер. Но мне было все равно. Ведь среди огней того места, где мы в итоге заказали несколько напитков, я чувствовала себя хорошо, радостно, окутанная объятиями Лэндона и смехом друзей. Перестала думать о тех, кого уже не было рядом, о хриплом голосе Акселя, поздравлявшего меня, и о том, что дал бы мне этот год в параллельной реальности, в которой мы все еще были теми же людьми, думавшими, будто никогда не разойдутся.

Мне потребовалось время, чтобы осознать это, но… жизнь продолжалась. Аксель не был судьбой – лишь началом того отрезка пути, что мы рука об руку прошли вместе, пока он не решил свернуть с дороги.

Я легла пьяная в постель, и казалось, что комната кружится. Обняла подушку. Бывали времена, когда я, занятая учебой, почти не думала об Акселе – часами, что трудилась на чердаке, часами, что проводила с Лэндоном или девочками. Но он всегда возвращался. Он. Это чувство, будто я до сих пор ношу его под кожей, беспокоило меня все больше. Воспоминания пробуждались в самый неподходящий момент: от вида незнакомца, держащего сигарету между большим и указательным пальцами, от запаха чая, от песни, от глупого жеста… от любой мелочи.

Я вспомнила, что хранила в верхнем ящике прикроватной тумбочки, но сдержала желание открыть его и взять тот предмет, купленный на блошином рынке вскоре после приезда в Брисбен.

Я плотно закрыла глаза. Все вокруг по-прежнему кружилось.

Мне было интересно, что в этот момент делал он…

4. Аксель

Я в последний раз взглянул на галерею, прежде чем отправиться домой. Снова пошел пешком, потому что никогда не спешил туда – меня никто не ждал.

В тот день я ошибся.

На пороге дома сидел Оливер.

По какой-то причине я был столь же потрясен, что и в первый раз, когда увидел его точно там же четырьмя месяцами ранее. Потому что я, конечно, не ожидал этого и потому что… черт, потому что у меня перехватило дыхание, когда я понял, как сильно соскучился по нему за эти годы отсутствия.

Так что Оливер просто вернулся в мою жизнь в один прекрасный день, внезапно – так же, как и ушел.

Я застыл, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы убедиться, что он настоящий; он был такой же, как и прежде, как будто ничего не изменилось. Он посмотрел на меня с опаской, а когда я открыл дверь своего дома и спросил, не хочет ли он войти, он ничего не сказал и просто последовал за мной внутрь. Он взял пиво, которое я протянул ему, мы вышли на террасу и молча выкурили по сигарете. Я не знаю, сколько мы там просидели, несколько часов или всего двадцать минут; я настолько глубоко погрузился в свои мысли, что даже не заметил. Знаю только, что, подсаживаясь, он обнял меня одновременно сердито и ласково, все смешалось воедино, а вскоре он ушел, не попрощавшись.

Он делал это еще несколько раз. Неожиданно появлялся у меня дома. Я знал, что он приезжал, когда навещал свою сестру в Брисбене; мимоходом он всегда старался зайти, чтобы провести время с моей семьей. В течение трех лет с тех пор, как мы виделись в последний раз, он следовал этому распорядку, не удосужившись зайти и поздороваться со мной. Только спустя некоторое время я понял, что заставило его передумать и постучать в мою дверь. Тогда я его не спросил. Лею мы тоже больше не обсуждали. Это была наша негласная договоренность, и нам не пришлось оглашать правила, ведь мы оба знали, в чем они заключаются. И мы снова стали друзьями. Но эта дружба была… другая, потому что когда что-то разбивается и собирается вновь, то оно уже никогда не бывает идеальным, таким, каким было, – появляются трещины и неровности.

– Не знал, что ты приедешь, – сказал я, когда он навестил меня в четвертый раз.

– Я тоже. – Он направился за мной, когда я вошел в дом. – На самом деле у меня не было свободных дней, но я умудрился в последнюю минуту внести изменения для…

«День рождения Леи». Черт. Я закрыл глаза.

– Пива? – перебил я его.

– Холодного. Чертовски жарко.

– Это нормально, учитывая, во что ты одет.

– Вот что значит не жить как отшельник.

Я покачал головой, еще раз взглянув на его темные брюки и рубашку, в которой было жарко даже с закатанными рукавами.

– Все в порядке, Оливер? – Мы вышли на террасу.

– Да. А как у тебя с галереей? – спросил он.

– Не жалуюсь. Это развлекает. Это что-то другое.

Чуть больше года назад я начал работать в той маленькой галерее в Байрон-Бей, в которой когда-то давно мечтал выставить свои работы. И это тоже было связано с обещанием. Но я согласился на ту работу не поэтому, а потому, что… не смог найти причин для отказа. Мне было нечего делать. Мне было скучно. Тишина иногда слишком тяготила. И я подумал, что не помешает время от времени заглядывать сюда и помогать не по графику.

Не ошибся. Это было одно из немногих мудрых решений, принятых за последнее время. Я продолжал иллюстрировать, но стал требовательнее к принимаемым заказам.

Основным условием нормального функционирования галереи является наличие ясного и четкого проекта. Я занимался его составлением, указывая, какое искусство и каких художников мы будем продвигать; это, по сути, было фундаментом, на котором строился бизнес. Владелец, Ханс, был предпринимателем, который время от времени сам заходил к нам и давал мне свободу делать и переделывать все по своему усмотрению, при этом с неизменной поддержкой от руководительницы Сэм, работавшей полный день.

Первые несколько месяцев было трудно, но в итоге у нас появился более определенный, единообразный и целостный каталог благодаря перекликающейся стилистике художников, представленных у нас. Моя работа состояла в том, чтобы искать художников и убеждать их принять участие в нашем проекте, побуждать их устроить первую выставку в Байрон-Бей, а затем Сэм заботилась о поддержании более тесных отношений. Она была хороша в том, что сотрудники называли «поэзией ее работы», возможно, потому что была милой женщиной, матерью троих детей с бесконечным терпением, способной мириться с эго любого тщеславного художника, на что меня совсем не хватало. Я знал, в чем магия этого процесса для Сэм: видеть, как растут молодые перспективные художники, которым мы доверяли, быть в постоянном контакте с ними и, прежде всего, посещать их студии.

Мне все еще не удавалось полностью включиться в работу.

Было что-то… что-то, что сдерживало меня.

– Скольких художников ты сейчас ведешь? – Оливер с любопытством смотрел на меня, ковыряя край этикетки от пива.

– Я? – Я поднял брови. – Ни одного.

– Ты знаешь, о чем я.

– Их ведет Сэм. Я просто нахожу их и заманиваю в галерею.

Мы молчали, пока солнце опускалось за горизонт. Возвращение Оливера в мою жизнь дало мне ложное чувство нормальности, потому что все, конечно, было по-другому. А может, дело было во мне, сильно изменившемся с тех студенческих лет, когда мы были неразлучны. Он по-прежнему был одним из тех, кого я любил больше всего, но у меня было ощущение, что мы постепенно укладывали между собой кирпичи, пока наконец не построили стену. И даже хуже. Что мы разговаривали через эту стену. И что делать это мы начали еще до моих отношений с его сестрой. Эта уверенность в том, что другой человек слушает и кивает, но не понимает тебя до конца не потому, что не хочет, а потому, что не может. И я ненавидел чувствовать эту непостижимость, заполнявшую пространство, когда мы разговаривали, потому что это напоминало мне, что единственным человеком, который, как я чувствовал, видел меня насквозь, слой за слоем, кусочек за кусочком, была девушка вкуса клубники, по которой я так сильно скучал…

5. Лея

Я очень волновалась, когда преподавательница Линда Мартин позвонила мне после урока, чтобы договориться о времени моих занятий. Так что, ожидая в приемной, я не могла перестать грызть ноготь на мизинце. Минутой позже назначенного времени она открыла дверь кабинета и улыбнулась мне. Это меня несколько расслабило. Я была так сосредоточена на учебе, что боялась допустить ошибку на последнем экзамене, снизить средний балл или разочаровать кого-то.

Она села на стул, едва я устроилась за столом.

Я прикусила губу, пытаясь сдержаться, но безуспешно.

– Что же я сделала? – пробормотала я.

Я ненавидела эту часть себя. Импульсивную. Ту, что мешала мне управлять своими эмоциями, контролировать их и мало-помалу переваривать. Ту мою скрытую часть, что однажды ночью заставила меня раздеться перед ним с вопросом, почему он никогда не замечал меня. По какой-то причине это воспоминание продолжало возвращаться ко мне.

– Ты ничего не сделала, Лея. Или сделала. Ты много сделала, и сделала хорошо. – Она открыла папку на столе. Достала несколько фотографий, на которых были изображены мои работы. – Я рекомендовала тебя для участия в выставке, которая состоится через месяц в Ред-Хилле. Думаю, ты идеальная кандидатка, так как подходишь по профилю.

– Вы всерьез это говорите? – Я заморгала, чтобы не расплакаться.

– Это будет отличная возможность. Ты ее заслужила.

– Это… Я не знаю, что сказать, мисс Мартин.

– «Спасибо» будет достаточно. Там предполагается всего три работы, но выставка привлечет много посетителей, а это прекрасно. Что думаешь?

– Думаю, что сейчас закричу от восторга!

Линда Мартин разразилась смехом, и после нескольких кратких комментариев я миллион раз поблагодарила ее, вставая и беря портфель. Выходя из здания факультета, я посмотрела на небо и глубоко вздохнула. Ветер был теплым и приятным. Я подумала о своих родителях, о том, как бы они гордились мной, как бы я хотела разделить с ними этот успех… Потом быстро отыскала свой мобильный телефон среди всякого хлама в маленьком кармане портфеля и набрала Оливера. В нетерпении подождала, пока он не ответил после пятого гудка.

– Ты сидишь? – взволнованно спросила я.

– Я… да, ну, в постели. Лежу. Тебе это подходит?

– Ох, блин, только не говори мне, что ты был с Бегой!

– Давай выкладывай, что ты хотела мне сказать.

– Меня выбрали… я буду выставляться… – Я перевела дыхание. – Всего три работы, но это…

– Охренеть, Лея. – На несколько секунд воцарилась тишина, и я поняла, как взволнован брат. И что он встает с кровати, потому что я услышала его шаги, прежде чем он перевел дыхание. – Ты даже не представляешь, как я горжусь тобой. Поздравляю, малышка.

– Это все благодаря тебе, – прошептала я.

И хотя он отрицал, я знала, что это правда.

Когда три года назад все развалилось, я несколько недель злилась на брата и почти не разговаривала с ним. Так я вела себя поначалу, пока не поняла, что его вины не было. Оливер не принимал решение. Не Оливер все испортил. Оливер не выбирал, каким путем идти. Но в то время я не хотела этого видеть.

Я не хотела признавать, что Аксель сдавался, как только что-то оказывалось выше его сил, что при малейшем осложнении он уходил в сторону, оставляя то, что не мог контролировать, что он никогда не вовлекался до конца ни во что и ни в кого.

Может, это была моя вина, ведь я идеализировала его.

Аксель не был идеалом. Как он сам показывал, в нем были неприятные стороны, те, что нам всем хочется причесать и отполировать, пока они не исчезнут. А еще серые зоны. Достоинства, которые иногда превращаются в недостатки. То, что когда-то было белым, но со временем потемнело: его мечты, его смелость.

Я покачала головой и повернула за угол направо. Позвонила в дверь. Лэндон ответил и открыл. Он уже ждал меня, прислонившись к дверному косяку, пока я поднималась по лестнице. Его волосы были взъерошены, а рукава рубашки закатаны; я подумала, что он выглядит привлекательно, и улыбнулась, прежде чем запрыгнуть на него и крепко обнять.

– Какой энтузиазм, – пошутил он.

– Я собираюсь выставить три работы! – закричала я.

– Черт, милая, не могу передать, как я рад…

Я тяжело сглотнула, уткнувшись лицом в его шею, ненавидя, что он произнес это слово, которое я не любила слышать и всегда просила его не использовать. «Милая»… Я продолжала слышать его, произносимое хриплым голосом Акселя. С желанием. С любовью.

Я обняла Лэндона покрепче, заставляя себя не думать ни о чем, кроме хороших новостей. Поцеловав его в шею, поднялась выше и коснулась его мягких губ. Он закрыл дверь, а я обвила ногами его поясницу. Мы перемещались по его квартире, пока он не уронил меня на кровать. Я наблюдала, как он, стоя передо мной, расстегивает рубашку.

– Сейчас вернусь, – сказал он, и через пару минут, когда я услышала шум на кухне, он вернулся с двумя бутылками пива в руках. – Думал, у меня есть бутылка шампанского, но нет. Придется налить это.

– Прекрасно. – Я взяла открывашку и сняла крышки.

– За тебя. – Наши бутылки звякнули. – За твои мечты.

– И за нас, – добавила я.

Лэндон благодарно посмотрел на меня, прежде чем выпить и закончить снимать рубашку. Он лег рядом со мной на кровать и притянул меня к себе. Он поцеловал меня. Приласкал меня. Заполнил меня. Я обвила его ноги своими, думая о том, что ничего не может быть лучше.

6. Лея

С Лэндоном я познакомилась вскоре после того, как приехала в Брисбен.

Мы договорились погулять с Морган и Люси после ужасного дня – такого, какие иногда обрушиваются на меня в первые месяцы и сопровождаются воспоминаниями. Может быть, именно поэтому мне захотелось умыться, так как глаза мои все еще были опухшими от слез, надеть платье, которое я так и не достала из шкафа, и оказаться в баре, чтобы пропустить с ними по стаканчику.

В какой-то момент мы начали танцевать. Когда заиграла медленная песня, я ушла, сказав, что собираюсь заказать еще один напиток, но на самом деле планировала оставить их одних. Сидя на стуле перед баром, я наблюдала за их движениями под музыку, они улыбались и тихо переговаривались.

– Ты рисуешь? – спросил меня один парень.

– Как ты узнал? – нахмурилась я.

– По ногтям, – ответил он, садясь на барный стул рядом со мной и оглядываясь по сторонам в поисках официанта. У него были темно-каштановые волосы, раскосые глаза и заразительная улыбка. – А что именно рисуешь?

– Не знаю. Зависит… – тихо ответила я.

– Вижу. Ты одна из тех загадочных девушек?

– Уверена, что нет, – улыбнулась я, потому что меня забавляла его дедукция. Я была скорее, наоборот, слишком прозрачной. – Просто… день плохой.

– Понимаю, о чем ты. Давай сначала. Меня зовут Лэндон Харрис. – Он протянул руку. Я пожала ее.

– Приятно познакомиться. Лея Джонс.

Мы проговорили всю ночь. Не знаю, сколько было времени, когда я уже достаточно выпила и решила, что выпустить пар с совершенно незнакомым человеком – хорошая идея. Я рассказала ему о смерти родителей, о моей истории с Акселем, о трудных месяцах, проведенных по приезде в Брисбен… обо всем. Лэндон был одним из тех людей, что излучают уверенность. Он внимательно слушал, перебивал меня, когда это было необходимо, и тоже делился подробностями своей жизни: как требовательны были к нему родители, как сильно он любил фотографию и скалолазание, когда удавалось вырваться.

Когда мои подруги собрались расходиться, я сказала им, что останусь с Лэндоном еще ненадолго. Он предложил мне прогуляться до общежития вместе. Когда мы брели по улицам и наши голоса разрывали тишину ночи, я осознала, что уже давно не чувствовала себя так спокойно. Когда мы подошли к двери дома, он немного нерешительно приблизился, оперся рукой о стену и поцеловал меня; это было неловко, но приятно. Он отстранился и посмотрел на меня в оранжевом свете уличных фонарей.

– Ты все еще любишь его.

Это был не вопрос, а просто утверждение, но я все равно кивнула и постаралась не заплакать, потому что мне хотелось, чтобы это было не так; я бы хотела иметь свободное сердце и получше узнать такого парня, как Лэндон, такого очаровательного. С того дня он стал одним из моих лучших друзей. За следующие несколько лет я познакомилась со многими другими парнями, а у него было несколько девушек, которые оказались не такими, как я ожидала. Я ограничивалась сексом на одну ночь, где искала что-то, чего никогда не находила. Вскоре я поняла разницу между «трахаться» и «заниматься любовью», между тем, чтобы вожделеть человека и любить его. Эта грань была прочерчена слишком явно, и я уже не могла представить, что когда-нибудь снова переступлю ее.

Ранним зимним утром, когда я позвонила в дверь его дома со слезами на глазах и колотящимся о ребра сердцем, Лэндон сразу же открыл.

– Что случилось? – спросил он, закрывая дверь.

Тревога. Эти симптомы были хорошо мне знакомы. Я тяжело сглотнула.

– Думаю, я ничего не чувствую, Лэндон, думаю…

Я не могла говорить. Он обнял меня, и я спрятала голову у него на груди, подавляя рыдания. Это было очень тяжелое время для меня. Меня пугала мысль о том, что я снова стану пустой, о том, что могу онеметь. Перестать рисовать… От одной лишь мысли о такой перспективе в горле вставал комок. Но с каждым днем эмоций становилось все меньше, и я обнаружила, что встаю каждое утро только потому, что знаю, что должна это сделать. Меня больше не удовлетворяли ни поцелуи незнакомца, ни воспоминания, за которые я цеплялась, когда мне нужно было их нарисовать, излить.

– Тише, Лея. – Лэндон погладил меня по спине.

Я почувствовала легкую дрожь, когда его рука двигалась вверх и вниз. А дальше я не думала – просто позволила себе действовать импульсивно. Я дышала ему в щеку, дрожа от страха, замечая, как хорошо он пахнет, какая мягкая у него кожа… Наши губы соприкоснулись, будто бы естественно. Лэндон покрепче притянул меня к себе, и мы целовались, казалось, целую вечность, не торопясь, просто наслаждаясь поцелуем.

Когда мы начали раздеваться, я почувствовала себя в безопасности. Когда мы опустились на матрас в его спальне, меня охватило чувство комфорта. А ощутив его движения внутри меня, я поняла, что меня любят. Прошло много времени с тех пор, как я испытывала такое, поэтому я прижалась к нему; к его спине, к его дружбе, к его миру, потому что присутствие его рядом было безмятежностью и спокойствием после бури. Через неделю ко мне приехал брат. Мы встретились в тихом кафе, где подавали вкусные сэндвичи с курицей. Заказали два, как обычно, плюс напитки, и тут я увидела, как он потирает затылок и вздыхает.

– Что-то не так? – обеспокоенно спросила я.

– Я… я думаю, что должен тебе сказать.

– Давай. Расскажи мне, что бы там ни было.

– Я снова виделся с Акселем.

Мой желудок сжался, когда прозвучало это имя. Я бы хотела сказать, что оно не вызвало во мне никакой реакции, я бы хотела быть равнодушной к этим пяти звукам, я бы хотела…

– Зачем ты мне это говоришь? – запротестовала я.

– Это справедливо, Лея. Я не хочу, чтобы между нами была ложь. Я даже не планировал этого, просто знаю, что, потусовавшись с Нгуенами на днях, я поехал к ним домой, не думая. Или думая. Потому что с тех пор, как обручился с Бегой, я не могу перестать думать… Она спросила меня о том, кто будет моим шафером, и я… блин…

– Не продолжай. Все в порядке, Оливер.

Он с благодарностью посмотрел на меня. Я понимала, правда понимала.

Я знала, насколько Аксель был важен для моего брата, и я не собиралась вставать между ними, если они хотели что-то вернуть… Но это не означало, что было менее больно. Больно было на протяжении всей трапезы, хотя больше об этом мы не упоминали. Больно было и потом, когда я брела по улице. Боль утихла лишь тогда, когда я дошла до квартиры Лэндона и его руки обхватили меня. Безопасность. Вдали от всего остального. С этого момента мы стали чем-то большим. Я не была уверена в том, что подразумевает это «большее», и не чувствовала себя готовой к тому, чтобы пытаться это выяснить. Мы не были парой, но и просто друзьями не были. Лэндон несколько раз пытался заставить меня поговорить об этом, а я… я просила время.

7. Аксель

Когда она появилась, моросил мелкий дождь.

Я потушил сигарету и присел перед ней. Она была очень худой и тяжело дышала. Я не видел ее несколько недель. Она легла на пол террасы, и я нежно погладил ее по спине. Она тихонько застонала, будто от боли.

– Что случилось, красотка?

Раскосые глаза кошки сузились.

Не знаю, как и почему, но я понял ее.

Я понял, что она пришла, чтобы умереть рядом со мной, провести последние минуты своей жизни в моих объятиях.

Мои глаза заслезились при мысли об одиночестве, о том, каким грубым оно может порою быть. Я сел на пол, прислонившись спиной к одной из деревянных балок, и положил ее к себе на колени. Я медленно гладил ее, успокаивая, провожая, пока ее дыхание становилось все тише, будто она засыпала… Мне хотелось так думать. Что это была спокойная смерть.

Я оставался там еще некоторое время, наблюдая за дождем, созерцая темное небо той мягкой ночи. Встал, когда дождь уже перестал моросить. Пошел в дом, порылся в шкафу, где хранились мои инструменты, нашел маленькую лопату. Я копал, копал и вырыл яму гораздо глубже, чем нужно, но не мог перестать копать все дальше. Было уже утро, когда я закончил. Яма заполнилась грязью. С комком в горле я похоронил ее там, а потом засыпал землю обратно.

Пошел домой, встал под душ и закрыл глаза.

Приложил руку к груди.

Мне все еще было трудно дышать.

8. Аксель

– Ты плохо выглядишь, – обеспокоенно сказал Джастин.

– Я мало спал. Моя кошка решила, что ей лучше умереть в моем присутствии, чем одной.

– Забавно, что впервые ты называешь это животное своим собственным только после того, как ее не стало, – задумчиво проговорил брат, осушая второй стакан.

Я фыркнул, допил заказанный чай и, неопределенно попрощавшись, вышел из кафе. Пройдя в галерею, некоторое время рассматривал картины, висевшие на стенах, размышляя о тайнах, сокрытых в каждом мазке, о том, как каждая работа выражает мысли, эмоции, что-то человеческое, запечатленное на холсте навсегда. Я сглотнул, задаваясь вопросом о том, почему мне это никогда не удавалось. Вот это вот. Рисование. Оставление частичек себя на холсте.

– Ого, ты сегодня рано, – улыбнулась мне Сэм.

– Давай помогу. – Я взял две сумки в руки и проводил ее в кабинет. Щеки Сэм раскраснелись. Я засмотрелся на стены в этом ее углу, которые почти иронично были заполнены более… любительскими работами. Улыбнулся последнему рисунку, который она повесила рядом с другими: на нем цветными мелками были изображены пять фигур, под которыми можно было прочитать посвящение, написанное неровным детским почерком: «Для самой лучшей мамы в мире».

– Далеко пойдет! – пошутил я, указывая на рисунок.

– Я бы согласилась и на то, чтобы мне дали просто поспать одну ночь больше двух часов подряд.

– Важный момент, о котором нужно подумать, прежде чем не надеть резинку.

– Аксель! – Она расхохоталась и запустила в меня ручкой.

– Домогательства на работе? – Я поднял бровь.

– Ты безнадежен. Давай сосредоточимся. Завтра около десяти я встречаюсь с Уиллом Хиггинсом, чтобы посетить его студию; он говорит, что нам могут показаться интересными некоторые из его новых работ. Надеюсь, что так, потому что последнее, что он сделал… – Она скорчила забавную гримасу.

– Сделай фоток. Хочу это увидеть.

– Не проще будет, если ты пойдешь со мной?

– Я пас. Посетить студию, увидеть все эти картины, терпеть его…

Сэм вздохнула и собрала волосы в пучок.

– Ты самый странный человек, которого я когда-либо встречала в своей жизни.

– И многих ли ты встречала? – спросил я.

– Не слишком. Солнце, ты любишь искусство или ненавидишь?

– Я еще не решил. – Я встал. – Пообедаем вместе чуть позже?

– Конечно. Мне надо кое-что сделать.

Я просмотрел календарь на следующий месяц, работы, которые должны были поступить, и те, которые предстояло выпустить, а также различные художественные ярмарки, которые были запланированы и на которые мы отправили нескольких художников, курируемых нами. Это лучший способ продвижения их работ; это и, конечно, контакты, которые были у Ханса по всей Европе. Через час мы отправились обедать. Сэм часто подробно рассказывала мне о подвигах каждого из трех своих сыновей. Старший учился в школе вместе с моими племянниками, и, похоже, они были хорошими друзьями на поприще все новых и новых шалостей. По словам моего брата Джастина, близнецы унаследовали «плохие гены» в семье, а именно мои.

– В общем, когда я приехала, все трое были по уши в шоколадном сиропе, и я сразу же затолкнула их в ванну, прямо в одежде, чтобы сэкономить время. – Она положила вилку в рот, прожевала и, казалось, стала серьезнее. – А как насчет тебя, Аксель, тебя не искушает идея завести детей? Они были бы очаровательны, с этими твоими маленькими глазками и хмурым лицом…

– Я? Дети? – У меня сдавило в груди.

– Да. Я же не сказала инопланетяне или динозавры!

– А оно-то, думаю, было бы куда вероятнее.

У Сэм была доля «материнского инстинкта» – отдавать и дарить. Часто, проходя мимо, она щипала меня за щеку, ерошила мои волосы или подбегала померить температуру, положив руку мне на лоб, когда у меня болела голова, что стало происходить чаще. Еще она всегда носила с собой огромную сумку, где лежали всякие полезные штуки: салфетки, мятные леденцы от боли в горле, носовые платки, мазь от комариных укусов… Она помешала латте и задумчиво взглянула на меня.

– Ты никогда не был влюблен, Аксель?

Вопрос застал меня врасплох. Вспышкой в голове мелькнула Лея, одна из множества связанных с ней мысленных картинок, что там имелись. Улыбка, наполнявшая ее лицо, ее проницательный взгляд, ощущение ее кожи на моих пальцах…

– Да, очень давно, – хрипло сказал я.

– И что же случилось?

Я неловко пошевелился в кресле.

– Ничего. Так не могло продолжаться, – резюмировал я.

Сэм сочувственно посмотрела на меня и без лишних вопросов подождала, пока я встану оплатить счет. Затем мы молча пошли в галерею, и каждый из нас занялся своими незаконченными делами. Сэм постучала в мою дверь позже, почти перед самым закрытием.

– Я просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

– А почему бы нет? – нахмурился я.

– Я уже ухожу. Тебе что-нибудь нужно?

– Нет. Закрой, когда будешь уходить, я собираюсь остаться еще ненадолго.

– Хорошо. – Она прошла мимо меня, взъерошила мне волосы, будто я был одним из ее маленьких детей, и поцеловала в щеку, а я мурлыкнул в ответ.

Я потер лицо, достал из ящика свои очки для близи, которые мне стали нужны, когда я уставал, и продолжил читать кое-какие занятные резюме, присланные Хансом. Когда я выходил, уже было темно. Подумал было заехать к брату: меня обрадовало внезапное желание поужинать с кем-то; провести некоторое время с ним, Эмили и детьми, вдали от тишины. Но в итоге отбросил эту мысль и двинул домой.

Я сделал сэндвич и вышел на террасу выкурить сигарету. Без музыки. Без желания читать. Без звезд на пасмурном небе. Без нее. Надо было перестать скучать по ней… Надо…

Декабрь. (Лето. Австралия)

9. Лея

– Давай, позволь мне пойти с тобой. Хочу это увидеть.

Лэндон посмотрел на меня обожающим взглядом, но я отказалась. Я не могла позволить ему войти на чердак, в мой кабинет. Вернее, не хотела. Мысль о том, что он вторгнется в это пространство, пугала меня, потому что это место в некотором смысле принадлежало только мне, туда я входила с открытым сердцем, ничего не скрывая. И не было никого, кому бы я доверяла настолько, чтобы впустить его вот так, ни с того ни с сего, даже если бы это был мой брат.

– Это было бы странно, – настаивала я. – Ты не понимаешь…

– Тогда объясни мне еще раз, – улыбнулся он.

– Это просто… слишком личное.

– Более личное, чем делить с кем-то постель?

«Да, гораздо», – хотела сказать я, но прикусила язык.

– Дело не в этом, Лэндон. Это что-то очень мое.

– А я хочу быть частью всего твоего.

Я почувствовала небольшое давление в груди. Он, кажется, понял, что я немного ошеломлена, и сделал шаг назад, прежде чем мягко поцеловать меня.

– Ладно, извини, увидимся позже?

– Да, я позвоню тебе, как закончу.

Я шла к студии немного погруженная в себя, не обращая внимания на все вокруг. Поднялась по лестнице старого сдвоенного здания и, добравшись до чердака, ощутила умиротворение. Запах краски. Холсты, смотрящие на меня. Скрип деревянных половиц. Я надела халат и отворила маленькое окошко, то самое, что всегда застревало и в итоге было выбито.

Я снова посмотрела на залитый солнцем лоскут моря на холсте и подумала, что, возможно, картина не соответствует тому месту не из-за самого места, а из-за всего того, что оно значило для меня, из-за того участка пляжа, где я собирала себя по кусочкам, пока снова не сломалась. К счастью, когда это произошло, я разбилась иначе. Не на маленькие осколки, нет. Я просто разломилась на две части. Быстрый, чистый разрыв; это был Аксель.

Я взяла палитру и некоторое время смешивала краски, прежде чем снова взяться за кисть. Глубоко вздохнула, а потом просто рисовала, рисовала и рисовала, пока мой желудок не заурчал от голода. Тогда я решила спуститься на улицу за одним из куриных эмпанадас[1], что готовили в кафе на углу. Вернувшись, села в маленькое кресло и принялась есть, разглядывая картину, краски, то, как свет падает на воду…

В последнее время я все чаще думала об Акселе.

Может быть, потому, что рисовала то, что было им со всех сторон. Море. Необъятное, загадочное в глубине, живописное и прозрачное у берега. Сила волн. И их трусость, когда они облизывают песок, а потом отступают…

А может, я запомнила его не только за это, но и за экспозицию. Потому что в какой-то момент моей жизни – лет до пятнадцати или в девятнадцать, – когда я в него влюбилась, я принимала как данность, что он всегда будет рядом, если я добьюсь того первого успеха. Что в тот день, когда на стене будет висеть моя фотография с табличкой, Аксель будет стоять рядом со мной, гордо улыбаться и говорить что-нибудь глупое, лишь бы успокоить мои нервы.

Но этому не суждено было случиться… И это больно. Больно не оттого, что мы пережили, не оттого, что больше не были парой, а оттого, что его не было больше рядом как человека, как друга. И не будет… Я отложила остатки пирога в сторону, когда комок в горле не позволил мне проглотить очередной кусок.

Встала, взяла в руки кисть, а сердце колотилось с напором и мощью. И вместо того, чтобы выбрать немного пастельного голубого, который использовала для неба, я потянулась за более темным оттенком.

Я взглянула на пушистые облака, которые изобразила.

Через несколько часов пейзаж накрыли грозовые тучи.

10. Аксель

Я увидел ее, когда, как обычно, вошел в свою спальню. Это была единственная картина, написанная мной за последние несколько лет. Та, которую я создал вместе с Леей, когда медленно трахал ее на этом холсте, наполняя ее кожу цветом, поцелуями и словами, теперь уже канувшими в забвение. Я рассматривал мазки, хаотично разбросанные пятна. Потом поднял глаза на антресоль и глубоко вздохнул. Я колебался. Как колебался много раз в другие дни. Выйдя из комнаты и взяв в руки доску для сёрфинга, я последовал привычным путем.

11. Аксель

Оливер сидел на ступеньках перед домом, когда я приехал вскоре после наступления темноты. Я поприветствовал его быстрым взмахом руки, и он зашел со мной в дом. Он открыл холодильник, как будто между нами никогда не пропадало доверие, и достал два пива.

Он выглядел довольным и воодушевленным.

– Давай выпьем! – сказал он.

– Ну давай, а какой повод?

– Не хотел тебе говорить, но потом подумал… – Он неловко потер затылок. – Подумал, что это будет справедливо. В этом месяце Лея выставляется в «Красном холме». Три работы всего. Но это большой шаг, ее рекомендовал преподаватель. И я подумал… ты заслуживаешь знать. Потому что, что бы там ни было, это благодаря тебе. – Он протянул руку и столкнул свое пиво с моим.

Но я не двинулся. Не мог это сделать. Не мог…

Я просто стоял и смотрел на него. Ненавидел его. И еще больше ненавидел себя. Я понял: мне было неприятно, что он сказал мне это и что это вызвало столько воспоминаний сразу. Но хуже всего было то, что меня бы еще больше разозлило, если бы он этого не сделал, если бы умолчал. Это не имело значения. Ни один из этих двух вариантов меня не устраивал, и мне было… очень трудно делать вид, что ничего не произошло и что все в порядке.

– Аксель… – Он настороженно посмотрел на меня.

– Когда? – прорычал я себе под нос.

– На следующей неделе.

– Ты будешь там?

– Работаю, не могу.

– Я приду, – это был не вопрос, не предложение. Это было твердое решение. Я собирался, я должен был пойти, должен был увидеть своими глазами.

Оливер поставил пиво на барную стойку.

– Ты не можешь так поступить. Ты хочешь испортить ей день? Я хотел сказать тебе лишь потому, что горжусь тобой, и потому, что, черт возьми, знаю, что ты помог ей, даже несмотря на все остальное… Я много думал об этом в последнее время… – Он замолчал, словно не зная, как продолжить.

– Мне все равно, что ты скажешь. Я пойду.

Его челюсть напряглась.

– Не просри все это снова.

Мое сердце билось сильно и быстро.

– Мне нужна сигарета.

Я вышел на террасу. Оливер последовал за мной. Я прикурил и сделал глубокую затяжку, пытаясь успокоиться, хотя знал, что мне это не удастся. Потому что это… не давало мне покоя. Вообразить это. Она в галерее, стоит рядом с чем-то своим…

– Почему?

Я не ожидал этого вопроса.

– Потому что мне это нужно… – Я пытался рассуждать как нормальный человек. – Потому что прошла целая жизнь, Оливер, и я не могу не присутствовать в такой момент. Потому что… – «Я все еще люблю ее», – я сглотнул эти слова. – Но ты прав. Я не буду портить ей вечер. Я не стану подходить к ней. Постараюсь, чтобы она меня не видела.

Оливер потер лицо руками и фыркнул.

– Боже, Аксель. Ненавижу это. Ситуацию. Все это.

Я прикусил язык, чтобы не сказать ему, что я думаю, потому что он все еще был частью моей жизни, даже если все стало иначе, холоднее, теснее.

Я потушил окурок. Мы смотрели друг на друга. Я видел в его глазах сомнения, неуверенность. И думаю, что он нашел решимость в моих, ведь в конце концов он отвел взгляд, а потом взял сигарету из пачки, которую держал в руках. И я знал, что, по крайней мере, эту битву я выиграл. Но я не осознавал, что это был один из первых случаев, когда я столкнулся с чем-то лицом к лицу.

12. Лея

Я сделала глоток второго за день травяного чая, но, похоже, особого эффекта это не произвело, потому что я все еще очень нервничала. До открытия выставки оставалось несколько часов, а я все думала о том, что может пойти не так: сокрушительная критика, равнодушные взгляды, спотыкание о собственные ноги и падение посреди галереи…

Зазвенел телефон. Это было сообщение от Блэр, которая подбадривала меня. Узнав, что она плохо себя чувствует в первые недели беременности, я запретила ей приезжать. И не только ей, но и Джастину и Эмили, которые предложили оставить близнецов у соседей, чтобы ненадолго уехать; я заверила их, что в этом нет необходимости. Я также пыталась успокоить Оливера, который попросил у своего босса еще один выходной, и тот, уже недавно предоставивший ему один на мой день рождения, в этот раз не уступил. Я снова подумала о своих родителях… Мне хотелось, чтобы они были рядом…

Глубоко вздохнув, я пошла в крошечную ванную причесаться. Я была одета уже в середине дня, а незадолго до того накрасилась. Я вернулась в спальню, размешала остатки липового чая и допила его одним глотком, как раз когда раздался стук в дверь.

Я обняла Лэндона так крепко, что испугалась, как бы не сделать ему больно.

– Я так нервничаю! – Я показала ему руку. – Смотри. Я дрожу.

Лэндон засмеялся, схватил меня за ладонь и заставил повернуться.

– Не преувеличивай. Ты прекрасно выглядишь. Все будет хорошо.

– Думаешь? Просто меня тошнит.

– Это блеф или ты хочешь, чтобы я придержал тебе волосы?

– Не знаю. Живот крутит.

Я успокоилась спустя некоторое время, когда Лэндон нарочно завел разговор, рассказывая мне о глупых вещах, которые постоянно делал его партнер по проекту, например приходил на работу в пижаме или засовывал карандаш себе в нос, потому что, по его словам, это заряжало его на креатив. К тому моменту, как до меня это дошло, я уже смеялась и настало время выходить. Я медленно встала и оглядела комнату в поисках своей сумки.

– Я уверена, что забыла что-то важное.

– Ты всегда так говоришь, но всегда оказывается, что нет.

– Но… – Я тревожно огляделась.

– Нам надо идти, Лея. Пойдем.

Я кивнула, все еще испытывая беспокойство, и последовала за ним, мы спустились по лестнице и вышли на улицу. Галерея была недалеко. Мы шли, взявшись за руки, молча, вместе. Я знала, что он будет рядом со мной в этот вечер. И друзья, которые придут позже, и Линда Мартин, моя преподавательница. Я немного успокоилась.

Помещение было небольшим, это не была одна из огромных галерей города, но мне она показалась лучшим местом в мире. У нее была двускатная крыша, зеленая вывеска с названием, а фасад выкрасили в гранатовый.

Галерею пока не открыли для посетителей, поэтому наши шаги по деревянному полу отдавались громким эхом, когда мы шли в первую комнату, откуда доносились голоса.

Линда уже была там. Она улыбнулась мне и представила меня директору галереи и другим людям, причастным к выставке, включая нескольких художников.

Я постаралась расслабиться и приняла напиток, который предложили мне и Лэндону. Следующие полчаса мы болтали друг с другом и бродили по еще пустым комнатам, рассматривая выставленные работы. Когда мы дошли до угла, где висели мои, я вздрогнула. Я потянулась к руке Лэндона и сжала его пальцы.

Мы с Линдой долго обсуждали, какие три картины выбрать. Это было нелегко, потому что в моей голове застряла одна идея, а ей было трудно осознать ее важность для меня. Когда я посмотрела на стену со своими картинами, я впервые почувствовала гордость за себя. Я ощутила, как дрожат мои колени.

Первая картина была выполнена исключительно в темных тонах. Глубокая ночь. Разбитое сердце. Злость. Непонимание. Страх.

Вторая была горько-сладкой: некоторые светлые мазки были полны решимости, а другие – более приглушенными, как будто поглощенными самим холстом. Ностальгия.

Третья была светом. Но светом настоящим, с его тенями. Надежда.

У них не было отдельных названий. Я назвала все три вместе «Любовь».

Краем глаза я посмотрела на Лэндона и подумала, поймет ли он их смысл. Однажды, когда мы были еще просто друзьями, я попросила его рассказать, что он видит на картине, которую я ему показала, но он не смог разобраться в запутанных линиях. Я не винила его, потому что понимала, что они не имеют того же смысла для человека, который видит это со стороны. Ведь он не мог чувствовать эти линии так же; может быть, по-другому, да, но не так же.

Начали прибывать посетители. Я чувствовал себя спокойнее, когда комнаты заполнялись и вокруг меня раздавались голоса. Мои друзья появились чуть позже, и Лэндон оставил меня наедине с профессором Мартин, чтобы мы поговорили, пока он проводил друзей в соседний зал.

– Два человека уже спрашивали о них.

– Правда? Кому может хотеться?..

– Иметь что-то из твоего? – перебила меня Линда. – Ты поймешь.

Я нервно потирала руки, когда к нам подошел помощник директора галереи и завязал разговор с моей преподавательницей. Я стояла между ними, не зная, что сказать или сделать. Я не решалась выйти в другую комнату, чтобы взглянуть на реакцию посетителей, рассматривающих мои картины; я боялась.

Я глубоко вздохнула, потому что худшее было позади.

И тут я почувствовала его. Не знаю как. Прямо кожей. Телом. Сердцем. Сколько требуется ударов сердца, чтобы узнать человека? В моем случае понадобилось шесть. В течение двух первых я была парализована, как в тот момент, когда кажется, будто мир внезапно затихает. Еще три удара я решалась повернуться, потому что сделать это было страшно. И один… только один, чтобы наткнуться на эти голубые глаза, которые будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

А потом я не двигалась. Не могла это сделать.

Наши взгляды медленно сплелись.

И началось головокружение. Словно падение в пустоту.

13. Аксель

Я не собирался с ней пересекаться, но увидел ее сразу же, как только вошел в галерею. У меня перехватило дыхание, будто резко ударили в живот. Лея стояла спиной ко мне. Я вспомнил, как целовал ее в шею, прежде чем обнять, когда мы готовили ужин на кухне; или на террасе, когда я подходил к ней сзади. Я заметил, что ее светлые волосы убраны назад в тугой пучок, хотя некоторые мягкие пряди уже освободились от резинки и шпилек, которые удерживали их на месте.

И тут, словно почувствовав меня, она повернулась.

Она сделала это медленно, очень медленно. Я стоял неподвижно посреди зала. Мы встретились взглядами. Молча смотрели друг на друга, и я чувствовал, как все вокруг нас исчезло: голоса, люди, мир. Затем я сделал шаг вперед, почти не осознавая этого, как будто что-то тянуло меня к ней. И еще один. И еще. Пока не оказался перед ней. Лея не сводила с меня глаз: дерзкий, опасный, жесткий взгляд.

Я затаил дыхание. В горле стоял комок. Мне хотелось что-то сказать, черт, что угодно. Но что можно сказать женщине, которая дала тебе почувствовать все, пока ты не вырвал ее сердце? Я не мог найти слов. Мог только смотреть на нее, и смотреть на нее так, словно она собиралась исчезнуть с секунды на секунду и мне нужно было сохранить этот образ в голове как можно четче.

Я смотрел на изгиб ее шеи. На ее дрожащие руки. На ее рот. На этот рот.

Как раз в тот момент, когда я нашел в себе мужество постараться подать голос, женщина рядом с ней вдруг повернулась и крепко взяла Лею за руку.

– Пойдем, мне нужно познакомить тебя с некоторыми людьми.

Она бросила на меня последний пронизывающий взгляд, прежде чем удалиться в другой конец комнаты. Я был почти благодарен за вторжение, потому что… мне нужно было взять себя в руки.

«Дерьмо». Все пошло наперекосяк.

Я беспокойно переместился, посмотрев на некоторые картины, пытаясь успокоиться. Прошел в следующий зал. Здесь был потенциал, в некоторых работах больше, в других – меньше. Я сосредоточился на этом, на их анализе, чтобы не думать о ней, о том, что она всего в нескольких шагах от меня и что я не совсем уверен, что ей сказать.

Я застыл на месте, когда увидел их. Мне не нужно было подходить ближе, чтобы прочесть имя и понять, что они принадлежат Лее, потому что эти мазки я мог бы узнать где угодно. Не помню, как долго я стоял и смотрел на эти три картины, но, ощутив ее присутствие рядом с собой, я вздрогнул и резко вдохнул.

– «Любовь», – прошептал я название композиции, и мне показалось ироничным, что это было первое слово, которое я в итоге сказал ей после трех долгих лет отсутствия. – Боль. Тоска. Надежда.

Мы оба не отрываясь смотрели на полотна.

– Очень чутко, – прошептала она тихо, едва слышно.

Я испытал какое-то давление в солнечном сплетении и приложил руку к груди. Я заморгал. Я не мог вспомнить, чтобы когда-либо плакал в своей жизни. Помнил лишь, как эмоции порой накатывали, оказываясь на грани переизбытка, однако мне всегда удавалось их контролировать. Но тем вечером, перед этой «Любовью», которая когда-то была нашей, я заплакал. Одна слеза в тишине. И это было не от грусти, а совсем наоборот. Я сказал ей хриплым голосом:

– Я горжусь тобой, Лея.

14. Лея

Я закрыла глаза, когда его слова пронзили меня насквозь и, заполнив меня, остались внутри. Это «Я горжусь тобой», которое я ненавидела и любила почти одинаково. Мне пришлось собрать все оставшееся мужество, чтобы осмелиться посмотреть на него. Глаза Акселя были немного покрасневшими, и я… я не знала, что сказать. Все, о чем я могла думать, – что он был передо мной и что он казался нереальным. Его присутствие захватило всю комнату, каждый угол, каждую стену…

– Лея, так ты здесь. Я тебя не видел.

Я повернулась к Лэндону.

Думаю, ему хватило беглого взгляда, чтобы понять, кто этот человек рядом со мной, а также то, что мне нужно убираться оттуда, потому что я не могу дышать.

Я схватила руку, которую он протянул мне. И отошла от Акселя…

Я не оглянулась. Не попрощалась. Просто продолжала идти, потому что именно это мне и было нужно: двигаться куда-то. Я почти затаила дыхание, пока ночной ветер не стал ласкать мое лицо. Когда тишина улицы сгустилась вокруг нас, Лэндон обнял меня. Я прижалась к нему, к безопасности.

– Ты в порядке? – Он не отпускал меня.

– Я не знаю. Я не знаю, как я.

– Пойдем домой. – Он поцеловал мой лоб и снова взял меня за руку.

Каждый наш шаг уводил меня все дальше, принося все больше облегчения. Прежде чем свернуть за угол, я оглянулась через плечо и подумала, что вижу его силуэт перед дверью галереи, но когда я моргнула, его уже не было, и я сказала себе, что так будет лучше, намного лучше.

Прошло совсем немного времени, прежде чем мы добрались до квартиры Лэндона.

Мы легли на кровать, и я свернулась калачиком рядом с ним. Потом моя рука затерялась под его рубашкой, и я накрыла его губы своими. Он ахнул, и наши языки встретились в поцелуе, наполненном жаждой и чем-то большим, гораздо большим. Я сняла платье и стянула резинку, распуская волосы.

– Лея… – простонал Лэндон.

Я склонилась над ним и взяла презерватив с прикроватной тумбочки. Он снова прошептал мое имя, касаясь моих губ, и схватил меня за запястье, прежде чем я смогла продолжить.

– Не так, Лея.

– Но ты мне нужен, – умоляла я. – Почему?

15. Аксель

Время… время не способно излечить всё. Время успокаивает, смягчает и сглаживает самые острые углы, но не заставляет их исчезнуть. Время не излечило меня от этого. Времени не хватило, чтобы помешать всему моему телу реагировать на ее вид так, словно оно вспоминало каждую родинку на ее коже и каждый изгиб, который мои руки ласкали три года назад. Время ничего этого не сделало. Когда она оказалась передо мной и я утонул в этих глазах цвета моря, я понял, что никогда не смогу забыть ее, потому что для этого мне придется стереть и себя.

16. Лея

Я справилась с потерей родителей. Нет, было бы неискренне так говорить; на самом деле я свыклась с этим, приняла это, но взамен потеряла в этом процессе какие-то части себя. И прихватила новые. Я открылась. Я влюбилась. И мне разбили сердце. Однажды поздней весной я ушла вечером из дома Акселя со всеми этими частями в руках. Это была боль другого рода. Боль, которую я пережевывала в одиночестве в те дни, когда бродила по Брисбену и теряла себя на его улицах.

В один из таких дней я посетила уличный рынок возле реки. Он был полон прилавков с невероятным разнообразием товаров, но лишь один из них привлек мое внимание. Может быть, потому что в то время я все еще скучала и думала, что смогу почувствовать себя ближе к нему. Поэтому я купила эту вещь, которую позже положила в верхний ящик прикроватной тумбочки, надеясь, что она мне больше никогда не понадобится. И в ту ночь, когда ностальгия и одиночество охватили меня, я взяла ее. Я достала купленную ракушку, приложила к уху и с закрытыми глазами слушала шум моря. Я слушала его.

17. Лея

Следующие несколько недель я была в некоторой изоляции, сосредоточившись на своих делах. Прежде всего потому, что я несколько дней не отвечала на звонки Оливера, после того как узнала, что он был в курсе планов Акселя пойти на открытие выставки. Его объяснения меня не убедили. Но он был моим братом, так что я все-таки взяла трубку и где-то посреди четвертого или пятого акта извинений, в конце концов, ворча под нос, приняла их.

В остальном я больше, чем когда-либо, сосредоточилась на живописи.

Выставка прошла хорошо. Критика не была какой-то необыкновенно восторженной, но и негативной тоже. Этот опыт стал толчком вперед, стимулом, который был мне так необходим, чтобы еще больше погрузиться в работу в те ночи, которые я стала проводить на чердаке. Я никому не говорила, но уже несколько раз ночевала там, и порой это заставляло меня спускать все на тормозах, чтобы жить нормальной жизнью, видеть Лэндона или встречаться с друзьями.

Когда Линда Мартин снова попросила меня встретиться с ней во время занятий, я уже нервничала не так сильно. Возможно, это была моя ошибка. Потому что я не ожидала того, что произошло. Я просто сидела в ее кабинете с улыбкой на лице и выжидающе смотрела на нее.

– У меня хорошие новости, Лея.

Ее глаза сверкали.

– Только не заставляйте меня начинать умолять, – сказала я шепотом.

Она откинулась в кресле, испытывая заметное удовлетворение.

– Тобой заинтересовался агент, – промурлыкала она.

– Мной? – Я изумленно моргнула, сдерживая эмоции.

Никогда в самых смелых мечтах я не могла представить себе такого; во-первых, потому что я все еще училась, пробовала новые техники, нащупывала свой стиль. И кроме того, мир искусства был сложным, жестким и конкурентным; немногие могли зарабатывать этим на жизнь или иметь агента.

– Да. Он работает в одной галерее в Байрон-Бей…

– Как его зовут? – Я почувствовал, что у меня перехватило дыхание.

– Аксель Нгуен. Это важная галерея, потому что, хотя она небольшая, у ее владельца, Ханса, много связей в Европе и он сотрудничает с… Лея, что с тобой?

Видимо, я побледнела, потому что она выглядела обеспокоенной.

– Я… я не могу… – Я встала. – Извините меня.

– Лея, подожди! Разве ты не слышала, что я сказала?

– Да, но мне это неинтересно, – смогла проговорить я, сжимая ручку сумки между пальцами. Мои колени дрожали; казалось, что кабинет становится все меньше и меньше.

– Это блестящая возможность. Не только для вас, но и для университета. Престижность того, что наша студентка будет иметь агента еще до окончания университета…

– Простите, но это невозможно, – перебила я ее и вышла из кабинета.

18. Аксель

Оливер ворвался в дом, как только я открыл дверь. Он не потрудился поздороваться, просто ходил взад и вперед по гостиной, пока, наконец, не посмотрел на меня, положив руки на бедра, а его лицо исказилось в злобной гримасе.

– Что ты натворил? Как ты мог даже подумать об этом? Во-первых, ты обещал мне, что она тебя не увидит, что ты не испортишь ей вечер. А во-вторых, ты связался с ее университетом, чтобы представлять ее интересы? Серьезно? Тебе не пришло в голову сказать мне что-нибудь об этом?

– Я собирался. У меня не было времени.

– Что, блин, с тобой не так? – кричал он.

– Просто устал притворяться.

Я прислонился к кухонной стойке, стараясь сохранять спокойствие, потому что это был единственный способ, который я мог придумать, чтобы вести этот разговор, не теряя контроль, а я не знал, произойдет ли это вообще, потому что все было слишком… несвежим, как будто мы уже говорили о Лее раньше, хотя никогда не делали этого как следует. По крайней мере, без того, чтобы не ударить друг друга. Это был единственный раз, когда мы пытались понять друг друга, и нет, ничего хорошего из этого не вышло.

– К чему ты клонишь, Аксель?

– Я больше не могу это игнорировать.

– Что «это»? – Оливер глубоко вздохнул.

– Ее. То, что произошло. Что она, черт возьми, существовала. Я не могу продолжать говорить с тобой через эту гребаную стену между нами и притворяться, что ничего не происходит, что все по-прежнему, – я, сам того не осознавая, повысил голос.

– Что ты пытаешься мне сказать? – спросил Оливер, и мне показалось, что он был искренне удивлен.

Я взъерошил волосы и попыталась взвесить каждое слово.

– Почему ты вернулся, почему ты просто появился в моем доме в случайный день?

Он все еще был удивлен, теперь уже вопросом, который изменил ход нашего начинавшегося противостояния. Он кивнул мне в сторону террасы – и я последовал за ним, когда он вышел. Я дал ему сигарету. Сам взял другую. Прошла пара минут, прежде чем он решил продолжить разговор. В тот раз я не собирался отступать.

– Я женюсь, – внезапно выдал он.

– Какое отношение это имеет к делу?

Я не то чтобы не был рад за него, но…

– Когда Бега спросила меня о том, кто будет моим шафером, тогда… я понял, что это не может быть никто другой, кроме тебя. И я понял… что мы были не просто друзьями, мы были семьей. – Он посмотрел на меня. – А семья – это навсегда, Аксель. Я не мог перестать думать об этом: обо всем, что произошло, о том, что пошло не так…

Я сделал долгую затяжку. Черт, я был в оцепенении три года, застряв в своей рутине, и вдруг, казалось, все вырвалось наружу, и я хотел, чтобы это случилось, чтобы все полилось через край и взорвалось раз и навсегда, потому что больше не мог выносить это безразличие в своей жизни, это однообразие, заставлявшее меня проводить дни в воспоминаниях о прошлом, о лучших, красочных временах, которые исчезли.

– Блин, Оливер…

– Так что несколько недель я размышлял о тебе, обо всем, что мы пережили вместе, и наконец в один прекрасный день пришел сюда. Вообще не задумываясь. И было легко не говорить на неудобные темы, словно ничего не произошло.

– Но ведь произошло, – прошептал я.

– Я хотел забыть об этом. Хотел оставить это позади.

Ну вот. Проблема была в том, что я не хотел того же. Что время не вылечило меня. Что я не смог забыть ее. Оставить Лею позади – все равно что стереть лучшее, что у меня когда-либо было, и я не мог этого сделать. Я покачал головой:

– Прости, Оливер. Я не могу…

– Быть моим шафером? – Он нахмурился.

Я почувствовал, как частичка меня надломилась.

– Так же, как и не могу быть твоим другом. Не как раньше.

Оливер сердито фыркнул и ошеломленно произнес:

– Что за хрень с тобой творится, Аксель?

– Просто все не может быть по-старому. Не из-за тебя, просто… просто, когда я увидел ее…

О, черт. Я собирался сказать что-то возмутительное. Я развернулся, но он схватил меня за плечо, прежде чем я успел уйти.

– Погоди. Объясни мне. Я хочу понять тебя.

– Когда я увидел ее на днях… когда увидел ее…

– Ты все еще влюблен в нее? Спустя столько времени?

Это задело даже чуть ли не больше. Что он все еще думал, что Лея была для меня прихотью, что он никогда не задумывался над правдой, а правда в том, что я был влюблен в нее, и то, что я чувствовал, было настоящим. Я задумался: «А каким я был в его глазах: циничным, трусливым, импульсивным?»

– Я буду любить ее до конца своих дней, черт возьми.

– Но Аксель… – Он посмотрел на меня в замешательстве.

– Я знаю. Знаю, что все испортил, не сказав тебе. И еще то, что это было не вовремя, и что ты подумал, что это было просто мимолетно. – Я метался между тем, чтобы честно выложить всё как есть, и тем, чтобы скрыть. Выбрал первый вариант, наверное, потому что мне уже нечего было терять, все было настолько разрушено… – Ты важен для меня, но она всегда будет важнее, в другом смысле… и мы не можем быть друзьями, потому что она твоя сестра, и я думал, что смогу справиться с этим, но… нет, потому что единственное, о чем я мог думать, как только увидел ее в галерее, это стянуть с нее платье и оттрахать в каком-нибудь углу.

– Аксель, ты сумасшедший ублюдок!

– Так и есть.

– Фильтруй, что говоришь!

– Я хотел быть искренним.

– Черт возьми! Это моя сестра. – Он взъерошил волосы и повернулся к входной двери.

Я думал, что он сразу же выйдет через парадную дверь, но он этого не сделал. Он повернулся и глубоко вздохнул, глядя на меня.

– Я не хочу тебя потерять. И ты прав: я не думал, что ты серьезно относишься к ней, но это, твою мать, потому что ты никогда ни к чему не относишься серьезно. И ты не поступил правильно, Аксель, ты лгал мне, ты предал меня, ты все испортил…

Я крепко вцепился в деревянные перила.

– Я знаю… – Я стиснул челюсть.

Оливер закурил еще одну сигарету, и я последовал его примеру. Иногда мне казалось, что мы делали это, чтобы занять руки, когда заходили в тупик. Пауза, чтобы прикурить, сделать затяжку, медленно выдохнуть дым…

– И что теперь? – спросил меня Оливер.

– Теперь я хочу, чтобы она подписала со мной контракт.

– Это не очень хорошая идея…

– Ты знаешь, что хорошая. Никто не сможет представлять ее лучше, никто не будет так отстаивать ее интересы. А скоро, поверь мне, кто-нибудь подпишет с ней контракт, потому что она очень хороша.

– Я думал, что вы никого не представляете, что вы просто находите художников, – произнес он слова, которые я сказал ему месяц назад на той же террасе.

– А ее буду… Клянусь, я буду заботиться о ней и…

– Черт, нет, не делай этого, не говори мне, что ты будешь заботиться о ней, – выпалил он.

И я вспомнил, что уже не в первый раз обещал ему.

– Я буду стараться изо всех сил. И у нее есть будущее, Оливер. Я знаю, что она добьется успеха, если у нее будут все условия для этого. Я могу ей это дать.

Оливер потер лицо. Он выглядел измученным.

– Думаю, она с кем-то встречается…

– Никто не спрашивал тебя об этом, – прошипел я.

Молчание окутало нас на несколько мгновений.

– Ты действительно думаешь, что у нее все получится?

– Я не думаю, я знаю. Она всегда была талантлива.

– Я постараюсь поговорить с ней, но ничего не могу обещать.

Когда через несколько минут он ушел, я сразу же отправился на кухню, взял бутылку, не удосужившись взглянуть на этикетку, и вышел из дома. Я прошел по тропинке к пляжу, сделал большой глоток и лег на берегу. Закрыв глаза, я дышал… или, по крайней мере, пытался дышать. Если бы только рокот океана мог заглушить мои мысли.

Все это создал я. Я один.

Мне вспомнился парень, который был с ней в галерее, тот, кто вытащил ее оттуда, как я сам сделал это три года назад, уводя ее от беды. Какая чертова ирония судьбы, что человек, который любил ее больше всех, в конце концов попросил ее однажды ночью познакомиться с большим числом людей, жить, наслаждаться, трахаться. Потому что я думал, что на этом все закончится. Что с ней произойдет то же самое, что и со мной, что среди всех этих незнакомцев она всегда в конечном счете выберет меня, даже если я не давал ей выбора. Что рано или поздно мы снова встретимся. Что тогда мы каким-то образом окажемся на равных.

Проблема была в бесконечной пропасти между тем, чтобы представлять ее в постели в других руках, и тем, чтобы осознавать, что у нее есть чувства к кому-то другому. Связь. Отношения. Что-то вроде того, что было у нас.

Первое пощипывало. Второе приносило столько боли…

19. Лея

Я не хотела никого видеть. Не хотела думать. Просто ходила на занятия, спала и рисовала. У меня было ощущение, что я заперта в одном из тех снежных шаров, которые нужно трясти, чтобы хлопья двигались и медленно падали. Огромный такой шар. Я могла ходить и ходить, но почему-то всегда возвращалась в одно и то же место, на одну и ту же улицу, к одним и тем же глазам. И неважно, сколько я бежала или пыталась скрыться, потому что в конце дороги… по-прежнему был он.

20. Аксель

– Можем ли мы предложить что-то еще? Улучшить контракт. Поговорите с университетом.

– Аксель, почему тебя так волнует подписание контракта с этой девушкой? – Сэм откинулась на спинку стула и уставилась на меня так, как смотрела, когда ловила своих детей за проделками, нахмурив брови. – Она хороша, но я никогда не видела, чтобы ты кем-либо так интересовался.

– Она… – Я сглотнул, не в силах признаться, не в силах говорить о ней вслух с кем-то еще.

У меня была всего пара разговоров с братом, и то в самом начале, когда я едва мог найти слова, чтобы определить, что я чувствую, потому что, ну, я не знал.

– У меня есть предчувствие, – заключил я.

Я встал и вернулся в свой кабинет. Открыл ящик стола и принял таблетку от головной боли, хотя обычно избегал этого. Я не любил лекарства, но в тот день мой мозг норовил взорваться. В таком состоянии я находился уже давно. Конечно, мама настаивала на том, чтобы я пошел к врачу, и в итоге я сдался, просто чтобы она перестала мне постоянно звонить и напоминать. Диагноз? Напряжение, употребление алкоголя, курение, эмоциональный стресс, тревога, недостаток сна…

Я сделал пару отложенных ранее звонков, а остальное время посвятил размышлениям о фотографии, которую мне подарили в художественной галерее неделю назад. Картины под общим названием «Любовь» были запечатлены на снимке, который не мог вместить всего, что они собой представляли. Я вздохнул и положил снимок в папку.

Тогда я ушел рано, потому что после обеда встречался с Джастином. Я уже не помнил, как он впервые пришел домой с детьми и доской для сёрфинга под мышкой, готовый позволить мне научить его делать то, что он, казалось, всегда ненавидел, но каким-то образом это стало семейной традицией, и периодически мы соглашались провести время вместе.

Племянники с криком набросились на меня, как только приехали, в то время как Джастин пытался их обуздать и успокоить. Они не послушались, нет. Они были шумными, дикими и не очень-то умели следовать правилам, которые навязывали им родители.

– Можно я сегодня возьму твою доску? – спросил Макс.

– Конечно же нет. – Я постарался не рассмеяться.

– Ну дядя Аксель! – попросил он снова.

– Я тоже хочу! – Коннор посмотрел на нас.

– Мальчики, каждый из вас возьмет свою доску, – сказал Джастин. – Залезайте в воду, вперед!

Мальчики побежали по песчаному пляжу к берегу, а мы с братом последовали за ними в более спокойном темпе. Я чувствовал на себе их пристальные взгляды. Я закатил глаза, потому что за неделю до этого сказал Джастину, что пошел в галерею увидеть ее, и, конечно же, он не собирался сразу бросать эту тему.

– Она что-нибудь ответила на предложение?

– Если бы она согласилась, я бы уже знал. Нет.

Мы зашли в воду. Мои племянники были в нескольких метрах от нас, возле небольших волн почти у самого берега. Думаю, моего хмурого вида было достаточно, чтобы брат понял: мне нужно побыть наедине с доской, чтобы выпустить накопившуюся энергию и выдохнуть, хотя, к сожалению, это не помогало мне лучше спать. Поэтому я сосредоточился только на своем теле, на своей позе, на балансировке своего веса и на том, чтобы оседлать волны, как будто вокруг меня больше ничего нет.

Когда Джастину надоело повторять одно и то же, он пошел искать меня. Коннор и Макс уже были на берегу и смеялись над одной из тех шуток, которые, казалось, понимали только они двое. Я остался там, лежа на доске рядом с братом под оранжевым небом.

– Нельзя оставаться в такой жопе, Аксель.

– Что я не могу сделать, так это выбраться.

– Ты знаешь, что я понимаю тебя, но…

– Она с кем-то встречается, – проговорил я, и слова будто вонзились мне в горло, резко и жестко. – Не знаю, чего я ожидал, но точно не этого, черт возьми.

– Тебе не пришло в голову, что она может встретить кого-то за три года?

– То, что она встретит, да. То, что она влюбится, нет.

– А разве это не одно и то же?

– Нет, даже близко нет. Это две вещи с разных гребаных планет.

Мой брат женился на своей школьной возлюбленной, Эмили, единственной девушке, к которой у него когда-либо были чувства. Я перетрахал столько женщин, что не могу вспомнить и половины из них, и встреча с ними ничего для меня не значила. Это не имело ничего общего с тем, что я испытал с Леей. Ничего. Даже в сексе, потому что с ней я не искал удовольствия, это была… жизненная необходимость, вот так просто.

– Аксель, на что ты надеялся? – Сидя на доске, брат серьезно посмотрел на меня.

– Не знаю. Я надеялся… – Я сделал глубокий вдох и взял паузу, пытаясь прогнать все те запутанные мысли, которые продолжали посещать меня. – Думаю, какая-то часть меня всегда считала, что мы снова увидимся и тогда все будет так, как будто ничего не изменилось. Может быть, три года назад этого не могло быть, потому что не было подходящего случая или ситуации, но сейчас?

Возможно, я пытался обмануть себя, ведь в то время было проще придерживаться этой идеи, чем принять другую – что все разрушено навсегда.

– И что ты собираешься делать?

– Без понятия. Попробую добиться ее согласия на то, чтобы представлять ее интересы. – «И умирать внутри каждый раз при виде ее». – Я верю в нее. Я должен сделать это…

– Ради Дугласа? – Джастин догадался.

– Да. И ради себя тоже. И ради нее.

– Ты втягиваешь себя в большие неприятности, ты ведь знаешь это, не так ли?

– С Леей никогда не было легко.

21. Лея

– Ты же явно несерьезно!

– Лея… – голос Оливера был мягким.

Но мне было все равно, насколько нежным пытался быть мой брат или как сильно он старался казаться мягким, потому что все, о чем я могла думать, это то, что однажды он пытался вытолкнуть меня из объятий Акселя, а теперь он, казалось, был готов бросить меня в них с закрытыми глазами. Я была зла. Очень зла. Я согласилась на их дружбу, не требуя никаких объяснений, но меня не волновали его перемены в настроении, то, насколько все неустойчиво.

– Послушай меня, это хорошая возможность, – выдохнул он по ту сторону провода. – Я знаю, что это сложная ситуация, но прошло уже много времени. У тебя ведь есть парень, не так ли? Аксель представляет художников, и он… он наша семья, Лея.

– Это неправда. Больше нет, – сказала я и повесила трубку.

Я повесила трубку, потому что не могла больше слышать то, что было неправдой, потому что это было больно и я не понимала Оливера. Я знала, он заботится о том, чтобы я добилась успеха и сделала себе имя. Но какой ценой? Я не была уверена, что стоит переступать такую опасную черту. Тем более что хорошо знала Акселя и понимала: за всеми его поступками обычно стояла какая-то причина.

Я опустилась на кровать в квартире Лэндона и уткнулась головой в подушку. Со дня выставки я чувствовала себя неуверенно, не в своей тарелке. Каждый раз, стоило мне вспомнить тот момент, когда я увидела Акселя стоящим посреди комнаты и рассматривающим мои картины, мне казалось, что острые когти впиваются в мои легкие, пока я не задохнусь. Это ощущение было невыносимо, мучительно было снова почувствовать себя такой слабой, вздрогнуть от воспоминаний о его покрасневших глазах, его выражении лица…

И эти его слова: «Я горжусь тобой».

Я встала с кровати, как только услышала звук поворачивающегося ключа. Схватила пакеты, которые принес Лэндон, и помогла разложить продукты. Была пятница, и я решила остаться у него на ночь: поужинать, посмотреть вместе фильм, а потом заснуть в обнимку.

– Это в морозилку.

– Мороженое! – Я радостно улыбнулась.

Поцеловала его в щеку, взяла банку и убрала ее, продолжая раскладывать по полкам чипсы и другие снэки.

Тут зазвонил мой мобильник, оставленный в спальне.

– Тебе звонят, Лея.

– Знаю.

– И ты не собираешься отвечать?

– Это мой брат. И я на него разозлилась, так что нет.

– Что случилось на этот раз?

Раньше у нас с Оливером часто возникали разногласия, но из-за глупых пустяков, как у брата и сестры, которые любят друг друга, несмотря на ежедневные неурядицы. Но Аксель не был для нас неурядицей; Аксель был ударом ниже пояса, самым высоким барьером, разделявшим нас, и мне не хотелось прыгать через него туда-сюда, как считал нужным Оливер.

Я взглянула на Лэндона с некоторой неуверенностью.

– Он хочет, чтобы я согласилась, – прошептала я.

– Чтобы он представлял тебя? – Он хотел уточнить, ведь я лишь вскользь упомянула об этом на прошлой неделе, когда в панике пришла к нему домой после того, как покинула кабинет Линды Мартин, а мое сердце все еще колотилось в районе горла.

После этого я старалась даже не упоминать о произошедшем, хотя не могла выбросить это из головы.

– Да. Такой вот последовательный Оливер.

Лэндон прислонился к стойке:

– И что думаешь?

– Мне нечего думать, – ответила я, убирая коробку сока в холодильник.

Лэндон посмотрел на меня, прикусив губу.

– Что случилось?

– Ничего. Просто… может, тебе стоит над этим поразмыслить.

– Что? Нет, ты же несерьезно!

Он взял меня за запястье, прежде чем я успела выйти из кухни. Я пыталась держать себя в руках, сделать глубокий вдох и выслушать, что он хочет мне сказать.

– Постой, Лея, милая…

– Не называй меня так, – взмолилась я.

– Прости. – Он провел напряженной рукой по волосам.

Мы не привыкли ссориться; у нас с Лэндоном не было ссор, типичных для пар, мы просто хорошо проводили время, обнимаясь на диване или гуляя по городу.

– Я плохо выразился. Если ты не хочешь этого делать, то и говорить не о чем, ладно? У тебя есть свои причины, я знаю. Поверь мне, я первый, кто не хочет даже думать о том, чтобы ты сблизилась с ним… – Он ненадолго замолчал, прежде чем снова посмотреть на меня. – Но я могу понять, почему твой брат считает, что это отличная возможность для тебя в этом непростом мире. Иди ко мне.

Я прижалась к нему и закрыла глаза, почувствовав прикосновение его груди к моей щеке. Я понимала: если бы очень постаралась, то могла бы прийти к тому, что думаю о своем будущем, учитывая, что прошло три года, и это казалось достаточным временем, чтобы встретиться с демонами из прошлого, оставшимися позади. Это было логично, но… на деле это убивало, потому что Аксель выкладывал передо мной сладость, перед которой, как ему было известно, я не могла устоять: речь шла о живописи, о моих мечтах. И условием достижения этих мечтаний было пробуждение чувств, которые я хотела сохранить в тайне.

Лэндон мягко отстранился.

– Давай забудем об этом. Что бы ты хотела на ужин?

Я нервно покусывала щеку, ерзая на месте.

– Просто это было бы так сложно…

Он замолчал, поняв, что я продолжаю говорить о том же. Он убрал пряди волос, выбившиеся из моего хвостика, за уши и перевел дыхание, после чего задал вопрос, который, казалось, назревал внутри него месяцами:

– Ты все еще любишь его?

– Нет.

Нет, потому что Аксель оказался не тем человеком, которого я знала, потому что с течением месяцев и лет он все больше и больше менялся. И когда я отделила все эти слои, в которые влюбилась: его искренность, образ жизни, прозрачный взгляд… Когда я отделила их и посмотрела вновь, то увидела, что ничего не осталось. Лишь пустота. Под всей этой красивой, блестящей оберточной бумагой я не нашла того парня, за которого его принимала.

Я почувствовала, как Лэндон вздохнул с облегчением.

– Так что тебя беспокоит?

– Не знаю! Что это будет трудно и некомфортно. Я не ощущаю сил вести себя с ним как ни в чем не бывало после всей боли, которую он мне причинил. Это не только из-за того, что произошло между нами, пока я жила у него в доме, это из-за всего остального, что было раньше. Мы были друзьями, семьей. Мы были людьми, о которых, когда смотришь на них, думаешь, что они никогда не расстанутся, потому что их жизни как-то переплетены.

Я поняла, что расстроенная ходила взад-вперед по кухне, когда Лэндон заставил меня остановиться, встав передо мной. Он пригнулся, чтобы мы были на одном уровне.

– И ты не можешь возродить это? – спросил он.

Я подумала об этом. Отделить одну часть Акселя – его поцелуи, единение наших тел и ночи на террасе – от другой, которая была основой всего этого, – от дружбы, привязанности, безусловной любви длиною в жизнь…

– Не знаю, но эта ситуация…

– Неудобная. Могу представить. Все, чего я хочу, – это чтобы ты рассмотрела все варианты, спокойно всё взвесила, прежде чем принять решение. – Лэндон поцеловал меня в лоб и обнял за плечи. – А теперь давай оставим эту тему. Сегодня твоя очередь выбирать фильм, ладно?

22. Лея

Я была в ярости.

Злилась на весь мир за то, что он поставил меня в такую ситуацию. Злилась на Оливера за то, что он такой противоречивый. Злилась на Лэндона за то, что он не сказал мне слова, которые я хотела услышать. Злилась на госпожу Линду Мартин за то, что она продолжала настаивать и перезванивала мне в учебные часы. Злилась на Акселя за все. И особенно злилась на себя – за то, что была на волосок от того, чтобы упустить возможность, потому что не решалась выяснить, действительно ли отошла от этой части своего прошлого. По иронии судьбы мои мечты пересекались с тем путем, которого я избегала долгие годы. И мне надлежало решить: идти к ним или позволить им ускользнуть.

23. Лея

Меня окутывали сомнения. Словно толстое одеяло, от которого никак не можешь избавиться, и чем больше времени ты проводишь под ним, тем сильнее оно тебя душит. Я пыталась выпутаться из него, но не могла: когда приподнимала один конец, другой обрушивался; когда мне казалось, что передо мной лежит ответ, страх возвращался, заставлял меня повернуть назад и дальше ходить по кругу под гнетом всех этих сомнений.

И вот однажды утром я глубоко вздохнула и решила одним махом сорвать с себя это одеяло. Старалась действовать с холодной головой, не позволяя клубку чувств вновь затянуть меня в ловушку. Я встала с кровати, посмотрела в окно и приняла решение.

24. Аксель

Я поднес телефон к уху, все еще охваченный трепетом.

– Она согласилась? – спросил я еще раз.

– Не совсем. Она хочет это обсудить. Это шаг.

– Оливер… – Я перевел дыхание, нервничая, потому что часть меня уже смирилась с мыслью, что ее молчание – это «нет», а другая часть… ну, в общем, я приложил много усилий за последние несколько недель, чтобы не сесть в машину и не стоять у ее входной двери, угрожая не уходить, пока не заполучу желаемое. – Спасибо тебе за это.

На другом конце провода повисло напряженное молчание.

– Она дала мне адрес кафе, чтобы вы встретились там в следующий понедельник днем. Есть ручка и бумага? Тогда записывай.

Я записал адрес и время, держа телефон между плечом и ухом и гадая, почему Лея решила использовать своего брата в качестве посредника. Но потом подумал… подумал, что, может быть, она удалила мой номер из контактов. Может, так она и сделала однажды, в гневе нажав на кнопку, как бывает, когда хочешь навсегда стереть из своей жизни то, что оставил позади, переходя на новый этап.

– Так, в понедельник в районе пяти часов, – повторил я.

– Да. Еще кое-что, Аксель… будь деликатен. Будь таким, каким никогда не бываешь. – Я закатил глаза и порадовался, что он меня не видит. – Говори только о живописи.

– Успокойся, Оливер, – произнес я, и он фыркнул.

– Легко сказать. И как хреново это чувствовать.

– Лея уже взрослая, черт подери. Ей двадцать три, думаю, она может нормально поговорить со мной в кафе.

Как ни странно, я не был уверен, что сам с этим справлюсь, учитывая, что в галерее едва смог вымолвить и слово. Но я хотел заверить Оливера, что это не сделает наши отношения еще более напряженными и неловкими, потому что иногда казалось, что у нас все как обычно, а в следующую минуту я чувствовал, что мы два незнакомца.

Я уже почти повесил трубку, когда он добавил:

– Аксель, и еще…

– Что? – Я задержал дыхание.

– Не заставляй меня пожалеть об этом.

Я заметил легкую мольбу в его голосе и задался вопросом, что он чувствует: казалось, он хотел позволить мне снова приблизиться к Лее, но в то же время был против этого.

Я не ответил, потому что Оливер торопливо попрощался.

Я простоял так несколько секунд, все еще держа телефон в руке и глядя в окно, где ветер шелестел листьями деревьев, растущих вокруг коттеджа, и все еще думал о ней, все еще думал о том, что увижу ее всего через несколько дней и что не вполне уверен, чего ожидать. И меня это бесило. Неопределенность, когда речь шла об этой девушке, за взрослением которой я наблюдал, с которой потом делил все: свой дом, свою жизнь, свое сердце.

И что со всем этим случилось?

Ведь люди постоянно появляются и исчезают, они закрывают и открывают двери, через которые входят и уходят. Такое бывает часто. Люди покидают твой мир или перестают брать трубку, но что происходит со всем, что они не могут с собой забрать? С воспоминаниями, чувствами, общими моментами… Могут ли они исчезнуть и превратиться в пыль? Где они хранятся? Быть может, в руках одного они остаются дольше, чем в руках другого. Быть может, в моем случае я остался со всеми этими невидимыми вещами, громадным и набитым чемоданом, а она сумела продолжить путь без тяжелого груза на спине.

Я взял сигарету и вышел на террасу. Затянулся.

Медленно курил в ночной тишине. Одно из тех воспоминаний, которые всегда со мной, всколыхнуло меня, когда сигаретный дым унесся в темноту. Мотив той песни крутился у меня в голове, и я снова слышал The Night We Met; как когда танцевал с Леей, прильнувшей ко мне ровно перед тем, как я поцеловал ее и переступил черту, изменившую все. Я закрыл глаза и глубоко вздохнул.

25. Аксель

Не помню, чтобы когда-либо так нервничал.

Кофейня, где мы встречались, выглядела по-деревенски, ее стены были отделаны деревом, а полки забиты растениями и старыми вещами, теперь – просто декоративными безделушками. Когда я вошел, Леи еще не было, поэтому я сел за один из столиков у окна, выходившего на малолюдную улицу. Заказал крепкий кофе, хотя знал, что он не поможет мне успокоиться, и помассировал виски пальцами, разглядывая один из балконов здания напротив c вазонами в тон, раскинувшимися ветвями, сползавшими вниз из-за того, что слишком выросли, желтые цветы, усеивавшие глубокий зеленый цвет.

Все было искусством. Все это. Жаль, не смог запечатлеть.

Я поднял голову, когда услышал звон колокольчиков над входной дверью. У меня пересохло во рту. Лея медленно двинулась вперед, ее взгляд остановился на мне, хотя я думал, она попытается избежать этого. О, ведь она всегда обладала способностью удивлять меня. Как же она непредсказуема…

Я предполагал, что ее взгляд будет неуловимым, но нет. Он был вызывающим. Я затаил дыхание, когда она подошла. На ней были узкие джинсы и простая серая футболка с коротким рукавом, но все, о чем я мог думать, – это то, что она самая яркая девушка, которую я когда-либо видел в своей жизни. Потому что именно такой она и была. Она сияла. Меня удивляло, как это возможно, что никто больше в этом кафе не заметил света, который, казалось, отражался от ее кожи, ее блестящих глаз, и той силы, которую она излучала с каждым своим шагом.

Я оперся о стол и поднялся.

Лея стояла передо мной. Я наклонился и поцеловал ее в щеку, хотя это был скорее не поцелуй, а касание, потому что она быстро отстранилась, села и повесила сумку на спинку стула. Я устроился напротив нее.

Мы смотрели друг на друга. У меня перехватило дыхание.

Как начать, что сказать?

Я заметил напряжение, сковавшее ее узкие плечи, и мне хотелось как-то успокоить ее. Как в былые времена. Как каждый раз, когда ей было плохо, когда я был ее спасательным кругом, а не тем, кто создавал проблемы.

– Хочешь что-нибудь выпить?

Лее потребовалось мгновение, чтобы оторвать свой взгляд от моего, прежде чем она подняла глаза и сосредоточилась на официантке, подошедшей принять заказ и налившей мне кофе. Я уставился на темную жижу, пока она заказывала яблочный сок, и пожалел, что не заменил кофе на стакан чего угодно, что я мог бы выпить, чтобы успокоить свои нервы.

– Итак… вот мы здесь, – прошептал я.

– Вот мы здесь, – тихо повторила она.

Мы снова замолчали. Я был чертовым идиотом. После долгих лет молчания с Леей это было все, что мне удалось вымолвить. Я закрыл глаза и глубоко вздохнул, собираясь с силами.

– Лея, я… – У меня был ком в горле.

– Контракт, – оборвала она меня, – мы должны поговорить об этом.

– Да. Оно. – Я сделал паузу, когда официантка вернулась, чтобы налить сок. – Я отправил его твоей преподавательнице.

– Она не обсуждала это со мной, – ответила Лея.

– Почему? – Я посмотрел на нее, заинтригованный.

– Потому что я не хотела слушать.

– Что ж, это… многообещающе.

Она не улыбнулась. Ни капельки. Мне не стоило и ожидать этого. Я подавил вздох и открыл папку, оставленную на столе. Пододвинул к ней экземпляр и взял свой. Лея нахмурилась, начав читать. Она не притронулась к соку. Я старался не смотреть на нее и сосредоточился на размешивании кофе.

– Есть что-то, что ты хочешь знать? – спросил я.

– Да, я хочу, чтобы ты все объяснил. Никаких сюрпризов.

– Раньше тебе нравились сюрпризы…

Она посмотрела на меня. Это было дерьмово, но как же мне не хватало того чувства, которое она пробуждала во мне одним лишь жестом.

– Аксель, я не хочу терять время.

– Все в порядке. Вот что тебе нужно знать…

26. Лея

Мне хотелось вскочить и убежать.

Все мое тело требовало этого: колотящееся сердце, узел в животе, потные ладони и, самое главное, мой инстинкт. То чувство, которое, кажется, не слушает разум, но иногда просто направляет нас.

Аксель выглядел так же. Его волосы были немного длиннее, задевали уши, глаза темно-синего цвета, напоминающие морские глубины, загорелая от солнца кожа, полные губы и челюсть. Я заметила, что он побрился перед встречей, потому что на щеке у него было несколько небольших порезов; он никогда не был особо аккуратен с бритвой. Потом обратила внимание на его руку, лежавшую на листке контракта: мужская, с длинными пальцами, короткими ногтями и немного шершавой кожей.

Я глубоко вздохнула и отвела взгляд.

Словно мне нужно было заново вспомнить каждую деталь, все те мелочи, которые забываются с течением времени; крошечный шрам через левую бровь, который он получил в шестнадцать лет, когда ударился о край доски для сёрфинга, первые пуговицы рубашки, которые он всегда расстегивал, изгиб его губ…

– Как представляемой художнице галерея гарантирует размещать в своем каталоге не менее десяти твоих работ в месяц; он не статичен, идея в ежемесячном обновлении. Мы также будем привлекать тебя к участию в художественных ярмарках и выставках. Прибыль делится пополам.

– Не думаю, что это справедливо.

– Что, прости? – Он поднял бровь.

– Я не соглашусь меньше чем на шестьдесят процентов.

Аксель выглядел удивленным, но потом я подметила, как он сжал губы, чтобы подавить улыбку. Он молчал целую минуту, а потом вздохнул.

– Хорошо. Шестьдесят. Но помни, что галерея инвестирует в тебя, заботится о транспорте, что немаловажно, консультирует тебя и делает тебя известной, помимо всего прочего.

Я сцепила руки под столом, но перед Акселем держалась твердо, пускай и дрожала. Какая-то часть меня надеялась, что он не так легко согласится с моим возражением. Возможно, тогда мы бы не пришли к компромиссу, и я… не чувствовала бы себя трусихой из-за того, что не согласилась.

Старалась сохранять спокойствие. Тяжело сглотнула.

– Обо всем этом будешь заботиться ты?

– Да. – Он пристально посмотрел на меня.

– А разве этим не может заняться кто-то другой?

Странное выражение мелькнуло на лице Акселя.

– Неужели это так ужасно для тебя? – его хриплый голос казался мне музыкой.

Я моргнула, и это привело меня в чувство. Что на это ответить? Да, было ужасно подсчитывать все время, которое нам придется провести вместе, было ужасно осознавать, что смотреть на него больно, что я скучаю по тому, что у нас было до того, как я пришла к нему домой и мой мир изменился навсегда. И мне было грустно думать обо всем том, что мы уже не сможем вернуть.

– Что ты еще будешь делать? – Я уклонилась от его вопроса.

– Оценивать работы. Это сложно, но нам необходимо их оценить. Мы изучим их и решим, как тебя продавать.

– На какой срок заключается контракт?

– Восемнадцать месяцев.

– А что, если я пожалею и захочу его разорвать?

– Лея… – Он глубоко вздохнул. – Этого не случится. Ты не пожалеешь.

– Тебя удивляет, что я сомневаюсь в твоих обещаниях?

Акселю потребовалось несколько секунд, чтобы вникнуть в мои слова. Он стиснул челюсти:

– На этот раз я тебя не подведу.

Его шепот был едва слышен. Первой мыслью, пронзившей меня, было то, что он говорит искренне, но потом я упрекнула себя за то, что все еще доверяю ему.

Я покачала головой:

– Я хочу пересмотреть срок.

– Это стандартный контракт, Лея.

– Тогда я хочу нестандартный контракт.

– Так не пойдет, – напряженно ответил он.

– Я не подпишусь на восемнадцать месяцев.

– Черт. – Аксель потер лицо, выпустил воздух, который держал в себе, и откинулся на спинку стула. – Ладно, хорошо. Год. И это в виде исключения, так что больше не дергай за ниточки, Лея.

– Изначальный срок был безумием, – парировала я.

И я говорила серьезно. Все в индустрии чувствовали то же самое. Часто галереи использовали в своих интересах художников, которые подписывали оскорбительные контракты ради иллюзии того, что их работы будут висеть на стенах; нередко некоторые компании предлагали только тридцать процентов прибыли, а себе брали семьдесят; или же художнику приходилось покрывать дополнительные расходы, или же договор в итоге вовсе не выполнялся.

– Дай мне свою почту, я пришлю тебе копию, когда внесу изменения в контракт, – сказал он, забирая бумаги и складывая их обратно в папку. – И, как только ты его подпишешь, мы договоримся о дне посещения твоей студии.

– Моей студии? – перебила я.

– У тебя же стипендия от университета, не так ли?

Я кивнула, но мне пришлось опустить бокал, потому что рука дрожала. Я заметила, что Аксель тоже не сделал и глотка – кофе так и стоял перед ним нетронутым.

– Не хочу, чтобы кто-то туда заходил.

Аксель раздраженно нахмурился.

– Ты что, шутишь?

– Нет, конечно же, я не шучу.

– Это не обсуждается, Лея.

– Все обсуждается, – ответила я.

– Я должен увидеть твои работы. Должен изучить их все. Должен оценить их, оценить их стоимость, каталогизировать, понимаешь?

– Да, но… – Мне хотелось заплакать. Хотелось убежать.

– Лея… – Аксель потянулся через стол к моей руке, когда увидел, что я быстро моргаю, но я оттолкнула его и восстановила дыхание. – Мы будем все делать шаг за шагом, хорошо? Первый раз я просто бегло взгляну на них. Время у нас есть.

Я кивнула, потому что не могла говорить.

Успокоившись, я встала из-за стола.

– Мне нужно идти.

Аксель открыл рот, но, видимо, решил, что так будет лучше, поэтому закрыл его и молчал, пока я наклонялась и записывала на салфетке свой университетский имейл. Прежде чем я успела повернуться, он протянул руку и схватил меня за запястье. Я почувствовала дрожь. Его кожа была еще теплой, а хватка – твердой и решительной.

– У тебя все еще есть мой номер?

– Удалила, – призналась я.

Его кадык дернулся, когда он сглотнул. Он написал свой номер телефона на другой салфетке, которую я в итоге положила в задний карман джинсов. Я не стала говорить ему, что знаю его номер наизусть. Не стала говорить, что хотела бы, чтобы многие другие вещи можно было стереть вот так, простым нажатием кнопки.

Я вышла из кафе не оглядываясь.

Мне нужен был воздух, нужно было уйти, найти себя.

27. Аксель

Я сел на барный стул и положил руку на плечо брата, слегка раскачивая его, пока он не начал протестовать. Я рассмеялся, когда подошел официант.

– Два рома? – Я взглянул на Джастина.

– Хорошо, но не слишком крепкого.

– У нас только одна марка, – ответил молодой человек.

– Ну, тогда… – нахмурился Джастин.

– Тогда две штуки, – прервал я.

Официант ушел, и Джастин толкнул меня локтем.

– Не решай за меня! – угрюмо пожаловался он.

– Это последствия того, что ты меня вызвал.

– Я просто хотел узнать, как у тебя дела. – Он сделал глоток рома, который нам только что подали, и скривился. – Это как пить огонь!

– Давай докажи, что ты мой брат.

Джастин улыбнулся, покачал головой и поднял свой бокал вслед за моим импровизированным тостом. Мы пили, пока он рассказывал мне о последних проделках близнецов и о представлявших сомнительный интерес делах, таких как установка им задвижки на дверь своей спальни, чтобы они с Эмили могли сохранять хоть какую-то приватность. Я остановил его, когда он начал рассказывать мне об их последней встрече.

– Серьезно, Джастин, нет необходимости в подробностях.

За последние несколько лет мы с братом сблизились и, почти не осознавая этого, стали друзьями, которые время от времени встречались, чтобы выпить или просто пообщаться. На мой вкус, он все еще был слишком правильным, недостаточно дерзким и не любил делать ничего из того, чем уже давно занимался я. Однако в его защиту скажу, что терпеть меня после того, что случилось с Леей, было нелегко, и он был единственным, кто безоговорочно поддерживал меня, даже когда мои родители устроили мне самую большую взбучку в моей жизни в тревожном возрасте тридцати лет.

С отцом было легче, а вот с матерью… ну, я не был уверен, что она все еще не затаила обиду. Она месяцами бормотала, что «не может в это поверить», плакала, понимая, что после смерти Дугласа и Роуз наша семья стала еще более разбитой, потому что больше не будет воскресных семейных обедов и тому подобного. По иронии судьбы именно эта ситуация послужила толчком к тому, что через несколько месяцев мои родители собрали чемоданы и отправились в свое первое путешествие. Это была самая короткая, почти экспериментальная поездка. Затем последовало много других, все более длительных.

Они стали профи в вопросе путешествий.

– Налейте нам еще, – сказал я официанту, поднимая свой бокал.

– Может, разделим один? – Джастин посмотрел на меня, и я думаю, выражения моего лица было достаточно, чтобы он покорно вздохнул.

– Ты знаешь, где сейчас родители? – спросил я.

– Кажется, в Панаме. Они тебе не звонили?

– Нет. – Я сделал длинный глоток.

– Мама жалуется, что, когда она звонит, у тебя всегда выключен телефон. Неужели так трудно держать его заряженным?

– В моем понимании то, что ты переходишь в режим старшего брата, означает, что ты еще недостаточно выпил. И, к твоему сведению, телефон у меня уже несколько дней включен, – добавил я, доставая мобильный телефон из кармана брюк. – Видишь? Магия!

– Вот это достижение для тебя. И по какому же поводу?

– Хочу оставаться на связи, – пожал я плечами.

Я не стал уточнять, что с того дня, когда я написал свой номер на салфетке в кафе, я стал одним из тех людей, которые никогда не расстаются со своим телефоном. Для чего? Ни для чего, потому что она так и не позвонила. Не ответила она и на письмо с новым контрактом.

– Ты говоришь как пятнадцатилетний мальчик, который только что познакомился с девушкой, – сказал Джастин серьезным голосом, который совсем не шел ему, когда дело доходило до шуток. Я не мог не рассмеяться, потому что это было правдой, даже если я никогда не собирался признавать это вслух. – Она тебе не перезвонила?

– Нет. Никто не хочет мне звонить, видите ли.

– Это потому, что ты невыносим.

Я ударил его по плечу – и он издал смешной стон, который заставил нас рассмеяться. На самом деле мы смеялись весь вечер, и каждый раз, когда Джастин думал об уходе, я убеждал его остаться еще немного и повторить заказ. Не хотелось оставаться одному. Не хотелось идти домой, потому что там я думал, вспоминал и немного умирал в тишине.

Я глубоко вздохнул, и он слегка пихнул меня.

– Взбодрись, – сказал он. – Мы должны праздновать то, что она согласилась подписать контракт. – У Джастина сверкали глаза и было глупое выражение лица, которое указывало на то, что я позволил ему выпить слишком много.

– Да, это уже что-то, полагаю.

– Она не будет ненавидеть тебя вечно, Аксель.

Ага, легко было так говорить, не зная Лею. Проблема была в том, что никто не знал ее лучше меня: ее привычку открываться и отдавать все или, наоборот, закрываться и смотреть на тебя с холодностью, от которой волосы вставали дыбом. Потому что с Леей никогда не было ничего полусерьезного; она была эмоциональной, импульсивной, одной из тех людей, которые, когда чего-то очень хотят, идут к этому и борются до последнего. Такая особенная. Такая не похожая на меня…

– Подожди, я сейчас вернусь.

Я встал и пересек помещение, направившись к туалету. В центральном зале было полно людей, которые общались и танцевали под разноцветными гирляндами. На фоне играла спокойная музыка, как и в большинстве мест вдоль пляжного берега.

Когда я вернулся, Джастина уже не было.

Я закатил глаза, взял мохито, все еще стоявший на барной стойке, и пошел бродить по окрестностям, пытаясь найти его. Я поприветствовал нескольких знакомых и развеял сомнения двух туристок, чьи намерения, похоже, не ограничивались тем, чтобы узнать немного больше о Байрон-Бей, потому что мне пришлось взять одну из них за руку, чтобы остановить ее от нападения на несчастные пуговицы моей рубашки, которая и так была уже наполовину расстегнута.

Я отошел от них, как только увидел на террасе брата. Подойдя к нему, я увидел, что он немного пошатывается.

Он разговаривал с юношей.

– А какой в них шоколад? – спрашивал у того Джастин.

Я был в шоке, когда понял, что парень пытается продать ему кексы с марихуаной.

Мне пришлось использовать все свое самообладание, чтобы не разразиться смехом.

Я обнял брата за шею:

– Джастин, это не то, что ты думаешь…

– У меня кафе. Мы делаем выпечку.

Парень слегка нахмурился:

– Если ты хочешь шоколад вместо травы, у меня есть друг, который…

Я прервал его, пытаясь разрулить ситуацию.

– Он ничего не хочет. Просто перебрал.

– Конечно хочу! – воскликнул Джастин. – Дай мне одну штучку.

– Джастин, не советую тебе делать это.

Я колебался, пока он платил за кекс, а уже через секунду сунул его в рот и жевал, не потрудившись сомкнуть губы. Парнишка испарился в поисках новых клиентов, а я лишь сдержал улыбку и сделал глоток мохито, прислонившись спиной к одной из колонн террасы.

– Это великолепно, – пробормотал Джастин.

– Что за молодость у тебя была?

– Что ты имеешь в виду? – Он посмотрел на меня.

– Я о том, какого хрена ты вообще делал в молодости, раз никогда не пробовал эти кексы?

Не секрет, что в Байрон-Бей употребление марихуаны во всех ее видах и формах было довольно широко распространено. Иногда у меня возникало ощущение, что мой брат живет на другой, мать ее, планете или что-то в этом роде. Я похлопал его по спине, когда он поперхнулся.

– Да все как обычно. Тусил с Эмили.

Я позавидовал ему на мгновение. Если бы мы с Леей встретились, когда нам обоим было по шестнадцать, я бы, наверное, тоже не слишком интересовался тем, чтобы пробовать всякое дерьмо или засиживаться допоздна в барах. Потому что, конечно, был бы слишком занят, любуясь ею и трахая ее ночами напролет.

Ох, черт. Сглотнул и вздохнул.

– Через несколько минут ты начнешь чувствовать себя странно, – объяснил я. – Поэтому, ради твоего блага и ради сохранности твоих яиц, я позвоню твоей жене и скажу ей, что ты плохо себя чувствуешь и сегодня ночуешь у меня.

Он проигнорировал меня и начал танцевать под песню, подняв руки вверх. Группа девушек последовала его примеру, они смеялись и танцевали вокруг него, как будто это было невероятно весело – наблюдать, как парень, вероятно, один из тех, что гладят брюки, выставляет себя на посмешище.

Я на секунду выпустил его из виду, чтобы позвонить Эмили, которая тут же пожелала узнать, в какие такие неприятности попал ее муж.

В итоге я сказал ей правду.

– Ну, ему не помешало бы немного развлечься, – ответила она.

– Тебе когда-нибудь говорили, что ты потрясающая?

– Не подлизывайся ко мне, Аксель, я хорошо тебя знаю.

– С тобой мне не нужно притворяться.

В конце концов мы решили, что будет лучше, если близнецы не увидят его таким, поэтому, вернувшись в зал, я разыскал его и ухитрился утащить из компании. Джастин протестовал, но в итоге сдался, когда я подтолкнул его к выходу. Мы шли обратно к моему дому по неасфальтированной дорожке. Джастин шатался, громко говорил первое, что приходило ему в голову, и опирался на мое плечо всякий раз, когда чувствовал одышку. Когда мы переступили порог и он мертвым грузом рухнул на диван, я понял, что давно так хорошо не проводил время, – кто бы мог подумать годы назад, что мой брат окажется таким потрясным компаньоном для вечеринки? Я вышел на террасу, лег на деревянный пол и зажег сигарету. Было раннее утро, и все, о чем я мог думать, – она и как сильно я хочу увидеть ее снова. Я восторженно созерцал дым, уносящийся в звездное небо. Мне было интересно, что Лея делает в этот самый момент, и я заставил себя остановиться, представив ее в объятиях другого мужчины на помятой простыни, потому что это было больно, слишком больно…

– Что делаешь?

Я повернула голову, Джастин лег рядом со мной.

– Ничего. Думаю. Как ты себя чувствуешь?

– Расслабленно. – Я сдержал смех. – А о чем думаешь?

– О ней…

– Ты раньше был другим.

– Да.

– А может, ты всегда был таким, но не знал об этом, пока не появился нужный человек. Хотя это нелогично, ведь она всегда была рядом, но…

– Не напрягайся.

Какое-то время мы молчали. Потом я достал из кармана телефон и поискал ее имя в списке контактов.

– Ты чего делаешь? – Джастин нахмурился.

– Собираюсь написать ей сообщение.

– Какое сообщение?

– Такое, в котором говорится, что если она не ответит и мы не встретимся в один прекрасный день для подписания контракта, то я возьму на себя смелость неожиданно появиться у нее дома.

– Уверен, что это хороший вариант?

– Нет, но она не оставляет мне ничего другого.

Я нажал кнопку отправки, а затем вернул взгляд к звездам, которые словно подрагивали. Уже не в первый раз я чувствовал, что должен подтолкнуть Лею и затянуть веревку, потому что знал, что, если не сделаю этого, она убежит. И это было так страшно…

Я уже проходил это однажды и не хотел повторить этот опыт и отпустить ее. Когда я ее увидел, все вернулось с новой силой, как будто воспоминания были немного притуплены до того момента. Я не общался с Леей около трех лет, и вдруг теперь мысль о том, что я не услышу ее в течение недели, стала невыносимой. И это был путь, с которого я не мог свернуть.

28. Лея

Телефон завибрировал. Я отложила кисточку и вздрогнула, увидев его имя на экране. Прочла сообщение – угрозу, скрытую в этих словах, которые казались обычными, но не были таковыми.

Глубоко вздохнула.

Был вечер пятницы, а я все еще сидела на чердаке и рисовала то, чему даже не могла дать название, потому что это были просто дрожащие мазки, взрыв насыщенных красок, крик, вложенный в холст. Я взвешивала варианты, потому что часть меня все еще отказывалась позволить Акселю ворваться в мою новую жизнь, и я знала, что, как только я подпишу бумаги, он тут же проскользнет внутрь.

Но и шаг назад я сделать не могла.

29. Аксель

Я поднялся по ступенькам дуплекса и постучал в дверь ее комнаты. Стал нетерпеливо ждать. Лея написала мне сообщение с предложением встретиться в понедельник в перерыве между занятиями – явно специально, лишь бы не затягивать нашу встречу. Я согласился, потому что… ну, потому что я бы согласился на все, о чем бы она меня ни попросила. Кого я обманывал? Я был по уши в дерьме.

Лея открыла дверь. Она посмотрела на меня и отвернулась.

Я вошел к ней в комнату и осмотрел каждый уголок, когда она закрыла за собой дверь. Ожидал увидеть какую-нибудь из ее работ, но стены были пусты. Зато ее стол был завален книгами и прочими учебными материалами. Я подошел ближе, чтобы получше рассмотреть рисунок углем, торчавший между несколькими листами, но она грубо отодвинула его от меня, стоило мне дотронуться до него пальцами.

– Ничего не трогай, – прошептала она почти беззвучно.

Я наблюдал за движением ее горла, и мне захотелось поцеловать ее прямо туда, в эту впадинку на коже, которая, как я всегда думал, предназначена для моих губ.

– Ладно, хотя ты знаешь, что прикосновения – одна из моих специализаций.

Лея просверлила меня взглядом. Я улыбнулся, потому что предпочитал такую реакцию безразличию. Этого было достаточно, чтобы снова пробудить в ней хоть какие-то чувства, пусть даже гнев.

– У меня мало времени, Аксель.

– Хорошо, – глубоко вздохнул я.

30. Лея

Я заставила себя тяжело сглотнуть, чтобы убрать комок в горле, когда он сел на мою кровать и открыл папку.

Он протянул два сшитых контракта.

– Один – для меня, другой экземпляр твой.

– Хорошо. Могу я взглянуть на них?

– Конечно. Тороплюсь здесь не я.

Я чуть не закатила глаза, но в последний момент сдержалась потому что знала Акселя и знала, чего он хочет: спровоцировать меня, заставить беспокоиться. Я села в кресло перед столом и стала молча читать. Подняла голову, лишь когда краем глаза увидела, что он лежит на кровати. На моей кровати. Я вздохнула, чувствуя себя неловко, потому что мысль о том, что этой ночью мне придется обнаружить, что простыни пахнут им, была выше моих сил. Я убрала прядь волос за ухо, чувствуя, как с каждой секундой комната становится все меньше и меньше, как будто Аксель сжимает стены одним своим присутствием, до такой степени, что его мужской запах окутывает меня и переносит в другое место: море, солнце, соль…

И вот я уже переворачивала страницы, почти не читая, лишь бы поскорее добраться до последней, чтобы поставить подпись и не дать встрече затянуться.

– Вот и всё. Вот, – протянула я ему экземпляр.

– Согласись, это было не так уж сложно?

На кончике моего языка заплясало «заткнись», но мне удалось проглотить его, потому что я не хотела доставлять Акселю радость тем, что попалась на его удочку. Что ему было знать о трудностях? Что ему знать о всех тех ночах, когда я плакала, засыпая в той самой кровати, где он разлегся? Что ему было знать о чувствах, о верности им, о борьбе за что-то, даже если это нелегко?

– Мне пора идти, – сухо сказала я.

– В университет? – спросил он.

– Да. – Выходя, я заперла дверь.

– Я пойду с тобой, – бросил он.

Я остановилась посреди ступенек, держась за деревянные перила, и оглянулась на него через плечо. Он косо улыбнулся мне. Мне захотелось стереть эту улыбку.

– Ты не можешь этого сделать.

– Почему?

– Потому что я не хочу.

Я продолжила спускаться и дошла до площадки. Я была благодарна ветру, который в тот день подул, едва я вышла на улицу, потому что почувствовала, как Аксель не только сжимает пространство, но и вбирает в себя воздух вокруг меня. Я направилась в сторону университета, по крайней мере, пока он не преградил мне путь, встав передо мной и положив руки мне на плечи.

– В чем проблема? – спросил он.

– Аксель, не усугубляй ситуацию…

Даже произнесение его имени оставило горькое послевкусие во рту. «Аксель». Эти звуки, которые, казалось, всегда преследовали меня. «Аксель». Вся жизнь, собранная в одном человеке. Я глубоко вздохнула, собираясь с силами, когда он наклонился ко мне ближе.

– Я знаю, что это нелегко, – прошептал он.

– Тогда не усложняй.

– Дело в том, что нам придется работать вместе, и я не могу терпеть, когда ты так смотришь на меня, Лея. Нам бы, не знаю… поговорить об этом. Или заключить перемирие. Все, что тебе будет необходимо.

Мое сердце бешено колотилось. «Поговорить». Нет, я не была готова, потому что это означало бы порыться в пыльных ящиках, которые я заперла, и мысль об этом приводила меня в ужас. Потому что не было ни одной конкретной вещи, о которой мы должны были договориться, это было все, это были отношения на всю жизнь, которые внезапно разрушились, и я все еще наступала порой на мелкие осколки, которые не успела подобрать с пола.

Жизнь продолжала кипеть, люди проходили в нескольких метрах от нас, но на считаные секунды, когда мы посмотрели друг на друга, мир как будто полностью замер.

– Перемирие, – сумела прошептать я.

Аксель сделал шаг назад. Даже не знаю, отразилось на его лице разочарование или облегчение. Возможно, и то и другое.

Я ускорила шаг, и Аксель последовал моему примеру, идя рядом со мной. Мы не разговаривали. Это были десять минут, которые казались вечными и невыносимо быстрыми одновременно. Его присутствие не давало мне покоя, его рука была так близко от моей, твердость его шагов, его спокойное дыхание…

– Мы пришли. – Я остановилась перед воротами университета.

– Все по-прежнему. – Аксель окинул взглядом сады, а затем опустил глаза, чтобы встретиться с моими. – Скажи, в какой день ты можешь организовать мне посещение студии.

– Пока не знаю…

– Лея…

– В пятницу, наверное.

– Наверное или точно?

Я ненавидела, когда он давил, и давил, и давил. У Акселя это получалось очень хорошо. Он был не из тех, кто знает, когда нужно отступить или промолчать, нет, он шел до конца, но только в определенных ситуациях, не когда дело касалось его самого.

– Точно. Я ухожу с занятий в пять.

– Я буду ждать тебя прямо здесь.

– Ладно. – Я ушла, не попрощавшись.

31. Лея

Лэндон сделал глубокий вдох и устало потер челюсть. Мне было невыносимо видеть его таким, ведь он всегда выглядел веселым и жизнерадостным, одним из тех, кто склонен считать стакан наполовину полным.

Я села на другой конец дивана.

– Что ж, в пятницу он придет к тебе в студию, – повторил он.

– Да, это… это по работе.

Он опустил взгляд на свои руки.

– Черт, Лея, это просто то, что…

– Я знаю, – оборвала я его. – И мне жаль.

– Если бы ты хотя бы позволила мне тоже посмотреть на нее…

– Может быть, когда-нибудь потом.

Тогда это был не вариант. Если бы я могла, я бы не позволила Акселю ступить на мой чердак, но по какой-то причине мне не было так неприятно от мысли, что он это сделает. Может быть, потому, что в каком-то смысле Аксель уже видел меня всю, с тысячи разных сторон, без плаща, который мог бы меня защитить. Мне больше нечего было скрывать. Это показало мне, что в прошлом я ошибалась. Потому что когда ты открываешься перед другим человеком, ты становишься прозрачным в его глазах. А когда ты отдаешь все, ты опустошаешься до конца. Я не хотела повторять эту ошибку. За то время, что я была с Акселем, я так сильно не думала о происходящем, что ничего не держала в себе, я не отдавала ему свое сердце понемногу, нет, я отдавала ему все с закрытыми глазами и без колебаний. И ровно противоположное я испытывала с Лэндоном.

С ним все было по-другому. Путь, по которому мы шли короткими шагами, в спокойном, но безопасном темпе, словно поднимались по ступенькам, держась за перила. Я не чувствовала себя неустойчиво, как это было с Акселем, когда я опасалась после каждого поворота споткнуться или потерять равновесие. Я держала контроль в своих руках и боялась снова его отпустить.

– Иди сюда. – Лэндон обнял меня.

– Прости, что все так сложно.

– Мы привыкнем к этому. Это будет отличная возможность для тебя, я уверен. Забавно, ведь всего пару ночей назад мне это снилось: что ты преуспела, а твои картины попали в лучшие галереи мира.

Я оторвала голову от его груди, чтобы посмотреть на него.

– Почему ты так добр ко мне? – простонала я.

– Потому что я твой лучший друг.

– Ты гораздо больше, чем это.

Я уткнулась лицом ему в шею; не знаю, как долго я там пролежала, ощущая теплое, уютное соприкосновение кожи его шеи с моей щекой. Лэндон был твердой опорой, и я кружилась вокруг него, не в силах отодвинуться достаточно далеко, потому что боялась упасть.

Наверное, первая любовь всегда полна недостатков и неуверенности, но она также особенная и волшебная. Потому что, когда ты узнаешь, каково это – влюбиться, ты еще не готов чувствовать все эти эмоции, охватывающие тебя, не говоря уже о том, чтобы управлять ими. Поэтому ты просто чувствуешь, ты любишь, ты бросаешься в это. Вы едете без тормозов, потому что еще не знаете, что в конце дороги есть стена, о которую вы разобьетесь. Проблема в том, что потом вы узнаёте. Когда вы снова чувствуете покалывание, вы вспоминаете, что с вами произошло, боль от удара, поэтому вы решаете сбавить скорость, но, конечно, это имеет свои последствия: размышления против импульсивных действий, спокойствие против интенсивности. И вы начинаете видеть серые тона в том, что когда-то было ярким и красочным.

Потом я помогла Лэндону навести порядок на кухне перед уходом. После того как утром я выбежала из комнаты с Акселем на хвосте, мне и в голову не пришло захватить книги на следующий день на случай, если я соберусь провести ночь в квартире Лэндона. Поэтому, хотя у меня и не было желания оставаться одной, я попрощалась с ним и пошла домой – мне хотелось прогуляться и развеяться.

Придя, сразу же приняла душ. Я долго стояла под горячей водой и концентрировалась на этом ощущении, на том, как расслабляются мои мышцы и уходит напряжение всего дня. Во время занятий я отвлеклась, думая о том, как безумно то, что Аксель проводил меня до ворот университета несколько часов назад, вот так просто, после трех лет несуществования друг для друга.

Но с ним все было по-другому. Иначе. Нелогично. Может быть, поэтому мне было так трудно понять его, ведь мы по-разному мыслили. Я была неспособна чувствовать или думать о чем-то и не делать этого или не кричать об этом вслух; иначе я пропускала импульс, первое бурление эмоций. Он – напротив. Он мог сдерживать больше. Мог взять те же эмоции и оставить их на антресоли или зарыть где-нибудь, а потом… жить дальше.

Я вышла из душа, оставляя за собой мокрые следы, потому что забыла захватить полотенце. Достав одно из шкафа, я вытерлась и переоделась в удобную пижаму, после чего расчесала волосы и оставила их сушиться. Посмотрев на себя в ростовое зеркало, все еще прислоненное к одной из стен, я снова подумала о том, что мне нужно подстричь волосы, потому что они слишком отросли. Затем легла в постель. И тут почувствовала его запах. Почувствовала его.

Прижавшись щекой к подушке, я ощутила, как на глаза наворачиваются слезы. Я зажмурилась, чтобы не дать им потечь. Я медленно вдыхала, унося с собой этот запах… Я подумала о ракушке, которая все еще лежала у меня в кармане, той самой, которая помогала мне засыпать в течение первых месяцев, но я сопротивлялась желанию разыскать ее. И я знала… знала, что должна встать, сорвать эти чертовы простыни, положить их в мешок для грязного белья и взять новые из комода. Джорджия подарила мне три разных комплекта год назад, так дальновидно заметив: «Конечно, Оливер не думает о таких вещах», и она была права.

Но по какой-то причине я этого не сделала. Я замерла, сдерживая слезы, чувствуя его запах рядом с собой и вспоминая, как хорошо было видеть его в своей жизни: показывать ему каждую созданную мной картину, приглашать его на свои дни рождения, видеть, как расслабленно он улыбается или как наши глаза встречаются в разгар воскресной семейной трапезы…

Я скучала по своей прежней жизни. Я скучала по всему. По моим родителям. По Нгуенам. По тому, что мы были семьей. Просыпаться каждое утро в Байрон-Бей и смотреть на голубое небо, такое голубое…

32. Аксель

Я пришел на полчаса раньше, поэтому прислонился к ограде главных ворот университета и ждал, любуясь сплетением облаков, пронзивших свинцовое небо. Не спал всю ночь, из-за этого болела голова, но я настолько привык к такому состоянию, что даже не подумал выпить таблетку перед выходом из дома, хотя потом пожалел: хотел, чтобы все было правильно, хотел быть готовым на сто процентов, как только войду в ее студию.

Впервые я понял Сэм.

Я понял, с каким нетерпением она ждала каждого художника, чтобы узнать, над чем они работали последние несколько месяцев; она говорила, что это волшебно, как будто смотришь на целый мир, заключенный в четырех стенах. И мне ничего не хотелось так сильно, как увидеть мир Леи среди красок и мазков.

Я заметила ее вдалеке, когда она рассеянно шла по дорожке, окаймленной кустами. Она была в наушниках и казалась погруженной в раздумья; потертые шорты обнажали ее длинные ноги, которые когда-то обхватывали мои бедра каждый раз, когда я погружался в нее. Я глубоко вдохнул и попытался отогнать эти воспоминания, потому что в тот момент мы были так далеки от них… казалось, что они принадлежат другим людям, не нам.

Подняв глаза, она увидела меня. Подошла к стене, не спеша сняла наушники, а я наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, хотя знал, что этот жест ей не понравится. Я заметил, что ее ногти были немного обкусаны, а в глазах читалось беспокойство.

– Обещаю, что все будет не так ужасно, как ты думаешь, – прошептал я. – Я только быстро посмотрю, нам не обязательно делать сегодня все.

– Нет, давай покончим с этим как можно скорее.

Я понимал, что она старается не проводить со мной много времени, но от этого ситуация не становилась менее поганой. Я засунул руки в карманы и последовал за ней. Мы молча прошли еще несколько кварталов, пока не достигли старого здания высотой, казалось, всего в три этажа. Лея достала из портфеля ключи и отперла дверь. Лифта не было, поэтому мы поднялись по лестнице. Я сразу почувствовал запах краски, а когда мы попали в студию, то он усилился, а вскоре заполнил все пространство. Я глубоко вдохнул, потому что этот запах был связан с воспоминаниями: Дуглас, она, мои забытые мечты, целая жизнь, сконцентрированная в чем-то невидимом.

– Извини, здесь небольшой бардак, – сказала Лея, подбирая с пола пустые тюбики и пару испачканных тряпок.

Я не ответил, потому что был слишком поглощен попытками впитать все, что видел вокруг себя. Лея отвернулась, когда я шагнул вперед, чтобы подойти к ряду картин, прислоненных к одной из стен. Не знаю, казалось так из-за нее, из-за покатого потолка и деревянного пола или из-за цветового потопа, заполнившего студию, но этот чердак был… волшебным. Я трепетал, изучая каждую деталь, глядя на силу, которой обладали холсты, несмотря на то, что некоторые картины сильно отличались от других, потому что она, вероятно, писала их в разное время.

– Сколько времени тебе нужно?

Я обернулся на звук ее дрожащего голоса.

Лея сидела в круглом черном кресле в дальнем от меня углу. Она выглядела такой беспомощной, что на несколько секунд я увидел в ней ту маленькую девочку, которая росла у меня на глазах. Я улыбнулся ей, стараясь успокоить.

– Это долгий процесс, я должен оценить каждую работу в отдельности и рассортировать их по стилю, но, если хочешь, как уже говорил, могу вернуться в любой другой день.

– Нет, хорошо, у меня просто… появилась идея.

Я кивнул, желая, чтобы она расслабилась: все еще помнил время, когда она с радостью показывала мне каждую картину и позволяла быть частью ее совершенствования. Как давно все это было. Как сильно все изменилось.

Некоторое время я оглядывался вокруг, чувствуя странное покалывание на коже: по какой-то причине это казалось более интимным, чем мысль о том, чтобы раздеть ее прямо здесь, на чердаке. Мне было видно ее. Мне была видна боль в пятнах краски, невысказанные слова, эмоции в каждой линии, смятение, надежда, ностальгия, храбрость, остатки прошлых времен, ропот того, что было дальше.

Я стоял посреди чердака, затаив дыхание. Голова моя почти касалась потолка. В тот момент, когда весь мир замер, я обратил внимание на холст, спрятанный в углу, как раз там, где потолок становился ниже. И нечто необъяснимое потянуло меня к нему. Я двинулся вперед, полный решимости.

– Аксель, нет…

Но я не слышал ее, не мог слышать, потому что был настолько поглощен своими эмоциями, тем, что чувствовал, что не воспринимал ничего другого. Потому что войти в ее студию было все равно что получить удар кулаком в лицо, увидеть все сразу, какой была Лея в эти три года моего отсутствия, объять каждый момент, когда я не был с ней, через след, который она оставила…

И я не останавливался, пока не дошел до холста.

И, развернув его, задохнулся.

Потому что это были мы… наш кусочек моря…

Я был готов разрыдаться, как чертов ребенок. Я опустился на колени и провел пальцами по небу, ощущая слои краски, времена, когда я поправлял ее; я хотел процарапать поверхность, чтобы узнать, что под ней, какой была первая версия… потому что перед моими глазами было небо фиолетового и синего цвета, темных, насыщенных оттенков. Это была буря. Я подумал, не так ли чувствует себя Лея, вспоминая, какими мы были, и я ненавидел эту вероятность, потому что для меня это все еще было чистое голубое небо… самое красивое небо в мире.

Черт. У меня дрожали руки. Я положил холст и медленно поднялся. Живот свело, когда я повернулся.

Я обнял ее. Обнял так крепко, что испугался, как бы не сделать ей больно.

И Лея, как всегда, меня удивила, прижавшись ко мне и обняв за шею, ведь этого не было ни в одном из трех вариантов, которые я представлял несколько секунд назад. Я зарылся лицом в ее шею, а она прижалась к моей груди, издав задыхающийся всхлип, и ее тело задрожало. Я хотел раствориться в ней. Забрать ее боль с собой. Я закрыл глаза, чувствуя так много, чувствуя так много ее… что подумал, как мне вынести то, что я остался в ее объятиях, дыша на кожу ее шеи.

Не знал, что объятия могут быть больше, чем поцелуй, больше, чем любое признание, больше, чем секс, больше, чем все. Но это было так.

Я гладил ее волосы одной рукой, не отпуская.

– Вот и все, милая, успокойся…

– Я так тебя ненавидела, – прошептала она, ее лоб все еще прижимался к моей груди.

Я почувствовал, как дрожат, черт возьми, мои колени. Глубоко вздохнул.

– Так же сильно, как и скучала по тебе…

Меня охватило теплое чувство. Я продолжал держаться за нее, не готовый выпустить и упустить ее снова, поэтому сосредоточился на мягком прикосновении ее волос к моей щеке и ощущении изгибов ее тела, вписывающихся в мои, как будто эти углубления принадлежали ей и она претендовала на них как на свои собственные. Это был идеальный мираж. И эфемерный.

Осознав это, я медленно отстранился от нее. Прежде чем она успела отвернуться или убежать от меня, я обхватил ее лицо и вытер слезы, проведя пальцами по ее глазам. Держал, чтобы заставить ее посмотреть на меня. Я вздохнул.

– Я хочу облегчить тебе задачу, Лея. Я знаю, что между нами многое произошло, но если ты позволишь мне вернуться в твою жизнь, я обещаю, что постараюсь не заставлять тебя жалеть об этом. Милая… – простонал я, когда она отвела взгляд, и погладил ее щеку ладонью. – Я не собираюсь просить тебя о том, чего ты не хочешь мне дать.

Глаза Леи были яркими и влажными.

– Почему сейчас? Почему ты вернулся?

– Потому что в тот день, когда Оливер сказал мне, что ты собираешься участвовать в выставке, я думал, что умру, если не стану свидетелем этого момента. Я должен был быть там, Лея. Не хотел портить тебе вечер, но мне чертовски нужно было это увидеть. Кроме того, рано или поздно это бы случилось, и ты это знаешь.

– Я давно заперла эту дверь, – ответила она.

– Но, может быть, так и не выбросила ключ?

Лея подошла к креслу и взяла свою сумку.

– Мне нужно подышать свежим воздухом.

– Я займусь работой, – ответил я.

33. Лея

Я закрыла глаза, выйдя на улицу. Сделала вдох. Выдох. Я старалась сохранить спокойствие, сосредоточившись на том, чтобы чувствовать, как воздух медленно входит и выходит. Как я и предполагала, мне понадобилось всего несколько дней, чтобы рухнуть перед Акселем.

Когда мы встретились в галерее, я была настолько скованна, что едва уловила момент. Несколько недель спустя, в кафетерии, мне удалось сохранить самообладание, несмотря на напряжение. В тот день, когда он появился в моей комнате, я немного упала духом, особенно когда, вернувшись вечером, обнаружила, что постель все еще пахнет им. А потом… потом земля затряслась под ногами, когда я наблюдала за ним на чердаке, рассматривающим всё тем любопытным, острым взглядом, который, казалось, видел больше, чем картины могли показать. Я осталась без воздуха в груди, ощутив его руки, обхватившие меня, и его тело, прижатое к моему.

Я хотела бы сдержаться, как он, и оставить свои чувства при себе, но не смогла. Потому что это было именно так. Я ненавидела его, да, но и скучала по нему.

Казалось почти противоестественным, что эти два чувства оказались способны сосуществовать, но каким-то извращенным образом они сосуществовали. Потому что я ненавидела последнюю часть нашей истории, часть, где я обнаружила, что Аксель не был тем парнем, которого я, как мне казалось, знала, а имел гораздо больше слоев, некоторые из них были полны трусости и того, что он задвигал на второй план. Я все время вспоминала последние слова, которые он произнес перед тем, как я выбежала из его дома посреди ночи. Я чувствовала себя ребенком, слыша в мыслях собственный голос, говорящий ему: «Ты не способен бороться за то, чего хочешь». А потом его голос затопил все – террасу, то раннее утро, мое сердце: «Тогда, быть может, я не так уж сильно этого хочу».

Я не желала иметь ничего общего с тем Акселем. Ничего.

Но хотелось знать о другом, о том, кто был моим другом и моей семьей, у кого я не просила больше, чем он мог мне дать, потому что не нуждалась в этом. Мне очень не хватало того Акселя. Его шуток, его улыбок и хорошего настроения. Его присутствия в моей жизни.

Проблема заключалась в том, что было трудно разделить эти две части, поскольку иногда они смешивались, как две капли краски разных цветов, при соединении образующие новый оттенок, с которым я не знала что делать.

Я несколько раз обошла квартал в неторопливом темпе.

Когда мне стало спокойнее, я повторила свой путь, но вместо того чтобы вернуться на чердак, зашла в кафе на той же улице и села за один из столиков в глубине. Заказав латте, я достала из сумки блокнот с конспектами занятий и начала просматривать их.

Телефон зазвонил почти час спустя.

Это был Аксель. Я перевела дыхание и взяла трубку.

– Ты где? – спросил он.

– Внизу, в кафетерии.

– Иду туда, – сказал он и сбросил звонок.

И через пять минут Аксель сидел напротив меня, облокотившись о деревянный стол, с задумчивым видом решая, что выпить. Официантка ждала, с интересом наблюдая за ним; я уже забыла, какую реакцию может вызвать Аксель, если ему приспичит.

– Каков вегетарианский сэндвич?

– Пока никто не жаловался. – Она улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ.

– Тогда мне один. И чай со льдом. Спасибо.

– Не за что, – подмигнула она.

Официантка ушла, а я подняла бровь.

– Я не собиралась задерживаться… – уточнила я, хотя не думала, что в этом будет необходимость, учитывая, что моя чашка кофе уже опустела.

– Я еще не закончил с картинами.

– Как долго ты еще будешь в студии?

– Довольно долго. Лея, мне нужно упорядочить работы, в чем ты должна мне помочь, а также оценить их, хотя для этого мне понадобится мнение Сэм; не волнуйся, я уже сделал несколько фотографий. И еще нужно выбрать некоторые картины для галереи. У тебя может быть свое мнение на этот счет.

– Что ты имеешь в виду?

– Есть ли особенные для тебя картины?

– Полагаю. Что касается произошедшего…

– Нам не нужно об этом говорить, Лея.

Я знала, что с Акселем молчание значит больше слов, но мне нужно было заложить прочный фундамент, прежде чем двигаться дальше.

– Ты действительно собираешься облегчить мне жизнь?

Его взгляд пронзил меня. Я вздрогнула.

– Да. А ты мне?

– Я? Я всегда облегчала тебе жизнь…

– Как ты ошибаешься, Лея.

Официантка вернулась и принесла сэндвич и чай. Аксель откинулся на спинку стула, вздохнул и расслабленно откусил пару кусков, как будто за минуту до этого мы не говорили о нас, обо всем.

Я сосредоточилась на деревянных узорах столешницы.

– Так, значит… ты с кем-то встречаешься, – хрипло прошептал он.

Я подняла на него взгляд и просто кивнула.

– Хорошо. Рад за тебя. – Он глубоко вздохнул и встал, допив чай одним глотком. – Хочешь, дай мне ключи? Я могу зайти позже и вернуть их, если тебе не хочется ждать здесь.

Я подумала о том, как это освободило бы меня – пойти прогуляться и не входить в студию с Акселем на хвосте, но что-то в его выражении лица заставило меня передумать. Не знаю, что именно. Не было ничего особенного, никаких жестов. На самом деле его лицо казалось почти лишенным какого-либо выражения, и все же…

– Нет, я пойду с тобой, – ответила я.

Скрип ступеней был единственным звуком, который сопровождал нас, пока мы поднимались на чердак. В этот раз я оставалась рядом с ним, пока он фотографировал каждую картину с разных сторон и распределял их по трем группам.

– Хорошо, что их легко отличить друг от друга. Вон те – более темные, более чувственные. Те, что на другой стороне, более светлые. А остальные… ну, я не совсем уверен, как их классифицировать, – добавил он, остановившись на последней группе.

Именно туда он определил картину, на которой был изображен наш кусочек моря. Были и другие, о некоторых из них я и сама не знала, что они символизируют, но просто как-то почувствовала необходимость и желание написать их.

– А с ними что? – спросила я.

– Ничего, но они меня не интересуют.

Я слегка моргнула от удивления.

– Не понимаю. Ты сказал, что я хороша.

– Конечно, но среди всего, что ты делаешь, есть вещи получше и похуже, тебе не кажется? – Я заметила, что он старается быть мягким, будто мое эго сделано из стекла, и это меня немного обеспокоило.

– А вот эта… – Он поднял холст с морем. – Я хочу купить ее. Назови свою цену.

Я открыла рот. И снова закрыла. Нахмурилась.

– Ты с ума сошел? – простонала я.

– Нет. Мне нравится. Повешу на кухне.

– Аксель, не шути с этим, – взмолилась я.

– Я не шучу, Лея. Назови сумму.

Вот он, обычный Аксель, тот самый, который мог расстроить меня всего тремя-четырьмя словами. Даже если он и пытался «облегчить» мне жизнь, всё всегда становилось еще сложнее. Я старалась не поддаться ему, остаться на плаву.

– Можешь забрать ее. Бесплатно.

– Уверена? Чем обязан такой чести?

– Моему желанию, чтобы ты сейчас заткнулся, – ответила я. – И еще тому, что это подарок. Ну, знаешь, в честь нашего перемирия. Что-то символическое.

Аксель улыбнулся; я успела заметить ямочку на его правой щеке, прежде чем он повернулся и поставил картину у двери. Затем он снова переключил свое внимание на остальные работы, задумчиво прохаживаясь по чердаку.

– Можно задать вопрос?

– Смотря что ты хочешь узнать.

– Мне любопытна девушка на картине. – Он щелкнул языком. – Сердце, которое она держит, ей только что вернули или это тот момент, когда она вытащила его из груди?

Я прикусила губу:

– Ей его вернули.

Аксель кивнул, оставив эту работу и указав на несколько других, которые он хотел отнести в галерею. Я тоже решила поучаствовать и выбрала две работы, которые мне особенно нравились. Когда мы закончили, он еще некоторое время рассматривал остальные, те, которые он отнес к группе «не поддающихся классификации». Думаю, по какой-то причине именно они вызывали у него наибольшее любопытство. Видя его стоящим на коленях перед полотнами, я вспомнила одного из тех диких котов, что подходят достаточно близко, чтобы поесть с рук, но в итоге всегда остаются одиночками.

– Кошка по-прежнему появляется?.. – Я хотела сказать «у дома», как будто это место все еще было немного моим.

Аксель посмотрел на меня через плечо:

– Она умерла.

– Что?

– Она была старой.

– Аксель…

– Это было в прошлом месяце. Умерла у меня на руках, она не страдала. Похоронил ее той же ночью.

Я все еще сидела на деревянном полу, скрестив ноги, пока он продолжал свои изыскания. Я поняла, что уже поздно, когда подняла глаза на окно и увидела, что небо уже начало окрашиваться в темный, густо-синий цвет.

– Эти картины – почему ты их написала?

Вопрос застал меня врасплох.

– Не знаю. Что ты имеешь в виду?

– У тебя, вероятно, было какое-то предчувствие. Какая-то причина.

– Нет. – Я пожала плечами. – Я сделала это не думая. Как и остальное. Наверное, идея или чувство просто пришли из ниоткуда – и я выплеснула это на холст.

Аксель кивнул, хотя я знала, что мой ответ не удовлетворил его любопытства. Я помнила, что именно это и гложет его изнутри, не позволяя понять, что рисовать и правда так просто, что нужно лишь отпустить себя, чувствовать, проживать жизнь кистью, которую держишь в руке.

Я встала, услышав телефонный звонок.

Это был Лэндон. Я взяла трубку.

– Я все еще здесь, – сказала я.

– Хочешь поужинать вместе?

– Давай. – Я двинулась к двери, чтобы выйти с чердака, но остановилась, поняв, что разговор не затянется. Лэндон предложил перекусить в мексиканском ресторане в нескольких кварталах от его квартиры. – Да, такос будут в самый раз. Ага, начос тоже. Увидимся.

Когда я повесила трубку, Аксель был уже почти в дверях.

– Не буду тебя больше задерживать, – мягко сказал он.

– Я не хотела… – начала протестовать я.

– Понимаю. Сегодня пятница, – оборвал он меня.

Мы молча спустились по ступенькам. Когда мы вышли на улицу, магазины уже закрылись и вокруг почти никого не было. Тишину разрушали лишь шелест деревьев на ветру и рокот машин вдалеке.

– Что теперь? – нервно спросила я.

Аксель впервые отвел взгляд. Он слегка нахмурился, казалось, что он сосредоточился на линиях на тротуаре и камешке, который задел ботинком.

– Наверное, кто-то из нас должен сказать нечто вроде «было бы неплохо начать все с нуля», но это звучит так нелепо, что лучше придержать. Так что, полагаю, сейчас мы прощаемся, ты пойдешь на ужин со своим парнем, а я прогуляюсь до университета, возьму машину и поеду домой.

Я вздохнула и посмотрела на темное небо.

– Это все… неловко, – сказала я.

– Знаю, – тихо ответил он. – Ненавижу, когда вот так.

– Я тоже. Это ужасно. И странно.

– Придется к этому привыкнуть. – Он говорил в воротник своей рубашки, будто самому себе.

Мы посмотрели друг на друга. Аксель шагнул вперед и снова обнял меня, на этот раз увереннее, крепче, будто хотел запомнить этот момент. Я обвила руками его шею, и мы стояли молча – на случайной улице в тот теплый вечер.

Его теплое дыхание коснулось моего уха.

– Хорошо провести время, милая, – прошептал он, прежде чем внезапно отпустить меня и нежно поцеловать в щеку на прощание.

Я замерла. Я смотрела, как он удаляется в оранжевом свете уличных фонарей, видела, как закуривает сигарету. Затем он исчез за углом. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя, но в конце концов я развернулась и пошла в противоположном направлении.

Январь. (Лето. Австралия)

34. Аксель

В теории моя мать любила меня. В теории.

Потому что ее ледяной взгляд едва ли походил на выражение любви. И тем не менее смотрела она на меня так, что сам ад мог замерзнуть за три секунды. К счастью для меня, папа удерживал ее, обхватив рукой за плечи, жестом, который должен был выглядеть бесстрастным, но на деле в нем чувствовалась некоторая жесткость.

– Как тебе пришла в голову такая идея? Ни с того ни с сего заявиться к девочке на выставку? – Я старался сохранять спокойствие, потому что мне не понравилось, как она произнесла это слово, «девочка», хотя для меня она была далеко не «девочкой». – Мы уезжаем в путешествие, а когда возвращаемся, я оказываюсь в такой ситуации! Вас нельзя оставить одних!

Я постучал указательным пальцем по пустой тарелке:

– В холодильнике есть что-нибудь освежающее?

– Аксель, черт тебя побери! – крикнула она.

К моему ужасу, она последовала за мной, когда я встал и вышел из столовой. Это было воскресенье, родители вернулись накануне, и мы решили собраться вместе пообедать, как в старые добрые времена. Мы не избегали семейных традиций, нет. Я тяжело вздохнул, открыл холодильник и снова закрыл, не найдя ничего интересного. Мама стояла у двери и нервно смотрела на меня.

– Успокойся, – попросил я. – Ничего плохого не произошло.

– Но Лея сказала… что ты будешь ее агентом…

Ближайшим аэропортом был аэропорт Брисбена, и всякий раз, отправляясь в поездку или возвращаясь из нее, мои родители пользовались возможностью встретиться с ней и провести вместе некоторое время.

– Да. В чем проблема?

– После того что ты сделал?

Черт, это было больно. Наверное, время позволяет взглянуть на все под новым углом, и то, что казалось мне недопустимым или плохим, приобрело новые оттенки. Я перестал видеть это в таком свете. И если бы мог вернуться назад во времени… ну, та последняя ночь, когда мы с Леей виделись, имела бы совсем другое завершение. Я бы поцеловал ее, потом взял бы на руки и отнес в свою постель, чтобы заняться с ней любовью и обсудить наши планы на будущее, отношения на расстоянии, пока она не окончит колледж. Оливер понял бы меня, как это и произошло позже, когда он переехал, а месяцы и годы сгладили бы ситуацию. То же самое касается и моей семьи. Мне следовало просто стоять на своем и рискнуть ради того, чего я хотел.

А хотел я именно ее, почти иррационально.

Но ничего из этого я не сделал, это была просто параллельная реальность, которая никогда не станет правдой, ведь я и пальцем не пошевелил, пока Лея покидала мою жизнь. Она боролась, она искала меня, приходя ко мне домой рано утром, она пыталась убедить меня, что мы стоим всего, она плакала у меня на глазах, не скрывая слез, а я делал… ничего. Так было всегда. Ничего. Стоял на месте, не решаясь шагнуть вперед. Или хотя бы назад. Вот так я теперь чувствовал себя застрявшим в глуши, скованным самим собой.

– Я не сделал ничего плохого, – ответил я.

– Явился туда без предупреждения!

Я схватил ее за руку, чтобы она остановилась и прекратила ругаться. Мама замолкла.

– Я не сделал ничего плохого. Раньше. Три года назад.

– Аксель… – Она смотрела на меня со смесью нежности и разочарования. – То, что произошло, было неправильно. Лея была еще ребенком, и она едва преодолела очень сложную ситуацию.

Я почувствовал, как напряглась челюсть. Я сделал глубокий вдох:

– Ты понятия не имеешь о том, через что прошли мы, пока она жила со мной. Легко судить о чем-то со стороны, не пытаясь понять. Я просто… влюбился. Я никогда не думал, что это случится, но это случилось. И то, что у нас было, было настоящим.

Я сразу же отстранился. Никогда не разговаривал с мамой таким тоном, потому что обычно с ней я проводил день в шутках, ворчании или иронии. Даже после того, что случилось, я не сказал ей ни слова; она просто накричала на меня, и я принял это, потому что думал, что заслужил.

– Аксель, милый…

Я позволил маме обнять себя.

Джастин и близнецы пришли на кухню, и поговорить больше нам не удалось, чему я был даже рад: мне не слишком нравилось рассуждать о своих чувствах вслух и, когда я это делал, мне казалось, что я разом выворачиваю все свои внутренности.

Наконец я взял пиво из холодильника и вернулся в гостиную. Отец сидел рядом с Эмили и смотрел новости спорта. Он взглянул на меня. Отец казался счастливым.

– Как дела, приятель? Как жизнь?

– Делаем всё, что в наших силах, – ответил я.

– Мир и любовь, сынок. Мир и любовь.

Я улыбнулся. Искренне улыбнулся.

35. Аксель

Сэм сняла очки, как только я опустился в кресло напротив ее стола. По привычке я оглядел помещение, обращая внимание на те забавные мелочи, которые она разложила в каждом уголке: рисунки ее детей, игрушечные фигурки, оставленные кем-то из них во время визита, семейные фотографии…

– Ты собираешься что-то сказать? – Она задорно посмотрела на меня.

– Просто хотел убедиться, что ты поговорила с транспортниками.

Я договорился с Леей, что на следующей неделе мы перевезем картины из ее студии в галерею. У нее только что окончились занятия, и она собиралась остаться в Байрон-Бей на несколько дней, чтобы помочь с организацией экспозиции.

– Я поговорила с ними, и все устроено.

– Хорошо. Это замечательно. Что ж…

– Что ж! С тебя объяснение.

– Тебе дети утром что-то в кофе подсыпали?

– Не переводи все в шутку, – отрезала она. – Я хочу знать, почему ты так заинтересован этой девушкой. Может, мы и недолго работаем вместе, но я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понять, что она явно особенная, раз ты решился на такой шаг. Давай-давай, Аксель, я не кусаюсь. Пока что.

Я сдержал улыбку и глубоко вздохнул.

– Это она. Девушка, о которой я тебе рассказывал.

– Та, в которую ты был влюблен?

– Да, – с трудом произнес я.

– Ты ни о чем со мной не говорил, Аксель.

– Ты знаешь, что я имею в виду…

– И мне пришлось неделями донимать тебя, чтобы ты рассказал мне об этом?

– Это нелегко.

– Понимаю. И каков план?

– Я просто хочу, чтобы выставка была идеальной.

Я твердил себе, как важно, чтобы я наконец-то выполнил обещание, данное Дугласу в ту случайную ночь, которую мы провели у меня дома, в тот день, когда я отказался от своих мечтаний и спрятал их поглубже в шкаф, а взамен решил отдаться чужим грезам. Я вздрогнул, вспомнив слова Дугласа: «Аксель, ты либо рисуешь, либо не рисуешь. И однажды ты либо полюбишь, либо нет, потому что по-другому ты не умеешь».

Как же он был чертовски прав.

– Ты хочешь, чтобы мы сделали что-то особенное?

– Не знаю. – Я потер челюсть. – Я хочу, чтобы это было что-то родное.

– «Родное»? – Она нахмурилась.

– Да. Она родом отсюда. Я хочу, чтобы это было уютно. Чтобы люди приходили не просто посмотреть на картины, а хотели остаться на некоторое время и поговорить.

– Помнишь ту выставку, где мы наняли кейтеринговую компанию? Хотя в случае с Леей Джонс речь идет всего о нескольких работах, мы можем это сделать?

– Да. Плюс есть возможность привезти еще несколько картин на один день. У нее есть кое-какие… не поддающиеся классификации. – Сэм посмотрела на меня с интересом. – Не думаю, что мы должны держать их в каталоге, но можно на день освободить под них еще одну комнату.

– Полагаю, тебе стоит посоветоваться с Хансом. Но, пожалуй, это хорошая идея. У нас давно не было сильной выставки, а если девушка местная, что ж, это всегда привлекает больше людей. Это может быть интересно.

36. Лея

Фрида Кало сказала однажды: «Моя живопись несет в себе послание боли». В тот день, когда я прочла эти слова, я стала больше интересоваться ее работами, работами женщины, которая скрывалась за всей этой популярностью, какую она, казалось, обрела в последнее время, женщины, которая любила, страдала и кричала. Ведь было что-то, что связывало меня с ней. Ведь в этом и заключается магия литературы, музыки, живописи и любого другого искусства: ты находишь себя в том, что создано кем-то другим.

Иногда мы чувствуем себя одинокими; мы индивидуалисты и думаем, что только нам довелось испытать ту эмоцию, что терзает нашу душу, или осознать ту мысль, что заставляет нас чувствовать себя странно, но в один прекрасный момент ты понимаешь, что это не так. Существует огромный мир, полный людей со своим опытом и своей жизнью. Когда ты понимаешь это, происходят две вещи: ты осознаешь необъятность окружающего тебя мира и, как следствие, чувствуешь себя маленьким, как муравьишка, бегающий по округе и обнаруживающий, что его муравейник не единственный, а муравьев миллионы и миллионы. И отчасти тебе становится легче от ощущения понимания, когда ты находишь проблески себя в тексте любой песни, в стихотворении или в мазках краски.

Это способ почувствовать себя в компании кого-то еще…

Я некоторое время размышляла об этом, набирая упругой кистью достаточное количество краски. Я рисовала девушку с длинными темными волосами, повернувшуюся спиной; из ее волос вылетали разноцветные бабочки, музыкальные ноты и цветы, символизирующие воспоминания: одни с помятыми лепестками, другие – свежие. Я использовала технику импасто, нанося толстые мазки краски друг на друга, смешивая полосатые цвета на самом холсте, делая его более реальным. Важно было внимательно следить за углом наклона при каждом мазке, чтобы краска не стекала, поэтому я была настолько сосредоточена на деле, что не сразу поняла, как стемнело.

Я убрала материалы, свои вещи и ушла.

Когда я дошла до квартиры Лэндона, он уже поужинал и сидел на диване, смотря эпизод любимого комедийного сериала.

– Я оставил тебе рыбу в духовке.

– Спасибо, но я не очень голодна.

Я поцеловала его, а затем пошла на кухню. Взяв из холодильника яблоко, я рассеянно жевала его, идя обратно в гостиную и садясь рядом с Лэндоном. Между нами возникло напряжение, которого раньше никогда не было. Я не знала, как справиться с ситуацией, и в тот вечер я снова подвела его, потому что обещала ему, что мы поужинаем и проведем время вместе, а еще не сказала ему, что планирую поехать на неделю в Байрон-Бей.

– Прости, я опоздала.

– Ничего страшного, – пожал он плечами.

– Лэндон. – Я оставила яблоко на столе, поверх салфетки, и потянулась обнять его.

Он не отстранился и нежно обхватил меня за талию.

– Ты злишься?

– Нет. Просто… – Он прикусил губу, прежде чем вздохнуть. – Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо, Лея, и я понимаю, что для этого тебе приходится работать часами напролет.

– Но… – догадалась я.

– Но все было бы проще, если бы ситуация между нами была ясной. Так продолжается уже несколько месяцев, и становится все сложнее, потому что я чувствую, что это никуда не ведет.

Я слегка отстранилась.

Я понимала Лэндона. У него всегда были стабильные отношения, неважно, долгие или короткие. Отношения, в которых он мог без колебаний назвать девушку своей. Когда я появилась в его жизни, казалось, что мы никогда не переступим черту дружбы. А теперь мы пребывали в состоянии какого-то лимба, название которому я не могла подобрать, но изучать его было страшно. Ведь я сильно любила Лэндона, и меня очень пугала мысль, что я могу его потерять… Я уже отказалась от слишком многих людей на этом пути.

– Не знаю, готова ли я к этому, – простонала я.

– А когда ты будешь готова? – спросил он.

– Разве недостаточно того, что у нас есть?

Лэндон потер лицо, немного ошеломленный.

– Иногда да. Иногда нет, – признался он.

– Скажи мне, что тебя беспокоит.

Он отвел взгляд, прежде чем ответить.

– То, что ты считаешь происходящее между нами чем-то временным.

– Я никогда такого не говорила, – запротестовала я.

– А ты думаешь, это навсегда? Посмотри на меня, Лея.

Я почувствовала неприятные ощущения в животе. «Навсегда»? Навсегда с Лэндоном? Часть меня хотела этого, потому что это было бы так же просто и удобно, как уютно устроиться под одеялом в мороз. Но другая часть не была готова принять такое решение, другая часть… Я даже не была уверена в своих чувствах по этому поводу.

– Забудь. Не отвечай.

Лэндон встал, и я последовала за ним в спальню, в которой мы провели так много ночей. Он прижал пальцы к переносице и закрыл глаза. Я обняла его сзади.

– Прости меня. Я люблю тебя, Лэндон, но прямо сейчас мысль о том, чтобы провести остаток жизни с кем-то… Я не хочу, чтобы ты страдал. Я думаю, что мы проходим разные стадии, и я еще не знаю, как понять себя.

Как я могла ему это объяснить? Я даже не знала, с чего начать. Последние несколько лет были полны перемен, и он бы не мог понять мои переживания. Потому что Лэндон никогда не встречал ту девушку, которая постоянно улыбалась, ходя по Байрон-Бей; девушку до аварии, изменившей все. Не встречал и другую, ту, что замкнулась в себе, ту, что перестала рисовать и смогла встать на ноги благодаря одному упрямцу, сделавшему все возможное, чтобы вытащить ее из ямы, в которой она оказалась. Хотя потом… ладно, потом все пошло не так, и когда я приехала в Брисбен, то стала другой версией себя.

Мне казалось, что за последние несколько лет я раз за разом сбрасывала кожу. И, может быть, поэтому не вполне понимала, кем я была тогда.

– Что будем делать? – спросил он.

– Я не знаю. – Я продолжала обнимать его.

Я была бы рада дать ему тот ответ, которого он желал, но лгать ему не хотела. Дело не в том, что я не видела себя рядом с ним в далеком будущем, просто я даже не рассматривала такой вариант.

Это даже не приходило мне в голову. И меня это беспокоило.

– Мне надо поехать в Байрон-Бей на выставку. Я собиралась сказать тебе об этом несколько дней назад.

Он высвободился из моих объятий, повернулся и посмотрел на меня в полумраке комнаты.

– Понимаю. – Он поцеловал меня в щеку.

– Поезжай со мной, – прошептала я, даже не задумавшись. – Я сниму комнату в хостеле и могу, скажем, познакомить тебя со своими друзьями, показать тебе место, где я выросла.

– Лея, ты будешь работать почти целый день, а у меня есть дела здесь, я не могу просто все бросить. – Он заправил прядь волос мне за ухо.

– Но ты ведь придешь на выставку?

– Да, да. Постараюсь быть там.

Я встала на цыпочки, чтобы получить медленный поцелуй, который согрел мою грудь. Губы Лэндона были мягкими и твердыми; они сулили много прекрасных надежд, за которыми одна часть меня хотела потянуться. Проблема была в другой части, той, которая продолжала сопротивляться, словно держалась за что-то.

37. Лея

Аксель хотел сам проследить за всем процессом упаковки и транспортировки, поэтому во вторник мы с самого утра наблюдали в студии за рабочими, которые заворачивали картины перед тем, как погрузить их в транспортировочный фургон. Я взяла немного пузырчатой пленки, которую они использовали для защиты полотен, и стала развлекаться, лопая ее пальцами и не выпуская клубничный леденец.

Он подошел после разговора с одним из мужчин.

– Скучно? – спросил он.

– Нет, но мне нечего делать.

– Пообедаем в кафе?

– Хорошо. – Я встала и вышла за ним на улицу.

Мы сели за тот же столик, где сидели в тот день, когда я впервые пустила его на чердак. Заказали пару сэндвичей и прохладительные напитки.

– Ты выглядишь какой-то отрешенной. – Аксель склонил голову к плечу.

– Дело не в этом, просто… это кажется нереальным. У меня такое чувство, что это происходит с кем-то другим, а я стою здесь и наблюдаю как зритель. Забей, это звучит бредово, – покачала я головой.

– Да нет, я, думаю, понимаю. Просто еще не свыклась.

Мы смотрели друг на друга, пока нам подавали еду. Я разорвала зрительный контакт, взяв свой сэндвич и откусив кусочек, хотя аппетита у меня не было. Аксель заказал порцию картофеля фри, и, когда он спросил, не хочу ли я разделить наши блюда, я покачала головой, потому что, как бы глупо это ни звучало, такая мелочь казалась мне очень интимной, и мне все еще было трудно поднять глаза и посмотреть в лицо парню передо мной. Это тоже не укладывалось в голове.

Он, выставка… все свалилось как снег на голову.

Я смотрела на его позолоченные солнцем руки. На длинные, мужественные пальцы. На слегка обгрызенные ногти. На упругость каждого его движения.

Я подмечала все, правда. Потому что в Акселе было что-то такое, что зацепило, и именно этим я и увлеклась – улавливанием маленьких жестов и эмоций, а затем выплескиванием их наружу и отпусканием их в свободное плавание. Он всегда был каким-то замороченным; я была убеждена, что любой художник мог бы создать серию картин, просто внимательно понаблюдав за ним некоторое время.

Когда мы закончили есть, Аксель в последний раз поднялся в студию, чтобы убедиться, что ничего не забыто. У меня встал комок в горле, когда я увидела пустое место, без всех этих картин, которые я копила, никогда не думая о том, что с ними делать.

Затем он проверил, все ли правильно уложено в фургон, и попрощался с человеком за рулем, в третий раз повторив, что Сэм будет ждать его в галерее в Байрон-Бей.

– Ты немного зациклен, нет? – спросила я его, пока мы шли от машины в сторону моего дома, где договаривались встретиться перед поездкой в студию.

– Я хочу, чтобы все прошло хорошо, – улыбнулся он в ответ.

И эта улыбка пробудила покалывание, сопровождавшее меня, пока мы молча шли по улице. Впервые с тех пор, как наши пути снова пересеклись, я не чувствовала дискомфорта от молчания. Это было немного похоже на то, что было раньше, когда мы могли часами молчать друг с другом.

Когда мы добрались до моей комнаты, Аксель взял мой чемодан. Я последовала за ним, перечисляя все, что я собрала на те несколько дней, что проведу в Байрон-Бей, потому что у меня всегда было ощущение, будто я что-то забыла.

– Чем ты, черт возьми, его набила? – засопел он, заталкивая все в багажник своей машины.

– Базовые вещи. – Я устроилась на пассажирском сиденье.

– «Базовые»? Одежда, камни и труп?

Я с трудом сдержала улыбку, коря себя за то, что так быстро ослабила вожжи. Но Аксель был так обаятелен, что это заставило меня вспомнить, отчего я так по нему тосковала, и забыть все причины, по которым так его ненавидела в течение этих трех лет.

Я смотрела в окно машины, когда мы проезжали пригород Брисбена. Стоял солнечный летний день, и безоблачное голубое небо сопровождало нас всю дорогу. Мы уже почти выехали из города, когда он включил радио.

Мелодия 3 rounds and a sound окутала нас.

– Так ты собираешься спать в хостеле? – спросил он.

– Да, мне дали неплохую скидку, потому что хозяйка знает Оливера.

– Ты могла бы остановиться у моего брата. – Он небрежно пожал плечами. – Или у меня.

Скорость, с которой я повернула голову в его сторону, должна была ясно показать, как сильно меня взволновало это замечание. Я внимательно смотрела на него, ведущего машину, держащего руки на руле, и удивлялась, как Аксель мог так спокойно воспринимать ситуацию, словно то, через что мы прошли годами ранее, ничего для него не значило. На секунду, всего лишь на секунду, я позавидовала ему. Но потом почувствовала лишь жалость.

Жалость оттого, что Аксель никогда бы не влюбился до смерти. Я же однажды это сделала и очень хорошо знала это чувство, не сравнимое ни с чем другим: мурашки, возникающие от одного лишь прикосновения, пульсация, которую может вызвать одна лишь улыбка, или ощущение, что целый мир вращается вокруг парня, который в моих глазах, несмотря на его многочисленные недостатки, был совершенен.

Спустя некоторое время я поняла, что, возможно, это было не лучшим решением для меня и для сердца, молящего о передышке. И потому я спустила все на тормозах.

Но это воспоминание было со мной.

Я понимала, что чувствуют два безумно влюбленных человека, проходившие мимо меня по улице каждый день, а он… он никогда не познает этих чувств. Ведь Аксель никогда не полюбит кого-то настолько, чтобы бороться за него до последнего, несмотря ни на что, вопреки всему.

– Лея, ты в порядке? Ты не ответила.

Я заставила себя посмотреть на него, хотя это было нелегко.

– Лучше я останусь в общежитии, там удобнее.

– Кому удобнее? – Он поднял бровь.

– Мне, – сухо ответила я.

38. Аксель

Сдерживайся. Это слово не первый раз пронеслось у меня в голове, когда она была рядом. Потому что я сдерживал себя много лет назад, когда начал испытывать к ней чувства; я думал, что это неправильно, что так нельзя, что я не могу допустить, чтобы между нами что-то произошло. Но я потерпел неудачу, из-за того, что дошел до самого дна, и из-за того, что подавление самых первичных желаний оказалось не тем, в чем я был настолько хорош, насколько мне хотелось.

Я снова оказался в той же ситуации. Сдержанный. Не мог перестать думать о том, что она изменила свою жизнь, что у нее появился кто-то другой, что она оставила нас позади. Это было похоже на путешествие в прошлое, к тем забытым ощущениям: чувству, когда она была рядом, а я умирал от желания прикоснуться к ней, хотя не мог; чувству, когда я проглатывал свои слова, свое влечение, свое желание.

Некоторое время я ехал молча, сосредоточившись на дороге. Вдоль асфальта высились лиственные деревья, и у меня было странное чувство, что каждый километр, который мы оставляли позади, приближал меня к ней, словно мы ехали домой. И отчасти так оно и было, хотя бы на время. Я посмотрел на нее. Откинувшись на сиденье, она глядела в окно на размытый пейзаж.

– Помнится, ты была более разговорчивой.

– Правда? – Она подняла брови.

– Не считая того года, когда ты молчала, конечно.

– Очень смешно, – пробормотала она и снова отвернулась.

– Тебе действительно нечего мне рассказать? Ты не делала ничего интересного три года? – настаивал я, потому что, как всегда, предпочитал ее угрюмость и резкие реплики молчанию, потому что молчание Леи… было угрожающим.

Она сморщила нос и уставилась прямо перед собой.

– Рисовала. Училась. Гуляла.

– Ошеломительно много подробностей.

– Почему бы тебе не рассказать что-нибудь о себе?

– Я не так уж много сделал, правда.

– Ну, сменил работу, выходит?

– Я по-прежнему занимаюсь иллюстрациями, но теперь разборчивее выбираю заказы. Остальное время провожу в галерее, хотя четкого графика у меня там нет, – уточнил я.

– Как ты попал туда? – спросила она.

– Ты действительно хочешь знать эту историю?

Лея кивнула и закинула ногу на ногу. Я на секунду отвел взгляд от дороги. Подумалось, что сделай она так три года назад – моя рука уже была бы между ее бедер, хотя бы для того, чтобы подразнить ее. Я глубоко вздохнул.

– В последний Новый год я выпил больше, чем хотел бы признать. Я был один. Мой брат, Эмили и дети уехали праздновать с друзьями, родители были на другом конце света, а никого больше мне видеть не хотелось, так что я отправился на ужин в самый дорогой ресторан, который только знал…

– Это грустно, – перебила меня Лея.

– Почему?

– Ты мог бы позвонить Оливеру.

– Я все еще не разговаривал с ним, но дело не в этом, Лея. Я мог бы пойти куда-нибудь с друзьями, если бы захотел, но мне не хотелось. Поэтому я ужинал один. И ужин этот был хорошим. Помнишь, мы говорили о том, что нужно ценить момент и наслаждаться им? Так вот, я так и сделал. А потом пошел на пляжную набережную и заказал пару напитков. Я не понимал, что выпил слишком много, пока рядом со мной не сел парень и не заговорил со мной. Он рассказал, что его семья живет во Франции и что он тоже проводит ночь один, поскольку вынужден был задержаться по работе. И угадай, где он работает…

– В галерее, – прошептала она.

– Оказалось, он ее владелец. А меня уже язык не слушался от выпитого, и я ляпнул, что считаю половину выставленных там работ посредственными. В итоге мы поболтали об искусстве, о подходе, который они предлагали… и под конец вечера мне предложили работу, но, учитывая, что я едва стоял на ногах, я не воспринял это всерьез. Так что я ушел не попрощавшись; суть в том, что Ханс появился у меня на пороге через день, а ты и представить не можешь, какой это чертовски упрямый человек.

Лея робко улыбнулась.

– Типично для тебя, – сказала она.

– Что именно?

– Это. Пойти куда-нибудь на ночь без цели, напиться, быть грубым с парнем, с которым только что познакомился, – и в итоге тебе повезло.

– Грубым?

– Ну или излишне искренним.

Я нахмурился, не отрывая глаз от дороги:

– Объясни. Кажется, я упустил.

– Неважно. Забудь. Глупости.

– Ты предпочитаешь, чтобы тебе лгали, Лея?

– Конечно нет. Но такая искренность…

– Нет, скажи мне. Я хочу знать, что ты думаешь.

– Я думаю, что эта искренность не по-настоящему.

Лея наклонилась, чтобы сделать музыку погромче и закончить разговор, но я остановил ее, схватив за запястье. Она быстро отдернула руку.

– Ты больше не хочешь говорить?

– У тебя есть еще что сказать мне?

– Давай посмотрим, – произнес я задумчиво, – я живу в том же месте, имею тот же номер телефона и ношу одежду того же размера. Итак, поскольку я совершенно неинтересен, давай поговорим о тебе. За три года ты наверняка успела сделать что-то интересное.

– Аксель, я устала… – начала говорить она.

– Звучит как отмазка, – оборвал я ее.

– Это и есть отмазка.

Я сдержал улыбку от ее сокрушительной искренности, словно она хотела подражать мне, хотя это «не по-настоящему» все еще жгло, ведь отчасти она была права. Я не всегда был честен, по крайней мере когда дело касалось Леи. Иногда я был чертовым лицемером. И она это знала.

В итоге я позволил ей отдохнуть и сосредоточился на дороге, слушая радио на низкой громкости. Положив руки на руль, я думал о том, насколько бодрящим было это чувство: знать, что Лея снова рядом, даже несмотря на все барьеры между нами; потому что видеть ее рядом всегда было лучше, чем не видеть вовсе. Так было в прошлом, когда я предпочитал ее гнев и ярость отсутствию и молчанию. И так было сейчас, когда я больше не знал, что осталось от «нас».

Она спала, пока мы не добрались до Байрон-Бей.

Я остановил машину перед хостелом, где она собиралась жить. Это было двухэтажное здание всего на шесть комнат, расположенное на краю города, в двух шагах от моего дома. Я поставил машину на ручник и несколько секунд смотрел на Лею. Не было слышно ни звука. Я бросил взгляд на ее длинные волосы, заплетенные в косу, и на ее лицо – то самое лицо, которое целовал много лет назад. Мне захотелось протянуть руку и погладить ее по щеке, но я сдержался.

– Лея… – медленно произнес я. – Приехали.

Она растерянно заморгала, пока не поняла, где находится, а потом быстро села и вышла из машины. Я помог ей вытащить огромный чемодан и проводил до комнаты, багаж весил целую тонну. Лея не слишком протестовала, вероятно, потому что была еще полусонной.

Я оставил чемодан на кровати, когда мы зашли, получив ключи. Спальня была небольшой, но чистой, а окно, выходившее на задний двор, пропускало лучи вечернего солнца.

– Когда мы снова увидимся? – спросил я.

– Не знаю, ты скажи. Мне надо подготовить все для выставки.

– Ты сегодня отдыхай. Я прослежу, чтобы все было доставлено в целости и сохранности. – Я сделал шаг назад к открытой двери. – Давай встретимся завтра в десять в галерее?

– Ладно.

Она выглядела такой растерянной, что я, не желая больше затягивать момент, помахал ей на прощание и направился вниз по узкой деревянной лестнице.

Но все равно, когда я остановился посреди улицы и сделал глубокий вдох, у меня было ощущение, будто что-то вдруг щелкнуло, словно возвращение Леи в Байрон-Бей придало городу новых красок и после нескольких ржавых лет двигатель моей жизни опять заработал и все его шестеренки вращались в одном направлении.

39. Лея

Я достала из чемодана несколько вещей и повесила их в шкаф, чтобы не помялись. Потом вспомнила, что вернулась в Байрон-Бей и что не так уж важно, выглажена моя одежда или нет.

На той неделе мне не удалось хорошо выспаться, так что я была уставшей, но проигнорировала это чувство, взяла сумку и вышла из хостела. Идя по улицам, знакомым мне так хорошо, я позвонила Лэндону.

Потом бесцельно бродила по городу. Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз так спокойно гуляла, никуда особенно не стремясь, просто наслаждаясь улицей, витринами магазинов, голубым небом или мягким и приятным ароматом, доносившимся из кофеен. Моя жизнь словно встала на паузу. И, хотя я думала, что этого не произойдет, у меня вновь появилось ощущение дома. Потому что я здесь выросла и, проходя по этим улицам, не могла не вспоминать, что именно здесь я начала рисовать, здесь провела столько дней с Блэр и одноклассниками, здесь у меня было счастливое детство с родителями, здесь я со слезами на глазах прощалась с Оливером, когда он уезжал в колледж и наконец разрешил мне жить в его комнате во время его отсутствия, здесь я влюбилась, здесь же рассталась, здесь я стала тем человеком, которым была теперь.

Дойдя до набережной, я некоторое время стояла и смотрела на море и сёрферов, скользящих по волнам. Внутри заныло, когда я вспомнила, что уже три года не вставала на доску. Мне этого не хватало. Месяцами, просыпаясь с рассветом, я думала, что Аксель будет наблюдать за восходом солнца на нашем участке моря. А теперь это чувство казалось таким далеким, что я даже сомневалась, хочу ли снова заняться сёрфингом.

В итоге я села на террасу одного из кафе и заказала кофе с молоком и карамелью, просто наслаждаясь бризом с набережной. Не знаю почему, но, когда я кофе уже почти остыл, я взяла телефон и набрала Оливера.

– Как дела, малышка? Ты уже прибыла в Байрон?

– Да, я здесь…

– Ты в порядке, Лея?

– Просто вышла погулять и… все время что-то вспоминаю… – Я моргнула и заметила невольные слезы, которые не смогла сдержать. – Не знаю, почему я так расстроилась, без всякой причины, но я почувствовала смесь ностальгии, грусти и радости одновременно, все так перемешалось… Чувствую себя странно, но в то же время как дома.

– Лея, черт, прости, что не могу быть там…

– Не могу перестать думать о родителях. О том, как нам повезло с ними. Понимаешь? – Я вытерла слезу тыльной стороной ладони и скрестила ноги. – Потому что они были лучшими в мире, и, клянусь, я до сих пор скучаю по ним каждую минуту каждого дня. Я даже не уверена, что это чувство когда-нибудь пройдет, а теперь, приехав сюда, прогуливаясь… будто какая-то нелепая часть меня думала, что за любым углом я застану их за покупками или смеющимися, когда папа будет шептать какую-нибудь шутку маме на ухо. Помнишь, они говорили друг другу что-то тайком?

– Да, – ответил Оливер через несколько секунд.

– Мне всегда хотелось узнать, что они говорили друг другу.

– Уверен, эти слова были не для твоих ушей, – засмеялся он, а затем вздохнул так, словно пытался сдержать всхлип. – Я тоже скучаю по ним, малышка. И мне жаль, что я не могу быть с тобой в эти дни, я пытался выкроить время для отпуска, но…

– Я знаю, Оливер. Ты не должен этого делать, я не хочу, чтобы ты всегда проводил все свои выходные, приезжая ко мне, это нечестно по отношению к тебе и к Беге.

– Нет ничего важнее, чем видеть тебя, малышка.

– Я уже большая девочка, Оливер.

– Для меня ты никогда такой не станешь, – пошутил он. – Но я могу поменяться сменами с коллегой, чтобы пойти на выставку. И, пока ты не запротестовала, Бега идет со мной. Мы проведем там пару дней. Хочу познакомить ее с Нгуенами и показать город.

Я улыбнулась, потому что любила Бегу и была рада, что мой брат нашел своего человека, когда меньше всего этого ждал, в то время, когда ему пришлось оставить весь свой мир, чтобы заботиться обо мне и оплачивать мою учебу. Словно судьба вернула ему часть той его щедрости. Мне довелось узнать Бегу получше во время двух летних поездок в Сидней, когда я проводила несколько дней в доме брата; она идеально ему подходила: девушка с характером и будто бы недоступным видом, который смягчался каждый раз, когда Оливер смотрел на нее.

– Это было бы чудесно, – сказал я.

– Будем все вместе.

– Да.

– Как идут дела с Акселем?

– Идут. Думаю. Мало-помалу.

– Звучит не очень хорошо…

– Да просто это сложно, Оливер.

И поговорить об этом с братом тоже было сложно. Мы никогда этого не делали, за исключением тех первых нескольких дней, когда я выплакала все глаза, пытаясь убедить его, что то, что у нас было, было настоящим. Я до сих пор помню единственные слова, которые Оливер сказал мне: «Ты не знаешь Акселя. Ты не знаешь, какой он в отношениях, что он чувствует, как он берет вещи, которые его больше не интересуют, и прячет их в шкаф. Он когда-нибудь рассказывал тебе, как перестал рисовать? Он объяснял тебе, что когда что-то становится сложным, то он не способен бороться за это? У него тоже есть свои черные дыры».

Так что, когда его правота была доказана, мы не стали возвращаться к этим воспоминаниям. Но едва ли кто-то из нас думал, что жизнь так резко изменится, что ты вдруг начнешь скучать по другу, о котором, казалось, забыл навсегда, или старое увлечение ворвется в твои будни без спроса…

– Аксель сделал что-то не то? – попытался угадать Оливер.

– Нет. – Более того, он вел себя странно, слишком хорошо для него. Я удивилась, что он еще не задал мне ни одного неудобного вопроса, хотя знала его достаточно хорошо, чтобы постоянно оборонять границы.

– Если у тебя когда-нибудь возникнут проблемы…

– Я тебе расскажу, – оборвала я его и рассмеялась.

– Идет. Увидимся через неделю.

– Да, поцелуй за меня Бегу.

– А ты порадуйся за меня приезду домой.

В голосе брата прозвучала ностальгия, и после этих слов он повесил трубку. Я провела еще немного времени на террасе кафе, созерцая сияние моря в последних лучах солнца и размышляя о том, какую смесь цветов я бы использовала, чтобы воссоздать это в тенях и деталях. Затем я осознала, что у меня нет ни студии, ни красок, некуда выплеснуть все то, что меня будоражило.

Мне стало интересно, как долго получится это сдерживать.

Уже почти стемнело, когда я покинула набережную и затерялась среди знакомых улиц и воспоминаний. Я проверила адрес, который записала в телефон, прежде чем позвонить в дверь небольшого белого двухэтажного дома с красивым ухоженным садом.

Меня встретила широкая улыбка.

– Лея! – Блэр обняла меня так крепко, что я тут же разразилась смехом. Прошло несколько месяцев с тех пор, как мы виделись в последний раз: она заезжала в Брисбен по делам и мы вместе пообедали. – Извини, я тебя раздавлю. – Она отпустила меня и сделала шаг назад.

Я с восторгом смотрел на ее выпуклый живот.

– Ты огромная! – воскликнула я с улыбкой.

– Поверь мне, я знаю. Я как юла.

– Не говори ерунду, – вмешался Кевин, входя в комнату. – Ты прекрасно выглядишь, – сказал он, поглаживая ее живот.

Я улыбнулась, наблюдая за ними, и поцеловала его в щеку. Они оба сияли.

– Устраивайся поудобнее, потому что я хочу услышать все, – потребовала Блэр, комично подняв бровь.

Я в общих чертах описала неожиданную встречу с Акселем и выставку в Байрон-Бей, но не стала вдаваться в лишние подробности.

– У меня сковорода на плите, так что я вас оставлю. – Кевин посмотрел на меня. – Ты останешься на ужин?

– Не знаю, я немного устала и…

– Она останется, – оборвала меня Блэр.

– Я бы посоветовал тебе не злить ее, потому что последние несколько месяцев она обладает даром превращаться в яростного тираннозавра за считаные минуты.

Блэр посмотрела на своего мужчину.

– Да, я уже подумала получше, – весело согласилась я.

Кевин ушел на кухню, а мы некоторое время сидели на диване и болтали, как в старые добрые времена. Блэр рассказала мне, что несколько недель назад она прекратила работать, потому что ей пришлось уйти в декрет, но она с нетерпением ждет начала работы в детском саду, как только сможет записать туда своего сына. Время пролетело незаметно, пока мы говорили обо всем и ни о чем; иногда, когда я замечала шевеление ребенка, я клала руку ей на живот, чтобы почувствовать толчки.

И это ощущение было… неповторимо.

Настолько, что я начала задумываться о том, каково это – носить в себе жизнь, потому что не могла представить себе ничего более интимного и важного.

– О чем думаешь? – спросила Блэр.

– Ни о чем.

– Да ладно, Лея, я тебя знаю.

Я прикусила губу и кивнула.

– Об этом. Что это волшебно. И что я бы хотела пережить это когда-нибудь.

– Ты все такая же сильная, – ласково улыбнулась она мне. – Я уверена, что так и будет, Лея. И когда это случится, с твоим-то мироощущением – это будет просто чудесно.

– Раньше я была в этом уверена, теперь… не очень.

– Что ты имеешь в виду? Что изменилось?

– Ты знаешь. Я… Я изменилась. Я не знаю, смогу ли я снова любить так, как человек того заслуживает. Я бы хотела. Хотела бы выбрать это. Как когда ты идешь в магазин, видишь платье, которое тебе нравится, и вот ты уже в нем возвращаешься домой, вот так просто. Любовь не такая.

– Нет, не такая, – вздохнула Блэр.

– А как хотелось бы, чтобы она была такой, – тихо сказала я.

Я не добавила, что тогда бы я выбрала Лэндона. Я бы выбрала любить его безумно, страстно, так, как жаждешь, когда не можешь контролировать желание или остановиться, чтобы подумать о последствиях. Я бы выбрала не мочь провести без него ни дня и постоянно скучать по нему. Я бы выбрала это, потому что знала, что это сделает меня счастливой. Но любовь намного сложнее. И форм у нее – множество. Был и другой способ любить – со спокойствием, уверенностью, доверием, безопасностью и дружбой, и я училась делать это именно так.

Блэр немного смущенно посмотрела на меня:

– С Акселем все сложно?

Это было почти смешно. Слово «сложно» всегда окружало все, что касалось его.

– Поначалу немного. Но я это пережила, – поспешила сказать я, – и думаю, со временем мы сможем снова стать друзьями.

– Не знала, что раньше вы были друзьями.

– Блэр… – Я бросила на нее предостерегающий взгляд.

– Прости, знаю, не мое дело.

– Да я не об этом, просто… – Я прикусила губу.

– Понимаю. Уверена, что вы сможете быть друзьями, – поправила она себя, хотя вполне убежденной не выглядела. – Тем более вы оба изменились.

– Аксель изменился? – Я подняла бровь.

– Мы все меняемся со временем, ты так не думаешь?

У меня были сомнения. Серьезные, большие сомнения. Затем в голову мне пришел вопрос, который я за последние недели уже несколько раз оттуда вытесняла. И я чувствовала себя ужасно, просто думая об этом; любопытство тихонько постукивало во мне, будто хотело привлечь мое внимание.

– Не знаешь, он… он за это время?.. Неважно. Забей.

– Встречался ли Аксель с кем-нибудь? – догадалась Блэр.

Страх охватил меня: я испугалась того, что моя подруга может так хорошо читать меня, и с ужасом подумала о том, кто еще на это способен.

Мне захотелось встать и убежать оттуда, от воспоминаний и от мысли о том, что все так предсказуемо.

– Девочки, ужин готов! – нараспев произнес Кевин.

Я тут же встала, стараясь избежать пронзительного взгляда Блэр. К счастью, остаток вечера прошел спокойно, без острых тем и трансцендентальных разговоров. Как обычно, общение с Кевином было настолько приятным, что не успела я опомниться, как уже ела десерт и облизывала губы после очередной ложки лимонного мусса.

При мысли о том, что в некотором смысле Кевин похож на Лэндона, у меня кольнуло в животе. Они оба были веселыми, оптимистичными людьми, понятными парнями – открытыми, терпеливыми и простыми. Я упустила шанс получить то, чем сейчас наслаждается Блэр: комфорт, уверенность в том, что твоя жизнь будет похожа не на американские горки с их взлетами и падениями, а на плавную поездку, которой можно наслаждаться не пристегиваясь.

Блэр проводила меня до двери, пока Кевин наводил порядок на кухне. Мы еще раз обнялись на прощание, долгие, теплые объятия тронули меня.

– Ты выглядишь такой счастливой… И ты это заслужила. Ты была права, не позволив Кевину уйти, Блэр. Он смотрит на тебя взглядом, о котором мечтает любая.

Моя подруга медленно улыбнулась и провела большими пальцами по моим щекам. Я не сразу поняла, что начала плакать.

– Клянусь, иногда я не знаю, что, черт возьми, со мной происходит: я как эмоциональная губка, это ужасно.

– Умение чувствовать себя так, как чувствуешь ты, не ужасно.

– Ну, раз ты так говоришь… – засмеялась я сквозь слезы.

– Ох, Лея, иди сюда. – Она снова обняла меня.

Улыбнувшись ей, я пошла. Когда я возилась с замком на белом штакетнике, голос Блэр ворвался в ночную тишину:

– Если тебе интересно, я не видела его ни с кем все эти годы.

Я посмотрела на нее, сглотнув. И тут же ушла.

Неспешной походкой я возвращалась в хостел, наслаждаясь Байрон-Бей, звездным небом и ощущением чего-то родного, омывавшим меня с каждым шагом. Поднявшись к себе в комнату, я приняла душ, надела пижаму и легла на кровать. Порылась в сумке в поисках клубничного леденца и, сунув его в рот, взяла телефон.

– Я тебя разбудила? – спросила я, как только Лэндон взял трубку.

– Нет, я валяюсь. Как дела?

Почему-то, несмотря на то что мы разговаривали несколько часов назад, у меня было ощущение, что мы не общались уже несколько дней. И мне не понравилась эта мысль.

– Хорошо. Ужинала с Блэр и Кевином.

– Как ты себя чувствуешь, вернувшись домой?

– Странно, – призналась я. – С одной стороны, это все еще дом. Но с другой – я так давно здесь не была, что кажется, будто я потеряла счет времени и всему остальному… У тебя такого не бывало? Как когда уезжаешь в путешествие и забываешь, какой сейчас день недели.

Лэндон засмеялся, и мне понравился этот звук. Я устроилась в постели поудобнее, прислонившись спиной к подушкам и натянув на себя простыню.

– Пожалуй, я понимаю, что ты имеешь в виду. Это нормально.

– Расскажи мне, как твой день, – попросила я, потому что мне почему-то не хотелось так скоро бросать трубку, его голос успокаивал.

– Ну… работа, работа и работа.

– Как весело, – пошутила я.

– Да. В любом случае, думаю, мне пора спать.

– Конечно. Отдыхай, Лэндон.

– Ты тоже, красотка.

– Доброй ночи.

Я оставила телефон на прикроватной тумбочке, перекатилась в постели и свернулась калачиком, закрыв глаза.

40. Аксель

Я пришел в галерею на нервах, потому что в тот день все было иначе. Пробуждение с осознанием того, что Лея находится в Байрон-Бей, все меняло. В то утро я был немного не в себе во время сёрфинга и несколько раз падал с доски, поэтому по дороге на работу зашел в кафе и попросил Джастина налить мне крепкого кофе. Это была паршивая идея, потому что вскоре у меня начала болеть голова.

– Ну и лицо у тебя… – усмехнулась Сэм.

– Давай, говори, – закатил я глаза.

– У тебя такое же выражение лица, как у моих детей на Рождество перед тем, как они откроют подарки под елкой. Иди сюда, дай мне поправить воротник твоей рубашки. Ты что, не умеешь пользоваться утюгом?

– Нужно отвечать?

– Мне следовало догадаться.

У меня даже не было утюга, потому что я не считал его необходимым. В какой момент люди захотели усложнить себе жизнь, решив, что мятые вещи – это некрасиво и не могут быть модными? Я тяжело вздохнул, когда Сэм заправила мою рубашку и разгладила остальную одежду руками, как будто ей была невыносима мысль, что она помята. Я ласково улыбнулся ей, ведь она была всего на несколько лет старше меня, а вела себя так, словно была моей матерью.

– Сомневаюсь, что от появления или устранения пары складок зависит, перестанет ли она меня ненавидеть, – успокоил я ее.

– Так ты действительно настолько облажался, да? – догадалась она.

– В пух и прах. Таков уж я: как что-то задумал, иду до конца.

Сэм дала мне оплеуху как раз в тот момент, когда в дверь кабинета постучали. К счастью, Сэм сама пригласила Лею войти: я все еще терял дар речи, когда снова видел ее.

– Простите, галерея была открыта, так что…

– Не извиняйся. Приятно познакомиться, Лея. Меня зовут Сэм; думаю, ты обо мне знаешь, я отвечаю за общее руководство галереей.

– Нет, Аксель мало что объяснил. – Она бросила на меня один из тех взглядов, которые любого другого остановили бы на месте, но меня он всколыхнул, словно я очнулся от какой-то летаргии, в которой пребывал долгое время.

– Пойдемте, я покажу помещение, – предложила Сэм.

– Я с вами.

Сэм устроила ей полную экскурсию, попутно рассказывая байки о галерее, о том, как мы работаем, и о других художниках, которых мы представляем. Я следовал за ними по пятам. А еще смотрел на задницу Леи, врать не буду. На самом деле я почти ничего не слушал из того, что говорила Сэм, потому что все мое внимание было приковано к Лее. Поэтому вопрос Сэм застал меня врасплох.

– Прошу прощения? – Я нахмурился.

– Рамы, Аксель.

– А, точно. Что с ними?

Сэм сложила руки.

– Мы торопимся с подготовкой, и ты сказал, что позаботишься об этом. Работы уже на складе, так что вы можете заняться ими сегодня. Было бы хорошо рассмотреть хотя бы два варианта и решить между собой, какой из них более привлекателен. – Она взглянула на меня с некоторым беспокойством. – С тобой все в порядке, Аксель?

– Да. Голова, как обычно.

Технически это не было ложью.

– Прими обезболивающее, – посоветовала мне Сэм. – У меня сегодня много работы, но если понадобится помощь, то не стесняйся, спрашивай. Лея, добро пожаловать.

– Спасибо.

Мы остались вдвоем посреди одной из пустых комнат и несколько секунд смотрели друг на друга, хотя казалось, что целую вечность. Я заставил себя заговорить, когда неловкость стала слишком явной.

– Пойдем в кабинет, мне нужно забрать кое-какие вещи.

Лея без возражений последовала за мной. Переступив порог, она остановилась и с интересом оглядела помещение, пока я принимал таблетку и брал папку и очки. Я надел их, и, когда поднял глаза, она смотрела на меня.

– Это очки, а не клоунский нос, – сказал я.

– Прости. Просто… – Она покачала головой.

– Нет, давай говори все, что думаешь. – Я скрестил руки на груди и прислонился к столу.

– Ну просто они тебе вообще не идут. – После этих слов она рассмеялась.

Это сбило меня с толку, как обычно.

Первый долгий разговор, который у нас состоялся много лет назад, когда она почти не говорила, был об ушах кенгуру на иллюстрации, которую она дорисовывала. Неудивительно, что посреди всего этого напряжения, которое, казалось, пульсировало между нами, она сделала нечто неожиданное, а именно рассмеялась так радостно, что мне захотелось никогда больше не снимать очки. Я притворился возмущенным:

– Ты пытаешься вызвать у меня комплексы?

– Не думаю, что это возможно.

Ее смех утих, когда мы направились в закрытую для посетителей зону, своего рода склад с бетонными стенами и бетонным полом, где мы хранили работы перед выставкой или после ее демонтажа. Когда мы вошли, Лея остановилась у картин другого художника на раздвижных панелях.

– Можно мне? – cпросила она.

– Конечно. Вперед.

Она отодвинула одну из них, чтобы получше рассмотреть две работы на этой панели. Это были портреты, единственное, что она сама никогда не писала. Иногда она набрасывала лицо девушки или изгиб руки, но никогда никого реального.

– Чьи они?

– Тома Уилсона.

– Он хорош.

– Да, он довольно хорошо продается.

– Эти две штуки идут рука об руку?

– Продажи и качество? Иногда да. Не всегда.

– Интересно все это, твоя работа здесь.

Я кивнул, пока она просматривала другую панель.

– Почему ты никогда не рисовала лица, Лея?

Она взглянула на меня через плечо, слегка сморщила нос и продолжила изучать работы Уилсона.

– Мне это не интересно. Это ничего мне не дает.

– Ты предпочитаешь искажать реальность, – улыбнулся я.

– Я бы так не сказала. Скорее, показывать свою интерпретацию. И разве не все так? По-моему, другой реальности, кроме этой, не существует. Человек субъективен, потому у каждого из нас есть своя версия любой вещи, любой истории. Иная точка зрения.

Я понимал ее. Да, такова иногда бывает жизнь, взгляды на одно и то же разнятся, и это иногда приводит к непониманию.

– Нам лучше заняться работой.

Лея последовала за мной в другой конец хранилища. Ее работы все еще были упакованы. В итоге я решил взять с собой большинство ее «неклассифицируемых» картин.

– Что мы теперь будем делать? – спросила она.

– Надо обдумать собрание работ целиком. Понимаешь, о чем я? При расстановке картин важно, чтобы они выстраивали сюжет, словно ты рассказываешь посетителям историю.

– У порядка должна быть логика?

– Да, потому что такой порядок меняет восприятие. Например, если мы поставим эту картину рядом с той, то человек, смотрящий на нее, увидит свет, а затем темноту. Это рассказывает важную историю. О переменах. О счастье, которое было разрушено болезненным событием. Если переставить их наоборот… они смогут выразить прямо противоположное: надежду, преодоление. Никто лучше тебя не знает, что ты хотела выразить в каждой картине, и нам нужно выстроить порядок, показывающий идею.

Лея прикусила нижнюю губу, все еще глядя на свои работы, как будто не знала, с чего начать. Я заставил себя не таращиться на нее и сел на пол, а потом попросил ее сделать то же самое.

– Пойдем сначала. Для твоей выставки у нас есть три зала. – Я достал несколько листов из папки, которую принес с собой, и протянул один ей; это были планы галереи. – Например, в этом зале, самом маленьком, есть место только для трех картин, так что я считаю важным, чтобы они бросались в глаза.

– Понимаю, – прошептала она.

Следующий час пролетел незаметно.

У нас все еще не было твердого решения по поводу первой комнаты, когда пришла Сэм и спросила, не позавтракаем ли мы с ней. В результате мы оказались в кафе за углом, где заказали, как обычно, кофе и тосты с веджимайтом[2]. Сэм начала болтать без умолку о своем муже, детях и меню ресторана, в который они ходили ужинать накануне вечером; ей каким-то образом удалось увлечь нас и и расслабить Лею.

– Кстати о меню, у меня вчера появилась идея для выставки. Что, если мой брат Джастин будет отвечать за приготовление блюд? Я могу попросить его сделать что-нибудь солененькое.

– Это было бы здорово! – Улыбка Леи ослепила меня. – Может, даже сладкое.

– Сладкое меню на выставке? – Сэм посмотрела на нее.

– Да, почему бы и нет? И тосты с шоколадными милкшейками!

Я прикусил губу, стараясь сдержать улыбку при виде ошарашенного выражения лица Сэм, когда Лея возбужденно жестикулировала.

– Никакого шампанского. Можно подать отдельные порции тортов и пирожных. Или даже конфет!

– Это… я не уверена…

– Мы все так и сделаем, – перебил я Сэм.

Я был рад, что Лея не желала устраивать очередную показную и рафинированную выставку, о которой мечтают многие художники. Дело не в том, что это было лучше или хуже, просто в этом было больше ее.

– Пожалуй, это будет оригинально, – согласилась Сэм.

– Поговоришь с Джастином? – Лея посмотрела на меня.

– Да, собираюсь встретиться с ним в полдень, хочешь пойти?

Лея неловко замешкалась и поставила свой кофе.

– Я обещала твоим родителям, что пообедаю с ними.

– И вот я внезапно как та девочка в школе, которую никто не приглашает на вечеринку в честь окончания года. Сейчас заплачу, – пошутил я, чем заслужил толчок от Сэм.

– Я пойду оплачу счет. – Сэм встала.

Лея провела пальцем по ручке своей кружки, после чего посмотрела на меня. И снова я заметил напряжение, возникшее между нами, но под всем негативом я почувствовал и привязанность, которая все еще пульсировала среди стольких воспоминаний.

– Извини. Думаю, твоя мама посчитала, что это будет неловко, и постаралась этого избежать.

– Ага. – Я не сводил с нее глаз. – А для тебя это так?

– Иногда да. Иногда нет.

41. Лея

Я попрощалась с Акселем в полдень, как только галерея закрылась, и пешком пошла к дому Нгуенов. Почувствовав желание достать наушники, я остановилась, чтобы включить музыку. Стоя посреди тротуара, пролистала несколько песен, пока не добралась до той группы, которую последние несколько лет слушала все реже. Нажала на кнопку – и зазвучали первые аккорды Hey Jude.

И я ускорила шаг в такт песне.

Джорджия встретила меня объятиями, от которых едва не перехватило дыхание, а Даниель просто похлопал меня по спине, провожая в гостиную. Стол был уже накрыт и полон еды.

– Ты зашла чересчур далеко, это уже слишком.

– Знаю, ты любишь жаркое. Садись, солнце, пока оно не остыло, – подбодрила Джорджия меня, пока они тоже усаживались. – А на десерт я приготовила чизкейк.

– Спасибо. – Я старалась не слишком проявлять эмоции.

– Ты прекрасно выглядишь, у тебя так отросли волосы! – Джорджия налила мне воды, потом взяла столовые приборы и начала резать мясо. – Давай, ты должна рассказать нам все об этой выставке. Да, Даниель?

– Конечно, – приветливо улыбнулся он. – Мы знали, что ты добьешься этого.

– Ну, вообще-то это благодаря Акселю.

Не знаю, зачем мне понадобилось это уточнить; возможно, это было не совсем уместно, поскольку я заметила, что Джорджии пришлось выпить воды, чтобы проглотить то, что она только что положила в рот. Но, в конце концов, это была правда. Несмотря ни на что, это было дело рук Акселя, как и многое другое. И все его ошибки не отменяли остального.

Джорджия взглянула на меня с некоторым волнением. Ее муж, напротив, гордо улыбался.

– Мой сын очень чуток, он знает толк в бизнесе.

– Могу себе представить. Похоже, ему это нравится.

– Будем надеяться, что это надолго, – вздохнула Джорджия, и я увидела, как она крутит в пальцах бумажную салфетку. – Что касается того, что с ним произошло, мы…

– Моя жена хочет сказать, что это не наше дело, – попытался перебить ее Даниель, но она бросила на него сердитый взгляд и продолжила:

– …на самом деле нам не все равно. Я имею в виду… я знаю, что Аксель может быть непрост, и то, что он сделал, было неправильно. Но он не плохой парень, ты знаешь это. Мы бы не хотели, чтобы ты снова отдалилась, Лея, эти годы были тяжелы для всех нас.

– То, что он сделал? – переспросила я с комком в горле.

– Ну, знаешь. Ты была ребенком.

– Но он не сделал ничего плохого.

– Ты на тот момент едва пришла в себя.

Я моргнула от боли. Это было странно. В груди заныло. Для меня единственным, что Аксель сделал неправильно, было то, что он струсил, не выстоял перед другими и перед собой, подвел себя и меня. И за это я не могла его простить. Однако после слов его матери я все же немного поняла его чувства. Не то чтобы я оправдывала его, просто поняла, что ему было страшно и насколько все это тяжело.

И я хотела освободить его от этого, по крайней мере в его семье. Я отложила столовые приборы и глубоко вздохнула.

– Я знаю, что мы не говорили об этом раньше, наверное, потому что было легче просто игнорировать это и двигаться дальше, – сказала я, когда Джорджия пристально и смущенно посмотрела на меня. – Но правда в том, что я влюбилась в Акселя не в те месяцы, когда мы жили вместе, а задолго до этого. Я всегда любила его. И хотела быть с ним. То, что произошло между нами, не было плохо, наоборот.

– Лея, можешь не продолжать. – Даниель потянулся через стол, чтобы сжать мою руку.

Но я хотела продолжить, потому что мне нужно было все прояснить и потому что молчание Джорджии меня убивало. Я смахнула слезы.

– Раз сегодня я здесь, то это только благодаря ему. Потому что я не хотела рисовать. Не хотела говорить. Не хотела жить. А Аксель… он разбудил меня. И каким-то образом, несмотря на все плохое, он подарил мне то будущее, которое у меня есть сейчас.

Джорджия встала и, блеснув глазами, вышла из столовой. Тишина воцарилась на долгую минуту, показавшуюся мне вечностью, прежде чем руки Даниеля обхватили меня в любящих отеческих объятиях.

– Не обижайся на нее, она думала, что должна защищать тебя. Может быть, потому что ты тогда выглядела такой маленькой и хрупкой, а он…

– Порой сильные люди прячутся за хрупкостью, чтобы не показать все свои страхи и слабости.

Он кивнул, понимая, что я имею в виду. Потому что Аксель не был таким сильным, как все думали, как и я не была такой хрупкой. Но первые слои обманчивы.

– Пойду поговорю с ней.

– Нет, это сделаю я.

– Ты уверена?

Я кивнула и улыбнулась ему, а затем отправилась на кухню.

Джорджия резала чизкейк, который только что достала из холодильника, на маленькие треугольные кусочки. Я с умилением вспомнила, что, когда она нервничала, ей всегда требовалось занять руки. Тихонько подойдя к ней сзади, я обняла ее. Джорджия не шевелилась, но я заметила, как с каждым движением из нее вырываются всхлипы. Когда она повернулась и посмотрела на меня все еще мокрыми глазами, я забыла, почему так расстроилась, ведь в этом вся суть семьи: когда ты хочешь вспомнить, что тебя разозлило, это перестает быть важным.

– Прости, – прошептала она, – я просто чувствовала, что это мой долг – защитить тебя, что это то, о чем просила меня Роуз, и, когда все это случилось… я как будто подвела ее. Мне и так было больно, что я не смогла позаботиться о тебе, когда Оливеру пришлось пойти на ту работу, не иметь постоянного дома, и все усложнилось…

Я улыбнулась и покачала головой.

– Ты слишком беспокоишься.

– Слишком мало, – пошутила она.

– Я уже не ребенок, Джорджия.

– Пожалуй что нет. – Она глубоко вздохнула и посмотрела на меня. – Значит, тебе всегда нравился Аксель. Как я могла упустить что-то подобное?

Я покраснела и пожала плечами.

– Мама знала.

– Роуз? И никогда не говорила ничего против?

– Не думаю, что ее это беспокоило… – Я смотрела на пол, пока Джорджия ласково поглаживала мои плечи. – К тому же все уже в прошлом, теперь это неважно.

42. Лея

Следующие два дня мы работали бок о бок, пока не подготовили план комнат и не поместили картины в рамки. И это было легко. Как раньше.

Мы обедали с Сэм в кафе на углу, а потом возвращались в хранилище галереи, а иногда дорабатывали детали в кабинете Акселя, как в середине того жаркого дня.

– В общем, все готово, – сказала я.

– Да, и завтра в конце дня мы пойдем попробовать меню, которое приготовил Джастин. Позиций не так много, но, похоже, он подошел к делу серьезно.

Мне не терпелось узнать, что он там приготовил.

– Идет. Что-нибудь еще?

– Есть одна местная газета, проявившая интерес; ничего особенного, но они хотят взять у тебя небольшое интервью, которое появится в разделе «Культура». – Он пролистал несколько бумаг на своем столе. – Когда работы будут на местах, мы внимательно проверим освещение. Ну и самая важная часть выставки – ты как художник.

– Ты имеешь в виду общение и все такое?

– Да. Это все же мероприятие. Когда люди приходят посмотреть на работы, они также хотят поговорить с художником, задать вопросы, побеседовать…

– Думаю, у меня это получится ужасно.

– Я ставлю на обратное.

– Ты очень в меня веришь.

– Мы порепетируем, не переживай.

– Хорошо. – Я посмотрела на него немного нерешительно, не зная, пришло ли время прощаться и уходить, или нам еще нужно обсудить детали.

– Тебе есть чем заняться сейчас?

– Ничего конкретного. А что?

– Я тут подумал… – Аксель бросил на меня прямолинейный взгляд. – Сегодня хорошие волны. Может, ты хочешь немного поплавать на доске?

– Не думаю, что это хорошая идея…

– Почему нет? – Он поднял бровь. – Да ну, хорош уже, Лея.

– Аксель…

43. Аксель

Я не особо рассчитывал на ее появление у моего порога, но, даже несмотря на это, ее отсутствие причиняло боль. Солнце уже садилось за горизонт, когда я решил взять одну из досок и пройтись по тропинке к берегу. Море в тот день показало характер, и волны были хорошие; я зашел в воду и перестал думать о чем-либо еще, пока скользил, падал и снова подымался.

Не знаю, сколько я уже там пробыл, когда увидел ее.

Лея была уже на самом берегу с большой доской, которую прихватила с моей террасы, под мышкой и в крошечном красном бикини, которое сразу же привлекло мое внимание. Потому что… черт, я так и хотел стянуть его, лизнуть кожу под ним, и чтобы все снова было как раньше. Ощущение того, что эта возможность так далека, было подобно удару в живот каждый раз, когда я вспоминал о реальности.

Я подплыл к ней:

– Я думал, что ты не придешь.

– Я тоже, – призналась она.

– Что заставило тебя передумать?

– Как ты сказал, «немного поплавать», а вчерашний день я провела взаперти в хостеле. И да, я запрещаю тебе смеяться. Ты меня понял?

Потому что уже давно этого не делала…

– Я не буду смеяться, – заверил я ее.

Мгновение мы смотрели друг на друга, после чего она отвела взгляд и зашла глубже в воду. Я последовал за ней с теплым чувством в груди от того, что она снова здесь, на моем кусочке моря, под окрашенным в рыжий закатным небом, пусть даже лишь на миг… ведь это было лучше, чем ничего, что угодно было лучше.

Я так боялся облажаться, ляпнуть что-то, способное ее оттолкнуть, что стоял и молча наблюдал за тем, как она пытается кататься на волнах, хотя чаще всего она довольно быстро падала. Когда усталость взяла верх, она легла на доску, прижавшись щекой к поверхности. Выглядела она прекрасно.

– Кажется, я не могу двигаться.

Я засмеялся и сел на доску рядом с ней.

– Завтра у нас много дел.

– Надеюсь, я не причиню Джастину слишком много хлопот. Ну, знаешь, из-за внезапной дегустации.

– Да он в восторге. И потому что рад это делать, и потому что знает, что я буду ему очень обязан.

– Значит, у вас все по-прежнему.

– Нет, я пошутил. – Я прищурился, глядя на нее, потому что последние лучи солнца слепили мне глаза. – На самом деле теперь все иначе. Мы друзья.

– Ты серьезно? – спросила она недоверчиво.

– Да. Недавно я повел его на прогулку, и в итоге он съел кекс с марихуаной и танцевал в компании нескольких девушек. Можешь в это поверить? – засмеялся я.

Лея с любопытством посмотрела на меня и села.

– Что изменилось в ваших отношениях?

– Ничего. – Я сглотнул. – Всё. Ты. Думаю, иногда человек, от которого ты меньше всего ожидаешь понимания, удивляет тебя и поддерживает. Так и случилось.

Она смотрела на горизонт, и мы сидели молча, наблюдая за легкой рябью волн и морем, купающимся в свете заката. И, как всегда, когда Лея была рядом, закат был особенным. Уникальным. Ярким.

44. Лея

Забавно, как люди привыкают к новым ситуациям. Я пробыла в Байрон-Бей всего несколько дней, а мне казалось, будто я провела там последние три года, как будто никогда и не уезжала. Может быть, все дело в том, что я слишком хорошо знала каждую улицу. Или просто в том, что, как ни крути, это место всегда будет для меня домом. А нет ничего уютнее дома.

В то утро я не пошла в галерею, потому что встречалась с парнем, который хотел взять у меня интервью для местной газеты. Сначала я так нервничала, что он предложил принести мне стакан воды, прежде чем задать второй вопрос, но потом, когда я стала просто говорить то, что чувствую, не задумываясь, все потекло само собой, и это оказалось легче, чем я предполагала.

Я пообедала с Блэр, а после пошла в кофейню Нгуенов – место, которое всегда было частью моей жизни. Я проводила там долгие послеобеденные часы со своими родителями или с Джорджией, когда они оставляли меня на ее попечение. Несмотря на ремонт, сделанный Джастином, когда бизнес перешел к нему, я все равно узнавала здесь каждую чашку.

Когда я пришла, все уже были в сборе. Эмили, близнецы, Джорджия и Даниель.

Кроме Акселя. Внезапно меня осенило, что я не видела его целый день. И я снова подумала о том, что мы впитываем все, как губка. В свое время мне понадобился целый мир, чтобы перестать скучать по нему, и вот теперь, после долгих лет отсутствия, мне показалось странным не слышать его в течение двадцати четырех часов.

– Иди сюда. – Джастин встретил меня улыбкой и, взяв за руку, повел к накрытому столу. Он был полон крошечных пирожных. – Садись, ты сегодня командуешь парадом.

– Я? – Я не сдержала смешок. – Ты так говоришь, будто я феноменально разборчива в еде!

Маленький Макс сел рядом со мной, а остальные – по периметру стола. Так здорово было оказаться в окружении этой семьи, которая была и моей семьей тоже – и по которой я так скучала: хоть мы и виделись время от времени, встречи случались редко – и не здесь, в Байрон-Бей.

– Попробуй слойку с апельсином и шоколадом.

– Ты на нее давишь, Джастин! – улыбнулась Эмили.

– Сынок, это… бесподобно. – Даниель облизал губы.

Джорджия закатила глаза, а потом рассмеялась и покачала головой. Она посмотрела на меня с нежностью, и я почувствовала, что у меня чешется нос от счастья, и заставила себя моргнуть, когда взяла один из кексов.

– Тебе нравится? – Джастин выглядел обеспокоенным.

– Это потрясающе вкусно, правда. Все идеально. – Я снова взглянула на стол, заставленный тарелками. Думаю, это будет самая крутая выставка на свете.

Моя улыбка немного померкла, когда я взглянула на дверь кафетерия и увидела, что она все еще закрыта. Я покачала головой. Может, у Акселя были дела. Может, у него и мысли не было приходить на семейный обед, несмотря на то, что на нем дегустировалось меню для выставки.

– Ты знаешь, что я уже использую доску меньшего размера? – гордо сказал Коннор.

– Правда? Давно? – спросила я.

– Уже с месяц! И я тоже! – добавил его брат Макс.

Я взъерошила ему волосы, и он хрюкнул в ответ, после чего сделал глоток своего шоколадного милкшейка. Я повторила за ним; это было очень вкусно.

– Джастин, спасибо тебе за все, правда.

– Да это мне впору благодарить тебя, потому что за это я планирую поработить Акселя на полжизни. И поверь мне, я люблю своего брата, но ничто не делает меня таким счастливым, как возможность вывести его из себя.

– Некоторые вещи никогда не меняются. – Эмили посмотрела на меня, подавив улыбку.

– А кстати, об Акселе, где он?

Все взгляды сфокусировались на мне. И я почувствовала себя странно, будто меня раскрыли.

– Он не звонил тебе? – спросил Джастин. – У него болела голова. Мигрень, у него иногда такое случается. Было лучше, чтобы он остался дома и отдохнул, потому что когда ему нездоровится… ну, он совершенно невыносим.

– Не говори так о своем брате! – жалобно сказала Джорджия.

– Это правда. – Он пожал плечами. – Мама, скажи же, что терпеть его, когда он болен, хуже китайской пытки. Мы все это знаем.

– Он просто тяжело переносит мигрени, – оправдывала она его.

Даниель мило улыбнулся и погладил Джорджию по щеке тыльной стороной ладони – так легко и красиво… Наверное, это было невероятно – осознавать, что все это – твоя заслуга: семья, дети, внуки, бизнес.

Мы закончили трапезу, не переставая разговаривать. Они выкладывали мне новости, а я делилась с ними тем, что они уже знали о моей жизни в Брисбене. Джорджия и Даниель ушли первыми, за ними последовали Эмили и дети, но я осталась еще ненадолго, потому что заняться мне было нечем и я хотела помочь с уборкой. Поэтому мы вместе с Джастином прибрали со стола и сложили посуду в посудомоечную машину. В молчании было комфортно. Когда мы закончили, он протянул тряпку.

– Итак, в итоге ты получишь это. Все, чего ты всегда хотела.

– Я даже не совсем уверена, чего хочу, – призналась я.

– Не этого ли? Зарабатывать на жизнь живописью?

– Да, наверное. Но у меня никогда не было конкретной мечты, я просто хотела рисовать. Звучит очень конформистски, не находишь? Или просто, не знаю.

– Нет. Я вот всего лишь хотел иметь кафе. Не бывает больших или маленьких мечтаний, Лея.

– Ты прав. – Я сняла фартук, когда мы выходили из кухни. – И я всегда могу узнать по дороге, чего же ищу.

Уже темнело, мы обнялись на прощание и отправились пешком в хостел. Возможно, мне следовало удивиться посильнее, когда через две улицы направление сменилось само собой, но я не стала. Потому что часть меня хотела этого, даже если другая кричала, чтобы я повернула назад.

Итак, пятнадцать минут спустя я подошла к месту, которое так хорошо знала. Я не стала звонить, потому что подумала, что он, возможно, спит, и обошла дом вокруг, чтобы пройти на заднюю террасу, где мы провели так много часов. Доски для сёрфинга стояли в стороне, прислоненные к стене, ветер раскачивал гамак, а по деревянным перилам карабкалась дикая лоза. Все было по-прежнему, словно время застыло.

Я остановилась, поднявшись по ступенькам крыльца.

Перевела дыхание. У меня все еще была возможность уйти так же, как пришла. Но я этого не сделала. Я колебалась еще несколько секунд, нервничала, но все же решилась открыть дверь и пробраться в этот дом, полный воспоминаний.

Я тихонько двинулась вперед. Гостиная была пуста. И в груди появилась неприятная пустота: я узнавала каждый предмет мебели, каждую вещь, каждую деталь. Мне казалось, что я только что перенеслась в прошлое, но уже будучи другим человеком, той, кем была теперь, и смотрела на все с другого ракурса.

Я делала один шаг за другим, оставляя страх позади.

Дойдя до спальни, я затаила дыхание.

Аксель спал. На нем были только плавки, и одна рука закрывала лицо, будто он пытался защититься от полуденного солнца, которое несколько часов назад проникало в окно. Его грудь поднималась и опускалась при каждом вздохе. А на стене над ним все еще висела картина, которую мы однажды написали вместе, занимаясь любовью. Я держалась за дверной косяк, чувствуя, как дрожат мои ноги.

Почему он оставил ее у себя?

Мне хотелось разбудить его и выкрикнуть все то, что я ему еще не сказала. Что он причинил мне боль. Что он разбил мне сердце. Что я не понимаю, как все, что мы пережили, могло так мало значить для него. Что многие ночи я засыпала со слезами на глазах. Что я все та же глупая девчонка, которая думала о том, чего не делала, и делала то, что обещала себе никогда не повторять.

Ведь я была там.

Смотрела на него…

Дрожала…

Я развернулась и пошла обратно в гостиную.

Какое-то время я оставалась там, пока мне не удалось успокоиться и вспомнить, зачем я пришла к нему. Я направилась на кухню и открыла несколько шкафов, чтобы проверить, что у него там. Во-первых, слишком много алкоголя. И мало еды. Я улыбнулась, увидев несколько пакетов с супом, которые Джорджия, вероятно, все еще покупала для него. Я взяла один из них и включила свет, чтобы прочитать инструкцию, так как уже не помнила точное количество воды. Когда в комнате стало светлее, я заметила картину, которую подарила ему несколько недель назад в студии, – картину с изображением нашего кусочка моря – у него на столе.

Я глубоко вздохнула и достала кастрюлю, поставила нагреваться воду. Я собиралась приготовить ему ужин, разбудить его и убедиться, что он в порядке, а потом уйти. И все.

45. Аксель

Я не знал, который час, когда проснулся.

Боль утихла, но голова все еще пульсировала. Я медленно поднялся, стараясь не делать резких движений, и босиком прошел в гостиную. Остановился, как только уловил запах, разносившийся по дому, и увидел там ее: она сидела на одном из кухонных табуретов и смотрела на меня. Нас окутала густая тишина.

– Я все еще сплю? Но тогда не совсем понимаю, почему ты все еще одета.

Лея закатила глаза и улыбнулась.

– Хотела узнать, как ты, – сказала она.

Я сел на свободный табурет напротив нее. Нахмурился, пытаясь понять, что она здесь делает, потому что, как бы я ни был рад ее видеть, я в то же время был удивлен.

Я молчал, пока она вставала и наливала суп в миску, которую поставила передо мной, а затем протянула ложку.

Ситуация казалась странной.

– Мне уже лучше. В этом нет необходимости.

– Это просто ужин, – ответила она.

– Я благодарен тебе за него, но мне не очень хочется.

После обеда меня тошнило. Теперь тошнота прошла, но в дни мигрени я предпочитал прильнуть к бутылке или к кровати. Никаких горячих супов.

– Твоя семья права. Ты невыносим, Аксель, – фыркнула она. – Когда кто-то приходит к тебе домой, чтобы облегчить тебе жизнь, просто скажи спасибо и засунь в рот все, что тебе приготовили. Это называется вежливостью.

– Ты же знаешь, что я лишен ее.

– Точно. Мне, наверное, пора идти, так что…

– Нет, подожди. Поужинай со мной. Пополам.

Я указал ложкой на миску и умоляюще посмотрел на нее. Черт, если этот придурочный взгляд не смягчит ее, то ничто не смягчит, потому что мне стало стыдно за себя.

Лея поколебалась, но в итоге села.

Мы разделили суп на две миски и доели его, потерявшись в молчании, которое говорило слишком много. А может быть, дело было только во мне. Может быть, мне было легче думать, что «мы» еще остались, чем принять реальность, боль.

Я встал убрать миски.

– Мне пора идти, – сказала Лея.

– Ты не пойдешь пешком посреди ночи.

– Не говори ерунды, – ответила она.

– Я отвезу тебя. Только подожди немного, я выкурю сигарету. Давай. – Я взял пачку сигарет. Она подозрительно посмотрела на меня, после чего вышла за мной на террасу. – Не будь мы знакомы, любой бы подумал, что я только что похитил тебя или что-то в этом роде. Не делай такое лицо.

Лея фыркнула, и я прикурил сигарету. Она стояла рядом со мной, положив руки на перила. Звезды усеивали темное ночное небо.

Когда тишина сгустилась, я уставился на нее.

– Так и… в чем смысл всего этого? – спросил я.

– «Смысл»? Я не знаю, что ты имеешь в виду.

– То, что ты здесь…

– Я хотела узнать, как ты, – повторила она.

Я набрался смелости и задал ей вопрос, которого боялся больше всего, потому что, возможно, в глубине души я уже знал ее достаточно хорошо, чтобы чувствовать ее кожей, поэтому знал… знал, что это заставит меня страдать. А мне все еще было трудно смотреть в лицо правде. Смириться с ней.

– Это значит, что ты простила меня?

Лея перевела дыхание, прежде чем ответить:

– Я простила того Акселя, который был моим другом, моей семьей.

– А того, который с тобой трахался? – мой голос прозвучал хрипло.

– Нет, того нет. – Ее взгляд пронзил меня. И это было больно.

Но каким-то образом среди всей этой боли я понял ее потребность разделить эти сущности, потому что, возможно, это был единственный найденный ею способ приближаться ко мне, не упрекая себя. Мы совсем не разговаривали. Она не требовала от меня объяснений. Она не отреагировала так, как я ожидал. Как будто ничего не произошло, и она осталась с тем, что у нее было раньше, с тем, что было у нас, пока мы оба не решили перейти ту черту, изменившую все.

Я сделал длинную затяжку и выпустил дым.

– Понимаю, – прошептал я.

Лея отвела взгляд, ей было неловко.

Я прислонился бедром к колонне. Она отступила назад, как бы желая уйти, и нервно зашагала по террасе. Я не знал, что делать. Вопреки тому, о чем мы только что говорили, я мог думать лишь о желании сократить дистанцию между нами и целовать ее до тех пор, пока мы оба не забудем, кто мы такие и какую историю тащим за собой.

Я крепко ухватился за перила.

– Хорошо, Лея, прекрати… прекрати делать это. – Она стояла неподвижно. Провела рукой по шее и сглотнула. – То, что я сказал, было всерьез. Я понимаю, что ты чувствуешь…

– Чушь.

– Милая…

– Ты никогда не поймешь, Аксель.

Я глотнул воздуха и понял, что эту войну мне не выиграть. Потому что она только что заперла дверь, выбросив ключ, и я не был уверен, что лучше: толкнуть ее или подождать, пока Лея позволит мне войти.

– А он, выходит, понимает? – спросил я.

Она удивленно распахнула глаза, затем отрицательно помотала головой:

– Я не собираюсь говорить об этом с тобой.

– Почему? – Я решил рискнуть и поставить все на одну карту. – Ты ведь простила меня как друга, не так ли? Покажи это на деле. Вот он я, и я просто хочу поговорить. По твоей логике, это должно быть легко.

Наши взгляды на секунду встретились.

– Он хороший человек, – прошептала она.

– Как его зовут?

Я не знаю, нужно ли было мне себя помучить, но я просто хотел все сильнее и сильнее тянуть за тонкую, оборванную веревку, которая еще удерживала нас вместе, пока мы не оказались так близко, что едва хватало места для дыхания.

И мне было все равно, больно ли это. Мне уже было на все наплевать.

– Лэндон.

– Он учится с тобой?

– Нет.

– Он не рисует?

– Нет. А ты?

– Я? – переспросил я растерянно.

– Ты все еще не рисуешь?

– Да, а ты ожидала, что я буду?

– Не знаю, я никогда не знаю, чего от тебя ожидать.

– А это хорошо или плохо?

Она покачала головой, как будто не совсем понимая, что она делает здесь, на моей террасе, и приложила пальцы к переносице.

– Можешь отвезти меня в хостел, Аксель?

– Могу. А теперь спроси меня о том, хочу ли я этого.

Она посмотрела прямо на меня под этим звездным небом.

– Ты хочешь отвезти меня?..

Я собирался ответить. Собирался сказать, что нет, что я хочу, чтобы она осталась здесь навсегда, со мной, в доме, который когда-то был нашим, но я передумал, увидев мольбу в ее глазах; я почти слышала ее в своей голове: «Пожалуйста, не делай этого со мной. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». И решил, что, как бы хреново ни было, всегда лучше иметь частичку ее дружбы, чем снова потерять ее целиком.

– Подожди здесь, я схожу за ключами.

Через пять минут мы были в машине.

Мы почти не разговаривали, пока ехали по улицам. Я затормозил перед хостелом; двигатель не заглушил, но припарковался у обочины.

– Спасибо, что пришла. И за ужин.

– Да ничего особенного, – прошептала он.

Мы посмотрели друг на друга в темноте. Свет далекого фонаря отражался от окна машины, улица была пустынна и начала немного искриться.

– Что ж… друзья? – спросил я.

– Друзья, – тихо ответила она.

Лея потянулась к двери, но я задержал ее.

– Погоди, ты собираешься уйти, не поцеловав меня?

– Аксель… – Она посмотрела на меня.

– Да ладно тебе, я плоховато…

Я указал на свою щеку и увидел, как она сдерживала улыбку, прежде чем наклонилась и поцеловала меня так легко, что я едва заметил прикосновение. Она вышла из машины быстрее, чем я успел запротестовать, и я улыбался, как идиот, пока она переходила улицу и поднималась по ступенькам к хостелу.

46. Лея

Я читала журнал на крыльце родительского дома, когда появился Аксель. Помню, было лето, потому что у меня начались школьные каникулы, и я не могла выбросить из головы то, что одноклассница по имени Джейн Кэбот рассказала нам с Блэр о поцелуе с мальчиком в конце учебного года. Она была первой в нашем классе, кто сделал что-то подобное.

– Чем ты здесь занимаешься, милая? – Аксель посмотрел на меня. Он выглядел таким взрослым.

Неделей ранее ему исполнилось двадцать лет; и мы все собрались в саду, чтобы отпраздновать это событие, хотя он заявлял, что уже не в том возрасте, который подходит для подобных вечеринок. Я не понимала, почему для дня рождения должен быть какой-то особенный возраст, и хотела, чтобы мы всегда обедали все вместе, даже если ему уже за девяносто и у него кожа вся в морщинах.

– Ты пришел повидаться с папой? – спросила я.

– Да. Он внутри? – Он указал на входную дверь.

– Спорит с Оливером из-за какой-то глупости. – Я закатила глаза, а он засмеялся и взъерошил мне волосы. – Подожди, останься ненадолго. Мне нужно кое-что узнать.

Аксель заинтересованно поднял бровь и сел рядом со мной на деревянный пол. Дул теплый ветерок, а на нем была рубашка с узором из пальм, которая привлекла мое внимание.

– Что ты хочешь узнать?

Я уже почти забыла. Я выпустила из рук журнал, который читала, потому что на обложке было написано что-то вроде «Три безотказных трюка для поцелуя, от которого замирает сердце». Я покраснела, пытаясь подобрать нужные слова, и наконец промурлыкала:

– Как это – целоваться, Аксель?

– Целоваться? – Он удивленно посмотрел на меня.

– Да. Когда мальчик целует девочку.

Он замолчал на несколько секунд, сдерживая улыбку и задумчиво потирая подбородок. Затем он издал долгий вздох перед тем, как ответить.

– В твоем возрасте это не должно тебя интересовать.

– На днях моя подруга поцеловала мальчика.

– Ну… – нахмурился он. – Твоя подруга ошиблась. А ошибка в поцелуях заключается в том, что обратной дороги нет. Ты должна дарить их только тем, кого очень сильно любишь. Понимаешь, Лея?

– Да. Я тебя люблю, – ответила я, покраснев.

Аксель улыбнулся и покачал головой.

– Не так, милая. Я пытаюсь сказать, что однажды ты встретишь человека, который понравится тебе настолько, что ты не будешь знать, как признаться ему в своих чувствах без использования рта.

– Фу! Звучит отвратительно, Аксель! – рассмеялась я.

– В тот момент все будет не так, вот увидишь.

Я стояла и думала, теребя руками одну из двух косичек, которые мама заплела мне накануне.

– А ты? Ты со многими целовался?

– Я? – Аксель снова удивился.

– Да, дурачок, кто ж еще? – улыбнулась я.

Он посмотрел на меня очень серьезно. Мне нравилось в Акселе то, что в отличие от моего брата или других он всегда говорил со мной так, словно верил, что я смогу понять все, что он собирается мне сказать. С ним я чувствовала себя сильнее. Старше. Когда мне нужен был честный ответ на любой вопрос, я обращалась к нему.

– Открыть тебе секрет? – Я сразу кивнула. – Я был немного похож на ту твою подругу и много раз ошибался. Так что могу подсказать тебе, чего не стоит делать. И знаешь что? У меня еще ни разу не было подлинного поцелуя.

Я немного растерянно моргнула, потому что не совсем понимала, что он имеет в виду под «подлинным поцелуем» и на что похож «неподлинный поцелуй». Возможно, это связано с тем, как долго он длится, подумала я; и уже собиралась спросить его об этом, когда на крыльцо вышел мой отец.

– Аксель! Не знал, что ты приехал. – Он хлопнул Акселя по спине, когда тот поднялся. – Будь хорошим парнем и зайди ко мне в кабинет на некоторое время, прежде чем сбежишь с Оливером.

Я осталась сидеть на крыльце, когда они вошли в дом и их голоса стихли. И весь тот летний день я думала о поцелуях, о том, как трудно не совершать ошибок, и о том, что нужно как можно скорее рассказать все Блэр.

47. Аксель

Я сидел перед письменным столом и смотрел на картину, на которой Лея изобразила наше море во время шторма. Я провел по ней пальцами, как делал это раньше, прощупывая неровные края, слои краски, ошибки, которые она попыталась скрыть. В конце концов я сделал это: я взял кухонный нож и очень медленно, кончиком соскреб краску с одного из углов. Я наклонился и затаил дыхание, когда различил среди темной стружки несколько кусочков более светлого оттенка, синего кобальта.

В какой-то момент это мрачное небо было ясным.

48. Аксель

Подготовка выставки прошла легко благодаря помощи Сэм и сотрудничеству с Леей. Следующие несколько дней мы работали без устали. У меня больше не болела голова, возможно потому, что я чаще носил те очки, которые, похоже, так забавляли Лею каждый раз, когда она видела меня в них, и я сосредоточился на том, чтобы довести все до совершенства.

К утру пятницы все было готово.

В сопровождении Леи я обошел три комнаты, любуясь конечным результатом, как будто не видел его уже дюжину раз.

– Довольна? – улыбнулся я ей.

– Да. И взволнована тоже.

– Через двадцать четыре часа с небольшим эта комната будет полна людей. – Распространилась новость о том, что художница – дочь Джонсов, что вызвало немалый интерес. И, будто этого было недостаточно, накануне вечером я уговорил своих племянников расклеить несколько плакатов на соседних улицах в обмен на разрешение воспользоваться моей доской для сёрфинга. – Так что, думаю, пришло время для репетиции. Как считаешь?

– Считаю, что умру от инфаркта.

– Как всегда, ни капли не преувеличиваешь, – засмеялся я.

Лея последовала за мной, когда я возвращался ко входу в галерею.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Упражнение. Представь, что вокруг тебя люди перекусывают, болтают и рассматривают картины, а я – очень требовательный посетитель, который только что вошел. – Я двинулся по коридору в первую комнату. Оказавшись там, несколько секунд рассматривал картины. Затем вернулся к Лее и спросил: – Вы художник?

Она засмеялась, но потом сделалась серьезной.

– Да. – Она замолчала, а я бросил на нее взгляд, намекающий, что она должна продолжать говорить, и она поспешила это сделать: – Прошу прощения. Это моя первая выставка, и я немного нервничаю.

– Ну, для новичка у вас талант.

– Благодарю. Вообще-то, я рисовала всю свою жизнь.

– Интересно. Так это всегда было вашей мечтой? – спросил я, делая шаг, чтобы посмотреть на остальные работы в комнате.

Она последовала за мной:

– Живопись? Да. Выставляться? Не знаю.

Я на мгновение оторвался от бумаги, потому что ответ немного ошеломил меня. Я уставился на нее так, как будто часть меня думала, что если я сделаю это достаточно настойчиво, то смогу увидеть, что находится у нее под кожей.

– А для чего же еще писать картины?

– Ну. Ради наслаждения от процесса. От того, чтобы прочувствовать это.

– Вы никогда не размышляли о том, что кто-то другой подумает о картине, которую создаете?

– Вы очень любопытный посетитель, не так ли?

Она очень забавно подняла брови, и я кивнул, потому что она была права: это немного вышло из-под контроля.

– Ладно, давай сначала. – Я вышел из этой комнаты в следующую. – Представь, что ты здесь и вдруг кто-то подходит и задает тебе конкретный вопрос.

– Давай, – попросила она.

Я указал на картину с изображением девушки, держащей сердце:

– Что именно означает эта картина?

Я заметил, что она стала волноваться еще больше. Потому что все это по-прежнему было чем-то личным, ее личным, что через день будет выставлено на обозрение всех желающих.

– Это отсутствие любви.

– Не понимаю.

Возможно, я вел нечестную игру, но мне нужно было знать. И все же это не было чем-то таким, о чем Сэм или кто-нибудь еще не могли бы спросить. Именно за этим коллекционеры и любители искусства приходили на открытия выставок: чтобы узнать художника, секреты, скрывающиеся за каждой работой, и решить, стоит ли за нее платить, потому что им хотелось найти то большее, что отличало ее от других, делало особенной, уникальной.

– Это тот самый момент, когда человек решает вернуть тебе твое сердце, несмотря на то что ты отдал его ему. Поэтому она держит его в своих руках. Потому что она отдала его, а теперь не знает, что делать с тем, что все еще не принадлежит ей.

Твою мать. Эта девочка способна убить меня одними лишь словами. И мазками на холсте. И взглядом. Да чем угодно. У нее была способность укладывать меня на лопатки, даже когда думала, что я одерживаю верх. В тот миг я понял, что она всегда будет побеждать. Всегда.

Потому что я был на шаг позади, пытаясь понять себя, когда она уже поняла нас обоих. Я прочистил горло:

– Как я могу ее купить?

– Поговорите с моим менеджером, – улыбнулась она мне. – Он должен быть где-то рядом. Он высокий, обычно много хмурится и носит очки, которые смотрятся на нем довольно потешно.

Я хмыкнул в ответ, хотя и успокоился, почувствовав, как напряжение рассеивается. Мы продолжали делать это еще некоторое время, обдумывая различные вопросы, которые ей могли бы задать, и наилучшие ответы. Когда пришло время закрывать галерею, мы попрощались с Сэм, и я проводил Лею обратно в хостел.

– Осталось всего ничего, – вздохнула она.

– Все еще нервничаешь? – спросил я.

– Сомневаюсь, что смогу заснуть.

– Могу представить…

– Завтра здесь будет мой брат.

– Знаю. И твой парень тоже, да?

Я заметил, как напряглась ее спина, а затем она облизнула губы, не подозревая, что этот жест здорово осложняет мою жизнь и затрудняет самоконтроль. Она сорвала цветок с лозы, росшей на обочине улицы, за забором здания, и медленно оборвала его лепестки.

– На самом деле он мне не парень. Не совсем. Я собиралась сказать тебе раньше, но мне не хотелось говорить с тобой об этом, правда, – призналась она. – Лэндон… У меня с ним отношения. Без ярлыков. Другие.

– «Другие»… – Я смаковал это слово.

– Мы вместе, – подчеркнула она.

– Понимаю. Познакомишь нас?

Все еще немного нервничая, Лея сглотнула и благодарно посмотрела на меня, прежде чем поцеловать меня в щеку и исчезнуть за дверью общежития. И да, часть меня тут же подумала, что если нет никакого сраного парня, то я не знаю, какого хрена стою там, как мудак, вместо того чтобы впиться в ее губы, даже рискуя тем, что она меня оттолкнет, но другая часть меня начала понимать, что иногда все не так просто – мочь что-то сделать или не мочь. Иногда есть нечто большее, гораздо большее.

49. Лея

Я всегда считала, что ассоциативная память опасна. Я имею в виду ту, которую мы сами не контролируем, ту, которая пробуждает забытые ощущения при малейшем прикосновении. У меня было много вещей, хранившихся в коробках, которые я скопила внутри себя.

Моя мама была ароматом лаванды, руками, распутывающими мои волосы перед тем, как заплести их в косу, огнем. Отец был ярким смехом, запахом краски и цветом. Вкус клубничного леденца и морской бриз были послеобеденными прогулками по Байрон-Бей и днями в школе. Нгуены были воскресеньями, чизкейком и знакомыми. А Аксель…

Аксель был многим. В этом-то и была проблема.

Ассоциирование его с таким количеством деталей имело опасные последствия, потому что воспоминания о нем всегда преследовали меня. Аксель был восходом и закатом, тусклым светом. Он был наполовину расстегнутыми узорчатыми рубашками, чаем после ужина и вечерами на его террасе. Он был морем, песком и пеной волн. Он был словами на моих ребрах – Let it be, выведенными когда-то его пальцами. Он был первыми ночами, когда я проводила в постели целые часы. Он был движением, когда задираешь голову, чтобы посмотреть на звезды, и тихой обволакивающей музыкой…

Единственный человек, который, если бы где-нибудь заиграла Yellow submarine, на каждое «Мы все живем на желтой подводной лодке» слышал бы от меня: «Я люблю тебя».

И неважно, как быстро я бежала, потому что невозможно убежать от того, чем ты был, если только ты не стремишься стереть эти части себя.

50. Лея

Не было ничего удивительного в том, что я не могла заснуть, так что я попыталась успокоить себя, перекатившись в кровати и уставившись в потолок комнаты. Я думала обо всем, что произойдет через какие-то несколько часов, и чувствовала, как тянет живот. Мои картины будут висеть на стенах галереи перед взорами множества зрителей, которые будут видеть в них самые разные вещи, по-своему трактовать мазки, брать то тут, то там все, что им захочется… И это меня пугало. Невозможность передать то, что я задумала. Отпуская их, я неизбежно отказалась от этого, от того, что они принадлежат только мне и имеют только одно значение, потому что значений стало много и они принадлежали всем, кто хотел их увидеть.

Я глубоко вздохнула и закрыла глаза. И тут же услышала это.

Тихий стук, заставивший меня нахмуриться, когда за ним последовало еще несколько. Тук, тук. Я откинула простыни и встала. Тук, тук, тук. Подойдя к окну, потянулась открыть его. Мне пришлось потереть глаза, чтобы убедиться, что то, что я вижу, реально. Аксель уронил камни, которые все еще держал в руке, и пожал плечами, глядя на мое недоумение. Я сдержанно улыбнулась.

– Тебе тридцать три года, ты слишком стар для такого.

– Может быть, с тобой я чувствую себя молодым.

– Не могу поверить, – прошептала я.

– Я знал, что ты не спишь.

– Двенадцать часов ночи, Аксель.

– Давай выходи. Сегодня пятница, отдохнем.

Я на мгновение призадумалась, но кого я обманывала? Я уже несколько часов ворочалась в постели и потому не собиралась отказываться. Я вздохнула и заверила его, что буду готова через пять минут. Надев бледно-голубое летнее платье в белых горох и плоские сандалии, я вышла из хостела.

Аксель прислонился к забору.

– Ты не мог позвонить мне?

– Это было бы слишком просто, – пошутил он.

– А камушки в окне – нет?

– Я думал, так будет веселее.

Он улыбнулся так, что казалось, будто время застыло в изгибе его губ. Я ненавидела это. Его магнетизм. Как легко ему все давалось. Я покачала головой и пошла за ним.

– Куда мы идем? – спросила я.

– Выпить, например.

– Я очень нервничаю. У меня такое чувство, что все пойдет не так, что я впаду в ступор или открою глаза и окажусь голая посреди галереи.

– Блин, надеюсь, так и будет. Мне в первый ряд.

– Идиот! – Я толкнула его, и он рассмеялся.

– Все пройдет великолепно, – успокоил он и бросил на меня взгляд. – Но именно поэтому я пришел за тобой сегодня вечером, потому что я знаю тебя и догадывался, что ты будешь вот так, в режиме драмы. К тому же я приготовил сюрприз. Думаю… думаю, он тебе понравится. – Он немного неуверенно сглотнул, и мне не удалось разобрать выражение его лица, потому что он тут же вернулся к своему обычному виду.

Я снова почувствовала то покалывание, которое много лет назад охватывало меня каждый раз, когда я ждала подарок или когда кто-то хотел сделать мне сюрприз. Помню, как торопливо разрывала бумагу, не думая ни о чем другом, тревожась и волнуясь. Казалось, что эти знакомые улицы воскресили в памяти частички той девочки, которую, как я представляла, я оставила позади.

Но я сдержала порыв и не спросила.

Мы добрались до пляжной набережной и прошли еще немного дальше, до более колоритного района. Мы решили остановиться в открытом заведении почти на берегу моря, и, пока шли к маленькой хижине, где подавали напитки, я сняла сандалии и почувствовала деревянный пол и песок на ногах.

– Ты все еще неравнодушна к мохито?

– Да, – ответила я, и он заказал два.

– Моя школа, м?

Я затаила дыхание, вспомнив тот вечер, как Аксель сдался, когда я спросила его, не хочет ли он напоить меня и потанцевать под Let it be с закрытыми глазами. Он приготовил кувшин мохито, а потом впервые поцеловал меня под звездами.

Каким далеким это казалось… И в то же время таким близким.

Я сделала длинный глоток из своего бокала. На заднем плане играла песня Too young to burn, в центре зала уже веселились подвыпившие люди, танцевали и смеялись, а вдалеке некоторые из них устраивали ночные купания.

– Следующий бокал за мой счет, если ты расскажешь мне, о чем думаешь. – Аксель посмотрел на меня.

– Предложение, от которого невозможно отказаться, – усмехнулась я. – А я не буду больше заказывать.

Я взболтала лед в мохито и выпила то немногое, что осталось, через соломинку. Аксель оперся одной рукой на барную стойку и подарил мне одну из тех кривых улыбок, которые обычно переворачивали мой мир с ног на голову.

– Напомни-ка, кто из нас на десяток лет старше, – пошутил он.

– Напомни-ка, кто из нас все еще большой ребенок, – ответила я.

Он засмеялся. На нем была легкая свободная рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами. Теплый ветер летней ночи взъерошил его волосы, и у него был все тот же пленительный взгляд, который привлекал и пугал меня почти в равной степени.

Я заказала еще один напиток. Не знаю, почему я передумала. Он тоже взял себе коктейль и отсалютовал им.

– За грядущие успехи, – сказал он, и я улыбнулась и выпила, все еще глядя на него. Аксель приподнял бровь, заметив, что я не свожу с него глаз. – Либо я невероятно привлекателен, либо ты прикидываешь, как лучше прикончить меня и спрятать мой труп.

– Второе, конечно, – рассмеялась я.

– Следовало догадаться. – Он поставил стакан на барную стойку. Я стала серьезной и почувствовала легкую дрожь.

– На самом деле я думаю об этом уже несколько дней… Мне кажется, я до сих пор не поблагодарила тебя за все, что ты для меня сделал.

– Ты уже сделала это, Лея, и это необязательно.

– Дай мне закончить. Это было бескорыстно. Ты приютил меня в своем доме. Ты заботился обо мне. Ты вернул мне способность чувствовать, рисовать, жить. Только ты и я знаем, что произошло за те месяцы, и меня не волнует, что думают другие, потому что они никогда не смогут понять. Так что спасибо тебе за это. Потому что ты был благороден. Другом. Семьей.

В его глазах плескалось море чувств, которые я не могла разобрать, потому что они были слишком спутанными. Он выглядел взволнованным, неспокойным, встревоженным. Он облизнул губы, и мой взгляд задержался на них, пока он не прошептал:

– Но ты все еще не простила меня…

– Не смешивай это.

И это была почти мольба. Ведь я хотела сохранить все хорошее. Его щедрость. Его преданность. Его чувствительность. Но если я начинала думать об Акселе, который занимался со мной любовью, то я видела другое. Его трусость. Его эгоизм. Его слабость. Его страхи. Его язвительные словечки.

Он явно сразу понял, что это дорога, по которой никто из нас не хочет идти, поскольку тут же сменил тему, заказал у официанта еще два напитка, несмотря на мои протесты, и одарил меня кривой улыбкой, за которой обычно прятался.

51. Аксель

Лея рассказывала мне о своих занятиях в университете, о том, что у нее остался только один предмет и последний проект, который она будет готовить в течение следующего года, о том, что она не уверена, чем будет заниматься дальше, о каникулах, которые провела с Оливером и Бегой в течение последних летних месяцев, о новых техниках рисования, которые она опробовала…

Я лишь увлеченно слушал ее, наблюдая за движением ее губ, пока раннее утро обнимало нас, а мы пропустили еще несколько бокалов. По моему настоянию мы разделили последний, красный, клубничный, потому что этот вкус всегда напоминал мне о ней. Она покраснела, когда я прошептал это ей на ухо.

Заиграл таксофон, и я встал.

– Потанцуй со мной, – протянул я руку.

– Нет, – засмеялась она. – Я слишком много выпила.

– Пойдем, я не дам тебе упасть. Буду крепко держать тебя.

Она снова засмеялась и оттолкнула меня, когда я попытался показать ей, как крепко могу ее держать, потому что знала, что это всего лишь предлог. Она решительно взяла меня за руку и потянула к центру площадки. Она все еще была босиком. Как и я. Ее ноги приблизились к моим, и я не мог перестать смотреть на нее, как идиот, и думать обо всем, что она рассказала мне о своей жизни в Брисбене.

– Так у тебя было много парней?

– Достаточно. А разве не этого ты хотел, Аксель? – Она сделала оборот вокруг собственной оси, не отпуская мою руку.

Я прижал ее к себе и позволил своим пальцам скользить от ее талии к бедрам, которые двигались под звуки музыки. Ее глаза пронзили меня – и я захотел навсегда остаться в этом взгляде, под ее густыми ресницами.

– Что именно ты сказал? Дай-ка вспомнить… – Она приложила палец к губам.

– Не напрягайся, я прекрасно помню.

– Так что же ты хочешь узнать?

– Что угодно.

Мы продолжали танцевать, как будто вокруг никого не было. И может быть, это алкоголь говорил за нее, но, несмотря на слова благодарности, которые она сказала мне за час до этого, в тот момент я увидел в ее глазах злость. А еще обиду и разочарование.

– Ты не помнишь ничего интересного?

– О парнях, с которыми была?

– Да.

– Нечего рассказывать.

– Тебе нравилось? – Я притянул ее ближе к себе. Черт, меня накрывали возбуждение, злость и ревность.

– Когда как. С кем-то больше, с кем-то меньше.

Мне пришлось приложить усилия, чтобы не отстать от песни, когда я стал представлять, как другие руки ласкают ее, а мой собственный голос просит ее жить, встречаться, трахаться, хотя в глубине души я хотел быть единственным, кто прикасается к ней.

– Ты всегда кончала?

Ее пальцы прижались к моей шее.

– Аксель, ты переходишь границу.

– Разве друзья не задают такие вопросы?

– Не порти сегодняшний вечер… – Это была почти мольба.

Я не хотел этого, поэтому закрыл рот и просто танцевал, смотрел на нее и чувствовал, как по моей коже бегут мурашки каждый раз, когда наши тела прижимаются друг к другу, двигаясь под музыку. Лея отпустила себя, закрыв глаза, раскованная и спокойная. Я улыбнулся, поняв, что, по крайней мере, мне удалось избавить ее от необходимости беспокойно ворочаться в кровати этой ночью. Поняв, что через несколько часов рассветет, я убедил ее пойти домой.

Мы вернулись в бар за сандалиями.

– Их нет! – возмущенно нахмурилась Лея.

– Погоди, я поищу.

Я надел свои, а ее попытался найти среди табуреток, на которых мы сидели, но Лея была права, их там и след простыл.

– Что теперь? – простонала она немного пьяно.

– Ходить босиком, как всегда, милая?

– Не называй меня так, – зашипела она. – А нам надо перейти грунтовую дорогу. Я поранюсь о камешки! – Она была такой смешной, сердясь и буяня.

– Я понесу тебя. Давай.

Она пошла за мной к пляжной набережной. Когда мы добрались до грунтового участка, который не был заасфальтирован, я наклонился и сказал ей забраться мне на спину.

– Ты шутишь? Я сейчас и дважды два не сложу.

– По-моему, это пять. Давай залезай!

– Это смешно! А вдруг нас увидят?

– С каких пор тебя волнует мнение других людей?

Этого было достаточно, чтобы Лея начала карабкаться на меня. Мне нравилось бросать ей вызов. Ей удалось забраться мне на спину, она обхватила меня ногами за талию и руками за шею, как обезьяна. Я выпрямился и пошел. Она зашевелилась.

– Блин, не делай так с ногой.

– Почему? – спросила она, смеясь.

– Ты меня чертовски щекочешь.

Лея разразилась смехом и снова погладила меня по боку – и мои ноги подкосились. Я засмеялся. Мы оба засмеялись одновременно, нарушив тишину ночи. И это был лучший звук в мире.

– Аксель, мы падаем! – крикнула она.

Я пытался удержать равновесие, но зашатался, и мы оказались на земле, лежали и смотрели в небо, продолжая смеяться неизвестно над чем. Я положил руку на живот и глубоко вздохнул, сумев перестать вести себя как ребенок, и повернул голову, чтобы посмотреть на нее.

– Я скучала по этому, – прошептала Лея.

– По моей замечательной компании?

Она снова рассмеялась и удовлетворенно вздохнула.

– По всему этому. Байрон-Бей. Его звезды. И ты тоже.

– Приятно знать, – ответил я с благодарностью.

– И твоя семья, запах моря.

– Тогда возвращайся. Оставайся здесь, – сказал я.

– Моя жизнь теперь там…

Ее слова выпнули меня в реальность.

Я медленно встал и взял ее за руки, чтобы подтянуть к себе. Не без усилий мне удалось взвалить ее на спину и нести до тех пор, пока дорога снова не стала асфальтированной. Я осторожно опустил ее на землю, и мы продолжили путь к хостелу. Как только мы достигли ступенек, я схватил ее за запястье.

– Ты забыла поцелуй на ночь.

Лея закатила глаза, но наклонилась, и на этот раз ее поцелуй был не просто поцелуем, а искренним поцелуем, который согрел мою щеку.

– Доброй ночи, Аксель.

52. Лея

Голова болела просто адски.

Не знаю как, но мне удалось встать с кровати и пойти в душ. Вода немного взбодрила меня, но в животе все еще бурлило. Проклятый Аксель и его способность убеждать меня в мгновение ока, не думая о последствиях, например, что у меня будет ужасный день или что я встречусь с братом и Бегой у Нгуенов на обеде в полдень.

У меня даже не было времени нервничать, потому что я проспала так долго, что, едва приведя себя в порядок и распутав волосы, выскочила на улицу и за пару минут добежала до центральной части Байрон-Бей. Я пришла последней.

Сглотнув слюну, я ступила на порог дома Нгуенов. Не знаю, то ли от похмелья, то ли оттого, что они собрались здесь спустя три года, но, когда Оливер встал и подошел обнять меня, я уткнулась ему в грудь, чтобы никто не увидел слезы на моих глазах. Ненавидела быть такой эмоциональной и не иметь возможности притворяться, но… мы были семьей, мы были связаны друг с другом, и чувство, охватившее меня, когда я застала их всех за столом, согревало и успокаивало.

– Всегда такая соня, малышка, – пошутил мой брат.

– Неправда! – запротестовала я. – Я поздно легла спать.

Я поприветствовала всех, когда они встали, начиная с Беги и заканчивая Акселем, который подошел последним и нежно поцеловал меня в щеку.

Затем я заняла свое обычное место. Рядом с ним. И перед своим братом. Пока Джорджия расставляла тарелки и кричала всем нам, чтобы мы накладывали побольше еды, я думала, что встреча, вероятно, неловкая, ведь это был первый раз, когда мы с Акселем делили пространство с моим братом, с тех пор как он узнал о нашей истории. Однако плечи Оливера не были напряжены, и я не видела, чтобы он барабанил пальцами по скатерти; он был спокоен, обхватывая одной рукой спинку стула Беги.

– Значит, ты не могла уснуть, – догадался он.

– Ты, должно быть, очень нервничаешь, – посмотрела на меня Бега.

Я кивнула, беря в руки рогалик. Меня не покидало чувство некой неловкости от того, что нахожусь рядом с Акселем на глазах у его семьи, моей семьи, нашей семьи. И если бы я не знала его так хорошо, то я бы подумала, что он, как всегда, невозмутим, но это было не так, потому что я чувствовала скованность в его движениях.

– Оливер, вопрос, который мы все сейчас задаем… – Аксель посмотрел на моего брата с озорной улыбкой, искривившей его губы. – Что ты соврал этой девушке, что она согласилась выйти за тебя замуж?

Даниель рассмеялся, несмотря на сердитый взгляд Джорджии, а Джастин подавил смех, помешивая свой салат. Оливер ответил на улыбку Акселя, и в этом жесте, в этом молчании, полном слов, понятных только им, было что-то такое, что тронуло меня.

– Черт, по правде говоря… Я до сих пор не знаю.

Бега подтолкнула его и нежно посмотрела.

– Он милее, чем кажется, – сказала она.

– Я знаю. Очень милый. – Аксель проглотил кусочек, который только что положил в рот. – Хочешь, расскажу тебе истории из его детства? У меня их достаточно, чтобы утомить тебя.

– Аксель, не смей… – Оливер попытался пнуть его под столом, но тот увернулся. И вот так в один прекрасный день они снова стали теми двумя детьми, которые обещали никогда не разлучаться, хотя даже не знали, что это значит.

– У меня на тебя тоже много дерьма, – предупредил он его.

– Что за слова, юноша! – воскликнула Джорджия.

Меня позабавило, что мой брат тут же опустил голову к своей тарелке, хотя он уже почти не был «юношей».

– Раз возбудил – не обламывай теперь, – пожаловалась Бега.

– Решительная девушка, которая знает, чего хочет. Мне это по духу, – удовлетворенно улыбнулся Аксель.

– Вообще-то я единственный, кто может выдать что-нибудь про обоих. – Джастин бросил на них злобный взгляд. – Видишь ли, Бега, несмотря на эти милые, ангельские личики, их трижды арестовывали. Дважды – за то, что выставили себя идиотами.

– Как круто! – в унисон воскликнули Макс и Коннор.

– Что-что?! – Джорджия приложила руку к груди.

Джастин посмотрел на Акселя и поднял брови.

– Мама не знала?

– Мы решили не расстраивать ее, – начал говорить Даниель, но закрыл рот, как только его жена посмотрела на него так, словно хотела оторвать ему голову. – Солнышко, это было для твоего же блага. Мы с Дугласом решили, что так будет лучше. Кроме того, мы им устроили хорошую взбучку, не так ли, сынок?

– О да. Взбучка была незабываемая.

Аксель поморщился, когда его мать встала, чтобы отнести пару тарелок на кухню, а Даниель поспешил за ней. Затем он наклонился к Беге и прошептал:

– На самом деле нас задержали за драку, выпустили из полицейского участка, и мы провели с ними всю ночь до рассвета.

Мы с Бегой тихонько рассмеялись, а Оливер улыбнулся: казалось, он вспоминает тот день, не сводя глаз с Акселя. Когда Нгуены вернулись за стол, разговор снова перешел на менее щекотливые темы, такие как выставка, жизнь Оливера и Беги в Сиднее и их планы на ближайшее будущее.

– А вы не думали переехать сюда?

Мой брат нахмурился в ответ на вопрос Джорджии.

– Это сложно из-за работы, ты же знаешь. Бега – директор фирмы, у нее много обязанностей и важная должность.

– Но это прекрасное место, – перебила она его.

– Да, это так, – сказал Аксель.

– Никогда нельзя загадывать, – заключила Бега, и я не могла не подметить несколько удивленный и полный надежды взгляд брата.

До конца трапезы я почти ничего не говорила, просто слушала и наблюдала за ними, пытаясь сохранить этот момент в памяти. После десерта Даниель откупорил бутылку шампанского и, заверив меня, что выставка пройдет успешно, и наполнив бокалы, поднял тост.

– За семью, – сказал он с гордостью.

53. Лея

Я обняла Лэндона прежде, чем он успел закрыть дверь машины. Он пах, как всегда, одеколоном, которым пользовался каждое утро и который уже ассоциировался у меня с ним. Его тело прижималось к моему так же, как и восемь дней назад, хотя мне казалось, что мы не виделись гораздо дольше, будто расставались на целый месяц.

– Как будто я уходил на войну, – пошутил он.

Я засмеялась и отстранилась от него. Лэндон наклонился и поцеловал меня сладко и долго, хотя я пожалела, что не взяла инициативу в свои руки, это должно было быть моим первым порывом. Я встала на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ.

– Еще рано? – спросил он.

– Да, еще несколько часов. – Я ушла с обеда пораньше, чтобы забрать его перед выставкой. – Нет желания прогуляться? Хочу показать тебе окрестности. Не знаю, почему не вернулась раньше. Надо было приехать сюда и провести день на пляже, а потом съесть мороженое в лучшем месте в мире и…

– Лея, дыши, – засмеялся он, глядя на меня.

– Прости. Я на эмоциях. Нервничаю.

– Все будет хорошо. Обещаю.

И хотя Лэндон понятия не имел об искусстве, выставках и всем, что с этим связано, я ему поверила. Потому что, в отличие от обещаний Акселя, обещания Лэндона всегда были настоящими и искренними и были наделены тем спокойствием, которое не дает повода усомниться в чем-либо.

– Спасибо за то, что ты здесь.

– Не думал, что буду по этому скучать.

Я улыбнулась и мягко потянула его за руку.

– Давай пойдем, – подбодрила я его.

Когда мы подъехали к галерее, уже начало смеркаться. Я хотела прийти позже, когда она будет открыта для посетителей, чтобы не проводить каждую минуту на грани сердечного приступа, едва завидев, что кто-то входит или, наоборот, что залы пусты; оба варианта одинаково пугали меня. Так что мы провели вторую половину дня в прогулках, в рассказах о моем детстве, которые он с интересом слушал, и в совместном поедании мороженого. После этого отправились в хостел, чтобы я переоделась.

– Готова? – Лэндон сжал мою руку.

– Черта с два. – Однако я сделала шаг вперед, потом еще один и еще, пока не дошла до ступенек. Я наклонилась поближе, чтобы прошептать ему: – Если в какой-то момент увидишь, что меня вот-вот стошнит, постарайся отвести меня в туалет.

Его задорный смех немного успокоил меня.

– Считай, что это уже сделано.

Я не сказала ему, что, помимо того что я нервничала из-за очевидного, я также волновалась из-за момента, когда они с Акселем пересекутся. Не знаю, почему мне было так трудно поместить их в одну среду, как будто что-то не вязалось с этой затеей, но мне было не по себе. И от одной только мысли об этом я чувствовала себя виноватой, ведь Аксель уже совсем не был моим, и я должна была научиться жить с этим без того, чтобы каждая ситуация пробуждала дремлющие чувства.

Внутри были люди. Довольно много людей.

У меня стоял ком в горле, пока я шла к выставочным залам. И вот, когда на фоне всех эмоций этого дня я забыла о сюрпризе, о котором Аксель рассказал мне накануне вечером, я поняла, что это был за сюрприз. Вернее, услышала.

Из колонок в разных местах галереи тихо доносилась песня «Битлз». А когда она закончилась, среди голосов зрителей, которые оживленно болтали, не подозревая, что я вот-вот упаду, начали звучать ноты следующей. Каким-то образом среди картин и музыки моей жизни я почувствовала, что мои родители были там, со мной, провожая меня сквозь воспоминания.

– Лея, ты в порядке? – забеспокоился Лэндон.

– Да, прости, – мне удалось улыбнуться.

Я заставила себя сделать глубокий вдох, прежде чем влиться в толпу. Честно говоря, следующие полчаса я едва понимала, что происходит. Я была ошеломлена, и у меня немного кружилась голова. Отпустила себя, лишь когда мой брат с гордостью обнял меня и когда это сделали остальные – не только Нгуены, но и Блэр, Кевин, а также несколько знакомых и бывших одноклассников, заглянувших на огонек. Залы были полны, Джастин занимался организацией фуршета, а музыка была приятной, словно неожиданное угощение.

Все было идеально. Почти все.

Я остановила Сэм, когда проходила мимо.

– Ты не видела Акселя? – спросила я.

– Я думаю, что он ушел в свой кабинет пораньше, – нахмурилась она, будто не замечала его отсутствия до этого момента. – Пойду приведу его.

– Я схожу, – ответила я.

– Ладно. Подожди, Лея, – она положила руку мне на плечо и улыбнулась, – я хотела сообщить тебе, что мы уже продали одну картину, и еще три вызвали интерес. Открытие прошло успешно, и я думаю, что это только начало.

Я уже собиралась спросить ее, какую картину они купили, потому что мысль о том, чтобы отпустить что-то настолько мое, заставила меня почувствовать себя неловко, но я забыла об этом, стоило мне снова вспомнить об Акселе, когда вокруг поплыли ноты Let it be. Я прошла по коридору, оставив толпу позади себя, и без стука открыла дверь в его кабинет.

– Аксель?

Мой голос затерялся во мраке, а крепкие руки обхватили меня и притянули к груди, которую я слишком хорошо знала. Я затаила дыхание, ощущая его теплое дыхание на своей шее, а потом… потом я почувствовала, как он прижимается ко мне. И влагу на моей коже.

Пальцы, вцепившиеся в мою талию. Облегчение. И боль.

Я вздрогнула, поняв, что он плачет.

Я поморгала, пытаясь сдержать слезы, но безуспешно.

Обняла его крепче и пожалела, что не могу раствориться в нем, увидеть все, что он чувствует, покопаться в его сердце. И я не догадывалась, что это значит, но и думать об этом не хотелось, потому что на несколько минут тишины и темноты мы были просто двумя людьми, которые, несмотря ни на что, по-прежнему любили друг друга и делили слишком многое.

– Я обещал… – его хриплый голос обволакивал нас.

Я закрыла глаза, когда поняла.

Обещание, которое он дал моему отцу, когда тот понял, что уже не успеет выставиться, и Аксель сказал, что добьется того, чтобы это сделала я.

Я прижалась к нему. Положила голову ему на грудь.

– Спасибо за все, Аксель. За музыку.

– Спасибо тебе, что позволила вернуться в твою жизнь.

54. Аксель

Часть меня все еще оставалась трусливой и хотела лишь навсегда остаться в этом кабинете с Леей в объятиях. Однако другая пыталась медленно выбраться наружу, и я знал, что должен научиться смотреть в лицо реальности. Например, что эти объятия были мимолетными. Или что в каких-то нескольких метрах от нас ждало множество людей, желавших разделить с ней эту ночь.

Так что я взял себя в руки и плавно отстранился от Леи.

– Нам нужно вернуться.

– Знаю, – прошептала она.

– Иди. Сейчас приду.

Лея поняла, что мне нужно побыть одному, чтобы успокоиться, и ушла почти бесшумно, почти на цыпочках. Я глубоко вздохнул, когда дверь закрылась. Я сделал это. Я сдержал свое обещание Дугласу. И было что-то утешительное в верности своему слову, чего я никогда не переставал ценить.

Удовлетворенно вздохнув, я вышел.

Пройдя по коридору в большую комнату, поприветствовал нескольких знакомых, после чего ко мне подошла женщина, заинтересовавшаяся одной из работ. С этого момента, несмотря на помощь Сэм, у меня не было ни одной свободной минуты за весь вечер. Время от времени я видел, как моя семья приятно проводит время. А также то, как она освещает своим присутствием каждый зал, куда заходит.

Когда вечер приближался к концу и галерея начала пустеть, я увидел Лею. Она держала его за руку и шла рядом с ним. Я заставил себя дышать, хотя мои легкие горели, я чувствовал… нет, я не мог дать этому название, потому что никогда раньше не испытывал ничего подобного. И если я думал, что был готов к этому моменту, то заблуждался.

Голос, казалось, немного подвел ее.

– Лэндон, это Аксель, – смогла проговорить она.

У парня было дружелюбное выражение лица, а рукопожатие его было простым и приветливым. И все же невозможно было не заметить напряжения. Любой, кто знал меня, мог сказать, что я хочу поскорее убраться оттуда, как бывало всякий раз, когда что-то становилось для меня слишком тяжелым, как тогда, когда мне казалось, что какие-то вещи душат меня, и я решал оставить их в глубине шкафа.

Так что я держался…

– Очень приятно, – сказал я.

– Взаимно. – Лэндон огляделся вокруг, после чего вновь устремил на меня свои карие глаза. – Это потрясающе. Вы проделали фантастическую работу.

– Спасибо.

Как бы мне хотелось, чтобы он оказался мудаком. Но он таковым не был. Он сочился дружелюбием. И был, наверное, в тысячу раз лучше меня. Внимательнее. Смелее. Тверже. Я сглотнул ком в горле.

Тут – почти как гребаное чудо – появился Оливер.

– Как оно? Было офигенно, да?

Я кивнул, все еще немного ошеломленный всем этим.

– Вообще мне надо бы пойти проверить, как там Сэм.

Только уйдя в один из других залов, я понял, что ни разу не взглянул на Лею, но мне было трудно сделать это в той ситуации. Это была боль. Ревность. Твою мать. Я никогда раньше не чувствовал ревности. Не знал, что за хрень эти тревога и неуверенность, пока не влюбился в нее.

Вскоре мы закрыли галерею.

По пути к выходу я встретил у дверей свою семью и остальных. Когда они спросили меня, не хочу ли я выпить с ними в честь праздника, я покачал головой.

– Я почти не спал. Пойду уже домой.

– Давай, ты никогда не отказываешься, – настаивал Оливер.

Лея не отрывала глаз от пола.

– Думаю, мы тоже пойдем, – поддержал меня брат, и я чертовски любил его за это, за то, что он так хорошо читал меня, даже когда я сам не мог это сделать.

– До завтра. – Я похлопал Оливера по плечу. – Хорошо вам провести время.

Я пошел прочь, пока они не стали уговаривать меня остаться. И хорошо, что мой дом находился в паре километров отсюда, потому что мне нужно было пройтись и проветрить голову, перестать думать о том, как они держатся за руки, прижимаясь друг к другу.

Я пытался заснуть, но это было невозможно.

В итоге вышел на террасу выкурить очередную сигарету; не знаю, сколько я скурил, с тех пор как вернулся с выставки. Я смотрел на убывающую луну и думал обо всех глупостях, которые совершил в своей жизни, как вдруг услышал шум в кустах, росших вокруг моей лачуги.

Прежде чем я успел отреагировать, появился Оливер.

– Черт, ты меня напугал! Что ты здесь делаешь?

Он рассмеялся и поднялся на крыльцо.

– Просто заскочил к тебе ненадолго.

– Четыре часа утра.

– Я знал, что ты не спишь.

Он забрал у меня пачку, чтобы взять сигарету. Я протянул зажигалку, все еще немного смущенный, и пару минут мы молчали, пока мне не удалось заговорить.

– Я обещал твоему отцу, знаешь? Что сделаю это.

Оливер медленно выпустил дым:

– Знаю, Аксель.

– Ты знал? Он тебе сказал?

Он кивнул головой. Казалось, ему не по себе.

– Он рассказал мне о той ночи.

– Он рассказал тебе, что убеждал меня прекратить рисовать?

Он затушил окурок и глубоко вздохнул.

– Ты не понимаешь, Аксель.

– Тогда объясни мне.

– Мой отец сказал тебе то, что ты хотел услышать.

– Ты не знаешь, о чем говоришь…

Я вышагивал вверх и вниз по террасе в странном напряжении. Из-за всего, из-за этой ночи и последних трех лет я был в тупике. Я не мог понять. Мы никогда не говорили с Оливером о том, чем мы с Дугласом поделились той ночью, потому что для меня это было чертовски важно, как рубеж, а для Оливера… ничего, он никогда ничего не говорил. Я постарался успокоиться и остановился рядом с ним.

– Я хочу понять, – почти умолял я его.

– Ты не хотел рисовать, Аксель. Потому что это было усилие, которое ты не хотел прилагать, тебе нужно было открыться, и ты не собирался этого делать. И я, блин, тебя понимаю, ясно? Я не знал, что такое настоящая жертва, пока не умерли мои родители.

– Это неправда.

– Нет, это правда. Вот ты и страдал, потому что хотел чего-то, в чем сам себе отказывал. Это как пытаться пробежать марафон, расставляя препятствия на своем пути. Немного иронично, не так ли?

– Не понимаю, о чем ты говоришь…

– Аксель, посмотри на меня.

Я посмотрел.

– Ты сказал моему отцу, что единственное, что стоит между тобой и холстом, – это ты сам. Я знаю, потому что несколько месяцев настаивал, чтобы ты мне рассказал, и ты знаешь почему: потому что меня бесило, что ты никогда не говорил об этом со мной, а с ним говорил об этом, о том, что так важно для тебя; хотя я был твоим братом и не мог утаить от тебя даже то, что за хрень ел накануне.

– Оливер…

– Нет, дай мне закончить. Ты сказал ему это, а он ответил, что ты больше не должен этого делать, что никто тебя не заставляет, что ты ввязался в войну, где сражаешься только против себя, и у тебя никогда не получится победить.

Черт, я не собирался снова плакать в этот долбаный вечер. Мне захотелось ударить его, когда я вспомнил свои собственные слова. Вот как я себя чувствовал: либо плакать, либо бить.

Я глубоко вздохнул.

– Твоя проблема здесь. – Он коснулся рукой моей головы.

– Мне хочется тебя убить, – прорычал я.

– Я знаю, – мягко ответил он.

– Половину времени, когда я смотрю на тебя, мне хочется тебя ударить. Клянусь. А вторую половину я чувствую себя виноватым. И несмотря на все это дерьмо, ты все еще один из тех, кого я люблю больше всего на свете, и я ненавижу любить тебя, потому что было бы проще, будь все иначе. Намного проще…

Оливер взял у меня еще одну сигарету и закурил. Он сделал затяжку. Я заметил легкую дрожь в его руке, лежавшей на перилах.

– Мне хочется задушить тебя каждый раз, когда я тебя вижу, а потом удивляюсь, какого хрена я вообще хотел тебя видеть. Как сегодня. Когда увидел, как ты смотришь на нее, и понял, что ошибался.

Я затаил дыхание. Такого я не ожидал, какого черта…

– Ты ошибался? – спросил я.

– Ты все же был влюблен в нее.

– Ты опоздал на три года, – ответил я.

Мое сердце заколотилось, когда он разразился невеселым смехом. Я не мог понять, почему он появился у меня дома в четыре часа утра и как это возможно, что мы ведем этот разговор после столь долгого молчания.

– Я не опоздал, Аксель. Я сделал то, что должен был сделать. Потому что она моя сестра, потому что это был мой долг – защищать ее, потому что я пожертвовал всем, чтобы она поступила в университет, потому что я доверял тебе, а ты меня подвел, потому что ты лгал мне.

– Тогда какого хрена тебе надо?! Все кончено! Все просрано. Теперь ты доволен? О чем еще тебе нужно поговорить? Я думал, что мы все прояснили.

– Я хотел, чтобы ты понял: дело не в том, что ты опоздал, а в том, что вообще не пришел. – Это было как укол правды, вонзившийся мне в грудь.

– Ты просил меня отпустить ее, – прошептал я.

– И ты отпустил. Без борьбы. Не пытаясь…

– Ты просил меня, – повторил я.

– Черт, Аксель, неужели ты не понимаешь? Не знай я тебя так, как знаю, я бы не решил, что тебе насрать на мою сестру. Как и на живопись. Как и на все остальное.

– Я тебя убью…

Я чувствовал… чувствовал, как лава бежит по моим венам.

Мне едва удавалось дышать. И несмотря на ярость, гнев и то мгновение слепоты, когда я вряд ли мог решить, злюсь ли больше на себя, чем на Оливера, я ощущал, как кирпичная стена между нами крошится под ударами наших ног, когда мы кричали друг на друга.

– Помнишь, что ты сказал мне на днях? – спросил Оливер.

– Нет. Нет, черт возьми. Не могу сейчас думать.

– Аксель, дыши. Посмотри на меня, – попросил он, а я был расстроен, мое сердце колотилось в груди от этих разговоров… – После того как ты сходил на выставку. В тот день ты сказал мне, что я важен для тебя, но она всегда будет для тебя важнее. В тот день ты встал передо мной и сказал, чтобы я отвалил.

Дыра, которую я чувствовал в своей груди, становилась все больше и больше…

Мне нужна была чертова машина времени.

– Я не могу изменить то, что сделал…

– Я знаю это.

– Я подвел тебя.

– Уже все забыто.

– Я мудак.

– Всегда был.

Я невесело усмехнулся и потер лицо.

– Понятия не имею, почему ты здесь.

– Я здесь, потому что ты мой друг. Потому что после того как я увидел, как ты на нее смотришь, я понял, что тебе конец. И потому что все мы когда-нибудь лажаем, Аксель. Я в первую очередь.

Я должен был сказать что-то в ответ, сказать какую-то глубокомысленную херню, но был не в силах говорить. Так что просто подошел, обнял его и выпустил весь скопившийся воздух. И это был выпуск пара. Облегчение. В последнее время многие вещи приносили мне облегчение, и это могло означать только то, что я провел слишком много времени в полной заднице.

Оливер сжал мое плечо.

– И когда упадешь, вставай, – сказал он.

Я кивнул и хмыкнул, потянувшись за сигаретой. Он сделал то же самое. Некоторое время мы молчали. Я не мог не думать о том, что это правда, что мне трудно смотреть в лицо проблемам, идти вперед, идти к цели. И мне было отчасти стыдно, что, в конце концов, именно Оливер пришел ко мне спустя два с половиной года, именно он скучал по мне, именно он пытался наладить наши отношения… Как в тот вечер. Как и всегда.

Я выдохнул дым и посмотрел на него.

– Послушай, Оливер, я люблю тебя…

– Черт, это выходит из-под контроля.

– …но ты же знаешь, что слова – это не мой конек.

– Не надо слагать мне поэмы, – засмеялся он.

– Моя речь будет полным дерьмом.

– Аксель… – Он заулыбался.

– Но если ты все еще хочешь, чтобы я был твоим шафером…

– Ну а кто еще-то?

Я тоже улыбнулся.

55. Аксель

– Продано шесть картин. Шесть, – повторила Сэм. – Невероятно. Почему ты не так удивлен, как должен был бы?

– Потому что я так и предполагал.

– Девушка хороша, но…

– Ты упускаешь суть. – Я поднял взгляд от бумаг, которые перелистывал на столе. – Лея не самая лучшая, и ей нужно многому научиться. На свете есть тысячи художников, у кого техника лучше, чем у нее, кто знает больше и может найти тысячу ошибок в каждой ее картине, и ты это знаешь. Но у нее есть душа. Когда кто-то смотрит на какую-то из ее картин, он видит эмоции, запечатленные ею, и может прочувствовать их. Она передает. И в конце концов, разве не в этом весь смысл?

56. Лея

Последние несколько дней, проведенные в Байрон-Бей, я почти не видела Акселя; с его слов, он был занят продажей картин и другими рабочими вопросами. Я почти чувствовала, что он избегает меня, и хотя это было похоже на передышку, пребывание рядом с ним все равно вызывало у меня привыкание. Шоколадный торт, который кладут перед тобой, когда ты сидишь на диете, или сплетни, про которые ты говоришь себе, что не хочешь их слышать, но которые тебе обязательно нужно знать.

У меня было не так много времени, чтобы думать о нем, потому что после того как Лэндон уехал на следующее утро после выставки, я почти не расставалась с Нгуенами, моим братом и его невестой. В понедельник, когда мы в последний раз ужинали все вместе, Аксель казался более задумчивым, чем обычно, погруженным в свой собственный мир. Настолько, что почти не говорил.

– Сын, ты в порядке? – спросила Джорджия.

– Да, супер. – Он рассеянно посмотрел на нее, вернулся взглядом к своей тарелке и почти не поднимал глаз, пока не пришло время прощаться.

Он поцеловал меня в щеку и заверил, что позвонит мне позже на неделе, чтобы обсудить кое-какие дела. Затем он ушел, а мы пешком добрались до отеля, где остановились Оливер и Бега. Когда она сказала, что ей еще нужно собрать вещи и принять душ, брат спросил меня, не хочу ли я прогуляться, и я согласилась, потому что мы еще не были наедине и я слишком привыкла к тому, что он был предоставлен сам себе каждый раз, когда приезжал ко мне в Брисбен.

Я повисла на его руке, пока мы шли.

– Хорошо было вернуться сюда, – глубоко вздохнула я.

– Очень хорошо, – улыбнулся он. – Мне этого не хватало.

И тут мне кое-что пришло в голову. Вернее, я думала об этом последние несколько лет, но у меня никогда не хватало смелости действительно сделать это.

– Ты бы хотел… побывать в нашем старом доме?

– Лея, я не знаю, хорошая ли это затея для тебя.

– Я хочу, – заверила я его.

– Хорошо. Пойдем. – Он взял меня за руку.

Мы шли в тишине по хорошо знакомому нам обоим маршруту. Я почти видела, как эмоции Оливера смешиваются с моими, словно краски: уверенность синего, неуверенность ярко-желтого, тоска лилового…

Мы выросли в доме на окраине, рядом со старым домом Джонсов. Оба дома были двухэтажные, с небольшим задним двором, окруженные свободно растущими деревьями.

Все было по-прежнему, но в то же время так непохоже…

– Он заброшен, – простонала я, глядя на дом.

– Это не так, – сжал мою руку Оливер. – Какие-то англичане купили его много лет назад. Они собираются приехать и жить здесь, когда выйдут на пенсию, а потом снесут его и построят что-то новое. По крайней мере, так они мне сказали.

Несмотря на боль и возникший в мыслях образ этих стен, превращенных в груду обломков, я посчитала, что так будет лучше. Потому что это место хранило слишком много воспоминаний, чтобы создавать новые на их основе. Потому что если оно уже никогда не будет прежним – а оно точно не будет, – то, может быть, стоит начать все с чистого листа.

– Помню, как ты лазила вон на то дерево, – нарушил молчание Оливер. – Ты забиралась туда, как обезьяна, и часами висела на одной из веток. Только Аксель мог спустить тебя вниз.

– А мама грозилась его срубить.

– Точно, – засмеялся он. – Она была прекрасна.

– Характер у нее был будь здоров.

– Как и у тебя. Такая эмоциональность…

– Ты больше похож на отца.

– Ты правда так думаешь?

– Да. Ты честный. Прозрачный.

Оливер улыбнулся и крепче сжал мою руку.

– Я очень тебя люблю. Ты ведь знаешь это, да?

– Я тоже тебя люблю. Всегда буду.

Послеполуденный ветер шелестел в кронах деревьев и сдувал упавшие на землю листья.

– Оливер.

– Что такое?

– Что ты сделал со всем этим?

– Забрал все, что мог. – Он отвел взгляд. – Нгуены помогли мне. Я забрал несколько коробок, а они оставили себе остальное. Пару папиных картин подарил галерее, а остальные…

– Остальные что?

– Они остались там.

– В доме? Думаешь, они все выбросили?

– Не знаю и предпочитаю не думать об этом, – вздохнул он и потер шею. – Надо возвращаться, Лея. Уже поздно, мы должны высадить тебя в Брисбене, а потом сесть на самолет.

Пока мы шли обратно в отель, я пыталась выкинуть из головы последние мысли. Хотела бы я сказать, что мне это удалось. Но это не так.

Февраль. (Лето. Австралия)

57. Лея

Я вернулась в Брисбен. Вернулась к рутине.

К живописи.

Мне не надо было посещать занятия, и потому дни текли один за другим. Я часами торчала на чердаке, иногда выбираясь выпить с друзьями после обеда, а по вечерам шла к Лэндону, чтобы поужинать и уснуть, свернувшись калачиком рядом с ним.

Но в этом однообразии была трещина.

И эту трещину звали Аксель.

58. Лея

– Значит, ярмарка искусств, – сказал Лэндон, помогая мне достать сковороду из одного из высоких шкафчиков. Я только что сообщила ему, что еду с Акселем на ярмарку в эти выходные и буду выставлять пять работ. – Переночуешь у меня?

– Да, это всего в часе езды. Хочешь поехать с нами? – Я посмотрела на него немного нерешительно, потому что знала, что, если он согласится, ситуация будет странной, но в то же время я отчаянно нуждалась в том, чтобы все наконец стало нормально, а пока что я была далека от этого.

Лэндон покачал головой и вздохнул.

– Не могу, у меня есть дела.

Я восхищалась безмятежностью Лэндона, его спокойствием. Может быть, потому что была полной противоположностью, вся на нервах и импульсивная. Мною управляли эмоции; я могла плакать из-за любой глупости или смеяться над ней до боли в животе, в мгновение ока переходить от черного к белому и накручивать себя так сильно, что иной раз мне казалось, будто я нахожусь в центрифуге.

– Скажи мне все, о чем ты думаешь.

Он наклонился ко мне и нежно поцеловал.

– Я думаю о том, какая ты замечательная.

– Я серьезно, – засмеялась я.

– Я тоже. Что тебя беспокоит?

– Эта ситуация, ну ты понимаешь. – Я села у кухонной стойки, пока он ставил воду нагреваться и доставал из шкафа пачку макарон. – Я хочу, чтобы ты сказал мне о своих чувствах, если в любой момент что-то заставит тебя чувствовать себя некомфортно. Пожалуйста, не держи это в себе.

Он глубоко вздохнул и посмотрел на меня.

– Это только все усложнит.

– Тогда сделай это. Усложни.

Я всегда предпочту это молчанию.

– Меня беспокоит то, как он смотрит на тебя, – выпалил он.

– Он вообще на меня не смотрит.

Лэндон опустил макароны в кипящую воду.

– А еще меня беспокоит то, что ты это отрицаешь.

– Если бы ты знал Акселя, ты бы понял.

Я закусила губу. Я не хотела заходить дальше и говорить ему, что не стоит доверять первым впечатлениям об Акселе, что реальность куда менее прозрачная, чем казалось на первый взгляд, что в глубине души он «не так уж сильно всего этого хотел», как он сам мне сказал.

– Вы поговорили? – спросил он.

– Что именно ты имеешь в виду?

– Черт, Лея. О вашей истории. О том, что случилось.

– Там не о чем было говорить.

– Как ты можешь говорить о?..

– Мы друзья, – рассеянно оборвала его я. – И я предпочла бы забыть, что у нас было что-то еще, потому что если буду помнить все это, то не смогу его простить. Мы не разговаривали об этом, и я сомневаюсь, что когда-нибудь поговорим; это то, что произошло, некоторые вещи лучше оставить позади, чтобы жить дальше, не таская за собой бремя. Ты же понимаешь? Ведь иначе и быть не может.

Лэндон кивнул и серьезно посмотрел на меня.

– Ты перестала держать обиду?

– Да, – солгала я. Солгала, потому что была неспособна признать обратное и не была готова честно ответить на этот вопрос. Если бы я сказала «нет», это разрушило бы все хрупкие основы, на которых я строила свои новые отношения с Акселем.

59. Аксель

Впервые я почувствовал потребность в рисовании, когда мне было тринадцать лет. В тот день Оливер не пошел в школу из-за температуры, так что, вернувшись из школы, я зашел к нему домой, чтобы немного посидеть с ним. Роуз открыла дверь и улыбнулась мне, впуская.

– Заходи, солнце. Оливер спит.

– До сих пор? Ну и слабак, – проворчал я.

Роуз посмеялась, и я последовал за ней на кухню.

– Хочешь, сделаю тебе апельсиновый сок?

– Хочу, – пожал я плечами. В тот день мне нечем было заняться, и я не хотел оставаться один.

– А Дугласа тоже нет?

– Он здесь, в студии. Сходи к нему. Сейчас принесу вам сок.

Я поднялся по лестнице дуплекса на второй этаж. Звуки песни I Will привели меня к нему в студию, и я с любопытством огляделся. Дуглас напевал песню с кисточкой в руке, а Лея танцевала вокруг него. Я таращился на них, пока он меня не заметил.

– Эй, мальчишка! Иди-ка сюда.

Он поставил музыку на паузу и улыбнулся мне.

Я вошел. Я бывал там и раньше, но обычно вместе с Оливером и не обращал особого внимания на красочные картины, заполнявшие комнату. Лишь раз я остановился, чтобы внимательно рассмотреть одну из них, много лет назад, когда Дуглас изобразил жуков с распахнутыми брюшками, полными маргариток.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– А ты как думаешь? – Он засмеялся.

– Я имел в виду такую громкую музыку.

– Музыка – это вдохновение, Аксель. – Он снова включил ту же песню, а затем серьезно посмотрел на меня, взяв кисточку, которую Лея подняла с пола. – Я никогда не рассказывал тебе, как понял, что влюблен в Роуз?

Я покачал головой, немного смущенный тем, что Дуглас столь откровенно говорит со мной на подобную тему, это было неловко. В этом возрасте мне было достаточно украдкой целоваться с одноклассницей время от времени после уроков, а слово «любовь» вызывало у меня смех.

– Что ж, это было просто. Я был на набережной с друзьями, когда увидел ее вдалеке. Роуз каталась, ее волосы были взъерошены, и выглядела она дико, но, как только подошла ближе, я начал слышать ноты этой песни у себя в голове, а следом и слова. Всё. Я услышал, как влюбляюсь в нее.

– Так не бывает, – пробормотал я.

– Это было так. Я клянусь тебе.

– А что потом?

– Я провел несколько недель, пытаясь ее найти.

– Она явно думала, что ты чокнутый.

Он улыбнулся и снова поставил ту же песню. Я наблюдал за тем, как он смешивает два оттенка на покрытой красками палитре, и по прошествии нескольких минут, в течение которых никто из нас ничего не говорил, я сел на пол, прислонившись спиной к стене. Оттуда я смотрел, как он рисует. Лея опять танцевала вокруг него под эту песню, пока, устав, не подошла ко мне.

Хотя ей было уже три года, она все еще время от времени ходила с пустышкой, так было и в тот день. Ее волнистые светлые волосы покрывали плечи, а щеки были румяными. Я позволил ей сесть ко мне на колени. По правде говоря, я тогда не обращал на нее особого внимания, потому что в том возрасте все, что меня интересовало, – это проводить время с Оливером и устраивать шалости, после обеда любоваться сёрфингистами и пытаться подражать им или пялиться на задницы девушек в тоненьких бикини.

И все же в тот день мне больше ничего не было нужно.

Было что-то успокаивающее в том, чтобы смотреть, как Дуглас двигает рукой и скользит кистью по белому холсту, наполняя его цветом. Я отвернулся от него, когда Лея издала тихий вздох, и понял, что она заснула у меня на руках с пустышкой в виде божьей коровки во рту.

– Погоди, я заберу ее у тебя.

Я позволил Дугласу взять ее на руки и отнести в кровать. Когда он вернулся, я уже был на ногах, готовый уходить, но на секунду замер, уставившись на картину.

– Тебе нравится то, что ты видишь?

– Да, – ответил я.

– Не хочешь попробовать? – Дуглас протянул кисть.

Я немного неуверенно нахмурился:

– Сомневаюсь, что знаю, как это делается. Я все испорчу.

– Конечно нет. – Он настаивал, пока я не сдался, затем он встал рядом со мной, расплывшись в огромной, искренней улыбке. – Я скажу тебе, что делать, идет?

– Ладно, – согласился я.

– Ты закрываешь глаза, перестаешь думать, открываешь глаза и рисуешь.

– И это все? – недоверчиво переспросил я.

– Это лишь первый контакт.

– Ладно. Хорошо.

– Готов?

Я кивнул. Затем плотно закрыл глаза и заставил себя отгородиться от всех мыслей, пока не увидел перед собой только ясное небо. Затем открыл их. Потянувшись к палитре, я взял немного синей краски и оставил небольшой след неба там, где рисовал Дуглас. Неуверенность первого мазка рассеялась, когда белый цвет уступил место более синему, все более и более; что-то, что вылилось в странное удовлетворение, удовлетворение от изобретения чего-то, от захвата, отпускания, отложения, выброса, рвоты, излияния, выражения, крика…

– Ух, у тебя прямо-таки уверенно ясное небо.

– Мне нравится. Нравится чистое небо.

– Мне тоже, – ответил он. – А это?

– «Это»? Рисовать? – Я сморщил нос. – Да?

– Тогда можешь делать это, когда захочешь.

Мне показалось это глупостью. Уверен, Оливер рассмеялся бы, если бы я сказал ему, что хочу рисовать, как его отец. Я пожал плечами с насмешливым безразличием.

– Может быть. Когда-нибудь, – сказал я.

– Я буду тебя ждать.

Спустя годы я понял, что улыбки скрывают правду. Что бывают дни, которые становятся важными воспоминаниями. Что решающие моменты случаются тогда, когда их меньше всего ожидаешь. Что очарование жизни заключается в этой непредсказуемости.

60. Лея

В машине я скосила взгляд на державшего руль Акселя. За два дня до этого мы выбрали несколько картин, которые привезем с собой, и работники транспортной службы ярмарки приехали, чтобы упаковать и забрать их. На ярмарке разрешалось выставляться только тем художникам, у которых были контракты с галереями, и в данном случае Аксель решил взять меня.

– Неужели нет никого лучше? – спросила я его.

– Ты не рада?

– Рада, но… Не знаю.

– Ты думаешь, я выбрал тебя по какой-то другой причине, Лея? Ошибаешься. Во-первых, это было решение Сэм, она здесь главная. А во-вторых, может, тебе стоит начать думать о том, насколько ты хороша. Из всех людей, которых мы представляем, ты та, кто продала больше всех картин во время стартовой выставки. Этот ответ тебя устраивает?

– Я ценю это, – призналась я.

– Так-то лучше.

Аксель включил музыку и больше ничего не говорил всю дорогу. Мне не хотелось много думать, поэтому я просто любовалась пейзажем; после выставки я несколько недель размышляла о своем будущем, о своих ожиданиях, пыталась решить, что я хочу делать со своей жизнью. И правда заключалась в том, что для меня это было совершенно неясно. Я хотела рисовать, но не знала, о чем еще мечтаю. Каким-то образом я позволяла Акселю вести меня за руку, но не была уверена, ведет ли он меня в правильном направлении, то есть могу ли я закрыть глаза и следовать за ним, не беспокоясь ни о чем другом.

Ярмарка искусств проходила в просторном здании со множеством залов. На входе нам выдали бейджи и сказали, что наше место зарезервировано на втором этаже справа. Когда мы поднялись, мои работы уже были там. Взяли всего пять – на большее бы не хватило места, и я поверила словам Акселя о том, что начинать заявлять о себе полезно как раз на таких мероприятиях. В помещении пахло дезинфицирующим средством, а однотонные стены казались безликими, но размах был заметен. Аксель поправил воротник рубашки. Он был одет – и я не привыкла видеть его таким – в длинные брюки, строгую темную рубашку, а лицо его было свежевыбритым. Но он был так красив, что на какую-то секунду я ощутила его присутствие во всем. Оно омыло меня.

Я покачала головой и нахмурилась.

– Почему ты такой тихий? – спросила я: мне больше нравился веселый Аксель, чем будто бы затерявшийся в своих собственных мыслях. Казалось, что после дня открытия в нем что-то изменилось.

– Я мало спал.

Я не знала, что еще сказать.

День тянулся медленно. Очень медленно.

Аксель возился с ключами от машины, но вместо того чтобы вставить их в замок зажигания и завести мотор, он откинул голову на сиденье и устало вздохнул. Он приложил палец к переносице и щелкнул языком.

– В прошлом месяце я говорил с Оливером…

Я молчала, чувствуя, как внутри меня поднимается тревога.

– Мы говорили о тебе. Обо всем, что случилось три года назад. И обо мне. О том, что я сделал не так, о том, что я не смог сделать в то время и…

– Нет, пожалуйста, – умоляла я.

– Лея…

– Нет.

– Почему?

И я знала, что это был важный момент, один из тех, что склоняют чашу весов в ту или иную сторону. Я думала об этом, и сердце колотилось в груди. У меня был ответ, но он причинял мне боль.

– Потому что тогда я возненавижу тебя, Аксель, – простонала я. – И прямо сейчас я не могу этого сделать. Ты только что появился в моей жизни, и… ты мне нужен. Я не хочу думать обо всем, что произошло, и о том, почему ты так поступил. Еще меньше – о том, как ты мог поступить иначе. Не хочу думать о том, что было бы, не случись той выставки от университета, если бы ты так и не нашел в себе смелости вернуться в мою жизнь. Я не хочу, чтобы что-то сломалось в момент, когда мы все еще восстанавливаем нашу дружбу.

Аксель не смотрел на меня. Я видела, как он вздохнул.

– Рано или поздно я бы разыскал тебя.

– Да. Но этого мы никогда не узнаем.

– Я знаю, милая. Клянусь, я знаю.

Я сглотнула, чтобы избавиться от комка в горле. Появилось горькое послевкусие, будто его оставили эти слова, и все так запуталось между нами, что я не могла найти конец нити и потянуть ее, чтобы все уладить.

– Аксель, я не хочу снова потерять тебя.

– Я бы просто не позволил этому случиться.

Я никогда не видела его таким. Неуверенным. Слабым.

– Мне нужно больше времени, – смогла сказать я, – и, возможно, когда-нибудь…

«Возможно, когда-нибудь я смогу посмотреть тебе в глаза, когда ты будешь объяснять, как ты смог отказаться от того, что у нас было, от той истории, ради которой я готова была пожертвовать всем. Как ты мог засыпать каждую ночь без слез. Как все могло быть для тебя так непостоянно. И тогда, возможно, начну верить тебе, после твоих слов, что рано или поздно ты бы вернулся за мной, ведь три года… три года – это слишком долго, за три года ты строишь что-то новое, за три года я почти забыла форму шрама на твоем лбу и точный оттенок твоих синих глаз». Я думала обо всем этом с трепетом.

– Что ты хочешь от меня сейчас? – В его голосе звучал страх, но и нетерпение, как будто ему нужно было узнать это раз и навсегда.

– Я хочу, чтобы ты был моим другом. Хочу, чтобы ты вернулся в мою жизнь. А ты нет, Аксель? Чтобы мы проводили время вместе, как той ночью, – напомнила я ему и робко улыбнулась, вспомнив, как мы вдвоем оказались валяющимися прямо посреди дороги, когда я защекотала его, оседлав. – Я хочу того Акселя, какого знала всегда, – заключила я.

61. Аксель

Возможно, жизнь – это мгновения. Только и всего. Мгновения. И иногда ты оказываешься или не оказываешься в нужном моменте. Иногда все решает какая-то секунда. Иногда, когда ты хочешь поговорить, другой человек больше не желает тебя слушать. Полагаю, такое бывает. Иногда мы жаждем чего-то, а через несколько недель уже забываем или перестаем нуждатся в этом.

Хуже всего было то, что я понимал Лею.

Ей потребовалось три года, чтобы захотеть. Три года молчания после того, как я сказал ей, что, возможно, не так уж сильно ее люблю, и смотрел на то, как ее лицо исказилось от боли и слез, после чего она убежала посреди ночи. Три года я был мудаком. Это требовало объяснений. Она заслуживала их. Я еще не знал, что ей сказать и как сформулировать, но мне нужно было попытаться – по крайней мере, пока я не перестал думать о том, что нужно Лее, и не сообразил, что мне надо бы наконец поставить ее чувства выше своих впервые в жизни, потому что так и происходит, когда кого-то очень сильно любишь.

Так что я проглотил заготовленные слова.

62. Лея

Аксель больше ничего не сказал, лишь медленно и задумчиво кивнул, после чего завел машину.

Я молчала, когда мы оставляли улицы позади себя и выезжали из города. Вскоре мы уже катили по дороге, окруженной лесом. Он улыбнулся, бросив на меня взгляд, когда мы двигались по прямой, и это успокоило меня.

Я начала расслабляться, так как была измотана после нервного дня и незавершенного разговора, который, казалось, повис между нами. Я подумывала немного поспать, но эта мысль мигом исчезла, стоило мне увидеть, что мы сворачиваем направо на узкую грунтовку.

– Куда мы направляемся? – нахмурилась я.

– Разве ты не жаждешь приключений?

Его озорной взгляд напомнил мне обычного Акселя, того, кем я его попросила быть, и у меня внутри потеплело от этого ощущения родства.

Он остановился перед пустынным пляжем.

– Что мы здесь делаем?

Ответа не последовало. Он выбрался из пикапа, подошел к заднему борту и расстегнул брезент, в котором хранил доски для сёрфинга.

– Надеюсь, ты шутишь, – пробормотала я.

– Тебе не хочется? Давай вылезай из машины.

– Не в этом дело. У меня даже купальника нет.

– И даже нижнего белья? – Этот идиот улыбнулся, заметив, что я покраснела. Я поджала губы. – Я не увижу ничего, что не было бы мне и так хорошо знакомо, милая.

Я закатила глаза, а он пошел в сторону берега. Я долго стояла, глядя, как он идет под поздним послеобеденным солнцем, и думала: не лучше ли встретиться с неизвестным Акселем, чем с тем, который постоянно загонял меня в угол, словно хотел пробудить мою самую импульсивную сторону, ту, которую я пыталась покорить?

Я мысленно выругалась, но потом позволила себе увлечься желанием и завистью, которые я почувствовала, увидев его в воде. Я стянула платье через голову и поблагодарила себя за то, что надела темное нижнее белье. Затем схватила одну из двух оставшихся досок и направилась к пляжу, любуясь оранжеватым небом.

– Ты опоздала, – пожурил он меня, когда я его догнала.

– Прости, просто перечисляла все дурацкие причины, почему я подыгрываю тебе.

– Обожаю, когда ты злишься.

Он погрузился в воду, а за ним и я.

Первые три хорошие волны мне не покорились, но с четвертой попытки я встала на доску, наклонилась вперед, плавно скользила, а море и его запах окутывали меня; и это было превосходно. Превосходно. Эти моменты наполненности, которые наступают, когда меньше всего ожидаешь, и потрясают тебя, как бы напоминая, что да, вообще-то они возможны, и заряжают тебя энергией.

Когда после стольких падений я заметила, что начинаю чувствовать боль и усталость, мы вышли из воды и сели на берег, чтобы немного обсохнуть. Солнце почти скрылось; красновато-оранжевые лучи усеивали начинавшее темнеть небо, и пролетавшие над головой птицы казались отсюда крохотными тенями над шуршащей поверхностью моря.

– Как бы ты это нарисовал? – спросила я, не задумываясь.

– Небо? – Аксель нахмурился. – Не знаю.

– Что-то должно было прийти тебе в голову, – настаивала я.

Он вздохнул и расслабил плечи.

– Руками…

– Чего? – рассмеялась я.

– Ага. – Он улыбнулся. – Ладонями. Я брал бы краску пальцами, а потом разводил их вот так, – пояснил он, растопырив их наподобие когтей.

Я представила себе лучи такими, нарисованными одним мазком его мягких подушечек пальцев, и вздрогнула.

– Нам пора бы уже идти.

– Да. Пойдем, – сказал он, вставая.

По дороге назад мы не разговаривали, но и неловкости не чувствовалось. У меня было ощущение, что мы собрали воедино части, которые долгое время были разрозненными, и, возможно, пазл не был идеальным, и они все еще находились не совсем на своих местах, но на тот момент меня это устраивало. Потому что, глядя на него за рулем и тихо подпевая песне, игравшей по радио, я поняла, что снова нуждаюсь в нем в своей жизни. Больше не было варианта уйти от него. Да и никогда не было, по крайней мере, пока он не заставил меня это сделать. Аксель был как тот клубничный леденец, который я не пробовала годами, но который, стоило мне это сделать, снова стал вкусом моей повседневности. Сильнейшее привыкание.

По прибытии в Брисбен он подвез меня к дому.

Я увидела Лэндона, который сидел на ступеньке у входа. Не успел Аксель поставить машину на ручник, как я открыла дверь и вышла из машины.

– Что ты здесь делаешь?

– Я подумал, что мы могли бы встретиться сегодня вечером.

– Конечно. Я не знала, во сколько мы закончим. – Я заметила, как Лэндон уставился на мои спутанные волосы и песок с пляжа. Мне захотелось смыть чувство вины, сжавшее горло, потому что я не любила ощущать себя так: когда всё вокруг так напряжено, так некомфортно. – Мы немного задержались.

– Все прошло хорошо? – Он поцеловал меня в щеку.

Я кивнула, но замолчала, увидев, как Аксель вышел из машины, чтобы поздороваться. Он невозмутимо пожал Лэндону руку – эта его маска, которая в равной степени была мне ненавистна и интриговала меня. Лэндон спросил, не хочет ли он пойти выпить, и Аксель отказался, сказав, что ему предстоит долгая дорога. На прощание он поцеловал меня в щеку.

– Почему ты это сделал? – спросила я.

– Что? – Лэндон шагнул в дверной проем, когда я открывала дверь.

– Ты знаешь. Это. Предложил ему остаться.

– В этом есть что-то плохое?

– Нет, но…

– Ты же сказала, что не держишь на него зла.

Я вздохнула, дойдя до спальни и сев на кровать. Стала рассеянно теребить нитку, свисавшую с подола платья, а Лэндон задумчиво наблюдал за мной. И впервые с тех пор, как мы встретились, между нами возникло одно из тех неуклюжих молчаний, из которых трудно выбраться.

Я перевела дыхание, подняв голову.

– Это неловко, – прошептала я.

Лэндон потер подбородок, напрягшись.

– Ну, это не должно быть так, Лея.

– Я знаю, но это так.

– И что это значит?

– Ничего. Это ничего не значит.

63. Аксель

Джастин посмотрел на меня. Мы были на домашней террасе после целой недели, в течение которой я почти не разговаривал с Леей. Я прикурил сигарету и сделал затяжку.

– Что с тобой? – спросил меня брат.

– Ничего. Меня гнетут мысли обо всем этом.

– Если ты не хочешь рассказывать, я пошел.

– Погоди, я пытаюсь найти слова… – остановил я его и сделал глубокий вдох. – В последнее время я думаю о себе. О людях вообще. Как ты считаешь: насколько наши представления о себе правдивы? Ну, то есть… Я не уверен, что всегда был честен. Думаю, в глубине души мы все хотим соответствовать определенному образу и пытаемся достичь этого идеала.

– И это плохо? Кажется, цель хорошая.

– Но, в конце концов, кто мы на самом деле?

– Полагаю, на это нет ответа.

– Должен быть. – Я потушил сигарету. – Иногда я не нахожу себя в своей собственной шкуре. У меня такое чувство, что я опоздал на свою же жизнь, что я не там, где должен быть в правильный момент; будто мне чего-то не хватает, но я не знаю чего. И я боюсь, что не представляю, как это остановить, потому что с каждой попыткой делаю шаг назад.

64. Аксель

Сэм постучала в дверь кабинета, прежде чем войти.

– У тебя Ханс на второй линии, он пытается дозвониться до тебя со вчерашнего дня.

– Черт. – Я где-то забыл свой телефон и не мог вспомнить где. Я взял со стола стационарный телефон, чтобы ответить владельцу галереи.

– Ханс? Извини. Что хотел?

– Слушай, эта новенькая… дочь Дугласа…

– Ты, наверное, имеешь в виду Лею Джонс.

– Да. Сэм сказала мне, что почти половина картин с выставки была продана, и еще прислала фотографии работ, которые вы каталогизировали на прошлой неделе. Думаю, они идеально подходят для проекта, над которым я сейчас работаю. Но мне нужно, чтобы ты обо всем позаботился. И чтобы она была согласна, конечно.

– О чем речь? – спросил я.

– Ты сидишь? Хорошо. Так.

65. Лея

– Ты довольна? Это то, чего ты ожидала?

Я кивнула, выходя из аудитории вместе с Линдой Мартин. В пятницу в коридорах было полно студентов, а я шла в университет, чтобы поговорить с преподавателем о стажировке, которую должна пройти в следующем году.

– Я не ожидала ничего конкретного, – призналась я после минутного молчания, обдумав ее вопрос. – Так что, пожалуй, подойдет все что угодно. Я… в предвкушении. Да, наверное, это то самое слово.

– Хорошо пробовать разное, чтобы знать, чего мы хотим и чего не хотим. – Она засверкала. – Мир искусства сложен, ты и сама знаешь; я считаю, что секрет в том, чтобы найти свою нишу, ту, где ты почувствуешь себя на своем месте. А что касается стажировки, подумай об этом, оба варианта хороши, но решать тебе, Лея.

– Я знаю, я постараюсь ответить поскорее.

Мы попрощались, и я пошла к главным воротам кампуса под усиливающимся дождем. Я прижала портфель к груди, вспомнив, что внутри у меня пара листов, которые я хотела сохранить в целости, и проклинала себя за то, что забыла зонт, хотя летом грозы бывают часто. Я застонала, наступив в лужу, и обернулась, услышав рядом с собой знакомый хриплый смех.

– Аксель? – Я прищурилась.

– Пойдем, у меня тут машина рядом.

– Что ты здесь делаешь? – Я последовала за ним.

– Ты же сказала, что сегодня встречаешься с профессором Мартин.

Мы обменялись парой сообщений за два дня до этого, и – не знаю почему – у меня возникло желание рассказать ему о стажировке и сомнениях, которые меня одолевали: я не была вполне уверена ни в одном из вариантов и знала, что Аксель меня поймет.

– Я пришел выполнить кое-какие поручения. И поговорить с тобой.

Его беспокойный взгляд не остался незамеченным.

Мы сели в машину, и, когда он выехал на дорогу, я стала смотреть на движущуюся картинку на лобовом стекле.

– О чем ты хотел поговорить? – спросила я.

– Это деликатный вопрос. Мы можем подождать?

– Лэндон заберет меня из дома через полчаса. – Я сглотнула, глядя на его профиль. – Ты меня пугаешь. Мне стоит волноваться?

– Нет, ничего страшного. Наоборот.

Аксель молчал, пока не остановился перед моим подъездом. Он вынул ключи из замка зажигания, и дождь громко застучал по стеклу и не унимался, застилая все вокруг. Я подумала, что было бы неплохо нарисовать что-то подобное: размытое, нечеткое и хаотичное.

Аксель глубоко вздохнул, глядя на меня.

– Несколько дней назад Ханс позвонил мне, потому что его заинтересовал проект, связанный с тобой. Ему нужен кто-то молодой, в возрасте до двадцати пяти лет, для получения стипендии и участия в нескольких выставках вместе с другими художниками из разных стран. Это прекрасная возможность, и грант покрывает все расходы, включая проживание и студию…

– Но у меня уже есть студия, – сказала я.

– Проект в Париже.

– Ты шутишь? – ответила я.

– Нет. Лея, послушай меня…

– Это безумие! Я не могу уехать!

– Почему? – спросил он.

– Да по тысяче причин. Мне нужно начинать практику. И моя жизнь здесь, Аксель, в мои планы не входит уезжать за тысячи километров. Ты же знаешь, как тяжело мне быть одной, ты знаешь, как тяжело мне было приехать в Брисбен, как я боялась…

Он сжал пальцами мой подбородок.

Наши взгляды сплелись.

– Я готов поехать с тобой в Париж, милая.

И эти глаза… эта манера прикасаться ко мне…

Я отвернулась и открыла дверь. Выйдя на улицу, несмотря на дождь, я побежала к дому. Едва успела вставить ключи в замок, как почувствовала его присутствие позади себя. Я не обернулась. Решительно направилась к лестнице. Он шел за мной по пятам, оставляя за собой водяной след.

– Тебе пора идти, Аксель, – сказала я, дойдя до двери.

Он проигнорировал меня. Он встал посреди комнаты, выпрямив спину и сжав челюсти, пока я открывала шкаф, чтобы достать сухую одежду.

Я так нервничала, что хотелось смеяться. Как ему только пришло в голову такое? Ехать с ним через полмира казалось рискованнее, чем играть в русскую рулетку. Всего месяц назад я смирилась с его присутствием, напоминая себе, что он мой друг, что то, что произошло в том доме, было лишь вспышкой в нашей истории по сравнению с тем, что мы всю жизнь были семьей.

Аксель закрыл мне выход из ванной. Его беспокойный взгляд скользил по моему лицу.

– Чего ты так боишься?

– Ты знаешь. Я говорила тебе.

– И я обещал, что ты не останешься одна.

– Мне все равно. Дай пройти, мне нужно переодеться.

Он не двигался. Он стоял на месте, заставляя мои ноги дрожать от его присутствия.

– Скажи мне. Ты боишься того, что может случиться?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Все ты понимаешь. О нас.

Я нахмурилась и подняла голову.

– Это невозможно даже в теории.

Аксель отвернулся, а я пошла в ванную. Задвинув щеколду, я глубоко вздохнула, как будто только что сняла груз с плеч и снова почувствовала себя защищенной, подальше от него. Я не была уверена, что произошло, и так испугалась, что даже не хотела об этом думать. Я не осознавала, что у меня дрожат руки, пока не подняла их, чтобы снять промокшую футболку.

– Ладно, я буду говорить через дверь, – сказал он.

И я не могла не заскрипеть зубами от звука его приглушенного голоса: как он может быть таким упрямым и бесстрастным, когда действительно чего-то хочет, и в то же время так легко перестать этого хотеть?

– Грант выдается только на два месяца, так что я не прошу тебя оставить здесь всю свою жизнь, Лея. А что касается стажировки, что ж, я уверен, что смогу обсудить это с твоей преподавательницей и найти способ все согласовать; это как убить двух зайцев одним выстрелом.

– Вижу, ты все продумал, – проворчала я.

– Конечно, я лучший агент в мире.

Я закатила глаза, застегивая брюки.

– Уверена, что будут еще желающие.

– У нас нет других настолько молодых художников.

– Тогда найдите кого-нибудь, – ответила я.

– Может, мы поговорим об этом с глазу на глаз, а не через дверь?

Я почти сразу открыла. По крайней мере, мне было спокойнее; просто я снова почувствовала себя маленькой и дрожащей перед ним и не хотела опять быть уязвимой.

– Аксель, правда, это звучит здорово, и я знаю, что это прекрасная возможность.

– Огромная возможность. У Ханса много контактов.

– Да, но это не для меня. Мне жаль.

Я потянулась за заколкой на столе.

– Тогда чего ты хочешь?

Я почувствовала некоторое разочарование в его голосе.

– В каком плане?

– В плане твоей карьеры. В плане живописи. Скажи мне, какова твоя цель, и я постараюсь сделать так, чтобы ты ее достигла, но я думаю, что нам следует поговорить об этом, прежде чем идти дальше. Что ты планируешь делать, когда окончишь учебу? Заняться чем-то другим, а рисовать в свободное время, или же зарабатывать на жизнь продажей картин? Думаю, я заслуживаю ответа.

Я зажмурилась.

Я знала, что он прав, что я должна выбрать направление. Я не хотела тратить его время или воспринимать это как игру. Но правда заключалась в том, что я не задумывалась о конкретной цели. Я лишь знала, что живопись – это моя жизнь, но не представляла, как выразить эту мысль. Единственное, что приходило мне в голову, – это уверенность в том, что я хочу продолжать рисовать, как бы просто это ни казалось. А что потом? Или, что более важно, для чего, какова цель? У меня не было какой-то конкретной мечты, например: выставиться в нью-йоркской галерее и стать знаменитой или продать свои картины за целое состояние и разбогатеть. Никогда не думала об этом. Да и никогда не волновалась по этому поводу, ведь, полагаю, наличие работы, позволяющей оплачивать счета, – причина тревоги, которая подкрадывается к тебе, когда ты понимаешь, что скоро тебе придется с этим столкнуться. И как бы я ни пыталась представить, я не видела себя занимающейся чем-то другим.

– Да, идея именно в том, чтобы иметь возможность зарабатывать на жизнь этим делом, я так полагаю, – тихо ответила я.

Волосы Акселя были еще мокрыми, и меня посетило воспоминание, как он возвращался домой по вечерам после того, как на некоторое время терялся в волнах.

– Тогда я тебя не понимаю…

– Все слишком сложно.

– Проблема в нас, Лея?

Я не хотела отвечать: если бы я сказала да, то это означало бы, что все идет не так, как надо. И это была правда. Наши отношения были слишком запутанными… в них было столько узлов, что мы даже не знали, как начать их развязывать…

Я открыла окно и глубоко вздохнула.

– Нет, дело не в этом. Я начинаю перегружаться, Аксель. Мне нужно время, хорошо? Не стоит продолжать разговор сейчас.

– Это значит, что ты собираешься об этом подумать?

Я нервно вздохнула. Но не успела я ответить, как раздался стук в дверь, и я вспомнила, что жду Лэндона. Последнее, чего бы мне сейчас хотелось, это разруливать неловкую ситуацию. Я открыла дверь и попыталась скрыть напряжение, когда Лэндон коротко поцеловал меня в губы. Я выдохнула воздух, который держала в легких, когда он и Аксель пожали друг другу руки.

– Мне пора идти, – сказал Аксель.

Мне хотелось плакать. Не знаю почему, но в этой комнате, которая, казалось, оставила меня бездыханную в обществе их двоих, я чувствовала только это: мне хотелось плакать.

– Подумай об этом, хорошо? И дай мне ответ.

Я вздрогнула, когда его губы коснулись моей щеки. Когда я закрыла дверь, мы с Лэндоном смотрели друг на друга в течение минуты, которая показалась мне тягучей и неловкой; это было все то, с чем я не хотела его связывать, все это…

– О чем тебе нужно подумать?

– Кажется, тебе лучше присесть.

66. Аксель

– Клянусь, это самое тяжелое упражнение в самоконтроле, которое я когда-либо, сука, делал за всю свою жизнь, потому что когда я увидел, как он ее целует, то я, ну, хотел его убить. А он всего лишь мальчишка. Мальчишка, который к тому же выглядит хорошим парнем…

Мой брат налил мне кофе.

– Ты бы предпочел, чтобы он был мудаком?

– Твою мать, да нет же.

«Тогда бы он уже был мертв», – подумал я. Затем фыркнул, когда Джастин обратился к другим клиентам, которые только что вошли в кофейню. Я никогда не ревновал, но последние несколько месяцев чувствовал беспокойство в груди, и оно все росло и росло. Меня разъедала неуверенность в себе. И страх. Как же я боялся провести остаток жизни вот так, потерявшись в себе, никогда больше не имея возможности прикоснуться к ней.

Я увидел отца через стекло и заставил себя изобразить дружелюбие, когда он вошел и похлопал меня по спине, прежде чем сесть на табурет.

– Как дела, приятель? – бодро спросил он.

– Бывали дни и получше, – признался я.

– Расскажи-ка мне о своих делишках.

Джастин сделал вид, что тянется под стойку за тряпкой, чтобы не рассмеяться в его присутствии, а я в итоге выдал кривую улыбку, подумав о том, как мне повезло иметь такую семью, потому что, при всех их недостатках и достоинствах, я бы ничего в них не поменял.

– Мое делишко зовут Лея. Кажется, ты ее знаешь.

Отец настороженно посмотрел на меня, потому что мы говорили об этом, но не после того, как она снова появилась в моей жизни. Не как в тот день, когда я не был уверен, что у меня есть внутренний фильтр. Джастин закончил выписывать счет и подошел к нам.

– Я слушаю, мне хорошо слышно, – подбодрил он меня.

– Что ж. – Я потер подбородок. – У меня несколько проблем. Первая заключается в том, что мне нужно убедить ее согласиться поехать в Париж по стипендии, которую ей предложили.

– Она должна согласиться. Это прекрасная возможность. Может быть, мама могла бы поговорить с ней?

Джастин выжидающе наблюдал с другой стороны бара, словно ему не терпелось увидеть шоу. Иногда я удивлялся тому, как хорошо мой брат меня знает, учитывая все препятствия, что я поставил на его пути много лет назад.

– Вторая – в том, что я хочу убить парня, с которым она встречается.

– Сын, это не… – вздохнул он. – Это неправильно.

– А третья проблема в том, что я хочу ее трахнуть.

– Аксель, – немного нервно сглотнул отец.

– По правде сказать, я только об этом и думаю. Какой-нибудь совет, папа?

– Это оказалось лучше, чем я думал. – Джастин хрипло рассмеялся; и не успел я опомниться, как смеялись мы все, хотя щеки отца все еще горели, и в конце концов он закашлялся, немного смутившись.

– У тебя много возможностей, – заметил отец.

– Ничего интересного, – усмехнулся я.

– Нет, это не так, – улыбнулся он.

– Пойдем прогуляемся.

Мы попрощались с Джастином и вышли из кафе. Мы отправились к пляжной набережной и молча прогуливались по ней, просто наслаждаясь временем, которое проводили вместе. Потом мы сели, и я посмотрел на отца: его очки в роговой оправе, вечная улыбка, волосы более длинные, чем нравилось моей матери, слегка развевающиеся на ветру. Мне захотелось закурить, но я не стал: знал, что он предпочел бы, чтобы я бросил.

– Пап…

– Говори, дружище.

– Если у меня когда-нибудь будут дети, я надеюсь, что буду хоть наполовину так же хорош для них, как ты для нас.

– Вы облегчили мне задачу.

Он заморгал, пытаясь сдержать эмоции, а я улыбнулся и лишь обхватил его за плечи, пока мы вместе смотрели на морскую синеву и сёрфингистов, выискивавших волны в лучах спокойного утреннего солнца.

67. Лея

По какой-то причине, когда я думала о Париже, мне всегда приходил на ум Клод Моне. На втором курсе я делала выпускной проект о нем и импрессионистской живописи. Я была очарована его решимостью – несмотря на первоначальное неприятие буржуазии, вызванное тем, что он порвал с традиционными ценностями искусства того времени, – а также его одержимостью в поисках цвета и неземного выражения света. Свободные, короткие, насыщенные мазки, яркие, светящиеся штрихи. Этот интерес к запечатлению мгновенного, неосязаемого, эфемерного. Это давало мне успокоение, как те моменты, которые хранишь в памяти, зная, что они никогда не повторятся. Это было волшебно. Он запечатлел непостоянство своими чистыми и контрастными цветами.

Его самая важная работа, та, что дала название движению, называется «Впечатление, восход солнца». Я хотела убедить себя, что это не было знаком. Восход солнца. Он.

В те дни я думала только о Моне.

Все, о чем я могла думать, – это Париж…

68. Лея

Мы сходили поужинать и провели весь вечер, изо всех сил притворяясь, будто все в порядке, но мы оба знали, что это не так. Я даже не была уверена, в чем проблема, но прекрасно чувствовала неловкое молчание, избегание определенных тем, взгляды, за которыми скрывались страхи и сомнения.

Я сняла туфли сразу, как мы вошли к нему домой, и босиком прошла на кухню за стаканом воды. Как только я выпила его и повернулась, Лэндон облокотился на стойку и серьезно посмотрел на меня.

– Что случилось? – Я шагнула к нему.

– Нам нужно поговорить о Париже.

– Думаешь, мне не стоит уезжать?

– Нет. На самом деле я думаю, что такая возможность выпадает раз в жизни и ты должна ею воспользоваться. Но это только все усложняет… – Он провел рукой по волосам, явно загрузившись. – Я люблю тебя, Лея, но ты поедешь туда с ним, за тысячи миль, и я не уверен, что смогу продолжать притворяться, что все в порядке.

– Что ты пытаешься мне сказать? – Я сглотнула.

– Что мы поговорим, когда ты вернешься…

– Ты бросаешь меня?

– Нет, потому что тут нечего бросать. Ты ведь сама никогда не хотела навешивать ярлыки на то, что между нами, так что мы даже не знаем, что у нас. – Он фыркнул и бросил на меня печальный взгляд. – Поезжай в Париж, воспользуйся этим и… разберись в себе. Выясни, чего ты действительно хочешь. И я не желаю знать, что будет происходить в эти месяцы между вами.

– Но ничего не будет.

– Лея, черт возьми, я не слепой.

– Что ты имеешь в виду? – Я была готова вот-вот расплакаться.

– То, что я вижу, как он смотрит на тебя. И что я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понять, что у тебя все еще есть чувства к нему.

Он закрыл глаза, глубоко вздохнул и прикусил губу, положив руки мне на бедра.

– Ты просто… делай то, что должна, но, когда вернешься, дай мне ответ. Если захочешь остаться со мной, тогда у нас будет что-то настоящее, мы будем нормальной парой. Потому что я не могу так больше жить. Понимаешь?

Я медленно кивнула, в горле стоял комок.

– И кто мы теперь, Лэндон?

Он вытер мои слезы и вздохнул.

– Мы два друга, которые всегда будут любить друг друга, несмотря ни на что.

69. Лея

Когда я вышла из автобуса, уже почти стемнело. Мое сердце быстро билось в груди, когда я шла по дорожке, ведущей к его дому, но мне необходимо было это сделать. Мне нужно было… не до конца понимала, что именно, но в автобус я села импульсивно, с одной идеей в голове. Идея, которую, я знала, мой брат или Лэндон сочли бы безумной и которую Аксель почти наверняка счел бы столь же заманчивой, какой она казалась мне. Потому что правда была в том, что в глубине души у меня все еще оставалось ощущение, что некоторыми вещами я могу поделиться только с ним, словно боясь, что остальной мир не сможет понять их так же хорошо.

Обдумав возможность того, что Аксель не один, я решила постучать в парадную дверь, вместо того чтобы свернуть и появиться на террасе.

Мне не понравилось, как скрутило мой желудок.

Я постучала в дверь костяшками пальцев и принялась нервно ждать.

Аксель открыл дверь и удивленно посмотрел на меня.

– Можно войти?

Он шагнул в сторону, я вошла и поставила сумку на диван. Глядя на него, я пыталась вспомнить слова, которые собиралась ему сказать, но отвлеклась, когда он взял футболку со спинки стула и надел ее. Я наблюдала за движениями его плеч и мышц спины, за прямыми линиями, переходящими в изгибы, за его золотистой кожей…

– Что ты здесь делаешь?

– Хотела увидеть тебя. И кое-что спросить.

– Насчет Парижа?

Я покачала головой. Ясное дело, я еще не дала ему ответа на этот вопрос.

– У тебя что-то случилось, Лея?

Его темно-синие глаза тревожно блеснули на напряженном лице, и мне захотелось протянуть руку и разгладить морщинки между его бровями.

– Нет. Мне просто нужно кое-что сделать. – Я нервно перевела дыхание, а он поднял брови и улыбнулся.

– Если это кое-что касается постели, просто скажи об этом, милая.

Я просверлила его взглядом, и он засмеялся, выходя на террасу. Я последовала за ним.

– Ну же, скажи мне, Лея. Не заставляй меня волноваться. Ты ведь знаешь, что можешь просить меня о чем угодно, да?

Я прислонилась к перилам рядом с ним.

– О чем угодно? – тихо спросила я.

– Что пожелаешь, Лея. Абсолютно все.

– Даже вломиться в дом?

– Прости, что? – Он моргнул.

– Вломиться в заброшенный дом.

– И с какой стати ты хочешь?.. – Он закрыл рот, как только понял, что я имею в виду, и одарил меня короткой улыбкой.

– Когда?

– Сегодня вечером?

– Идет. Ты ужинала?

– Нет.

Он направился на кухню, и я пошла за ним.

– Хорошо было бы чего-нибудь перекусить.

– У меня со вчера осталось немного лазаньи.

– В самый раз, – решила я, садясь за стол.

Он разогрел две тарелки, и мы поели в тишине, время от времени поглядывая друг на друга и думая каждый о своем. Это было похоже на мимолетное путешествие в прошлое. Я допила воду одним глотком.

– Как мы собираемся это сделать?

– В этом районе не так много людей. Мы зайдем с черного хода и перелезем через стену. Я принесу что-нибудь, чтобы открыть дверь.

Он посмотрел на меня:

– Ты уверена в этом, да?

– Очень уверена, – ответила я.

70. Аксель

Я хотел задать ей вопрос о том, почему она не попросила Оливера. Или Лэндона. Или кого-нибудь еще. Это избавило бы ее от почти трех часов в автобусе и, полагаю, боли от встречи со мной, потому что, несмотря на нашу «дружбу», временами я не был уверен, сможет ли она вынести необходимость смотреть на меня. По крайней мере, именно к такому выводу я пришел, осознав, что одной из трудностей поездки в Париж было то, что я буду ее сопровождать.

Но я был рад ее видеть, и часть меня знала: я сделаю все, что она захочет. Потому что мое сердце колотилось каждый раз, когда я был рядом с ней. Потому что мне было тяжело смотреть на нее. Потому что у нее было самое красивое лицо в мире, и я хотел целовать ее везде. Потому что я был без ума от нее.

– Ты готова? Иди сюда, Лея.

Мы обошли участок и выключили фонарики, так что могли видеть только то, что освещала луна. Она шагнула в какие-то кусты, и я схватил ее за талию и осторожно поднял, пока она не достала до края стены. Она спрыгнула, и я перебрался за ней.

Я протянул ей руку.

– Дай мне руку, – попросил я.

Ее пальцы нащупали мои в темноте, и я не обратил внимания на дрожь, пробежавшую по моему телу, пока тащил ее к дому сквозь разросшийся бурьян. Мы забрались на заднее крыльцо, и я отпустил ее, когда мы подошли к двери. Я перевел дыхание и скрестил пальцы, молясь, чтоб дверь легко открылась.

– Я тебе посвечу, – сказала она, включая фонарик.

Я стукнул плечом по дереву – и скрип разорвал тишину ночи. Закрыв глаза, я ударил сильнее – и наконец дверь со щелчком открылась.

– Готова? – спросил я, и она кивнула.

На этот раз ее рука сама потянулась ко мне, и, когда мы переступили порог здания, которое столько лет было ее домом, она крепко прижалась ко мне. Я сглотнул, ощутив, как в каждом углу и на каждом предмете мебели, который кто-то накрыл простыней, вихрем кружились воспоминания.

– Милая, если тебе нужно уйти, просто дай мне знать.

– Я в порядке. – Она фыркнула в нос. – Я правда в порядке, – повторила она, словно пытаясь убедить себя. – Здесь так много всего, очень много…

Свет ее фонарика двигался, освещая комнату, когда мы покидали ее и подходили к лестнице. Ступени скрипели под тяжестью наших шагов, но я слышал лишь стук своего сердца. Я дал Лее осмотреть ее бывшую комнату и терпеливо подождал на пороге.

Затем мы направились в кабинет Дугласа.

Я не был готов ко всему, что почувствовал, когда вошел туда. Увидеть его картины, прислоненные к стенам, краски и пару мольбертов. Я тяжело сглотнул и усилием воли постарался держать себя в руках, когда всхлипнула Лея.

– Все хорошо, – прошептала она сквозь темноту. – Это просто… минутная слабость. Но я могу это сделать, Аксель. Я хочу сделать это.

Она начала переставлять картины, а я помогал ей, отодвигая некоторые из них в сторону.

Я замер, оказавшись перед одной из них.

– Погоди. – Я поднял ее.

– Что такое?

Лея подошла ближе. Я постарался смахнуть пыль с холста и поставил его на один из мольбертов, которые все еще были свободны. Глубоко вздохнул.

– Я должен взять эту.

– Чем она особенна?

– Это был первый раз, когда я рисовал. Не знаю, почему твой отец хранил ее. Мне это даже в голову не приходило. – Я прикрыл рот рукой, а Лея продолжала светить на картину фонариком. – Тебе было три года, и ты танцевала здесь, пока он рисовал. Он позволил мне взять кисть, и я сделал вот это. Ясное небо… – Я провел руками по тому месту.

– Ты всегда ясное небо.

Я повернулся к Лее и различил во мраке изгиб ее улыбки. Мы молча смотрели друг на друга, связанные каким-то непонятным мне чувством. Я слышал ее дыхание.

– Спасибо, что пошел со мной…

Я кивнул, и мы продолжили осматривать студию. Может, это и было воровством, но, черт возьми, я собирался забрать многие из этих картин. Они ничего не стоили. Не для нынешних владельцев этого дома. Зато они были ценны для нас. Бесценны.

Некоторые вещи стоят того, чтобы рискнуть.

Когда мы уходили, я пообещал ей, что мы вернемся в другой день с машиной, чтобы взять несколько картин и памятных вещей. Я прижал ее спиной к стене и постарался не обращать внимания на женский парфюм, источаемый ею, и на желание притянуть ее к себе. Идя по улице, мы несколько раз обменялись забавными взглядами. Если я думал, что Лея изменилась, поскольку казалась более женственной, более безмятежной и спокойной, то я ошибался. Она была все той же девушкой, готовой совершать безумные поступки и пускаться в приключения, позволять себе вольности, как тогда, когда я бросал ей вызов, гулять со мной ранним утром или под теплым ветром позднего вечера четверга.

– Что мы делаем? – спросил я.

– Не знаю, – засмеялась она, хотя в свете уличных фонарей я увидел, что ее глаза все еще немного красные. – Мне негде спать.

– И ты без задней мысли села в автобус.

– Я импровизировала!

– Пойдем домой, – протянул я руку, она посмотрела на нее, покачала головой и пошла дальше. – Чего ты хочешь, маленькая засранка?

– Давай не будем спать всю ночь. Просто гулять, разговаривать или сидеть вот тут. – Она не сказала, что еще не готова ночевать у меня, но иногда я мог читать по ее коже и по мольбам в глазах.

– Звучит как чертовски хороший план.

Так мы и поступили.

Мы потеряли счет времени, бродя по пустым улицам, видя их в другом свете, нежели днем, когда они полны людей. Мы спустились к пляжу, и я постарался не наделать глупостей, когда, лежа на песке, она призналась мне, что ее отношения с Лэндоном переживают не лучший период. Я изо всех сил старался выслушать ее. Изо всех сил пытался быть ее другом. Изо всех сил старался не захотеть оттрахать ее прямо здесь и сейчас, но безуспешно. А потом, вернувшись обратно и остановившись в уединенном парке, мы сели на качели. Я смеялся, когда она раскачивалась и ночной ветер ерошил ей волосы. Там, сжимая веревки качелей и не сводя глаз с Леи, я вновь почувствовал себя живым.

Потому что, когда мы были вместе, мир казался более красочным, более ярким, более насыщенным. Именно такой она была для меня.

– Осторожней, – сказал я, заметив, как она кренится на бок.

– Если я упаду, ты меня поймаешь?

– Почему ты спрашиваешь?

Лея с трудом приземлилась на ноги.

Она посмотрела на меня. Я наблюдал за ее горлом, пока она сглатывала слюну.

– Если я упаду в Париже, ты поймаешь меня, Аксель?

Я затаил дыхание, поняв ее.

– Всегда, милая. Обещаю.

– Мне страшно ходить одной.

– Я знаю. Но я буду рядом.

Она нерешительно кивнула и вздохнула.

70. Лея

Есть ужасные рваные раны, а есть те, что еще хуже, те, что не кровоточат, те, что вроде бы затянулись, но стоит их задеть – как они болят, будто в первый день.

Аксель был моей раной.

Март. (Весна. Париж)

72. Аксель

Я смотрел в овальное окно на бескрайнее синее море, мое сердце билось еще немного взволнованно, потому что летать было не по мне.

– О чем ты думаешь? – спросила Лея.

Я повернул голову и посмотрел на нее. Выглядела она чудесно.

– Поверь, ты не захочешь знать.

– Давай, расскажи, – настаивала она.

– Все в порядке. – Я придвинул свою голову ближе к ее, чтобы можно было говорить шепотом. – Думаю о том, что мы находимся на высоте более двадцати тысяч футов в воздухе, летим в драндулете, в котором я не уверен, но который никто из нас не может покинуть… – Я посмотрел на ее губы, когда она облизала их. – Так что, пожалуй, если бы я искал идеальный момент, чтобы сказать тебе, что я все еще без ума от тебя, это был бы он. Или если бы я хотел сказать тебе, что не знаю как, но планирую каждый день добиваться того, чтобы ты меня простила. А еще я мог бы сказать, что несколько раз чуть не поцеловал тебя…

– Аксель…

Он застыл в своем кресле, и я заметила, как участилось его дыхание.

– Но, как я тебе и сказал, это всего лишь «если бы. – Я невинно улыбнулся.

Лея выдохнула.

73. Лея

У каждого из нас есть свои защитные механизмы. Перед лицом боли, предательства и опасности. Перенаправлять эмоции, знать, как их переваривать и усваивать, не всегда легко. В моем случае самым сложным было научиться рисовать конечную точку. Я думала, думала и думала об одном и том же, размышляла, смотрела на это с разных сторон и ракурсов, пока не приходила к выводу, который меня устраивал. А потом… не знала, что с этим выводом делать. Что вы делаете со своими чувствами, когда вам удается их обозначить в голове? Сортируете ли вы их по цвету? Прячете в ящик? Позволяете им сопровождать вас в повседневной жизни и учитесь носить их с собой, как шарф, который затягивается все туже и туже? Я не знала, как их отпустить. Как избавиться от этих мыслей.

Возможно, именно поэтому я до сих пор не поговорила с Акселем, из-за той части меня, которая сопротивлялась. В моих руках лежали камни его ошибок, но я не могла бросить их, хотя эта тяжесть утомляла меня: с каждым днем они, казалось, весили все больше и больше. Я боялась. Я не хотела открывать ту коробку, где хранила все гадости, произошедшие между нами.

Меня пугало, что грань между ненавистью и любовью так тонка и малозаметна, что я могу сорваться из одной крайности в другую. Я любила Акселя, я любила его всем нутром, глазами, сердцем; все мое тело реагировало, когда он был рядом. Но другой своей частью я так же ненавидела его. Ненавидела за воспоминания, за слова, так и не сказанные, за обиду, за то прощение, что не могла дать ему с распростертыми объятиями, как бы мне того ни хотелось. Глядя на него, я видела черное, красное, скрытый пурпур; эмоции переполняли меня. И чувствовать к нему нечто столь хаотичное было больно, потому что Аксель был частью меня. И всегда будет ею. Несмотря ни на что.

74. Лея

В аэропорту нас ждал таксист.

Он отвез нас в квартиру, где нам предстояло провести следующую пару месяцев, помог распаковать вещи и передал Акселю ключ, полученный от Ханса. Затем он ушел, а мы остались стоять посреди улицы, глядя на свинцовое небо и рассматривая старое здание в османском стиле.

Аксель открыл дверь, и я последовала за ним. Здесь был лифт, видимо доисторический, с табличкой Ça ne marche pas, что, судя по висячему замку на двери, должно было означать, что он не работает. Лестница была узкой и темной, но я почувствовала трепет, когда мы поднимались по ней, таща за собой наш багаж.

– Оставь сумки, если они слишком тяжелые.

– Все в порядке, – ответила я.

Мы поднялись на последний, третий этаж. Аксель открыл квартиру и включил свет, после чего отошел в сторону. Я повернулась вокруг себя, рассматривая парящие потолки, лепнину и розетки, расположенные вдоль них, и огромные окна. Лучи отражались от светлого деревянного пола, и меня удивило, как такая красивая квартира могла быть спрятана в таком ветхом на вид здании.

Металлическая лестница, изгибающаяся вверху, вела на чердак, и я решила, что это будет мой кабинет. Я сняла тонкий пиджак и положила его на диван, а затем открыла три двери, за которыми скрывались ванная комната и две спальни.

– Ты можешь взять ту, где кровать побольше, – сказала я и перевела дыхание, потому что до этого момента я даже не хотела думать о том, как тяжело будет видеть Акселя каждое утро, каждый вечер, каждый день. – Пожалуй, в этом есть смысл. Поудобнее спать и все такое. Ну ты понял. К тому же мне нравится вид из окон в другой.

– Прекрасно, – ответил он, проходя мимо.

Пока он переносил чемоданы в спальни, я воспользовалась возможностью подняться на маленький чердак. Я улыбнулась, обнаружив, что там уютно и чисто, есть несколько открытых мольбертов, холсты и кое-какие материалы, хотя одного этого мне бы не хватило.

Я услышала шаги Акселя позади себя.

– Ух ты, какое хорошее освещение.

– Идеальное, – согласилась я.

Он открыл окно – и свежий воздух наполнил мою новую студию. Я удовлетворенно вздыхала, осматривая каждый уголок, и по мне бежали мурашки от предвкушения, потому что не терпелось поскорее устроиться здесь и приняться рисовать, часами смотреть на улицу и отпускать себя, не думая ни о чем другом, укутавшись в эти стены.

– Ты довольна?

– Очень. Да. И нервничаю тоже.

– Давай мы посмотрим на это позже, когда будет больше времени. До встречи с Хансом меньше получаса, и я надеюсь, что это место недалеко отсюда, потому что понятия не имею, где мы находимся.

Мы вышли на улицу. Ветер был холодным, и еще более холодным он казался в сравнении с мягким климатом, к которому мы привыкли. На нас была легкая удобная одежда; пока мы шли по навигатору, я думала, что нам придется купить теплых вещей, если только внезапно не установится хорошая погода.

Ресторан, в котором мы договорились встретиться с Хансом, находился недалеко от квартиры, всего в нескольких улицах от знаменитого «Мулен Руж», рядом с богемным районом Монмартр. Фасад Le Jardin d’en Face был выкрашен в зеленый, а внутри царил прованский уют.

Седовласый мужчина с выразительной улыбкой встал, как только мы вошли, и они с Акселем коротко обнялись. Затем Ханс посмотрел на меня и неожиданно расцеловал меня в щеки.

– Приятно познакомиться с тобой, Лея.

– И я рада встрече с вами, Ханс.

– Можешь отбросить вот это «вы», я все еще чувствую себя молодым, – пошутил он. – Пойдемте, я заказал столик. Что вы желаете выпить? Заказать бутылку вина?

Мы согласились, устраиваясь поудобнее.

– Как долетели? – спросил он.

– Прекрасно, хотя я до сих пор не знаю, который час, – ответил Аксель, заставив его рассмеяться. – Квартира потрясающая. И студия тоже, правда, Лея?

– Она чудесна. Мне нравится свет.

– Здорово, в этом и был весь смысл.

Мы заказали салат, и я сосредоточилась на своих мыслях, пока они говорили о галерее в Байрон-Бей и наших планах в Париже; для начала мы должны были посетить вечеринку в художественной галерее в конце недели. И, судя по количеству предложений, сделанных Хансом, нас ждал плотный график.

Когда Аксель отошел в туалет, Ханс задумчиво посмотрел на меня, и я немного занервничала.

– Так, значит, искусство в некотором смысле в крови… – Я склонила голову к плечу, удивленно глядя на Ханса.

– Ты знал моего отца? – спросила я.

– Да. Я приобрел кое-какую его работу много лет назад. У него был талант. И у твоей матери тоже, хотя, возможно, она не была так увлечена миром искусства, как он, но когда она прикладывала усилия… – Он теребил салфетку между пальцами. – Тебе не стоит нервничать, Лея. Я верю в твои возможности едва ли не больше, чем ты сама. У тебя здесь все получится.

– Хотела бы я в это верить, – улыбнулась я.

– Что тебя беспокоит?

– Всё. Новизна. Люди. Язык.

Ханс сочувственно посмотрел на меня и изогнул брови.

– Моя мать была австралийкой, а отец французом, поэтому большую часть своей жизни я провел в разъездах туда-сюда. Говорю, поверь мне, все, что тебе нужно знать в первые несколько дней здесь, – это как приветствовать людей.

Аксель сел рядом со мной и улыбнулся.

– Парижане любят здороваться?

– Очень. И очень специфическим образом. Видите ли, по понедельникам и вторникам предпочтительнее говорить bonne semaine, по средам и четвергам – bonne fin de semaine, а по пятницам – bon weekend.

Я рассмеялась, потому что это почему-то показалось мне невероятно забавным. И в каком-то смысле напряжение, охватившее меня с тех пор, как мы оказались в Париже, внезапно рассеялось. Я записала эти выражения на салфетке, а Аксель не переставал надо мной подтрунивать. Дальше я просто наслаждалась обедом, не думая о своих страхах, смакуя десерты и слушая байки, которыми развлекал нас Ханс.

75. Аксель

Моя голова была готова взорваться. Я постарался протянуть до конца трапезы и, как только мы оказались в квартире, потянулся в чемодан за таблеткой.

– Тебе плохо? – Лея посмотрела на меня.

– Это пройдет. Потом можно погулять, посмотреть окрестности и где-нибудь поужинать, что скажешь?

– Конечно. Тебе что-нибудь нужно?

Я озорно улыбнулся и показал на свою щеку.

– Никогда не откажусь от твоего поцелуя.

– Ты идиот, Аксель. – Она взлетела по лестнице, но я увидел, как ее губы изогнулись в улыбке, прежде чем она скрылась в студии, и от этого внутри потеплело.

Я глубоко вздохнул, выпил таблетку и рухнул на кровать в спальне, закинув руки за голову, уставившись в потолок и думая… думая о том, как часть меня чувствует, что быть здесь, в Париже, – все равно что начать все с нуля. Даже если в этом не было никакой логики, казалось, словно я стал другим человеком, выйдя из самолета, не тем, кто садился в него, и я задумался, останемся ли мы прежними, когда вернемся домой, потому что каким-то странным образом мы с Леей снимали друг с друга слой за слоем всякий раз, когда встречались на одном из тех перекрестков, где требовалось решить, в какую сторону пойти дальше.

76. Лея

Первая неделя была спокойной. У нас почти не было свободного времени, потому что, когда мы не покупали материалы, одежду или еду, нам приходилось ходить в галерею, одним из владельцев которой был Ханс, и встречаться со множеством людей, имен которых я не могла запомнить.

– Как, он сказал, его звали?

Аксель сдержал улыбку и наклонился, чтобы прошептать имя мне на ухо. Я вздрогнула, почувствовав его теплое дыхание так близко, оно едва ощутимо щекотало мою шею. В тот вечер на нем были темные брюки и официальная белая сорочка, гораздо более официальная, чем я когда-либо видела на нем. Было больно осознавать его привлекательность: свежевыбритый подбородок, запах одеколона, пронизывающий взгляд.

– Арманд Фаве, – напомнил он мне.

Я сделала глоток и улыбнулась, обратив внимание на воротник сорочки Акселя и плохо завязанный галстук. По правде говоря, мы совершенно не вписывались в эту атмосферу. Что мы там делали?

– Что смешного? – спросил он.

– Ничего, иди сюда, дай я тебе тут поправлю…

Мы расположились в уголке безупречного пространства, полного людей, которые болтали, пили и комментировали картины известных художников, участвовавших в открытии этого зала. К сожалению, я не знала никого из них и оттого чувствовала себя немного потерянной.

Я сделала шаг к Акселю, сократив расстояние между нами, и он глубоко вздохнул, когда я скользнула руками вниз по его шее, чтобы поправить воротник рубашки, а затем попыталась поправить узел галстука, слегка затянув.

Его теплое дыхание нежно коснулось меня.

– Тебе не следует подходить слишком близко.

– Неужели я в опасности?

– Уверен, Красная Шапочка задала Серому Волку именно этот вопрос, – хрипло ответил он, и я затянула узел потуже. – Ох, черт, милая, – нахмурился он, поднося руку к шее, чтобы ослабить его.

Я удовлетворенно улыбнулась и отступила назад, хотя внутри у меня все дрожало. Ведь его слова, его голос, его взгляд… Я все еще пыталась прийти в себя от того, что он прошептал мне в самолете, и от того, как трудно было видеть его все время, находиться так близко и пытаться вспомнить все причины, по которым я не должна терять бдительность.

– А вот и вы, – улыбнулся Ханс, – я хотел представить вам одного из партнеров галереи, Уильяма Паркса. А эта потрясающая женщина – его жена, Скарлетт.

Я поприветствовала их обоих. У них был густой английский акцент и некая отличительная нотка, к которой не получалось остаться равнодушной: они оба были из тех людей, кто обладает обворожительным шармом и сразу же оказывается в центре внимания, как только появляется где-нибудь. Все в них излучало элегантность, роскошь и изысканность.

Спустя несколько минут разговора Скарлетт взяла меня под руку и предложила выпить. Я не смогла отказаться. Мы пересекли комнату, и я начала нервничать, когда она остановилась перед огромной картиной с геометрическими фигурами, ломаными линиями и холодными цветами.

– Что думаешь об этой работе? – спросила она.

– Интересная. – Я не добавила, что, несмотря на это, на мой вкус, в ней не хватает чего-то труднообъяснимого. Души, эмоций, намерения.

– Художника зовут Дидье Боден, и чуть меньше года назад он выставлялся только на нескольких ярмарках и в паре известных ресторанов, которые согласились протянуть ему руку помощи. Мы с мужем увидели в нем талант и перспективу. Поверь, мы занимаемся этим уже много лет и знаем, как отличить бриллиант, спрятанный среди горы камней, и тот каталог с твоими работами, который Ханс показал нам, был… освежающим. Да, думаю, это подходящее слово. Что-то неожиданное посреди однообразия. Доверься мне: работая вместе, мы можем достичь больших высот.

Скарлетт подмигнула мне, и я поблагодарила ее почти шепотом, потому что не знала, что сказать, насколько мне льстит или неприятен ее интерес.

Когда церемония открытия завершилась и мы ушли, было уже одиннадцать часов вечера и улицы Парижа почти опустели. На улице похолодало, но поверх платья на мне было пальто, которое я купила неделей раньше. К сожалению, обута я была в единственные туфли на каблуках, в которых вышла прямо из магазина.

– Они меня убивают, – заявила я.

– Ну, сними их, – пожал плечами Аксель.

– Мы не в Байрон-Бей, – напомнила я ему.

– Кого это волнует? Давай понесу тебя.

Я рассмеялась и покачала головой, потому что меня забавляло, как мало Аксель зависит от мнения окружающих. Я схватила протянутую руку, чтобы идти было легче, и держалась за нее, пока мы не дошли до квартиры. Я сняла туфли, едва мы переступили порог.

– Нам еще придется ходить на такие вечеринки?

– Боюсь, что да, – ответил он. – Выпьем?

Я покачала головой, глядя, как он наливает себе на пару пальцев янтарный ликер. Потом он сел рядом со мной на диван и сделал большой глоток. Я сглотнула, когда его взгляд скользнул вниз по моей шее и задержался на вырезе черного платья.

Я вздрогнула. Внутри меня все трепетало.

И я ненавидела то желание, что испытала.

Вожделение. Воспоминания.

Я встала, когда почувствовала, что мое сердце начало биться быстрее, и, почти не глядя на него, пожелала спокойной ночи. Глубоко вздохнув, я закрыла дверь в свою комнату, сняла платье и надела пижаму, затем подошла к окну и стала молча созерцать огни города, небо, на котором едва удавалось рассмотреть звезды, так отличавшиеся от австралийских, трубы и крыши Парижа…

77. Аксель

В следующие несколько дней я постарался дать ей свободу действий. Лея была не слишком довольна своей работой, хотя часами пропадала в студии, погруженная в собственный хаос. Когда она рассеянно засовывала в рот леденец, то не медленно рассасывала его, а разгрызала на кусочки. Лея забраковала три полуготовых холста, и я был согласен с ней, ведь знал, что она может выдать нечто гораздо большее, и, прежде всего, желал, чтобы она сама была довольна результатом. Было очевидно, что на нее давит мысль о том, что на следующей неделе она должна будет что-то показать Хансу, но я не слишком задумывался об этом; мы приехали по гранту, и я хотел, чтобы она не напрягалась и получила удовольствие от города и впечатления. Так я говорил себе каждый раз, когда смотрел на закрытую дверь студии и чувствовал, как медленно тянутся часы.

Вскоре у меня появилась новая привычка: подниматься на Монмартр на рассвете.

За неимением возможности изнурять себя среди волн я стал теряться на крутых лестницах и склонах, ведущих в самый богемный квартал. Каждое утро, пока Лея еще спала, я пересекал площадь художников и сворачивал направо, где меня встречал Сакре-Кёр. Там я садился на случайную ступеньку и наблюдал за медленным пробуждением города. Затем возвращался назад и, прежде чем подняться в квартиру, завтракал в кафе на углу нашей улицы, не торопясь, думая о ней и о том, как выломать запертые двери, все еще разделявшие нас, двери, забитые всем тем, что мы еще не успели сказать друг другу.

78. Лея

Прошло несколько дней, прежде чем я создала то, что меня устроило, хотя это было далеко не лучшее из сделанного мной. «Но приемлемо», – подумала я, бросив последний взгляд на холст на мольберте. Вздохнув, принялась чистить кисти и разгребать беспорядок, царивший там. Спустилась вниз и приняла душ. И только потом, вытирая полотенцем влагу с волос и надевая удобную одежду, вдруг обнаружила, что уже несколько часов ничего не слышала от Акселя, хотя он, как правило, постоянно крутился поблизости, проверял, что я делаю, или предлагал тысячу планов, от которых я обычно отказывалась, опасаясь подойти слишком близко и обжечься.

Проходя мимо его комнаты, я увидела, что дверь не заперта, а внутри темно. Поколебавшись, я все же слегка приоткрыла ее, стараясь не шуметь. Аксель лежал на кровати, шторы были задернуты, препятствуя проникновению вечернего света. Он сел, заметив мое присутствие.

– Ты в порядке? – неуверенно спросила я.

– Голова, чертова мигрень.

– Тебе следует чаще носить очки.

– Да, – ворчливо фыркнул он.

– Я принесу тебе что-нибудь, подожди здесь.

Я пошла на кухню, взяла стакан воды и таблетку, а еще намочила небольшое полотенце холодной водой. Вернувшись в комнату, я включила ночник – и Аксель прищурился.

– Меня раздражает свет, – пробурчал он.

– Не будь таким нытиком. Вот, возьми.

Аксель прислонился спиной к изголовью кровати, и простыня сползла по его торсу. Словно не помня, что мы теперь не на противоположном конце света, он по-прежнему не привык регулярно надевать майки. Я отвела от него взгляд, когда он вернул мне стакан с водой, и поставила его на прикроватную тумбочку. Выключив свет, я попросила его прилечь снова и положила мокрое полотенце ему на лоб.

– Тебе не стало полегче?

– Я чувствую облегчение оттого, что ты здесь.

Я закатила глаза и вздохнула.

– Позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится…

– Погоди. Останься ненадолго. Пожалуйста.

Он подвинулся, чтобы освободить для меня место на кровати. Некоторые экстремальные виды спорта устрашали меньше, чем это небольшое пространство на матрасе. Не знаю, как долго я молчала, не решаясь принять вызов, по обыкновению брошенный мне Акселем. Я вздрогнула.

– Чего ты боишься?

Он будто слышал все слова, что я держала в себе, и, когда я села рядом с ним, а он осторожно потянул меня, чтобы я легла, мне захотелось перестать быть такой прозрачной для него. Я лежала неподвижно, глядя в потолок, наши руки прижимались друг к другу посередине кровати. Я ощущала его медленное дыхание рядом со мной, и ситуация казалась такой интимной, такой опасной…

– Чего ты хочешь, Аксель?

– Не знаю. Поговори со мной, расскажи что-нибудь.

Так я и сделала. Я призналась, что меня не вполне устраивает то, что я нарисовала в те дни, хотя он уже знал об этом. Еще рассказала о короткой встрече со Скарлетт во время открытия зала и о том, что все это было для меня как-то слишком.

– Не забывай, что это временно, Лея.

– Да. Но все же…

Я не договорила фразу. Мою кожу покалывало. Мой живот был напряжен. Я сделала глубокий вдох, а затем попыталась расслабиться. В какой-то момент я перестала считать секунды, проведенные рядом с Акселем, и проклинать мурашки, возникавшие каждый раз, когда он двигался и его рука касалась моей. Я закрыла глаза и увидела только цвета: пастельные, светлые, мягкие…

Я растерянно моргнула.

А потом почувствовала его. Его тело напротив моего, его рука на моей талии, его губы на моей щеке, его присутствие, окутавшее меня теплыми объятиями. Я сосредоточилась на дыхании, когда поняла, что задержала воздух в легких. Потом замерла неподвижно, совершенно неподвижно, удивляясь, почему просто не встала и не ушла.

Может быть, потому что на мгновение мне захотелось жить в этой возможности, которую мы оба потеряли. Нет. Которую он выбросил в мусор. И мне никак не удавалось вспомнить, что там, в его объятиях, я была счастлива, очень счастлива.

Аксель шевельнулся, и я почувствовала, как его пальцы нежно сжимают мои ребра. И тут я поняла, что он, видимо, выводит на моей футболке контур букв, которые однажды изобразил на моей коже и которые я захотела набить в виде татуировки навсегда: Let it be.

– Аксель… – прошептала я почти беззвучно.

– Позволь этому случиться, милая.

И через секунду его губы встретились с моими, и я могла только чувствовать. Как он когда-то учил меня, мой разум был пуст, а сердце открыто, я чувствовала его идеальный рот, его язык, ласкающий меня, живот, вибрирующий от его хриплых стонов, его руки, скользнувшие мне под футболку и обжигающие каждым прикосновением кончиков пальцев к моей коже, оставляющие невидимый, но вечный след.

Я чувствовала все это. Чувствовала желание, ненависть, любовь, дружбу, море, разочарование. Я чувствовала все то, чем Аксель был для меня, и видела, как эмоции переполняют полотно, покрытое акварелью, которая была слишком водянистой и в итоге хлынула через край.

79. Аксель

Я не мог думать. Не мог. Не мог.

Потому что ее губы были наркотиком.

Потому что я не контролировал себя.

Потому что я так сильно хотел ее… Я застонал, когда Лея прикусила мою губу, но боль только усилилась. Я задрал ее футболку, сделав резкий вдох. Она издала громкий стон, когда я прижался пахом и она ощутила, насколько я возбужден. Мне был необходим… необходим воздух. И быть внутри нее. И трахать ее до тех пор, пока она не поймет, что пора простить меня, что никто и никогда не сможет почувствовать к ней все то, что наполняло мою грудь и душило меня.

Но этому не суждено было случиться. Потому что, прежде чем я успел продолжить срывать с нее одежду, я замер, ощутив соленый привкус ее слез среди поцелуев и слюны у себя на губах.

– Не делай этого. Не плачь со мной, блин.

– Прекрати это. Пожалуйста, Аксель. Пожалуйста.

Думаю, слова еще никогда не причиняли такой боли, но я перестал обнимать ее и отпустил. Лея встала, всхлипывая, вышла из комнаты, и я понял, что она заперлась у себя, когда услышал хлопок двери, эхом прокатившийся по квартире. Мое сердце колотилось, и я подумал, не собираюсь ли я поступить по-старому: остаться там, не поборовшись, не отреагировав, позволить дням протечь меж нами, будто ничего не произошло.

Мне следовало пойти и поискать ее. Нет, мне это было необходимо.

80. Лея

Дрожащей рукой я коснулась своих губ, словно чужих: я не понимала, кто эта девушка, несколько минут назад стонавшая под Акселем, когда мир рассыпался в поцелуях и темноте.

Хотелось стереть это воспоминание. И сохранить его.

Хотелось… быть кем-то другим. Сильнее. Сильнее.

Аксель был дикостью, потребностью, импульсом. Но я не могла перестать думать о Лэндоне, который был нежным, безопасным; и не могла перестать сравнивать, понимая, что потеряю его. Возможно, уже потеряла. И несмотря на то, о чем мы говорили перед моим отъездом в Париж, я не была к этому готова. Потому что мне нужна была надежная опора. Потому что с Акселем я никогда не буду твердо стоять на земле, это всегда будет похоже на полет: головокружение, риск.

Аксель открыл дверь без стука и вошел.

Его глаза горели, а на губе была ранка. Я не могла вымолвить и слова, чтобы попросить его уйти. Было слышно, как он дышит, шагая по моей комнате взад-вперед и прижимая руку к шее. Он остановился и устремил на меня пронзительный взгляд.

– Мне нужно поговорить с тобой, Лея.

– Ничего не произошло, – простонала я.

Он присел перед моей кроватью и прикрыл глаза, как будто выполнял какое-то упражнение по самоконтролю, уткнулся лбом в деревянное изголовье. Когда он поднял голову, мне захотелось умереть, так как в каждом его жесте, в его взгляде было видно страдание.

– Я пытался… Клянусь, я пытался. Но я не могу продолжать в том же духе, притворяясь, что не умираю по тебе. Потому что умираю. И каждое утро, проходя мимо твоей комнаты, я вынужден сдерживать желание разбудить тебя поцелуем, обнимать тебя весь день, а ночью… ты не захочешь знать, о чем я в это время думаю. Мне нужно понять, что я должен сделать, чтобы ты простила меня. Просто… скажи мне. И я сделаю. Чего бы мне это ни стоило.

Я вытерла слезы тыльной стороной ладони.

– Ты говоришь так легко, – мой голос дрожал. – Но это сложнее, Аксель. Гораздо сложнее. Это годы, проведенные в полном непонимании. Это все, что сломано. Это все, что еще может быть сломано. И в этом замешан еще один человек.

У него напряглась челюстная мышца.

– Ты любишь его?

Мне хотелось прокричать, что да, но я этого не сделала. Потому что между нами и так было слишком много лжи и пустых слов, чтобы добавлять еще одно. Я вспомнила песню, под которую мы танцевали вместе в тот день, когда я решила, что Аксель наконец-то мой, когда я все еще заблуждалась и верила, что все может быть так просто. Печальные нотки The Night We Met обнимали меня, когда я смотрела на него и понимала, что он задал не тот вопрос. Потому что дело было не в том, люблю я Лэндона или нет, а в том, почему я больше не хочу любить.

– С ним все по-другому.

– В каком смысле? Объясни мне.

– Мы не ссоримся…

– Пары ссорятся, Лея.

– Мы не причиняем друг другу боль…

Аксель резко сглотнул.

– Черт, я никогда не хотел…

– Я знаю, – оборвала я его.

– Что он дает тебе такого, чего у тебя нет со мной?

Я хотела быть честной.

– Уверенность. Доверие. – Я сделала глубокий вдох.

– А разве ты не доверяешь мне, милая?

– Доверие нужно заслужить, Аксель.

Я проигнорировала мольбу в его глазах и отвела взгляд, когда боль захлестнула меня. Я не хотела ранить его, но и лгать не хотела, поскольку это была единственная правда, за которую я держалась. С Лэндоном я чувствовала себя защищенной. А с Акселем – так, будто только что прыгнула с парашютом. Возможно, из-за этого я умолчала о других вещах: что доверие нужно заслужить, да, и что каждый может добиться его благодаря усилиям, добрым намерениям и честности. Но… любовь? Нет, страстную любовь, такую, которая заставляет вас вздрагивать с головы до ног или сводит желудок при одном взгляде, такую любовь невозможно завоевать, потому что она рождается независимо от вашего желания. Потому что сердце побеждает разум. Потому что не существует секретной формулы, позвляющей нам влюбиться в человека, который неадекватен, или полон недостатков, или у которого есть партнер, или который никогда даже не узнает о вашем существовании…

Вот чего я боялась. Очень боялась.

Я затаила дыхание, когда Аксель встал. В горле был ком.

– Тебе не стоило спрашивать об этом.

Он оставил руку на дверной ручке.

– А что я должен был спросить, Лея?

– Что я ищу. Потому что знаешь что? – Я фыркнула, чувствуя себя разбитой, пустой и потерянной. – Ты был прав. Я должна была поступить в университет, уехать из Байрон-Бей и столкнуться со всем в одиночку. Но, сделав это, я поняла, что ты мне не нужен. Жизнь продолжилась.

Его глаза выражали столько эмоций…

– И это вызывает у меня чувство гордости за тебя.

– Ну, ты не должен гордиться. Потому что тогда я поняла, что ты не был незаменим, Аксель. Я поняла, что нет ничего незаменимого, что подобной романтики не существует. И я потеряла часть себя, когда потеряла веру. Мысль о том, что существует настоящая любовь, ради которой стоит бороться со всем миром. Это даже звучит нелепо, правда? Наверное, потому, что так оно и есть, потому, что, как всегда, ты победил.

Аксель заколебался. Его обнаженная грудь вздымалась и опускалась.

– Черт, Лея, мне жаль говорить тебе это, но я ошибался, так что, думаю, проиграли мы оба. Ты – потому, что послушала меня и не доверяла себе. Я – потому, что был мудаком.

После этого он вышел из комнаты.

А я пыталась дышать, дышать…

81. Лея

Следующие три дня мы почти не разговаривали. Если Аксель готовил, он говорил мне, что оставил еду в холодильнике. Если я выходила за покупками, я спрашивала его, не нужно ли ему что-нибудь принести. Напряжение оседало по углам, как пыль. И молчание. И избегающие взгляды. Самое интересное, что ситуация казалась знакомой, потому что мы не в первый раз жили под одной крышей вот так, избегая друг друга и одновременно ища друг друга, ходя друг вокруг друга, словно чего-то ожидая.

Часть меня, которую мне хотелось заткнуть, не могла перестать вспоминать тот восторг, потрясший меня, когда я снова почувствовала его губы на своих. Такие теплые. Такие жаждущие. Такие дикие. И я испытывала вину за это, раздражалась на себя из-за воспоминаний.

Другая часть все еще злилась на него.

Я много лет пережевывала случившееся. Я пережевывала, пережевывала, пережевывала… но так и не переварила. Может быть, поэтому и не могла его простить. Не за то, что он сделал, а за то, как он это сделал и почему. Я была разочарована тем, что он оказался таким трусом, и, главное, тем, что он принял решение за меня, хуже того, вопреки мне. Что он снова обращался со мной как с ребенком после всего, что мы пережили вместе. Что в конце концов он оказался не тем искренним парнем, в которого я влюбилась. Что он разочаровал меня…

Именно это слово. Разочарование. Наверное, отчасти я сама виновата в том, что считала его совершенным, идеализировала его, сколько себя помню, таяла при виде его кривой улыбки, его напряженного взгляда, его беззаботной походки; а самое печальное, что Аксель прятался за этой искренностью и свободой, чтобы скрыть тот факт, что у него всегда были связаны руки. И сделал он это сам; он связал их, сдерживал себя, решил, что гораздо легче оставаться на краю обрыва, чем взять и прыгнуть. И что хуже всего, если бы я знала это с самого начала, я бы не почувствовала каких-то особенных изменений в нашей истории. Потому что Аксель всегда привлекал меня своими огнями и тенями, своей сложностью и противоречиями.

В Париже все, чем он был, выразилось еще более ярко.

И мне было страшно поддаться искушению.

82. Аксель

Это было похоже на медленную и болезненную пытку – постоянно видеть ее. Я хотел достучаться до нее, но не знал как. Хотел бы сказать или сделать что-то, что не испортило бы ситуацию еще больше. Хотел, чтобы она мне доверяла. Но только и делал, что вновь и вновь ошибался.

В тот вечер, когда она вышла из студии и я увидел ее спускающейся по лестнице, я не мог не заметить темные круги у нее под глазами.

– Все прошло не слишком хорошо?

– Не слишком, это правда.

Мы замолчали. Я глубоко вздохнул.

– Хочешь, схожу в ресторан внизу и возьму на ужин китайскую еду?

– Давай.

Я не стал скрывать, что удивлен ее ответом, хотя уже пора было привыкнуть к причудам Леи. Иногда она смотрела на меня так, словно я был центром мира. А иногда – с ненавистью и разочарованием. Я удивлялся, как она умудряется жить рядом со мной, испытывая такие противоположные эмоции; она, которая порой едва справлялась даже с самыми простыми чувствами.

Я спустился на улицу и вскоре вернулся с пакетом еды. Я поставил его на маленький столик перед диваном, а она принесла стаканы и салфетки. Я протянул пару китайских палочек и открыл картонные коробки. Лея взяла лапшу и отрешенно попробовала ее, сидя на ковре и подтянув колени к груди. Я, подражая ей, устроился рядом. Мы смотрели друг на друга. В ее глазах было столько всего…

– Не плачь, пожалуйста, – попросил я.

– Я ненавижу это. Ненавижу быть такой. Ненавижу ненавидеть тебя.

– Ну так не делай этого, – это была почти мольба.

– Я правда пыталась…

Я прислонился к дивану.

– Когда-нибудь нам придется поговорить.

– И ты думаешь, это все исправит?

– Нет, но мне это нужно. И единственная причина, по которой я еще не сделал этого, заключается в том, что я пытаюсь понять, что нужно тебе.

Лея поджала губы, и я догадался, о чем она думает.

– Ты собираешься сказать, что я немного опоздал с этим?

– Почему ты настолько хорошо меня знаешь?

– Потому что я видел, как ты родилась, черт возьми. Не буквально, слава богу. Но я опередил тебя на несколько лет.

Она слабо улыбнулась мне, скручивая лапшу палочками, а затем отпуская ее и скручивая заново. Мы были так близко, что дышали одним воздухом, и мне пришлось напомнить себе, что поцеловать ее – это не лучшая идея.

– Аксель, я боюсь… – она подняла на меня глаза, – я боюсь всего, что чувствую, того, что я хранила все эти годы, тех уродливых частей… Ты знаешь, что я плохо перенаправляю свои эмоции, что это моя проблема, и я чувствую, что если открою эту дверь, то причиню тебе боль.

– Я стерплю, – прошептал я.

– Но дело в том, что я люблю тебя.

Я вздрогнул, и мне стало тоскливо, что она не сказала: «Мы все живем на желтой подводной лодке», ведь это были наши слова, наш способ выражать любовь.

– И я думала, что со временем чувства утихнут и мы с тобой сможем стать друзьями, но теперь уже не уверена в этом. Потому что это все еще больно. И все еще сложно. И я все еще не понимаю, о чем думаю большую часть дня…

– Дыши, милая.

Я погладил ее по щеке костяшками пальцев, и в ответ она закрыла глаза, сделав большой глоток воздуха. После этого мы затерялись в собственных мыслях, а потом принялись молча есть наш ужин. Мне было достаточно чувствовать, что она рядом и что какая-то ее часть все еще хочет остаться со мной: это значило бы, что между нами еще осталась связь. Это означает, что между нами еще хоть что-то есть. Я задался вопросом: может ли этого быть достаточно – довольствоваться тем, что она снова стала частью моей жизни? Однако дыра, образовавшаяся в моей груди, сделалась еще больше, и я отогнал эту мысль.

В конце концов я встал, чтобы собрать пустые коробки и выбросить их. Я заварил чай, открыл окно в гостиной и облокотился о подоконник, после чего зажег сигарету. Я долго затягивался, глядя на спящий город.

– Что происходит там, наверху? – Я кивнул в сторону студии.

– Что там не происходит, – поправила она меня. – Ничего не происходит.

– Это из-за меня? – Я сделал короткую затяжку.

Я знал, что она лжет. И наверное, она поняла, что я заметил, потому что перестала смотреть на меня и вздохнула, проводя пальцами по длинному ворсу ковра.

– Полагаю, дело в переменах, понимаешь? Я привыкла работать в своем пространстве.

Я затушил сигарету и вытянул руки.

– Ты хочешь присоединиться ко мне завтра на рассвете?

– Да. – Она пристально посмотрела на меня, а потом улыбнулась.

83. Лея

Каждодневные утренние прогулки на Монмартр оказывали на меня магическое воздействие. Даже не столько сама прогулка, сколько то, что после я по-другому воспринимала остаток дня. Перенаправляла фрустрацию. Пыталась сохранять спокойствие. Там, сидя высоко над городом после изнурительного подъема, мы с Акселем проводили минуты, дожидаясь, пока солнце поднимется высоко в небо и начнется день.

На третье такое утро Аксель заинтригованно посмотрел на меня:

– О чем ты думаешь?

– О божьих коровках. – Он поднял бровь, и я рассмеялась, глядя, как рассветные лучи заливают парижские крыши. – Я вспомнила, как в детстве любила лежать на траве в саду дома и часами наблюдать за божьими коровками, которые порхали вокруг ствола дерева. Это напоминало мне то чувство, что сопровождает тебя, когда ты маленький, чувство, когда у тебя нет никаких обязательств, никаких целей, никаких расписаний. Это было приятно. Когда получалось смотреть на все с таким спокойствием. Хотелось бы, чтобы и сейчас было так же. Но все, о чем я могу думать, – это о том, что на следующей неделе Хансу необходимо будет что-нибудь показать, а у меня нет ничего достойного внимания. И, черт возьми, единственное, что мне хочется сделать, – это провести остаток дня, разглядывая кучку божьих коровок, бегающих среди цветов.

Аксель улыбнулся. Улыбнулся с нежностью. Он улыбался с любовью.

84. Лея

Уже несколько часов я смотрела на чистый холст. Я была в ступоре, но в то же время внутри меня бурлили эмоции. Проблема заключалась в том, что если я выпущу их наружу, то Аксель поймет каждый штрих, будь то о Лэндоне, обо мне или, что еще хуже, о нем.

Я была ошеломлена, когда он постучал в дверь и вошел с сумкой и завернутым пакетом, который поставил посередине студии, и я в изумлении уставилась на него.

– Что это?

– Неужели не очевидно? Подарок.

– Но…

– Давай открывай!

Я опустилась на колени перед прямоугольным пакетом и через несколько секунд разорвала упаковку и ярко-красную ленту в клочья. Я улыбнулась. И улыбалась до тех пор, пока мои щеки не задрожали от радости, и я встала, чтобы обнять его, хотя мое тело кричало не делать этого, ведь быть с ним так близко… это было сложно; слышать, как его сердце бьется о мою грудь, чувствовать его руки на моей спине, его теплое дыхание на моей шее…

– Спасибо, это прекрасно!

– Подожди, я поставлю.

Аксель взял проигрыватель и отнес его на деревянную полку, заваленную рабочими принадлежностями. Это был классический проигрыватель, похожий на тот, что стоял у него дома.

– Где ты его купил?

– В магазине подержанных вещей.

– Но у нас здесь нет пластинок…

Он протянул сумку, которую все еще держал в руках, а затем сосредоточился на подготовке. Я убрала со стола какой-то хлам и достала пластинки. Стала моргать, чтобы не расплакаться, хотя на лице моем была улыбка. Фрэнк Синатра, Nirvana, Элвис Пресли, Supertramp, Брюс Спрингстин, Queen… и «Битлз». Всегда «Битлз». Я медленно провела пальцами по обложке, на которой красовалась желтая подводная лодка, и вздрогнула, заметив, что он смотрит на меня.

– Зачем ты все это сделал?

– Я же сказал тебе. Это подарок. Я думал, что тебе понравится, думал… думал, это поможет тебе работать. Послушай, Лея, – сказал он, не глядя на меня, пока брал диск и аккуратно устанавливал его. – Если тебе нужно нарисовать что-то, что, как ты думаешь, мне не понравится, сделай это. Есть художники, которые рисуют что-то внешнее, пейзажи или лица, но ты не такая. Тебе это не подходит. Поэтому просто прислушайся к той своей татуировке и «позволь этому случиться», что бы это ни было. Ты понимаешь меня? Плохо, если ты подавляешь то, что чувствуешь, тогда как картины твои основаны на этом. Так было всегда, – заключил он, ставя иглу на пластинку.

Зазвучала My way. Я вздрогнула.

– Думаю… думаю, что смогу с этим справиться.

– Я рад, – вздохнул он и улыбнулся.

– А что насчет тебя? – спросила я. – Ты когда-нибудь сможешь это делать?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь. Это. Живопись.

Он невесело усмехнулся и покачал головой.

– Я давно бросил, – прошептал он.

И тут я увидела, как изменилось выражение его лица, когда он осознал свои собственные слова, слова, которые он когда-то использовал, говоря так же о нас.

– Я не хотел сказать… Для меня все по-другому, Лея. Я бы хотел, но…

Мое сердце начало колотиться.

– Ты позволишь мне попробовать?

Аксель недоверчиво посмотрел на меня, но почти не сопротивлялся, когда я попросила его сесть на деревянный табурет перед холстом.

Я придвинулась к нему сзади.

– Расслабься.

– Я знаю более эффективные техники…

– Тсс. Погоди минутку.

– Что именно ты пытаешься сделать?

– Рисовать сквозь тебя. Или с тобой. Не знаю.

– Черт, это не очень хорошая идея.

Я обняла его за плечи, когда он попытался встать и снова сдался, громко вздохнув. Я взяла палитру и посмотрела на еще влажные краски. Какого оттенка был Аксель? Красный, это точно. Глубокий красный. Как вишня. Или закатный красный, более загадочный. Я сглотнула слюну, прежде чем обмакнуть кисть в краску.

Он был так близко, что мое тело прижималось к его спине, а запах его волос отвлекал меня. Я потянулась к его руке, когда он сомкнул ее вокруг ручки кисти. Голос Фрэнка Синатры вибрировал в стенах этого затерянного в центре Парижа чердака, но на один прекрасный миг мне показалось, что мы одни в неком городе-призраке.

Аксель, я и цвет, музыка, шершавая кожа его пальцев…

– Закрой глаза, ты должен это почувствовать.

Я была растрогана, видя его таким беспомощным, таким напряженным.

– Почему так долго? – Он беспокойно хмыкнул.

– Пабло Пикассо как-то сказал: «Живопись сильнее меня, она всегда заставляет меня делать то, что хочет», – прошептала я ему на ухо. – Именно это происходит со мной, когда я сажусь перед холстом; я бы хотела, чтобы именно это произошло с тобой. Только не говори мне, что ты этого не хочешь, Аксель. – Я плотнее сомкнула свои пальцы на его ладонях, приближая его руку к картине, направляя ее. Глаза его были закрыты, он медленно дышал. – Думаю, было бы замечательно, если бы однажды утром ты проснулся и вылил все, что чувствуешь, все те эмоции, которые носишь так глубоко в себе, куда-то вовне… – Его рука скользнула под мою, и мазки цвета окрасили холст. Я видела в них сдерживание, преодоление, страх. – Знаешь, иногда я думала, что, с одной стороны, боюсь быть рядом с тобой, когда это случится. В тот день, когда ты снова возьмешь в руки кисть по собственной воле… как думаешь, что произойдет?

– Черт возьми, Лея, не делай так.

– Открой глаза. Разве это не красиво?

Это были лишь брызги и красные линии, одни с большим нажимом, чем другие, толстые и тонкие, уверенные и шаткие, но все они были сделаны его руками. Нашими руками. Аксель молчал целую вечность.

– Ты в порядке? Аксель…

– Да, я в порядке.

Но он не был в порядке. Он встал и уронил кисть, а потом повернулся. Поцеловав меня в лоб, он оставил меня одну в студии.

К тому моменту я уже ощущала, как мои пальцы горят от желания превратить каждый удар сердца в цвет, а каждый цвет – в удар сердца, который всколыхнет холст и оживит его.

85. Лея

Дни снова наполнились музыкой, живописью и рассветами. Каждое утро, спускаясь с Монмартра, мы завтракали вместе: брали кофе и тост или багет с маслом и джемом; затем я поднималась в студию и начинала работать, а Аксель встречался с Хансом или пропадал до обеда.

Он предоставил мне пространство. Больше он не заходил в студию, и я сосредоточивалась на холсте, стоявшем передо мной, будто вокруг не было ничего другого. Не успела я оглянуться, как завершила то, чем осталась довольна. В тот день, когда я краем глаза смотрела на готовую работу и чистила кисти, пытаясь привести себя в порядок, зазвонил телефон.

Я сняла иглу проигрывателя с пластинки и взяла трубку.

– Как дела, малышка? – поприветствовал Оливер.

– Уже получше.

Несколькими днями ранее я выговорилась ему, рассказав, как сильно меня тяготит чувство, что я пишу для кого-то другого, а не только для себя. Он убедил меня, что это следующий шаг, который мне нужно сделать.

– Закончила кое-что приличное для выставки.

– Я знал, что у тебя получится.

Обессиленная, я села на табурет, думая о том, что через несколько дней снова окажусь в зале, полном людей, и надеясь, что не буду чувствовать себя не в своей тарелке, как в прошлый раз. На этот раз на выставке будет представлено двадцать работ молодых и перспективных художников – так мне объяснил Ханс, когда мы обедали с ним несколько дней назад.

– Как идут дела с Бегой?

– Ну, готовимся к свадьбе, она, кажется, не переживает, что до нее еще почти полгода. Как Аксель? Я не разговаривал с ним с прошлой недели.

– Как обычно. – Я прикусила губу.

– У вас… проблемы? – засомневался он.

– Нет. Да. Это сложно, – призналась я.

– Он любит тебя. Ты знаешь это.

– Почему ты сейчас делаешь это?

– Ты права, забудь. Не мое дело.

– Я не хотела этого говорить, но… Я просто…

– Мне достаточно знать, что с тобой все в порядке. Позвони мне, если захочешь поговорить или понадобится помощь, хорошо?

Он попрощался и повесил трубку.

Я пыталась натянуть свою лучшую улыбку каждый раз, когда Ханс представлял меня кому-то или когда посетитель интересовался моей работой, хотя на самом деле я почти ничего не понимала, если они говорили по-французски, и большую часть вечера провела, наблюдая за Акселем, за тем, как он болтает с Уильямом и Скарлетт. Возможно, я была единственным человеком в зале, кто мог заметить его фальшивую улыбку, напряженность его плеч под обтягивающей рубашкой, которую ему, вероятно, не терпелось сорвать. И пожалуй, он тоже был единственным, кто мог увидеть скрытое в мазках выставленной картины: любовь, ненависть, сомнения, чувство вины, сдержанность линий, которые меняли направление, когда уже казалось, что они знают, куда идут.

Каким-то образом все это соединяло нас.

Словно услышав мои мысли, он повернулся и посмотрел на меня. Он медленно подошел ко мне и прищурился.

– Как проходит вечер? – спросила я.

– Прекрасно. Интересно, – ответил он.

– Нет необходимости врать мне.

Аксель сдержал улыбку и поправил манжету рубашки, затем вздохнул, огляделся и взял напиток, когда мимо проходил официант.

– Никогда не любил мириться с излишним самомнением.

– А здесь много такого? – Я взял у него напиток.

– Да, черт, я не знаю, как эти стены до сих пор не рухнули под его тяжестью.

Я улыбнулась, но спрятала улыбку, как только увидела Ханса, который подошел к нам, чтобы поздравить с успехом. И я не могла не почувствовать прилив удовлетворения. Мы стояли молча, когда он снова взглянул на мою картину; он неосознанно кивнул.

– Перспективная работа, да. Хорошая девочка.

Я почувствовала, как выражение лица Акселя слегка изменилось, когда Ханс отошел поприветствовать знакомых, но я не смогла расшифровать, что оно означало.

86. Аксель

К концу выставки уже стемнело. Хотя Ханс настаивал, чтобы мы присоединились к нему и некоторым его гостям за ужином, я почувствовал облегчение, когда Лея извинилась, заверив его, что устала. И вот мы прогуливались по улицам Города света, словно в лабиринте булыжников пытались найти себя.

– Мы должны отпраздновать. Поужинать или выпить.

– Хорошо, – ответила она, устремив взгляд на крыши.

– «Хорошо»? Вот так просто? – поддразнил я.

Лея не ответила, и мы продолжили идти к дому. Немного не доходя до дома, решили зайти в старинное заведение, отделанное деревянными панелями; в глубине нашлись поле для дартса и бильярдный стол, навевавший приятные воспоминания о вечерах, которые мы с Оливером проводили в Брисбене во время учебы в университете.

Мы заказали два пива, тарелку пасты и тарелку овощей.

Она распустила волосы, убранные в пучок, и позволила прядям спуститься по спине и коснуться талии. Я старался не отвлекаться на вырез ее платья, хотя это оказалось непростой задачей. За ужином мы говорили о работе и оставшихся днях. Когда закончили, я подумал, что последнее, чего я хочу, – это вернуться в ту квартиру, которую мы делили, и наблюдать, как она запирается в своей комнате. Потому что я не мог больше терпеть ночи, притворяясь, что не хочу открыть дверь и доказать ей, что мы заслуживаем второго шанса. И мне нужны были ответы, слова; наши проблемы не решались молчанием.

– Одна партия, – я посмотрел на бильярдный стол. – Что скажешь?

– Хорошо, хотя я не особо умею.

Мы заказали еще по пиву и подошли к зеленому столу. В дальнем конце комнаты горел тусклый свет. Я положил монету, протянув ей один кий и взяв другой.

– По одному вопросу за каждый шар?

Лея недоверчиво посмотрела на меня, кивнула и провела мелом по концу своего кия, после чего попросила начать первой. Я дал ей эту фору. Она наклонилась, слегка прищурилась и сильно ударила. Ни одного не закатила.

– Не повезло, милая. Теперь моя очередь. – Я ударил кием по шару и закрыл одну лузу. Задумчиво вздохнул, пока мы смотрели друг на друга, колеблясь… колеблясь, пока не услышал этот голос, шептавший, что заниматься подобными вещами – это не лучшая затея. – То, что у тебя с ним, похоже на то, что было у нас?

Лея удивленно распахнула глаза.

– Серьезно, Аксель?

– Ты собираешься отвечать?

– Ты ожидаешь, что мы будем вести этот разговор перед бильярдным столом, серьезно? – Она прищелкнула языком и покачала головой. – Ты не в своем уме.

– Ты предпочитаешь вопросы попроще? Например, я не знаю, ты больше любишь пляж или горы, сладкое или соленое, кошек или собак? – Я видел, как она напряглась, но не хотел отступать.

– Ладно, раз ты этого хочешь. – Она посмотрела на меня. – Это не похоже. Это более настоящее.

Я проигнорировал толчок, который почувствовал в груди.

– Более настоящее? А то, что было между нами, – шутка?

– Это второй вопрос, – заметила она.

– Черт. – Я наклонился и забил еще один шар.

– «Более настоящее» в смысле того, как все должно быть. Жить изолированно в доме, чтобы никто не видел, как ты на меня смотришь, было не по-настоящему. Это была прихоть. Интрижка. Или, по крайней мере, ты так к этому относился. Твоя очередь бить.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы отвести взгляд от этих глаз, которые, казалось, пронзали меня насквозь. Не знаю, из-за того ли, что мои руки дрожали, но я промахнулся и не попал по красному шару.

– Твоя очередь, – сделал я шаг назад.

И, черт возьми, вид ее задницы в этом платье заставил меня почти не думать ни о чем другом. Когда она повернулась с довольной ухмылкой на лице, я все еще пытался не возбудиться посреди самого важного разговора в моей жизни.

– Ты когда-нибудь думал о том, чтобы приехать за мной?

– Каждый гребаный день.

Лея отвела взгляд. Снова был ее ход. Вскоре я понял, что «не особенно умею» было блефом. И улыбнулся, когда второй шар, который она загнала в лузу, подтвердил это.

– Почему у тебя до сих пор висит картина над кроватью?

– Потому что иногда я смотрю на нее, вспоминаю тот день и мастурбирую, думая о тебе.

Она тяжело вздохнула и поджала губы.

– А теперь настоящий ответ.

– Я не соврал.

– Аксель… – умоляюще прошептала она.

– Потому что я все еще люблю тебя.

Она наклонилась над бильярдным столом, и я заметил, как дрожат ее коленки; она была на каблуках, которые так не любила. Я хотел снять туфли и целовать ее лодыжки, потом подняться по ногам к бедрам и сорвать с нее нижнее белье…

– Твоя очередь, – отстранилась она.

К моему облегчению, я загнал желтый шарик.

– Если то, что у тебя с Лэндоном, настолько настоящее, почему ты не с ним? – Я увидел, как заслезились ее глаза. – Ладно, не отвечай. Некоторые молчания стоят ответа.

– Чтоб меня.

– Хорошо бы, милая, хорошо бы… – Я прижался к ее спине, чтобы прошептать это ей на ухо, и скользнул рукой по ее талии.

Лея оставалась неподвижна, хотя ее трясло, а я заставил себя перестать быть свиньей и сосредоточился на ударе кием по шару. Промахнулся. Я почувствовал, как она двинулась, чтобы занять позицию, но не отводил глаз от стола, потому что напряжение, бурлившее между нами, душило меня, а мои собственные импульсы выходили из-под контроля. Я крепко сжал кий, когда она закатила зеленый.

Я поднял голову в густой тишине.

– Ты не собираешься спрашивать?

– Я на этом остановлюсь, – прошептала она.

– И какой в этом смысл?

– А в том, что сейчас происходит, есть какой-то смысл? – пробормотала она с болью, повернулась и решительным шагом пошла прочь.

Я выругался себе под нос, оплатил счет и выбежал за ней на улицу. Из-за ее каблуков мне не потребовалось много времени, чтобы догнать ее.

– Подожди, Лея. Пожалуйста, Лея.

Она продолжала идти, пока не дошла до двери нашей квартиры, и остановилась, когда поняла, что у нее нет ключей. Я смотрел на нее, беспомощную, закутанную в белое пальто, ее щеки горели от ночного холода. И ощутил тоску по тому времени, много лет назад, когда все, чего мне хотелось, это приобнять ее и успокоить, но в итоге я слишком сильно надавил и затянул веревку, которую она пыталась развязать. Несмотря на боль, часть меня знала, что я должен это сделать. Что с Леей всегда приходилось так поступать. Вынудить ее открыть створки ее сердца и позволить эмоциям вырваться наружу, даже если я рискую быть сметенным этим неуправляемым водоворотом.

– Задай вопрос, – умолял я.

– Открой дверь, Аксель.

– Спроси, Лея. Спроси меня.

Порыв ветра взъерошил ей волосы.

– В ту ночь, когда я пришла к тебе… – голос ее сорвался, когда она подняла голову, чтобы встретиться со мной взглядом. – Я кричала тебе, что не понимаю, почему ты не борешься за то, что любишь. За живопись. За меня. А потом… потом ты…

– Я сказал, что, может быть, не так уж сильно люблю.

– И это было правдой? – тихо прошептала она.

Я шагнул к Лее, и что-то умерло внутри, когда я увидел ее такой, настолько загнанной вглубь себя, ожидающей ответа, который всегда был очевиден для меня, – по крайней мере, пока я не сделал усилие, чтобы проникнуть под ее кожу и понять, что она ждала этих слов три года, три года сомневалась, три года задавалась этим вопросом.

– Я, твою мать, солгал тебе. Я тебе солгал.

– И как ты мог так все испоганить? Что у тебя здесь? – Она колотила меня в грудь. – Потому что я до сих пор не знаю, Аксель. После стольких… и я до сих пор не знаю.

Я приглушил боль от ее слов своими губами. Я целовал ее яростно, виновато, переполняясь желанием, которое больше не мог сдерживать, целовал зубами, телом, прижимая ее к двери, а ее дрожащие руки – к своей груди. Я хотел раствориться в ней, сделать так, чтобы она почувствовала, что я люблю ее, как никогда и никого не любил, и что сказанное мной тогда было так далеко от реальности, что до сих пор не понимаю, где нашел в себе смелость произнести такое.

Я кое-как вставил ключ в замок и сделал оборот, продолжая целовать ее. Мои руки дрожали, когда я запутался пальцами в ее волосах, пока мы поднялись на первую ступеньку. И на вторую. И на третью. Мы прошли еще несколько, пока я не понял, что до последнего этажа мы не доберемся.

Ее лицо было едва различимо во мраке. Я схватил ее за шею и крепко прижался к ней губами, кусая, облизывая, отбрасывая все остатки здравомыслия.

– Я скажу тебе, чего хочу, потому что нет смысла больше притворяться, будто я могу быть твоим другом, не ожидая ничего большего, – проговорил я в ее мягкий рот. – Я хочу дарить тебе первый утренний поцелуй. Хочу трахать тебя каждую ночь. Хочу кончать на тебя и в тебя. Хочу быть единственным, кто трогает тебя здесь, – произнеся это, я просунул руку ей между ног, и она сдавленно вздохнула. – Я хочу, чтобы ты выкрикивала мое имя и снова сходила по мне с ума.

– Аксель… – простонала она, прижимаясь к моей щеке.

Я хотел бы спросить ее, все ли она поняла или мне нужно быть конкретнее, но правда заключалась в том, что я даже не мог использовать свой рот, чтобы говорить. Я мог только целовать ее, пытаться подняться еще на одну ступеньку… и снова целовать ее. Я задрал ее платье и одним рывком сорвал чулки, а затем стянул их вниз. Лея держалась за перила, пока я вводил в нее пальцы, и она была мокрой, она… тряслась от желания так же, как и я. Она нащупала руками пряжку моего ремня, и мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы не кончить, когда я почувствовал тепло ее ладони. Я закрыл глаза и подхватил ее на руки. Наверное, она думала, что я понесу ее в квартиру, но я был не в состоянии… не в состоянии думать… не в состоянии сдерживаться… я не мог делать ничего другого, кроме как прижать ее к стене у лестницы, чтобы ее ноги обхватили мои бедра.

– Нас увидят, Аксель.

– Мне все равно.

Лея укусила меня за шею, когда я жестко вошел в нее. Я заглушил стон удовольствия и боли, потом вошел глубже, жестче, потому что хотел, чтобы она закричала и перестала сдерживаться, чтобы думала только обо мне, о нас вместе, о том, как это прекрасно. Я снова толкнулся глубже, задыхаясь, обезумев от нее. Я чувствовал, как ее ногти впиваются в мою рубашку, потом ее стоны мне в ухо, ее зубы на моей коже, ее губы… Эти губы. Я потянулся к ним, и Лея вцепилась в мои плечи, пока мы отчаянно трахались и я пытался поцелуями сказать ей, что это нечто большее, гораздо большее… Я почувствовал, как она напряглась и ее тело задрожало.

– Посмотри на меня, милая. Посмотри на меня, пожалуйста.

Потому что мне нужно было, чтобы она это сделала, когда будет кончать, а она была на грани, ожидая следующего толчка. Она так и сделала. Оторвав свои губы от моих, она медленно открыла глаза, ища меня в темноте. Я прижался лбом к ее лбу и вдохнул ее теплое дыхание, прежде чем вновь погрузиться в Лею, прижимая ее к стене, так сильно чувствуя ее… так сильно теряя себя… Я стонал, кончая вместе с ней, в ней, затаив дыхание и чувствуя, что наши сердца стучат в унисон.

Тишина охватила нас. Я опустил ее на пол, когда почувствовал, что у меня начинают отказывать руки, и снова потянулся к ее рту, но Лея отстранилась. Прежде чем я успел застегнуть брюки и попытаться удержать ее, она схватила ключи и рванула вверх по лестнице.

– Вот дерьмо. Подожди, Лея. – Но было уже поздно.

87. Лея

Я заперлась в ванной и открыла кран. Я проигнорировала стук в дверь и его умоляющий голос, потому что не могла смотреть ему в глаза. Я заглушила рыдания, сидя на полу и прислонившись спиной к стене.

– Просто поговори со мной. Дай мне сказать.

– Я не могу. Не могу сейчас… – ответила я.

Я чувствовала его рядом, всего в нескольких сантиметрах от меня, отделенного стеной и прошлым – пыльной дорогой, полной воспоминаний и проблем.

– Лея, пожалуйста…

– Мне нужно время.

Наступила напряженная тишина. Затем его голос:

– Я дам тебе полчаса, чтобы ты успокоилась, и давай проговорим все раз и навсегда. Если ты не откроешь дверь, клянусь, я ее выломаю.

Я лежала, скорчившись, на полу, сопровождаемая журчанием воды. Мне казалось, что Аксель только что вскрыл своими руками те раны, которые я так долго зашивала и залечивала. И эти раны наполняли осколки него. Нас.

Я начала медленно раздеваться. Вещь за вещью. Слой за слоем. Телефон, лежавший в кармане пальто, упал на пол, и я несколько секунд стояла, глядя на него и решая, что делать. Я наклонилась, чтобы взять его. Слезы обжигали щеки, я глубоко вздохнула и нашла в контактах его имя. Это были всего три слова, но у меня ушла уйма времени, чтобы их напечатать, и гораздо больше, чтобы отправить это сообщение Лэндону.

«Не жди меня».

Только это. Без «Я люблю тебя» в конце или «Прости меня», потому что хотела, чтобы это было жестко, чтобы он проигнорировал меня. Я знала его достаточно хорошо, чтобы понять, что, несмотря на разговор, который у нас состоялся перед моим отъездом, он будет меня ждать. И я не хотела этого. Может быть, в каком-то эгоистичном смысле и хотела, но, забравшись в ванну с горячей водой, я поняла, что никогда не смогу любить его так, как он того заслуживает, безумно, полноценно, и мне хотелось, чтобы у кого-то другого была возможность это делать. У меня даже не было ощущения, что я потеряла его, потому что в уравнение вошел Аксель. Часть меня знала, что я потеряла его еще до того, как у нас с ним что-то началось, потому что никогда не отдавала ему эту более чувственную, импульсивную частицу себя, не отдавала ему все, не бросалась в его объятия с закрытыми глазами.

Набрав в легкие воздуха, я погрузила голову под воду. Оттуда, снизу, мир казался более осмысленным, таким размытым, таким неровным и мутным. Я вынырнула и сделала глубокий вдох. Тишина окутала все вокруг, и я не могла перестать смотреть на свои ноги и думать о том, что всего несколько минут назад они обхватывали тело Акселя, когда он входил в меня снова, снова и снова, и я… в тот миг я просто чувствовала, ощущала его целиком, не в силах думать о чем-то другом или остановить это, потому что часть меня по-прежнему принадлежала ему.

Я не спрашивала себя о том, влюбилась ли я в него снова. Я спрашивала себя: «Переставала ли я любить его?» И это было так страшно…

Быть такой слабой. Снова потерять контроль. Упасть.

Мне не нравился этот зыбкий, хрупкий образ.

Я вылезла из ванны, устав плакать. Завернувшись в белый халат, я потерла запотевшее стекло над раковиной тыльной стороной ладони. Увидела свое отражение. Отражение, которое испугало меня, потому что оно слишком напоминало ту девушку, которой я была много лет назад. Это была она. Настолько прежняя… Как будто какая-то часть меня боялась измениться и потеряться в этих неожиданных переменах. И вдруг мне это понадобилось – потерять себя, чтобы вновь себя найти.

Я взяла ножницы из верхнего ящика, провела пальцами по длинной пряди волос и отрезала ее. Я оставила волосы в раковине, а потом взялась за следующий локон.

Аксель постучал в дверь:

– Открой, Лея.

Я не ответила и снова щелкнула ножницами.

– Открой, или я ее сломаю.

Наверное, потому, что я знала, что он вполне способен на это, я положила ножницы, после чего открыла дверь и впустила его, хотя все еще не была готова к этому разговору. Проблема была в том, что я, вероятно, никогда не была бы готова.

– Что ты делаешь? – Аксель посмотрел на мои неровные волосы. – Черт, Лея, я не хочу, чтобы ты убегала от меня, я не могу принять это.

Он придвинулся ближе, и я позволила ему это сделать. Я закрыла глаза, когда он прижался ладонью к моей щеке, а его губы коснулись моего лба. Так знакомо. Так тепло. Я хотела бы жить в этой ласке вечно. Его большой палец прочертил круги по моей коже, а затем его глубокий, хриплый голос заставил меня очнуться.

– Давай попробуем еще раз.

– Это не так просто, Аксель.

– Почему нет? Посмотри на меня, милая.

И все трещины раскрылись, одна за другой.

– Потому что ты все сломал! Ты сломал меня!

Я отступила назад, дрожа, не в силах смотреть на него.

– Позволь мне исправить это, Лея.

– А ты разве знаешь, как это сделать?

– Я знаю только то, что мы любим друг друга.

Я смотрела на него, на его полное неуверенности лицо, на его губы, все еще красные от моих поцелуев, на его шею, помеченную моими зубами, в его глаза, темно-синего цвета морских глубин, на пряди волос, которые, казалось, были обрызганы солнечным светом, и на то, как он смотрел на меня, заставляя чувствовать себя такой прозрачной, такой уязвимой…

– Аксель… Ты… ты – прошлое.

– Ну вот, прошлое здесь, блин, перед тобой, и оно жаждет стать твоим настоящим. И это прошлое знает, что совершило худшую ошибку в своей жизни в тот день, когда отпустило тебя, и оно не хочет допустить ничего подобного без борьбы. – Он подцепил пальцами мой подбородок, чтобы заставить меня посмотреть на него. – Милая, я знаю, что облажался, но дай мне еще один шанс.

– Не делай этого со мной, – всхлипывала я.

– Лея, пожалуйста, когда ты ушла…

– Нет! Я не уходила! Ты вышвырнул меня из своей жизни!

– Я знаю, и мне жаль, я думал, так было…

– …проще всего для тебя. Удобнее всего.

– …лучше для тебя, – поправил он меня, и я заметила, как напряжен его подбородок. – И я солгал тебе, потому что не знал, как отвадить тебя от себя, а если бы я сказал тебе, что проблема на самом деле в том, что я слишком сильно тебя люблю, ты бы никогда не сдалась. А я хотел, чтобы ты жила, Лея. И потом, пожив, выбрала меня.

– Зачем нужно было говорить мне, что ты меня не любишь? Почему ты не мог сделать все по-другому? Например, я не знаю, поговорить со мной, решить, что у нас есть время, и выяснить, как все уладить позже. – Я плакала. – Но ты этого не сделал. Ты разорвал меня на части. Ты заставил меня думать, что я тебе недостаточно важна, и я действительно думала об этом месяцами, а теперь оказалось, что я была для тебя слишком многим. Какая ирония, не находишь? Потому что по совпадению, как и все другие вещи в твоей жизни, которые в итоге оказываются слишком большими, ты оттолкнул меня. Как ты оттолкнул живопись. Как ты, блин, вообще все отталкиваешь!

Аксель схватил меня, когда я попыталась выйти.

– Отпусти меня, – сердито прошипела я.

– Этот разговор не закончен.

– Он закончился, как только я поняла, что ты не собираешься быть честным. Мне давно следовало понять, что ты никогда не будешь честен, что ты будешь оправдываться.

Что-то изменилось в его лице, но он не отпустил меня, крепче прижал к своей груди, и его губы коснулись моего уха, когда он шептал, его голос потрескивал:

– Прости, что я был слабым, Лея. Прости, что я был таким трусом. Клянусь, мне до сих пор не верится, что я это сделал, но такова реальность. Я хочу, чтобы все было по-другому, я изо всех сил стараюсь это сделать, но ты права. Я не был идеален ни тогда, ни сейчас. Может быть, моя вина как раз в том, что я притворялся таковым, а единственная правда – что я чертова ходячая ошибка, и я каждый день пытаюсь изменить это и сожалею обо всем, что сделал неправильно; о том, что был ужасным братом, еще худшим другом, а уж что касается тебя, то…

Я закрыла ему рот ладонью:

– Не продолжай. Не говори больше, пожалуйста.

Я шмыгнула носом, после чего обняла его и уткнулась лицом ему в грудь, полная облегчения и благодарности, потому что мне нужно было, чтобы он признал свою трусость и свои ошибки, мне нужно было услышать, что он осознает это, но я вовсе не хотела, чтобы он продолжал вот так себя мучить, потому что в Акселе были не только плохие черты, но и гораздо больше хороших. И то, что я сказала ему в тот первый день, когда впустила его в свою студию в Брисбене, было правдой. Я ненавидела его, ненавидела так сильно, почти так же сильно, как скучала по нему.

Мы простояли так, обнявшись, целую вечность. Это была идеальная вечность, и я не хотела отпускать его.

– Я хочу показать тебе одно место, – прошептал он.

– Сейчас? – отстранилась я, чтобы взглянуть на него.

– Да. Или когда мы все уладим, – ответил он, зарываясь пальцами в мои волосы и расплываясь в улыбке, которую мне хотелось сохранить в памяти. – Садись.

Он поднял табурет и поставил его перед раковиной, а затем осторожно потянул меня за собой, чтобы я села. Через зеркало я увидела, как он достал ножницы.

– Ты шутишь? – Я рассмеялась сквозь слезы.

– У тебя получилось не сильно лучше.

Я старалась не двигаться, пока он хватал прядь длинных волос; я услышала щелчок ножниц, вслед за которым пол вокруг меня начал заполняться светлыми волосами.

– Я просто пытаюсь подровнять, но, думаю, завтра тебе придется дойти до парикмахерской. И сделать так, чтобы тебя поняли по-французски, когда попытаешься объясниться, – пошутил он, а когда закончил, наши взгляды встретились в отражении.

Аксель провел пальцами по моей шее, а затем поцеловал в макушку.

– Ты выглядишь идеально.

– Я знаю: ты думаешь, что это смешно, но это не так.

Я встала. Он подавил улыбку.

– Я сказал это со всей серьезностью, – заверил он меня, протянул руку, и я пожала ее после небольшого колебания. – Пойдем, пока метро еще работает.

88. Лея

Он был острием звезд.

Тем, что уколол. Тем, что причинил боль.

Но в другие дни…

Он был изгибом луны,

ее улыбкой, ее ртом.

И теплом солнца. Его светом.

Я бежала вдоль всех этих линий,

теряя себя в их вершинах,

трепетала, обнаруживая себя в нем.

89. Лея

– Куда мы идем, Аксель? – спросила я, когда мы пересекли Сену и наши шаги эхом отдавались на проезжей части Пон-д-Арколь.

Он не ответил, просто зашагал быстрее, пока мы не оказались на площади перед Нотр-Дамом. Он взял меня за плечи и осторожно отвел на несколько метров назад. Ночной холод впился в мою кожу, и я задрожала под пальто.

– Что ты делаешь?

– Стой здесь.

И он стал отходить.

Мы смотрели друг на друга, и, невзирая на расстояние, я услышала, как он тихонько фыркнул, прежде чем прижать пальцы к переносице. Он взглянул на темное небо и снова на меня. В свете уличных фонарей было хорошо заметно беспокойство на его лице.

– Мы оба знаем, что были плохие времена, но я хочу, чтобы ты подумала обо всем хорошем, что мы пережили вместе. Те вещи, от которых ты не отказалась бы, несмотря на боль, причиненную другими, несмотря на все это… – Он нервно прикусил нижнюю губу. – И каждый раз, когда всплывает хорошее воспоминание, делай шаг ко мне.

– Я не понимаю.

– Просто сделай это. Пожалуйста.

– Это странно даже для тебя.

– Милая…

– Хорошо.

Я поддалась мольбе в его голосе, хотя не была уверена, что в этом есть какой-то смысл, потому что, если речь шла о хорошем времени, проведенном с ним, я бы бежала, а не шла. Но, возможно, Аксель этого не знал. Может быть, он тоже сомневался и боялся. Поэтому я сделала то, о чем он просил. Я закрыла глаза, думая о нас, о времени, которое он проводил со мной, когда я была еще ребенком (а у него были дела поважнее с моим братом), о вечерах, когда он обычно заходил в мою комнату, чтобы проверить мои успехи, когда я приезжала к отцу, о том, как он заботился обо мне и открывал передо мной двери своего дома, о его настойчивости, когда он пытался разбудить меня, о всех разговорах, которые у нас были, и в тот день, когда он сдался, когда я умоляла его поцеловать меня, пока мы танцевали под Let it be, и все начало меняться, наполняться цветом и счастьем, и его кожа вплотную к моей…

Как в тот момент, когда я поняла, что не могу сделать больше ни шагу, потому что он смотрит на меня так, словно весь мир сводится к нам двоим.

– Я могла бы пройти гораздо большее расстояние, – прошептала я, когда в моей голове промелькнули все те воспоминания, которые он мне оставил.

Аксель криво улыбнулся.

– Я хотел думать, что если ты подойдешь ко мне, то это будет знаком того, что ты скажешь «да».

– Сказать «да»? – нахмурилась я.

– Посмотри себе под ноги.

Там был врытый в землю круглый камень, а в центре его – бронзовая роза компаса.

– Мы на нулевом километре этой страны, и я подумал… я подумал, что это идеальное место, чтобы выяснить, есть ли у нас еще шанс начать отсюда, с нуля. Потому что я хочу… всего того, чего у нас не было. Я хочу устроить нам с тобой настоящее свидание; заново узнать друг друга, такими, какие мы сейчас. Что скажешь, Лея?

Я ничего не ответила, но лишь потому, что пыталась убедить себя, что передо мной тот же Аксель, что и всегда. Парень, который никогда ни с кем не встречался всерьез, парень, который провел половину жизни, разглядывая собственный пупок, парень, который почти наверняка никогда не представлял себя таким нелепо романтичным и идеальным. Я смахнула слезы от мысли о том, насколько сложны мы, люди – и прежде всего я, – с этими нашими несокрушимыми идеями, которые в итоге разбивались вдребезги какой-нибудь из ночей, насколько мы можем меняться, двигаться вперед или назад.

– Ты хочешь пойти со мной на свидание?

Аксель улыбнулся и наклонил голову, глядя на меня.

– Да, хочу. Это не так уж странно.

– Это… катастрофическая затея.

– Я люблю катастрофы рядом с тобой.

И тогда, впервые за все эти годы, я встала на цыпочки и дернула за край его пиджака, чтобы притянуть его ближе к себе и поцеловать. Это был приятный поцелуй, без гнева или боли. Это был один из тех поцелуев, которые отражают лишь настоящее, безо всяких обещаний о будущем или обид из прошлого. Поцелуй, от которого мне хотелось плакать и смеяться одновременно.

Апрель. (Весна. Париж)

90. Аксель

Свидание. Я собирался на свидание. Я уже не помнил, как это бывает. Единственный раз, когда я делал что-то подобное, был в средней школе, когда я пригласил понравившуюся мне девушку на ужин только потому, что хотел, чтобы мы пообжимались на заднем сиденье моей машины, после чего я бы отвез ее домой. Или в выпускном классе колледжа, когда я флиртовал с преподавательницей и не ошибся, решив, что смол-тока будет достаточно, чтобы чуть позже она зашла ко мне в квартиру.

Но в тот момент я ни на что не рассчитывал.

Ладно, я всегда рассчитывал трахнуть Лею. Но было в этом и нечто большее. Я хотел, чтобы она наслаждалась тем, чего не могла иметь три года назад: свободой, возможностью идти по улице, просто держась за руки, или целоваться у любого подъезда. Я хотел быть смелым, открыться ей и дать ей все, что она готова была взять. Я хотел… не знаю, я хотел больше, чем мог удержать, нервничал и хотел съесть весь мир.

Я прислонился к подоконнику в гостиной и включил телефон, закуривая сигарету. Сообщения от Джастина, звонок от родителей и пара рабочих вопросов, но я проигнорировал их все и нашел среди контактов имя Оливера. Он ответил после третьего гудка.

Мы поговорили о том, как идут дела, не слишком вдаваясь в подробности; я рассказала ему о выставке и о том, каких успехов добилась Лея.

– Я все еще поражен, что ты так долго держишься. Ты без моря, в огромном городе. Видеть – значит верить. Ну как, Лея в порядке, довольна?

– Думаю, да. Надеюсь на это.

– Заботься о ней, хорошо? На этот раз я серьезно.

Я сдержал улыбку, после чего еще раз затянулся.

– На самом деле я звонил сказать тебе, что у меня с ней сегодня свидание. Ты был прав: я не был образцовым другом, я лгал тебе и все испортил; так что я много думал и пришел к выводу, что, возможно, должен тебе все рассказать. И для этого мне нужно вернуться на несколько дней назад, когда я поцеловал ее и, хотя лестница не самое удобное место, мы в итоге сделали это там…

– Твою мать, Аксель, заткнись! Охренеть.

– Ты хочешь, чтобы я отфильтровал для тебя информацию?

– Да, я хочу, чтобы ты мне ее хорошенько отфильтровал. Мне достаточно знать, что ты встречаешься с ней сегодня вечером и что у тебя все серьезно, что ты не причинишь ей вреда. Вот и всё, ладно?

– Ладно. Ну, вот и всё.

– Ты придурок, – засмеялся он. – Мне пора, Бега ждет меня, чтобы вместе просмотреть еще двадцать свадебных каталогов. Чудесно.

– Будь сильным, – сказал я.

91. Лея

Скарлетт спокойно и элегантно помешивала кофе, глядя на меня. Ее глаза, большие и выразительные, тоже обладали тем магнетизмом, которым она вся искрилась. Когда она позвонила и сказала, что взяла мой номер у Ханса, потому что пожелала выпить и поболтать со мной наедине, я забеспокоилась, однако встреча прошла хорошо, хотя я только и делала, что слушала все эти байки и невероятные истории, которые Скарлетт рассказывала мне со своим густым английским акцентом.

– Та ночь, которую мы провели в Таиланде, была одной из самых странных на моей памяти, я думала, что мы ее не переживем, – сказала она, усмехнувшись.

– Вы много путешествовали, – заметила я.

Она рассказывала о своих путешествиях в каждом разговоре: от Нью-Йорка до Дубая, от Токио до Барселоны. Я задумалась: «А проснется ли она однажды утром дома и займется ли чем-то неинтересным и обычным, например, проведет день, лежа в постели и поедая нездоровую пищу, или не спеша займется готовкой, слушая музыку?»

– А что насчет тебя? – поинтересовалась она.

– На самом деле я впервые выехала за пределы Австралии.

– Не волнуйся, я уверена, что с этого момента ты посетишь много мест и встретишь много интересных людей. Это будет познавательно, Лея. Как ты думаешь, что мне больше всего нравится в моей работе? Вот как раз это. Как я уже говорила, нелегко найти бриллиант среди камней, но подобрать его и отполировать до блеска – это нечто неповторимое.

Я с любопытством посмотрела на нее, поскольку до сих пор не имела о ней четкого мнения. Временами она казалась легкомысленной и поверхностной, но меня не могли не привлечь ее искренняя улыбка и уверенность движений.

– Я сомневаюсь, впишусь ли в общество…

– Все вписываются в хорошую жизнь, поверь мне. – Она огляделась вокруг, заметив, как наслаждаются едой люди за соседним столиком. – Хочешь, пойдем поужинать в другом месте?

– Прошу прощения, сегодня не могу, потому что… – «у меня свидание» – это прозвучало бы так нелепо, что мне захотелось рассмеяться, но вместе с тем я почувствовала приятные мурашки от этой мысли; любой, кто знал нас, подумал бы, что мы сумасшедшие. – Потому что у меня встреча. Но можно поужинать на следующей неделе.

– Прекрасно. Я тебе позвоню.

Скарлетт встала, оплатила счет и ушла, прежде чем я успела застегнуть пальто и взять сумку. Выйдя на улицу, я медленно направилась к квартире, разглядывая город. Так Аксель делал каждый день, теряясь в лабиринте зданий. В то же время у меня было ощущение, что я едва распробовала Париж, настолько я была заперта в студии и нервничала из-за всего, что мне пришлось пережить. Но в тот вечер, думая о том, что у меня свидание в Городе любви, я могла лишь улыбаться.

92. Аксель

Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, чувствуя волнение, и в конце концов решил, что носить ее заправленной в брюки глупо, так что она оказалась помятой и немного свободной. Взглянул на себя в зеркало в гостиной. Я уже был побрит, одет и готов выходить, когда вошла Лея и оглядела меня с ног до головы, а затем улыбнулась.

– Прости, я опоздала. Сейчас же пойду переоденусь.

– Дай знать, если тебе понадобится помощь.

Я услышал ее тихий смех, прежде чем она скрылась в своей комнате. Закурил сигарету, пока ждал ее, и обрадовался, увидев, что она надела узкие джинсы и удобные кроссовки. Я взял ее за руку, как только мы вышли за порог.

– Что у тебя на уме? – спросила она.

– Сказать правду? Ничего. Будем импровизировать.

Она прикусила губу от удовольствия, а я просто пошел в то место, которое мне больше всего нравилось в городе, то, которое после стольких рассветов стало немного «нашим». Мы шли по бульвару Клиши, мимо огней знаменитого кабаре «Мулен Руж» и близлежащих баров, выделявшихся под темным куполом неба. Мой желудок заурчал от запаха блинчиков, которые готовились в уличных киосках, соблазняя проходящих мимо туристов, и я остановился перед одним из них.

– Тебя прельщает идея поужинать в модном ресторане или что-то в этом роде? Потому что мы можем пойти в самый дорогой ресторан в городе, если хочешь. Или в тот, где перед тобой кладут так много вилок, что нам придется гуглить, как ими всеми пользоваться. Но если ты не хочешь ничего такого, мы можем просто купить пару блинчиков и пива и отправиться ужинать на вершину Монмартра. Или куда угодно.

Я с волнением посмотрел на нее, и она рассмеялась, будто ей было приятно видеть меня таким. В тот вечер она выглядела прекрасно: ее короткие волосы задевали плечи, глаза ярко и возбужденно сверкали. Такими они были у нее всегда, когда она была так счастлива, что улыбке было тесно на лице.

Она прошла мимо меня к киоску.

– Я буду блинчик с сыром, тунцом и луком, – она сделала заказ, после чего посмотрела на меня. – Что тебе брать? С грибами и сыром?

– Да, и один с нутеллой на двоих.

Мы взобрались по почти двумстам ступеням и прошли по улице Мон-Сени, пока не оставили позади Сакре-Кёр – базилику, возвышающуюся на вершине холма. В итоге мы устроились под ней, прямо на ступенях, устилавших пол подобно ковру. Пахло цветами, которыми был усеян сад по соседству; у перил стояли несколько туристов, и какой-то мальчик играл на гитаре.

Город лежал у наших ног. Днем здесь было многолюдно, а на рассвете или в сумерках пусто, и тогда казалось, что здесь действительно творится волшебство, можно расслабиться и насладиться видом. Было ощущение, будто время остановилось, и молчание стало комфортным, почти необходимым.

– На, это твой.

Лея протянула мне блинчик, и я рассеянно снял фольгу, оглядываясь и думая, как идеальна эта весенняя ночь. Я смотрел, с каким удовольствием Лея ест, и понял, что она всегда была такой; ей никогда не требовалось многого для счастья, и я ненавидел все ухабы на дороге, которые привели нас к этому моменту.

– О чем ты думаешь? – Она посмотрела на меня.

– О тебе. О том, что ты заслуживала большего.

– Ты не думаешь, что мне этого достаточно? Я занимаюсь тем, что люблю больше всего на свете, и прямо сейчас я ужинаю на холме в Париже, а ты рядом со мной. Чего еще я могу желать?

– Ты счастлива, Лея?

– Да, а почему бы нет?

Мне захотелось забыть, как она нахмурилась, как ее рот сжался в тонкую линию, однако это едва уловимое движение застряло в моей памяти. Я вздохнул и откусил кусочек блинчика, затем взял бутылку пива и поднял ее.

– Тост?

– За сегодняшний вечер.

Затем я допил пиво и взял десерт с ее колен. Лея засмеялась, прожевывая последний кусочек своего ужина, и попыталась забрать мой.

– Что ты делаешь, дикарка? – прорычал я.

– Не смей доедать за два укуса!

– За кого ты меня принимаешь? Мы на свидании. И позволь напомнить тебе, что цель – завоевать тебя и чтобы в конце вечера ты позволила мне добраться до третьей базы; или это четвертая? Не знаю. Чтобы ты позволила мне трахнуть тебя, – резюмировал я и улыбнулся, глядя, как загорелись ее щеки.

– Этого не будет.

– Ты шутишь?

– Нет. Это первое свидание. – Она подняла бровь. – Ты же сам так хотел, мне такое даже в голову не пришло.

– Не думал, что это будет по всем правилам.

Я попытался просунуть руку между ее ног, но она толкнула меня и выхватила десерт. Я рассмеялся, увидев, как она откусила его и испачкала все лицо нутеллой.

– Поцелуи тоже подвергнутся цензуре?

– Зависит от ситуации.

Я лукаво улыбнулся. Мы сидели на ступеньке, ее рука касалась моей, наши взгляды переплелись. И я вдруг подумал, что прошла уже целая вечность с тех пор, как мы проводили время вот так, веселясь, не вспоминая все совершенные ошибки, не думая о том, что принесет завтрашний день, а просто пребывая в настоящем, вместе.

– Я думаю: ситуация как раз идеальная. Я мог бы очистить тебя от шоколада поцелуями. Или можешь сама сделать это, слизав его, а потом дать мне попробовать себя на вкус.

Она засмеялась, ее глаза заблестели.

– Аксель, ты не часто ходишь на свидания, не так ли?

– Ты же знаешь, что нет. Дай мне это. – Я взял у нее блинчик.

Мы разделили его в тишине, глядя на зубчатые крыши, силуэты которых выделялись на фоне луны, а огни города сверкали и освещали дома, жизни, моменты. Вдали вырисовывались Нотр-Дам и Дом инвалидов. Последние несколько недель я провел, бродя по городу, и обнаружил, что самое лучшее в нем то, что каждый уголок ведет к другому уголку, к «чему-то еще», спрятанному за следующим углом. Но… это был не Байрон-Бей. И никогда не будет.

Я подумал: «Не скучает ли Лея по нему тоже?»

93. Лея

Я удовлетворенно вздохнула, глядя на темный, беззвездный купол. Я вспомнила наш дом, как сильно он отличался от всего этого. Там и время текло по-другому, словно было больше дел. Я чувствовала это где-то глубоко внутри себя: ожидания, спешка, давление. Но я еще не остановилась, чтобы распутать эти узлы, потому что боялась этого, а быть там, рисовать и посещать все эти мероприятия должно было стать для меня следующим логическим шагом. А еще я не хотела говорить об этом с Акселем после всего, что он для меня сделал.

Быть так далеко от его моря, от его дома, от всей его жизни…

– Это не похоже на наш рай, – прошептала я.

– Потому что он пуст, – ответил он.

Аксель встал, и я последовала за ним к каменной стене, отделявшей смотровую площадку. Он зажег сигарету – и дым поплыл по черноте.

– Ты скучаешь по Байрон-Бей? По морю?

– Ты теперь мое море.

– Аксель! – Я засмеялась и покачала головой. – Я серьезно.

– Я тоже. – Он прищелкнул языком. – Наверное, да, скучаю. Но не уверен, что скучать по чему-то – это плохо. Должно быть наоборот. Это помогает понять, что ты любишь больше всего.

– А ты любишь свой дом, – напомнила я.

– Что-то типа того. Не знаю. Не так, как раньше.

– Почему нет? – Я с любопытством посмотрела на него.

– Ты же знаешь. Потому что я купил тот дом, когда влюбился в идею о том, чем мог бы в нем заняться, но так и не довел дело до конца. Я представлял себя рисующим на тех четырех стенах, счастливым и имеющим все. Но мне начинает казаться, что между тем, чего мы желаем, и тем, что происходит на самом деле, или тем, что мы можем сделать, лежит огромная пропасть. Это как если бы ты сначала посмотрел в зеркало, в котором при свете ты выглядишь фантастически, и позволил бы этому нереальному образу ослепить тебя.

– Ты можешь это изменить. Мы скоро вернемся.

Месяц. Через месяц стипендиальная программа подходила к концу, и нам предстояло вернуться в Австралию. Я не хотела слишком много думать о сроках, не была уверена, что мы будем делать потом. Здесь, в Париже, мы словно жили в пузыре, где я снова восторженно смотрела на парня, которого поклялась никогда больше не любить, и где он, казалось, намеревался доказать мне, что изменился, что больше не хочет быть трусом. И я с ужасом думала о том, что пузырь этот может лопнуть в любой момент.

Аксель посмотрел на меня, прищурив глаза.

– Расскажи мне о себе что-нибудь такое, чего я не знаю.

Я ненадолго задумалась.

– О боже, – рассмеялась я.

– Что такое? – спросил он.

– Не знаю, хорошо это или ужасно, что я не могу вспомнить ничего такого, чего бы ты не знал обо мне. Ты, наверное, даже помнишь тот день, когда у меня выпал первый зуб.

– Конечно, помню, за кого ты меня принимаешь? – Он хмыкнул, туша окурок ботинком. – Ты плакала часами. И выглядела такой очаровашкой, когда улыбалась.

Я снова засмеялась и, оглядевшись вокруг, поняла, что мы остались одни. Туристов больше не было, и мальчик, игравший на гитаре, исчез. Я вздохнула и вспомнила кое-что, от чего мой желудок сжался. Я посмотрела на Акселя.

– Есть кое-что, чего ты не знаешь. В первые несколько месяцев моего пребывания в Брисбене у меня появилась привычка надевать наушники, слушать «Битлз» и бесцельно гулять по городу. В один из таких дней я попала на уличный рынок, полный ларьков с диковинными вещами. И не знаю почему, клянусь, я колебалась целую вечность, но в итоге купила ракушку. Иногда, ложась спать, я слушала море, потому что оно напоминало мне о тебе.

Аксель глубоко вздохнул, не отрывая от меня глаз, медленно поднял руку и погладил костяшками пальцев мою щеку. Я закрыла глаза. Потом почувствовала его пальцы в своих волосах, его тело все ближе и ближе к моему, его теплое дыхание на моих губах.

– Я, наверное, был самым придурошным придурком на свете, раз позволил уйти девушке, которая обожала клубнику, рисовала эмоции и слушала море в ракушке. – Это вызвало у меня улыбку. – И я не могу перестать думать обо всех поцелуях, которые не подарил тебе за эти годы.

Его рот медленно, мягко коснулся моего.

Это был напористый, глубокий поцелуй; я вцепилась в его плечи, почувствовав, как дрожат мои колени, а Аксель прижал меня к себе, словно хотел защитить от холода и всего вокруг, изолируя нас в этом сладком, влажном контакте. Я чувствовала, как он сдерживается, стараясь обуздать вожделение и дикий порыв, вызванные этим поцелуем, и мне понравилось, что он это делал, что мы просто исследовали друг друга ртами высоко над городом, не ища ничего другого. Мы делали это так долго, что, когда разделились, я вновь почувствовала себя влюбленной, мои губы покраснели, а щеки разгорелись.

– Пойдем домой, – попросила я.

Мы взялись за руки и пошли обратно. Почти не разговаривая. Время от времени Аксель останавливался на углу, и мы снова целовались, после чего набирали темп, продолжая спуск. Когда мы вошли в квартиру, я сняла кофту и оставила ее на диване.

– Тебе понравилось свидание?

– Очень, – улыбнулась я.

– Достаточно, чтобы пойти на второе?

Я кивнула, и он подошел ко мне, повесив ключи. Он обхватил мои щеки ладонями и поцеловал в кончик носа, а затем коснулся губами моих губ.

– Ну что, переспишь со мной сегодня? – промурлыкал он, и я попыталась сдержать трепетание внутри.

– Не настолько, – пошутила я.

– Давай, милая. Просто поспим вместе. Клянусь.

– Завтра, может быть. Доброй ночи.

– Без тебя она доброй не будет, – пробурчал он.

Я сдержала улыбку и забралась в кровать, надев хлопковую пижаму. Я смотрела в потолок, думая о вечере, что мы провели вместе. Когда у нас все было хорошо, с ним всегда было так: просто и весело, удобно и легко, захватывающе и непохоже на все остальное. Я глубоко вздохнула и перевернулась. И через некоторое время еще раз. А через полчаса я поняла, что не смогу заснуть, по крайней мере, пока не перестану думать о том, как близко его комната находится к моей, о его хриплом голосе, предлагающем мне переночевать вместе… Не знаю, сколько было времени, когда я встала с кровати.

Я на цыпочках приблизилась к его спальне и вошла без стука. У меня дрожали ноги, но я медленно пробралась к кровати и легла рядом с ним. Я затаила дыхание, когда он придвинулся, обхватил меня руками за талию и притянул к своей груди. Я закрыла глаза. Я чувствовала его медленное дыхание на своей шее и сосредоточилась на этом идеальном звуке, после чего заснула в его объятиях.

94. Аксель

Леи не было дома, когда я вернулся из магазина. Складывая покупки в холодильник, я вспомнил, что в тот день она должна была встретиться со Скарлетт и другими художниками, чтобы поговорить о выставке, которую они устраивали в выходные в небольшой галерее. И не знаю почему, но я поднялся в студию, чтобы посмотреть, чем она там занимается. В первые несколько недель я видел, как она перегружена, и старался пореже беспокоить ее, чтобы дать ей пространство.

Я посмотрел на картины, над которыми она работала.

Это было нечто новое, но мне понравилось. Одинокая парижская улица, карнизы и крыши зданий тают, словно сделаны из воды, снег плещется на каждом углу, контрастируя с ощущением тепла и зыбкости.

Я уже готовил ужин, когда она вернулась. Положив взятые с собой тетради и портфель, она прошла на кухню и села на один из табуретов, пока я нарезал овощи. Я спросил ее, как она провела день.

– Было здорово, – призналась она. – Это другая галерея, более аутентичная, знаешь? Не терпится там выставиться. Будет всего одна картина, но думаю, что она будет выделяться, потому что почти у всех других художников более современные, более минималистичные работы. И Скарлетт говорит, что там могут быть какие-то важные люди, которые следят за новинками на случай, если кто-нибудь из художников окажется прорывным. Пойдем, я хочу, чтобы ты посмотрел на картину.

– Я уже поднимался в студию.

– И что ты о ней думаешь? – Она затаила дыхание.

– Она хороша. Хаотична. Тебе удалось это передать.

95. Лея

В то утро Аксель проснулся с головной болью и после долгих уговоров послушался меня, принял таблетку и на некоторое время вернулся в постель. И я впервые пошла на Монмартр одна, в тишине, очень внимательно следя за каждым своим шагом, потому что мне было интересно, всегда ли люди идут в определенном направлении, не это ли я делала, когда рисовала, направляя себя каждым мазком. Проблема заключалась в том, что я еще не знала, куда хочу. Часть меня начинала трепетать от гордости каждый раз, когда Скарлетт уверяла меня, что если я позволю направлять себя, то далеко пойду. А другая часть меня просто хотела вернуться домой, поставить пластинку на закате и рисовать босиком на террасе, пока небо приобретает тот оттенок красного, который напоминал мне об Акселе.

Все это было так противоречиво…

Я сидела на ступеньках, пока город наливался рассветом, и думала, что, возможно, определись я с самого начала четко, какого будущего хочу, уже не чувствовала бы себя так неуютно в этот момент.

Я вертела в руках телефон, пока наконец не решилась позвонить ему. Лэндон ответил на четвертом гудке, и после первого приветствия наступило неловкое молчание, которое я быстро попыталась нарушить:

– Я просто… хотела узнать, как у тебя дела.

– Прекрасно, – вздохнул он. – Заканчиваю финальную задачу.

Я вздохнула. Лэндон не ответил на сообщение, которое я отправила ему несколько дней назад, хотя я этого и не ожидала. С той ночи я много думала о нем, о нас и о том, как все сложилось. Было нелегко начать разбираться в нагромождении чувств, которое я сама себе накрутила, но попытаться стоило. И Лэндон был одной из ключевых фигур.

– Мне очень жаль, – тихо прошептала я.

– Не надо, Лея. Мы говорили об этом перед твоим отъездом. Мы все прояснили.

– Просто я продолжаю думать, что все это было несправедливо по отношению к тебе. И это не из-за Акселя, честное слово. Это из-за меня. Я не должна была держать тебя на привязи так долго только потому, что ты был мне нужен и я не могла тебя отпустить…

– Мы оба были нужны друг другу, Лея.

– Это неправда, – закрыла я глаза.

– Правда. Тебе нужно было, чтобы кто-то обнял тебя, а мне нужно было обнять тебя. Я с самого начала знал, что ты никогда его не забудешь, но мне все равно нравилось то, что у нас было, нравилось чувствовать себя полезным тебе, то, как легко все складывалось…

– Наверное, даже слишком, – простонала я.

– Возможно, да.

Мы молчали так долго, что я подумала, что Лэндон повесил трубку, но нет, он все еще был там, дышал на другом конце линии.

– Это как смотреть на восход солнца с тобой, хотя ты далеко. Я сейчас на вершине холма, и ты представить себе не можешь, как здесь красиво, когда город начинает просыпаться и наполняется шумом. Здесь всегда шумно, по правде говоря. Это странно. Как журчание, которое никогда не прекращается.

– Мы увидимся, когда ты вернешься?

– Как только ты захочешь.

– Тогда почти сразу, Лея.

Положив трубку, я еще некоторое время думала о том, как мне повезло в тот вечер, когда я встретила Лэндона. Возможно, не каждой истории суждено превратиться в «навсегда», но это не обесценивает пройденный путь. Мне понравилась идея сохранить все, что мы друг другу подарили, прежде чем коснуться пустого дна ящика, где уже мало что можно было спасти.

96. Лея

Мои щеки уже болели оттого, что я улыбалась каждый раз, когда кто-то подходил к моей картине. Я старалась быть вежливой с каждым посетителем, даже если почти ничего не понимала из того, что он говорил, за исключением тех случаев, когда Ханс или Скарлетт подходили, чтобы взять ситуацию в свои руки и помочь мне с языком.

Я обратила внимание на других художников. Всем им, казалось, было комфортно, они выглядели гордыми и спокойными. Я заставила себя не трясти ногами и держать спину прямо. Подняв взгляд, я наткнулась на темно-синие глаза, уставившиеся на меня из угла комнаты. Акселю было так неуютно в этом обтягивающем костюме, он выглядел таким скованным, был так не похож на себя.

Та часть, которой все еще нравилось ходить босиком и рисовать без раздумий, хотела подойти к нему поближе и прошептать на ухо какую-нибудь шутку, понятную только нам. Другая же сдержала этот порыв и улыбнулась еще шире, когда Уильям, муж Скарлетт, подошел поприветствовать меня и спросить, как проходит вечер.

97. Аксель

Когда выставка наконец закрылась и мы убрались оттуда, я испытал огромное облегчение. Мне становилось все труднее притворяться перед всеми этими людьми, что я не хочу уйти как можно скорее, поскольку устал от неинтересных разговоров и попыток быть таким вежливым, когда почти все, казалось, снимались в малобюджетном фильме и делали неискренние комплименты.

– Ты в порядке? – Лея взяла меня за руку, когда мы шли по улице в поисках места, где можно поужинать. – Выглядело так, будто тебе там неуютно.

– Ну, так и было.

– Почему?

– А ты чувствуешь себя комфортно в этом?

– Не знаю. Да, иногда да.

Это был, конечно, не ответ. И я тоже не знал, что ответить. Мы пошли дальше, пока не увидели место, показавшееся нам симпатичным, и не сели за столик. Нам подали напитки.

– Давай скажи мне, что не так, – попросил я.

– Я не уверена. Это просто странное ощущение, неприятное предчувствие. И большинство из этих людей рождают во мне это чувство. Забудь. У нас второе свидание, и мы поедем домой меньше чем через три недели, я хочу насладиться вечером.

Лея улыбнулась, хотя улыбка эта была неуверенной. Я заметил, что она что-то сдерживает, но предпочел оставить это, не зацикливаться, потому что, с одной стороны, понимал, что она озадачена, а с другой – мне хотелось, чтобы она получила удовольствие, если это сделает ее счастливой.

Мы заказали ужин, и напряжение рассеялось.

– Куда пойдем сегодня вечером?

– На этот раз я все спланировал.

– Вау, ты и вдруг планирование?

– Да, так что ужинай поскорее, а то опоздаем.

Полчаса спустя я смотрел на ее улыбку, когда мы подошли к двери небольшого парижского кинотеатра в здании в классическом стиле. Я взял ее за руку, купил два билета и попкорн, и мы вошли в почти пустой зал, напомнивший мне те, что показывают в европейских фильмах, с этими широкими бордовыми креслами и тусклым освещением.

Лея выглядела воодушевленной, когда начались первые сцены немого фильма «Малыш». Я удовлетворенно вздохнул, отправил в рот горсть попкорна и наклонился, чтобы прошептать ей на ухо:

– Так вот что делают нормальные пары. Они встречаются здесь, в кинотеатре. Интересно. Непрактично, но ничто не совершенно…

– «Непрактично»? – Лея подняла бровь.

– По крайней мере, если ты не носишь юбку.

Она засмеялась и толкнула меня.

Я пытался сосредоточиться на фильме и не отрывал глаз от экрана, пока не заметил, как Лея придвинулась ко мне. А потом я ощутил ее губы на своей шее. Затаил дыхание. Я повернул голову, чтобы поймать ее рот, и она тихо застонала, когда я облизал ее нижнюю губу. Мы покусывали друг друга. Целовались. Искали друг друга снова и снова в темноте кинозала, пока я не почувствовал, как ее рука ласково поглаживает меня по брюкам, и мне пришлось сделать усилие, чтобы сохранить рассудок и не сорвать с нее одежду прямо здесь и сейчас.

– Милая… ты играешь с огнем.

– А я знаю, – улыбнулась она мне в губы.

– И тогда какого хрена мы все еще здесь?

Я встал и потянул ее за собой, когда она тихонько хихикнула. Мы, спотыкаясь, вернулись в квартиру, останавливаясь на каждом углу, чтобы снова поцеловаться или чтобы я мог прошептать ей на ухо, что меня сводит с ума, когда она снова позволяет видеть себя такой, такой импульсивной, такой дикой, такой открытой для меня.

Я глубоко вздохнул, войдя в квартиру.

– У тебя одна минута, чтобы подняться наверх, или соседи снова получат бесплатное шоу, потому что, клянусь, я не могу больше терпеть. Раз, два… – Я последовал за ней, пока ее смех катился вниз по лестнице. – Три, – прорычал я, когда она вставила ключ в замок.

Дверь закрылась с грохотом, и через секунду мои руки затерялись на ее теле. Лея выгнула спину, и я потянулся к пуговице на ее джинсах, покусывая ее шею, ставя метку, оставляя след на ее коже.

Я резко стянул с нее рубашку через голову, а затем и брюки. Мой взгляд остановился на ее обнаженном теле, прикрытом лишь черным бельем. Я чувствовал, как она дрожит, но она не двигалась, она позволяла мне смотреть на нее, позволяла мне… хотеть нарисовать ее такой, только для меня, чтобы никто другой никогда не увидел. Я расстегнул первые несколько пуговиц рубашки, потому что почувствовал, что мне не хватает воздуха, но оставалось много лишней одежды.

– Раздевайся, – простонал я.

– Не думаешь сам это сделать?

– Сейчас. – Я сглотнул.

В ее взгляде мелькнул намек на уязвимость, прежде чем она убрала руки и расстегнула лифчик. Она бросила его на пол, и я облизал губы, в то время как мой взгляд замер на ней, а она сняла с себя оставшееся белье. Я сделал шаг к ней, затем еще один и еще. Одной рукой накрыл ее грудь. Лея вздрогнула. Я наклонился, чтобы поймать этот трепет на ее губах, и поцеловал ее, проводя руками по ней так медленно, что пальцы ныли от желания коснуться ее кожи везде, каждого изгиба и каждой линии ее обнаженного тела.

Я медленно двигался вниз по ее шее, затем по дуге плеча, потом скользнул языком по ее груди, остановившись там, когда услышал ее вздох, после чего свернул в сторону, чтобы найти те три слова, которые сам же вывел много лет назад. Я поцеловал это воспоминание. И продолжил двигаться вниз, обводя губами ее живот, покусывая, облизывая и пробуя ее на вкус, как давно хотел сделать. Рисуя на ней своим ртом.

Я опустился перед ней на колени, все еще одетый, рубашка помялась, а член был такой твердый, что брюки причиняли боль. Но я мог лишь смотреть на нее снизу. И восхищаться ее туманным, влажным взглядом, полным столь многого… полным всего того, что было у нас когда-то и было по-прежнему живо…

Я нежно гладил ее ноги.

– Тебе нравится это? Видеть меня на коленях перед тобой. Знать, что ты можешь заставить меня провести так всю жизнь, если захочешь.

У Леи перехватило дыхание. Мне нравилось, что она чувствует себя сильной, что она знает, что контролирует ситуацию. Я озорно улыбнулся и медленно двинулся вверх по ее бедру, пока не оказался между ее ног. А потом я поцеловал ее там. Она была мокрой, дрожащей и жаждущей. Ее пальцы путались в моих волосах, когда она хотела задать темп, и я позволял ей это сделать, потому что она нравилась мне такой – требовательной и дерзкой. Я ласкал ее языком. Я трахал ее пальцами. Под конец я двигал языком медленнее, оттягивая момент, пока она не застонала мое имя, и я крепко схватил ее за бедра, заметив, что она вот-вот кончит и ее ноги начали дрожать. Я продолжал, пока она не простонала в последний раз, после чего я запомнил ее вкус навсегда и поднялся, чтобы обнять и поддержать ее. Я крепко прижал ее к своей груди.

– Ты вкуснее, чем я помнил.

– Чтоб меня, Аксель.

– Надеюсь, что это приказ, а не просто ругательство, потому что, клянусь, я уже почти кончил, даже не прикасаясь к себе, и мне… мне нужна ты, ты не представляешь, как сильно…

98. Лея

Мое сердце колотилось так сильно, что я слышала только свой пульс, когда увлекла Акселя в спальню и расстегнула пуговицы на его рубашке. Я стянула ее с его плеч, затем выдернула ремень и скользнула руками вниз по брюкам, поглаживая его напряженный член, когда мы переступили порог.

У меня перехватило дыхание, когда он наконец оказался передо мной обнаженным, после столь долгого времени… такой совершенный, все еще с загорелой кожей, которая, казалось, взывала к моим рукам, желая их прикосновений. Я подтолкнула его, чтобы он лег на кровать, и он опустился, упираясь руками в матрас, глядя на меня с таким желанием, что я задрожала от жара этого взгляда, пока не прижалась так тесно, что чувствовала его всего.

Я закрыла глаза. Это была смесь боли и любви. Я так сильно хотела, чтобы он был внутри меня, что ожидание мучило, и в то же время я хотела оттянуть этот момент, чтобы чувствовать его сильнее, сильнее, сильнее. Хотя Аксель, похоже, желал иного.

Он сел на кровати, прислонившись спиной к деревянному изголовью, обхватил меня руками за талию, притянул к себе и коснулся между ног, прежде чем начать скользить во мне. Я обвила руками его шею, чувствуя, как он входит в меня, наши взгляды сцепились, мышцы напряглись, его пальцы впились в мои бедра, а мои гладили его волосы. Он зарычал, жестко вонзившись в меня до конца, и стиснул зубы. Я видела, как он затаил дыхание.

– Черт, милая, черт…

– Позволь мне – умоляла я его, – пожалуйста.

Его дыхание стало неровным, когда я начала двигаться, сидя на нем, занимаясь любовью медленно, очень медленно, потому что я не хотела, чтобы это когда-либо закончилось, потому что этот момент был совершенен и мне хотелось насладиться им; ощущением того, что он такой мой, смотрит на меня с любовью, как я смотрела на него всю свою жизнь, говорит мне столь многое, даже не прибегая к словам, и дает мне возможность контролировать себя, не колеблясь и не пытаясь спрятаться. Он был смел в своих чувствах, позволяя мне видеть каждый миг удовольствия на его лице, его глаза остекленели, его рот искал мой каждый раз, когда я качала бедрами и мы снова сходились.

Я почувствовала, как он вздрогнул, и ответила, двигаясь быстрее, насаживаясь глубже. Я хотела… хотела отдать ему все. Аксель издал хриплый стон, когда я прошептала ему на ухо, что не могу дождаться, когда он кончит, и его руки крепко обхватили мои бедра, наращивая темп. Я нашла его рот в водовороте ощущений: удовольствия, пота, трения кожи о кожу при каждом толчке, хриплого мычания, сорвавшегося с его губ, когда он кончил, обхватив меня руками, и окутавшей нас тишины спальни.

Аксель намылил мои волосы и включил кран в душе, чтобы смыть остатки шампуня. Я почувствовала его теплый поцелуй в лоб, когда на нас полилась теплая вода.

– То, что я сказал тебе в тот день, было всерьез, Лея. Я хочу дарить тебе первый утренний поцелуй. Хочу трахать тебя каждую ночь. Хочу кончать на тебя и в тебя. Хочу, чтобы ты вновь кричала мое имя и сходила от меня с ума. Все это. Я хочу, чтобы у нас это было. Чтобы мы были настоящей парой.

Я улыбнулась ему в грудь и перевела дыхание, прежде чем посмотреть на него.

– Мы все живем на желтой подводной лодке.

Аксель засмеялся и прошептал мне то же самое на ухо, напевая мне припев нашей песни, напевая мне эти «я тебя люблю».

99. Аксель

Я фыркнул, обнаружив, что другая сторона кровати пуста. Было странно, что я спал так долго и проснулся, когда солнечные лучи уже пробирались в комнату, но накануне мы легли почти на рассвете: разговаривали, трахались и любовались друг другом, будто все наконец вернулось на свои места и стало таким, каким должно было быть всегда.

Я поднялся с кровати, пошел в ванную и заглянул на кухню. Приготовил себе кофе и овсянку на молоке. Положил ложку в рот и посмотрел на лестницу, ведущую в студию. Я отложил завтрак, поднялся наверх и открыл дверь, намереваясь взять Лею на руки и убедить спуститься со мной и провести некоторое время вместе перед началом работы, но, придя, обнаружил, что она сидит на полу, подтянув колени к груди, а ее глаза полны слез.

– В чем дело? – Я опустился на колени рядом с ней.

– Я хотела посмотреть фотографии с выставки… – ответила она между всхлипами и протянула мне свой телефон. – Но нашла вот это. Я знаю, что то, что я делаю, не идеально… но то, как он об этом говорит, заставляет все выглядеть еще хуже.

Я прочитал статью, которую она мне показала, о выставке, открывшейся накануне, в малоизвестном английском интернет-журнале. Там были комментарии к нескольким работам, но тот, что касался работы Леи, был особенно злобным: «Посредственная, лишенная идея и связности, почти щеголяющая невежеством».

Я обхватил ее лицо ладонями, чтобы заставить посмотреть на меня. Попытался улыбнуться, чтобы успокоить.

– Разве это важно, милая? Это всего лишь мнение.

– Но я думаю… Думаю, он прав.

– Мне понравилось. Разве мое мнение не важно?

– Ты необъективен, – всхлипнула она.

– Конечно, я объективен. Я говорил тебе о первых картинах, которые ты написала, когда мы приехали в Париж, что ты можешь гораздо лучше. И не все работы принял на выставку в Брисбене, потому что некоторые из них были недостаточно хороши, так что поверь мне. Почему тебя так волнует мнение того парня, который написал статью?

– Мне больно, – тихо простонала она.

– А ты не позволяй ему причинять тебе боль.

– Ты не понимаешь. Ты не знаешь, каково это – обнажаться перед всеми, создавать что-то, чтобы потом это растоптали. Это личное. Это все еще мое.

– А еще это твоя работа, – напомнил я ей.

Я встал, поискал среди пластинок альбом «Битлз», и вот заиграла Hey Jude, а я лег рядом и притянул ее к себе. Лея обняла меня, сидя на деревянном полу, уже успокаиваясь, и я поцеловал ее в макушку.

– Знаешь, это должно было однажды случиться. И чем раньше, тем лучше. Ты переживешь это, как пережила все остальное. Будут люди, готовые платить деньги за твои картины, и другие, которые ничего не чувствуют, но важно то, что чувствуешь ты. Понимаешь меня? Ты должна быть довольна своей работой, никогда не показывай картину, которой не гордишься, потому что потом, если тебя будут критиковать, это будет очень больно. А когда мы вернемся домой, мы будем делать все по-своему. Ты будешь писать на террасе дома или на чердаке, где тебе больше нравится; мы будем участвовать в небольших ярмарках, в тех местах, где ты действительно захочешь побывать.

– Ты не жалеешь об этой поездке?

– Нет, это был хороший толчок, и ты прошла свою стажировку. Смотри, сегодня ты прочитала свой первый отрицательный отзыв, что уже значит, что ты вызвала чей-то интерес, и ты приобрела опыт, поняла, чего хочешь. Ты согласна со мной?

Она кивнула, но ничего не сказала.

А я почувствовал странное давление в груди…

100. Лея

Дом Ханса казался осколком другой эпохи с его классической мебелью из темного дерева, высокими потолками и обоями на стенах. Проходя в главную столовую, я бросила взгляд под ноги и заметила, что в каждой комнате лежат ковры. Когда мы пришли, стол уже был накрыт; Ханс пригласил нас на ужин с другими своими друзьями: Уильямом, Скарлетт и тремя американцами, которые только что приехали в Париж – они управляли небольшой галереей в Нью-Йорке.

– Садитесь, – предложил он, улыбнувшись.

Мы сели, и Скарлетт, расположившаяся напротив, подмигнула мне, а затем повернулась к девушке, которая отвечала за кейтеринг, и спросила, не могли бы они вместо красного вина принести ей бокал белого. Затем она успокаивающе улыбнулась, когда Ханс представил нам Тома, Райдера и Майкла.

Первым подали утиное конфи, так что Аксель сразу перешел ко второму блюду, вишисуазу[3]. Несмотря на заминку вначале, я заметила, как он старательно пытался сделать вид, что ужин в черном галстуке был его идеальным планом на вечер пятницы. Он мог быть обаятельным, когда хотел этого, так что вскоре Ханс уже смеялся над его шутками и с удовлетворением наблюдал за тем, как он оживляет вечер. Я старалась не обращать внимания на то, как сильно нервничала, сидя рядом с ним и зная, что не испытываю к нему никакой симпатии, хотя и не могла его винить.

– Ты сегодня очень тихая, Лея. Что-то случилось? – Скарлетт посмотрела на меня тем неподвижным, прямым взглядом, который заставил меня немного понервничать. – Ты не читал статью в том журнале… как он называется, Уильям? – спросила она мужа. – То английское издание, ты дал ему аккредитацию.

– Точно, я поговорю с ними. – Он побарабанил пальцами по столу.

– Мы с Хансом обсуждали это несколько дней назад; это было неоправданно жестоко. Но, говоря о хорошем, мы кое-что придумали. Ханс, расскажи.

Я почувствовала, как рука Акселя коснулась моей под столом, и этот маленький жест успокоил меня в тот напряженный момент, потому что я ненавидела быть в центре внимания, ненавидела еду, бурлившую в моем желудке, и тишину, которая предваряла слова Ханса.

– Мы подумали, что для твоей карьеры было бы интересно переориентировать некоторые вещи.

– Например? – перебил Аксель.

– Ее работы очень разрозненны, – уточнила Скарлетт. – Она хороша и может создать большое произведение, но сейчас рынок требует очень специфического искусства. Чего-то более современного, более смелого. Мы могли бы заключить соглашение на определенную серию работ, включая что-то крупноформатное.

– Серия работ? Мы уезжаем через две недели, – нахмурился Аксель.

– Нет, если подумаешь над моим предложением, – посмотрела на меня Скарлетт.

И как только Аксель понял, что это значит, он вдруг отпустил мою руку. Я все еще не произнесла ни слова, казалось, в горле что-то застряло, и я не находила в себе сил для ответа. Я понимала, что поступила неправильно, что он не должен был узнать о чем-то подобном от кого-то другого. Мне удалось взять себя в руки посреди моря сомнений и чувства вины, захлестнувшего меня.

– Может, поговорим об этом в другой раз? – попросила я.

– Конечно, давайте наслаждаться ужином. – Ханс посмотрел на Акселя. – Что ты думаешь о вишисуазе?

– Вкусно, – резко ответил он, и, думаю, не только я заметила жесткие нотки в его голосе, но остальные гости решили не обращать на это внимания.

Остаток вечера был сплошной чередой любопытных историй, а я молчала, кивая и пытаясь выглядеть воодушевленной. Когда пришло время уходить и мы встали, я отлучилась в туалет, прежде чем забрать свое пальто. Я немного задержалась, чтобы вымыть руки и посмотреть на себя в овальное зеркало, стоившее, должно быть, целое состояние; я размышляла о том, кто эта девушка в отражении, а в голове крутились слова Скарлетт: «Она хороша и может создать большое произведение…» Это был комплимент и одновременно небольшой укол, горько-сладкий.

Я еще не успела попрощаться со всеми, как Аксель уже вошел в лифт. Он придержал дверь и нажал на кнопку первого этажа, даже не взглянув на меня. Я хотела что-то сказать, хотела, чтобы он меня понял, но не знала что: я сама не понимала, о чем думаю.

Мы шли молча. Было холодно.

– Прости, что не сказала раньше, – проговорила я, набравшись смелости. – Но я просто не знала… не нашла подходящего момента…

– «Подходящего момента»? Черт, Лея, мы живем вместе.

Аксель остановился посреди какой-то улицы и приложил руку к шее, нервно фыркнув. Я видела, как он задержал дыхание, перед тем как посмотреть на меня.

– Расскажи сейчас. Расскажи мне, что она сказала.

Я сглотнула и неловко облизнула губы.

– Что мне не нужно уезжать по окончании гранта. Она предложила остаться еще на некоторое время, если я захочу и дальше работать с ними, потому что могла бы прославиться.

– И ты этого хочешь?

Это был последний вопрос, который мне хотелось от него услышать, и в то же время самый необходимый, такой, который был важнее всего и на который я все еще не знала ответа.

– Я не знаю… – прошептала я.

Аксель потер лицо, ошеломленный.

– Ну, сообщи мне, когда узнаешь, потому что, черт возьми, мы должны были быть в этом вместе. И я здесь, Лея, на другом краю света с тобой. Я заслуживаю знать.

Он начал идти, но мои слова остановили его.

– Я не хотела просить тебя жертвовать собой ради меня!

– Ты шутишь? Я не уеду отсюда без тебя.

Моя нижняя губа задрожала, и я обняла его, обняла эти слова и все, что они заключали в себе, надеясь, что Аксель не отшатнется. И он не отшатнулся. Его руки обхватили меня, укрывая от холода, а потом я затихла, почувствовав его губы на своем виске, мягкие и знакомые.

101. Аксель

Пару дней я много курил и думал, и это совсем не помогало от головной боли. Как и нервы. И как бы она ни пыталась притвориться, что это не так, я знал, что ситуация неправильная. Что для Леи ненормально запираться в студии на долгие часы, чтобы писать картины, которые, на мой взгляд, даже не были похожи на ее. Что у нее осталось мало времени на принятие решения. И что меня расстраивало, так это то, что я не понимал ее.

Но я не мог сказать ей, что думаю на самом деле, не хотел спорить и боялся, что подобное вобьет клин между нами. И в каком-то странном смысле я снова был трусом, только уже наоборот: не потому, что хотел отдалить ее от себя, а потому, что не хотел потерять.

Я закурил очередную сигарету как раз в тот момент, когда она вышла из студии. Я наблюдал, как она с отрешенным выражением лица спускается по лестнице, и думал, что должен что-то сделать, что-то изменить.

– Одевайся, пойдем прогуляемся.

– Сейчас? Я устала, – простонала она.

– Пойдем, ты упускаешь город.

Лея сомневалась, но знала, что я прав, так что через десять минут она была готова и мы вместе вышли из квартиры. Уже стемнело. Мы поехали на метро, и вскоре она, похоже, забыла о демонах, которых оставила в студии, и снова улыбалась любой глупости, произнесенной нами, или, слыша, как люди общаются по-французски, пыталась угадать, что же они говорят друг другу.

– Я спрятал тело в морозильной камере в подвале, – сказал я, воспроизводя диалог между мужчиной, который сидел напротив, и женщиной рядом с ним.

– К гороху и индейке? Отлично, ты испортил рождественский ужин, – подхватила Лея, сдерживая смех, в то время как женщина, которую она имитировала, нахмурилась, словно была искренне раздосадована, обнаружив труп рядом с едой.

– Вот дерьмо, это же наша остановка! – Я подскочил и потянул ее за собой, чтобы успеть выбежать как раз перед закрытием дверей.

Мы расслабились, выбравшись на улицу. Эйфелева башня ярко сияла под темным небом, и мы молча приближались к ней, наслаждаясь прогулкой. Остановившись возле маленькой карусели под башней, я наклонился, чтобы медленно поцеловать Лею и заправить тонкий шарф, который она носила вечерами, когда холодало.

Лея уставилась на меня так пристально, что мне стало не по себе.

– Что такое, о чем ты думаешь?

– О том, что, когда я с тобой, все хорошо.

– А когда мы не вместе? – спросил я.

– Тогда я не уверена.

Я глубоко вздохнул, потому что не знал, что ей ответить, но мне это не нравилось: это означало, что что-то не в порядке. Вокруг было мало людей, когда я взял ее за руку и повел на карусель, которая в этот час уже не работала. Лея села на одну из маленьких лошадок и улыбнулась мне так, что у меня перехватило дыхание. Она прижалась щекой к голове животного, и я зарылся пальцами в ее короткие волосы.

– Я хочу, чтобы ты поговорила со мной. Чтобы объяснила, что не так, и я смог бы тебе помочь. Это то, ради чего все это затевалось, Лея, пройти через все вместе…

– Это одна из проблем, – призналась она шепотом.

– Какая? – Я заправил прядь волос ей за ухо.

– То, что у меня много сомнений, я не знаю, что я чувствую и почему со мной это происходит. Я думала, что мне все равно, что другие люди скажут о моих картинах, а мне не все равно. Я считала, что я выше всего этого, а оказалось, что нет. Я чувствую, что это тяготит меня и останавливает, но в то же время я не могу отступить, как будто мне нужно доказать, что я могу это сделать, что у меня это хорошо получается…

Я пытался игнорировать тот факт, что мне было чуть ли не больнее, чем ей: знать, что она чувствует себя так, и не иметь возможности что-то с этим сделать, потому что я был не совсем тем, на кого стоило бы равняться.

– А какое это имеет отношение к нам?

– Ну, я не хочу нуждаться в тебе, как много лет назад, Аксель, и не хочу втягивать тебя в свой хаос или позволять ему влиять на нас. Но ты здесь ради меня, и это… это не такая уж мелочь, которую можно упустить, принимая решение.

– Я соглашусь с любым твоим решением.

– В этом-то и проблема, – грустно ответила она.

Я сдержанно вздохнул и поцеловал ее: мне казалось, будто, что бы она ни сказала, мы зашли в тупик и этой ночью уже ничего бы не исправили. Этой ночью… Я ведь и правда намеревался просто прогуляться с ней и помочь ей проветрить голову, чтобы она перестала думать о работе.

– Иди сюда, будем как два туриста.

Я прошел к Эйфелевой башне и дождался на середине эспланады, пока она подойдет. Достал телефон и попытался сфотографировать нас, а потом, смеясь, схватил Лею и немного приподнял ее, чтобы мы оба были в кадре. Потом мы гуляли по берегу Сены, наслаждаясь тишиной ночи и оставляя по правую руку знаменитый памятник архитектуры. Лея забралась на каменный бордюр тротуара, а я обнял ее и целовал, пока не устал.

– Куда хочешь, чтобы мы пошли?

– Куда угодно. Или никуда, – улыбнулся я ей в губы. – Ты знаешь, как переводится слово flâneur? Это искусство неспешно прогуливаться по улицам Парижа, без цели, без маршрута. Сегодня вечером мы должны быть двумя flâneurs, – сказал я, смеясь.

– Мне нравится, как это звучит.

Так мы и поступили, гуляли, пока раннее утро не застало нас врасплох. Мы бродили по безымянным улицам и закоулкам, где, вероятно, никогда больше не пройдем, пока не добрались до дома и не оказались в постели. Я положил ее на живот и жестко вошел в нее, целуя родинки на ее спине, погружаясь в нее, а ее пальцы вцепились в простыню, потом разжались, и ее стоны увлекли меня за собой. Потом мы тихо обнимались в полумраке комнаты, пока сон не победил желание изучать друг друга.

102. Лея

Скарлетт достала из шкафа платье и протянула его мне.

– Это тебе подойдет, хотя было бы гораздо проще пройтись по магазинам. Ты слишком упряма: как сказали бы французы, têtue. Теперь ты знаешь, что это значит, если кто-то тебе это говорит, – решительно заявила она. – У тебя есть туфли?

Я кивнула, и Скарлетт устало вздохнула. Она пригласила нас на вечеринку в тот же отель, где жила сама, но первым моим побуждением было отказаться от предложения, так как, во-первых, я знала, что Аксель будет против, а во-вторых, мне нечего было надеть. Когда она спросила меня, какие у меня причины для оправданий, единственное, что я смогла вспомнить, – это последнее. Она настаивала на том, чтобы мы вместе отправились на шопинг, но я отказалась. Отказаться от предложенного ею платья оказалось невозможно. Скарлетт была настолько убедительна и настойчива, когда решалась на что-то, что я не представляла, как ее мужу удавалось сохранять хоть какую-то независимость рядом с ней.

Я окинула взглядом огромный люкс, где мы находились. Там была своя гостиная, два туалета и гардеробная. Он был больше похож на небольшую квартиру, чем на гостиничный номер. Скарлетт кивнула мне, приглашая присесть на диван.

– Я закажу кофе, – сказала она, после чего позвонила в обслуживание номеров. Затем она посмотрела на меня. – Ты подумала над моим предложением?

– Пока что еще думаю, – нервно ответила я.

– Если ты беспокоишься о своем агенте Акселе, помни, что он всего лишь посредник и что на самом деле ты подписала контракт с Хансом, а не с ним. Часто можно перепутать роли, но единственное, что имеет значение, – это работа, которую ты проделываешь для своей галереи, и, к счастью, у Ханса не один такой агент.

– Не в нем проблема, – ответила я.

Мне не нравилось, что она вовлекает его в мое решение. Я не хотела, чтобы Аксель был в этом замешан.

Раздался звонок, и Скарлетт встала, чтобы открыть дверь и впустить официанта. Тот разлил кофе и ушел, и она тут же возобновила разговор.

– Не думай, что я делаю такие предложения всем молодым художницам. Раз ты здесь, то лишь потому, что я действительно вижу в тебе нечто большее, нечто великое. Но прежде чем ты пойдешь по новому пути, ты должна быть готова соблюдать определенные правила.

– А что именно я должна делать?

– Подожди здесь. – Она подошла к столу, достала из ящика толстую темную папку и положила ее на стол. Отпив кофе, как всегда спокойно и собранно, она открыла папку. – Вот чего сейчас требует рынок.

Это были фотографии картин. Большинство из них были написаны свободными мазками, без особого контраста и деталей. Они напомнили ту работу, которую Скарлетт с гордостью показывала мне, когда мы встретились на открытии. К счастью, в тот день я не сказала ей, что на самом деле думаю об этой картине: что ей не хватает души и эмоций. Я отогнала это воспоминание, и вдруг меня осенило, что я уже создавала нечто подобное раньше, особенно когда просто увлекалась цветами и искала быстрой разрядки. Я подумала, что не так уж сложно повторить то, что уже было мне знакомо.

– Может быть… может быть, я смогу это сделать.

– Может быть? Нет. Я уверена, что ты сможешь. Если бы я думала иначе, Лея… у меня есть много других художников, которые ждут такого шанса. Но я хочу, чтобы это была ты.

Мне было в равной степени приятно и неприятно от того, что я почувствовала от ее слов: удовлетворение и беспокойство, гордость и тревогу.

Все смешалось.

– Но я не уверена, будет ли время…

– Что это значит в твоем случае – остаться еще на пару недель? Ты же понимаешь, что проблем с жильем у Ханса нет.

Я нерешительно прикусила нижнюю губу.

Аксель готовил еду, когда я вернулась, и пахло так вкусно, что у меня сразу заурчало в животе. Я вошла на кухню и встала на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ. Сверху доносилась тихая музыка; и я поняла, что он включил проигрыватель.

– Как все прошло? Хорошо?

– Да. Смотри. – Я подняла принесенную сумку и достала платье из очень тонкой ткани цвета шампань, с открытой спиной. – Тебе нравится?

– Мне нравится, когда ты голая.

– Аксель… – возмутилась я, улыбаясь.

– Ладно, ничего страшного, я тоже буду иногда надевать бикини.

Я рассмеялась, и он посмотрел на платье.

– Уверен, ты будешь выглядеть потрясающе.

– Ты отнес свой костюм в чистку?

– Нет, а надо было?

– Да, но это не важно, есть еще несколько дней.

Я быстро приняла душ, а когда вышла, то маленький обеденный стол уже был накрыт, а ужин подан. Аксель открыл бутылку вина и сел на ковер на полу. Я устроилась рядом с ним, и это было идеально. С ним я чувствовала себя как много лет назад, внутри пузыря, который мы когда-то создали в его доме; только мы вдвоем, и этого будто достаточно. Все остальное лишь приносило проблемы.

Мы не слишком много разговаривали за ужином, хотя время от времени Аксель подбивал меня угадывать ингредиенты в каждом блюде, которое я пробовала. У меня не самый изысканный вкус, поэтому угадывала я далеко не всё, но мне нравилось, когда он в подробностях описывал рецепты.

Когда мы закончили, я отнесла посуду на кухню.

Вернувшись, взяла бокал вина и села рядом с Акселем. Сделала глоток. Потом еще один. Аксель поднял бровь, взглянув на меня.

– Выкладывай уже все, что собираешься, иначе ты в конце концов напьешься.

– Все сложно… – перевела я дыхание. – Я пообещала Скарлетт, что подумаю, но не уверена, что это настолько кошмарная идея – остаться здесь еще на пару недель.

– Для такой работы?

Я кивнула, и Аксель вздохнул, допивая оставшееся вино. На мгновение я подумала, что если он скажет, что уезжает, то я… тоже уеду. И эта мысль испугала меня. Словно стрела пронзила меня, и я хотела ее выдернуть. Потому что поняла, что все еще боюсь делать что-то одна, что мне всегда нужен кто-то рядом.

– Ну, тогда больше не о чем говорить. Мы остаемся.

Он поцеловал меня, и я облегченно выдохнула.

Но еще ощутила горькое чувство внутри. То, которое возникает, когда ты понимаешь, что ты слабее, чем думала, что внутри тебя есть что-то, что продолжает подводить. Я вспомнила слова, сказанные Акселем несколько недель назад на вершине Монмартра во время нашего первого свидания: «Это как если бы ты сначала посмотрел в зеркало, в котором при свете ты выглядишь фантастически, и позволил бы этому нереальному образу ослепить тебя».

103. Аксель

Оливер ответил с третьего гудка, и у меня перехватило дыхание.

– Нам нужно поговорить, – пробормотал я.

– С Леей все в порядке? – спросил он обеспокоенно.

– Не знаю, наверное, да. Мне бы хотелось так думать. Ты говорил с ней в последнее время? Она сказала, что хочет, чтобы мы остались здесь еще на несколько недель?

– Нет, черт возьми, она ничего не говорила.

Я ввел его в курс последних событий. Рассказал о Скарлетт, которой доверял меньше всего; вся эта история казалась мне пустой, красивой оберткой, ослепительной лишь первые пять минут. Но Лея теряла голову каждый раз, когда эта женщина открывала рот. А еще дело было в ней самой, в тех ее чертах, что проявились за эти недели: эго, самолюбие.

– Не понимаю. Это на нее не похоже.

– Меня беспокоит то, что она не знает, чего хочет, – объяснил я. – Я бы понял, если бы она сказала мне, что она давно искала это, что она хочет такого будущего, но она понятия не имеет, что ищет, и это… опасно.

Я закурил, продолжая думать об этом. Мне хотелось понять ее, но я не понимал. А ведь именно в этом и смысл, да? В понимании, в том, чтобы поставить себя на место человека, с которым хочешь разделить свою жизнь.

– Ну, позволь ей упасть, – ответил Оливер.

– Чего, прости? Какого хера?..

– Возвращайся домой. Поверь, мне потребовались годы, чтобы принять, что она не ребенок и что я не могу контролировать ее так, как мне хочется. Когда я оставил ее в Брисбене после всего, что произошло с тобой… Клянусь, я несколько месяцев параноил, считая, что это моя ответственность, и чувствовал себя дерьмом из-за того, что оставил ее одну, хотя знал, что ей было ужасно плохо и она каждую ночь плакала во сне.

– Черт, Оливер, не напоминай мне.

– Да я не поэтому говорю. Если она хочет остаться в Париже, пусть так и сделает. Пусть сама принимает решение.

– Ты не понимаешь. – Я сделал еще одну глубокую затяжку.

– Попробуй объяснить.

– Мы вместе. И я больше не оставлю ее.

Наступила тишина, а потом он разразился смехом:

– Никогда не думал, что буду рад услышать что-то подобное.

– Что за дерьмо ты там куришь? Поделись.

– Может, когда ты вернешься и мы куда-нибудь сходим, – пошутил он, но тут же стал серьезным. – А что касается Леи… Я постараюсь поговорить с ней. Забавно, да? Мой отец всегда беспокоился об обратном. Он боялся, что она настолько сосредоточится на живописи, что не захочет даже ступить на арт-рынок или расстаться со своими картинами, продав их. В тот день, когда случилась авария… они собирались в галерею в Брисбене, и он несколько дней ее уговаривал. А теперь, смотри-ка.

Я потушил сигарету, все еще будучи задумчив и беспокоен.

– Да брось, не говори с ней. Я об этом позабочусь, не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

– Ладно. Как ты там, в порядке? – спросил он.

– Я в порядке, не считая того, что у меня возникло желание положить твою сестру в чемодан, сесть на первый же самолет и вернуться домой, к нашей жизни. После стольких лет, после стольких проблем… у меня такое ощущение, что сейчас мы как никогда далеки от места, где должны быть.

104. Аксель

– Ты веришь в судьбу, Лея?

– Зависит… – задумчиво вздохнула она.

– От чего? – Я пристально посмотрела на нее.

– От того, какой день. Иногда да, иногда нет.

– И от того, суждено ли нам быть вместе?

– Ты правда об этом думаешь? – Лея засмеялась.

– Может быть, некоторые вещи мы не можем выбрать, потому что они выбирают нас.

– Это звучит мило, – улыбнулась она мне. – Я так люблю это. Часами лежать с тобой в постели и просто разговаривать. Или наблюдать за тобой. Или прикасаться к тебе.

– Вот про прикосновения мне интересно. Давай-ка подробнее, – прошептал я.

Она рассмеялась и обхватила меня руками.

105. Аксель

Правда в том, что она выглядела прекрасно в этом платье, оставлявшем открытой всю спину, хотя я только и думал о том, чтобы сорвать его, что было непросто, учитывая десятки людей вокруг нас, болтающих и смеющихся. Я ел и пил, пытаясь хоть как-то пережить эту вечеринку, но давалось мне это с трудом. Во-первых, потому, что я все время думал о том, как было бы здорово, если бы мы с Леей были дома, в нашем настоящем доме, лежали на террасе и смотрели на звезды, возможно, планируя посетить какую-нибудь простенькую ярмарку искусств в следующие выходные или подготовить что-нибудь для галереи в городе. А во-вторых, потому, что я понял, что, вероятно, все это время ошибался. Может быть, Лея хотела именно вот этого. Вдруг ей нужны были такие вечера, как этот, среди незнакомых людей с фальшивыми улыбками.

Я посмотрел на нее. Казалось, она в своей тарелке. Вернее, так бы я сказал, если бы не знал ее настолько хорошо и не чувствовал скованность ее осанки, напряжение, которое она будто бы несла на плечах, и нервозность, охватившую ее, как только она поздоровалась со Скарлетт, словно подавляющее присутствие этой женщины заставляло ее чувствовать себя неполноценной или ошеломляло.

Я немного отстал от них, пока они болтали.

Я обернулся вокруг себя, разглядывая гостей, завернутых в свои наряды, как рождественские подарки в праздничную упаковку. Лишь морок, все на этой вечеринке как будто было сделано из папье-маше и сверкало полным отсутствием подлинности. Они казались нереальными, потому что каждый раз, когда я смотрел на этих людей, я видел лишь пустые оболочки. И я не хотел, чтобы Лея была среди них. Да, были исключения, как и везде, но меня подавляли атмосфера, видимость интереса, светские беседы. Целых полчаса я слушал, как группа гостей обсуждала, вернулся ли в моду сиреневый цвет, и мне уже казалось, что моя голова вот-вот взорвется.

Я взял напиток и вышел из комнаты. Шум остался позади, как только я начал подниматься по лестнице отеля на верхний этаж. Я добрался до крыши.

Ветер был прохладным, но приятным. Я сделал глубокий вдох. После неспешно закурил, размышляя о жизни, что вибрировала там, внизу, пока я присутствовал на вечеринке, где не смог найти себя. Мне было страшно думать, что проблема крылась именно в том, что мы с ней искали разные вещи, и это после того, насколько тяжело нам было снова сойтись…

Я почувствовал ее у себя за спиной. Повернул голову.

– Что ты здесь делаешь? – Я сделал затяжку.

– Видела, как ты уходил.

– Так ты не могла отвести от меня глаз, – пошутил я, подняв бровь, когда она оперлась руками о крыльцо. – В следующий раз скажи мне, и я тебя не покину.

Она застенчиво улыбнулась, но даже моя попытка растопить лед не могла скрыть дымку, нависшую над этой ночью. Париж был у наших ног, а я чувствовал себя прямо противоположно: будто это мы были на подступах к городу, рыская по тупикам в поисках выхода.

– Ненавижу, когда ты такой. Вот бы все было проще.

– Да все и так просто. И я в порядке, – солгал я. – Иди сюда.

Я обнял ее, положив подбородок ей на плечо, и она вздохнула.

– Я чувствую себя как никогда потерянной как раз в тот момент, когда вроде бы должна себя найти. Порой мне хотелось бы никогда не приезжать в Париж.

– Не говори так. А как же все хорошее? – Я положил руку ей на талию и погладил кожу, обнаженную вырезом платья. – Когда мы сядем в самолет и прилетим домой, я запру нас в доме на несколько дней. Можно будет выйти пару раз, если будут хорошие волны или закончится еда, но не больше. Все остальное время – только ты, я и моя кровать. Наша кровать, – добавил я в конце, потому что так звучало лучше.

Я увидел, как она улыбнулась, и нежно куснул ее за щеку, скользнув рукой еще ниже и просунув ее между ее ног. Я думал, что она будет противиться, но она просто выгнулась дугой, и я прошептал ей, чтобы она расслабилась и позволила мне немного поиграть, потому что это казалось лучшим планом в мире – игнорировать тот факт, что всего в нескольких этажах отсюда вечеринка, на которой я быть не хотел. И мне захотелось, чтобы она чувствовала себя точно так же.

Май. (Весна. Париж)

106. Лея

Я сделала пару шагов назад, чтобы получше рассмотреть почти завершенную работу. Вечерний свет проникал в студию и освещал холст, полный холодных, отстраненных мазков, как и просила меня Скарлетт. Я была довольна, ведь у меня все получилось. Вот доказательство того, что я могу достичь всего задуманного, и я почувствовала странное удовлетворение, когда начала чистить кисти.

В студию вошел Аксель. Он посмотрел на картину.

– Что ты об этом думаешь? – спросила я.

– Мне нравится. – Он солгал, я видела это по его глазам.

Я старалась не придавать значения тому, что меня задело, что он не был в восторге, как я надеялась. Мне никогда не было так важно, нравлюсь я кому-то или не нравлюсь, я никогда не чувствовала себя такой открытой, такой уязвимой и слабой, но будто с каждой новой картиной я открывала себя все больше и больше, так что любой мог видеть мои кости сквозь кожу.

Дилемма заключалась в том, что я не могла остановиться и не хотела поворачивать назад. Я боялась снова броситься в объятия Акселя, как тогда, когда я потеряла родителей и была вынуждена цепляться за него, чтобы спастись. Я была благодарна ему за это, буду благодарна до конца жизни, но мне нужно было научиться держать себя в руках, прежде чем я окажусь в объятиях другого человека и буду умолять посадить меня на ближайший самолет. У меня было ощущение, что Париж дает мне определенную независимость вдали от всего, что я знала, словно это новое начало.

Аксель поставил виниловую пластинку и подошел ко мне, напевая и дурачась, когда заиграла песня All you need is love. Я рассмеялась и взяла его руку, когда он захотел потанцевать, и вот среди поцелуев, смеха и щекотки мы оказались на деревянном полу студии, задыхаясь и весело глядя друг на друга.

– Ты чокнутый, – прошептала я.

– Как и ты.

Он лег на меня и сцепил мои руки над головой. Я выгнулась навстречу ему, но он слегка отодвинулся, и его губы коснулись моих с такой мягкой лаской, что это едва ли можно было назвать поцелуем. Он облизнул губы, когда отстранился, и этот жест показался мне настолько эротичным, что я почти начала умолять его поскорее раздеть меня.

– Я хочу кое-что знать, – пробормотал он. – То, что ты сказала в ночь нашего первого поцелуя, что больше не считаешь любовь идиллией, ты все еще веришь в это?

– Нет, но все же думаю, что теперь она иная.

– Лучше или хуже? – настаивал он.

– Лучше. Более человечная.

– Ты имеешь в виду с большим количеством ошибок?

– Нечто вроде этого, – улыбнулась я, потому что мне нравилось, что мы понимаем друг друга; я бы хотела, чтобы так было со всем остальным, но, конечно, это невозможно, раз я даже сама себя не понимаю. – Теперь я думаю, что любовь более упряма, более реальна, но и в ней есть свои горькие стороны. Нет ничего идеального. Совершенство не вызывало бы такой зависимости.

– Так я вызываю зависимость?

Я улыбнулась и укусила его за нижнюю губу, стянула футболку через голову. Потом я вспомнила, что уже давно не видела его все время босым и одетым только в плавки и соскучилась по тому беззаботному выражению лица, которого давно не было на его лице. Я подумала, что если бы нарисовала его, то уже не помнила бы точных нюансов, но вместо того чтобы попытаться спасти то немногое, что осталось в моей памяти, я отогнала образ прочь, похоронила его, зарывшись пальцами в голую кожу спины Акселя, чувствуя, как он входит в меня, упираясь в мои бедра, а затем отрывается, чтобы войти еще сильнее и жестче, пока наконец не достигает пика со стоном, затерявшимся в поцелуе.

Мы остались в объятиях, поглощенные моментом. Его руки нежно скользили по моим щекам, будто обрамляя мое лицо и пытаясь создать живую картину. В горле у меня все еще было сухо, когда я заговорила:

– Что бы ты сделал, если бы тебе пришлось нарисовать меня?

Аксель смотрел на меня в течение секунды, вместившей вечность, а затем встал и надел трусы и джинсы, хотя не потрудился их застегнуть. Все еще лежа на полу, я приподнялась на локтях, чтобы посмотреть, что он делает, и с удивлением обнаружила, что он ищет среди художественных принадлежностей какие-нибудь акриловые краски.

Он опустился на колени между моих ног.

– Не двигайся, – попросил он, в его голосе была хрипотца.

– Ты правда будешь это делать? Писать картину?

– Что-нибудь… что-нибудь небольшое… – Он отвернулся. – Это была первая мысль, которая пришла мне в голову. Постарайся вести себя тихо.

Я затаила дыхание, когда Аксель наполнил тонкую кисть голубой краской и прижал мою руку к полу рядом с собой. Он перевернул ее, обнажив мою ладонь, и провел кончиками пальцев по запястью, где бьется пульс. Затем он провел кистью по моей коже, и лишь когда он продвинулся на несколько сантиметров, я поняла, что он следует за контурами моих вен, отыскивая их под бледной кожей и проводя кистью по всему предплечью.

Я не шевелилась, хотя не могла не вздрогнуть, когда он провел по той же линии теперь уже красной краской, при этом смешивая их, ведя кисть до плеча, ключицы и спускаясь ниже.

Он отбросил кисть в сторону и вымазал руки красной краской. И тут зазвучали первые аккорды Yellow submarine, шум моря на заднем плане, голос, произносящий эти детские слова о городах, где мы рождаемся, о человеке, который говорит с морем, о желтых подводных лодках…

– Знаешь, что сердце на самом деле находится в центре грудной клетки? Дело в том, что его вершина направлена влево, и говорят, что с этой стороны его лучше слышно. Но твое – вот здесь. – Пальцы, испачканные краской, нарисовали коническую форму сердца так тонко, что мне захотелось плакать, и я не знала почему. – А я обожаю чувствовать, как оно бьется о мою кожу, и думать, что оно немного и мое тоже.

В тот день, когда мы рисовали друг друга, я поняла, что бывают слова, которые суть поцелуи, и взгляды, которые суть слова. С Акселем всегда было так. Иногда он говорил со мной, и я чувствовала это кожей, иногда он смотрел на меня, и я почти слышала, о чем он думает, а иногда… он целовал меня, не целуя. Как в тот день, когда он нарисовал одно сердце поверх другого, проследовав за бешеным биением в моих сосудах.

107. Аксель

Мы уже дремали на диване, когда зазвонил ее телефон и Лея встала, чтобы ответить, подавляя зевоту. Я зарылся головой в подушки, по крайней мере, пока она не вернулась, подпрыгивая, крича и набрасываясь на меня.

Я медленно приподнялся, все еще сонный.

– Картина продана, Аксель! Она продана! Я передала ее пару дней назад, а у нее уже есть владелец. Представляешь? Они даже не смогут повесить ее на следующей выставке, но Скарлетт говорит, что лучшей вести и быть не может, так что…

– Картина, которую она заказала у тебя? – спросил я.

– Конечно, какая еще?

– Не знаю, у них все еще есть картина «Париж тает».

Лея нахмурилась, как будто ей не понравилось название, которое я только что дал картине, потому что не помнил, чтобы она ее как-нибудь называла.

– И она, видимо, останется у них навсегда.

– Почему ты так говоришь?

– Она никогда не продастся.

Я последовал за ней, когда она прошла на кухню и поставила чайник, чтобы заварить чаю. Я прижал ее к стойке, потому что чувствовал необходимость постоянно прикасаться к ней, а также потому что хотел получить честный и ясный ответ на вопрос, который собирался задать:

– Так, ну вот ты и сделала это, ты получила то, что хотела, значит ли это, что мы теперь вернемся в Байрон-Бей?

Она бросила на меня взгляд, который разбил мне сердце.

– Да черт побери, Лея!

Я выпустил ее из рук. Закрыл глаза и попытался успокоиться. Но не мог. Я потушил огонь.

– Скарлетт говорит, было бы глупо уезжать сейчас, после того что только что произошло, потому что даже она такого не ожидала. Я не говорю о долгом сроке, но, может быть, несколько недель, чтобы посмотреть, как все это будет развиваться?

– «Посмотреть, как все будет развиваться»? Зачем?

– Чтобы принять решение. Я не знаю! – Она обхватила голову руками и расстроенно посмотрела на меня.

– Бред какой-то. Чего ты хочешь?

– Я хочу делать дела. Хочу быть лучше!

– Лучше для кого? – отразил я.

– Для всех этих идиотов!

– Ты себя слышишь? Лея, черт возьми.

– Почему ты не можешь меня понять?

– Потому что ты сама себя не понимаешь! Если бы ты послушала себя, ты бы поняла, что то, что ты говоришь, не имеет ни малейшего смысла. Если они идиоты, почему тебя волнует, что они думают? Ты притворяешься, чтобы соответствовать тому, что они от тебя ожидают? В этом дело? Посмотри на меня.

– Я не хочу с тобой спорить… – простонала она.

Дерьмо. Я тоже не хотел с ней спорить, не хотел… но она все очень усложняла. Как будто я потерял перспективу или был в одном из тех трансовых состояний жизни, когда ты не можешь отличить действительно важное от неважного. Изнутри все порой выглядит размыто. Но снаружи все было так ясно, что больно было видеть ее в этой спирали сомнений и тоски.

Лея обняла меня. Но в тот день я впервые не смог ответить на ее объятия, потому что не узнавал ее. Потому что, по иронии судьбы, когда я наконец решил, что она у меня есть, что она моя, все оказалось совсем наоборот; она не была собой, она даже себе не принадлежала. Я не знал, кем она была.

108. Аксель

«Позволь ей упасть», – сказал мне Оливер.

Проблема была в том, что я не мог забыть наш разговор тем вечером в Байрон-Бей, когда мы бродили по улицам ранним утром и наконец сели на какие-то качели, чтобы поговорить, после чего она решила отправиться в это путешествие: она спросила меня, готов ли я отправиться в это путешествие. Она спросила меня, подхвачу ли я ее, если она упадет в Париже. И я пообещал ей, что всегда буду рядом.

109. Лея

Я чувствовала, что делаю что-то, хотя не была уверена, хорошо это что-то или плохо. Казалось, это лучше, чем ничего, это заполняло какую-то часть меня, о пустоте которой я раньше даже не подозревала. На одном из художественных сайтов была статья о дебюте пока еще неизвестных художников, которую венчала фотография одной из моих картин. Где-то к середине тех нескольких недель, что я провела взаперти в студии, я поняла, что мне все равно, признают меня или нет, для меня главное – мои работы. Чтобы они им нравились. Чтобы, увидев их, они с интересом повернули голову или чтобы Скарлетт удовлетворенно кивнула и улыбнулась. Мне необходимо было чувствовать, что они понимают, что я пытаюсь выразить. В каком-то смысле это было как отправить письмо в бутылке и скрестить пальцы, надеясь, что, когда оно пересечет открытое море, кто-то сможет распознать послание сквозь размазанные буквы.

Я работала с того момента, как вставала, до того, как ложилась спать. А когда ложилась спать, прижималась к теплому телу Акселя и старалась не обращать внимания на его хмурый взгляд, напряженные объятия и сгущающуюся тишину.

Я хотела поговорить с ним, но не знала как.

Хотела сказать ему, что не планирую оставаться в Париже навсегда, просто в тот момент чувствовала, что должна быть там, что, постаравшись, смогу найти то, что искала. Я хотела сказать ему об этом, а также о том, что ненавижу держать его при себе, наблюдать, как он с каждым днем гаснет, как он рассеянно курит, облокотившись о подоконник в гостиной и глядя на город, который, казалось, гудит в любое время суток. Я хотела… Хотела, чтобы все было по-другому.

Но часть меня не могла отделаться от мысли, что, уступив, уехав, не будучи уверенной в отъезде, я, по сути, снова возведу Акселя на пьедестал, в центр своего мира, готового вращаться вокруг него. И мне нравились наши отношения, это чувство, что мы находимся на одном уровне, наблюдая друг за другом, независимо от возраста или всего, через что мы прошли. Только мы. Чистые. Готовые написать ту историю, которую хотели прожить с самого начала.

110. Аксель

– Ты уверен, что хочешь пойти? – Лея с сомнением посмотрела на меня.

– Уверен. Это не будет настолько тяжко. Или будет. Но я потерплю.

Я поцеловал ее в лоб, пытаясь стереть хмурость, и мы вышли на улицу. Ночи становились теплее, и я наконец-то оставил куртку дома. Это принесло облегчение, став одной из тех маленьких побед, которые приблизили меня к моей прошлой жизни. Лея рассеянно кивнула, когда я рассказал ей об этом, и дальше держала меня за руку, пока мы шли к ресторану, где должен был пройти ужин, устроенный галереей для нескольких художников и друзей владельцев.

Мы пришли рано, так что сели в одном конце, напротив Скарлетт и Уильяма, которые встретили нас своим обычным снисходительным тоном, хотя Лея, похоже, ничего не заметила и только озорно улыбнулась. Ханс тоже не заставил себя долго ждать, и вскоре появились другие гости. К счастью, слева от меня сидел художник по имени Гаспар; он был одним из немногих интересных людей, с которыми я столкнулся за последние несколько месяцев, поэтому мне хотя бы не хотелось оглохнуть каждый раз, когда мы разговаривали. Так что я сосредоточился на общении с ним, несмотря на то что его английский был довольно простым, и старался сохранять лицо. Ситуация с Леей была напряженной в последние несколько дней, и я хотел показать ей, что, вопреки всему, мы будем двигаться дальше. Вместе.

Не знаю как, но в итоге я рассказал ему о Байрон-Бей.

– Кажется, это место совсем другое, – с интересом произнес Гаспар.

– Так и есть, – вмешался Ханс. – Оно вообще не похоже на это, там все работает по-другому. Тебе, наверное, понравилось бы.

– Я позвоню тебе, если когда-нибудь доберусь туда, – сказал Гаспар, глядя на меня.

«Это если я не буду здесь», – подумал я, но позволил этим словам затормозить на кончике языка. Я ковырял рататуй, слыша голоса гостей, и старался не обращать внимания на прямую, напряженную спину Леи. Воспоминание о ней – босой, лежащей на полу, улыбающейся, со спутанными волосами – накрыло меня; и я отложил вилку, чтобы сделать долгий глоток вина. Мне захотелось заказать чего-нибудь покрепче. Чего-нибудь, что могло бы меня немного обезболить.

– В наши дни рынок требует немедленной реакции, – заметила Скарлетт, когда несколько молодых художников с интересом посмотрели на нее. – Жаль, конечно, но продуктивность действительно востребована. Это не то, чего ищем мы, но это требование клиента, основы любого бизнеса. Все вращается вокруг него.

– Все так быстро меняется, – сказал один парень.

– Нужно приспосабливаться к обстоятельствам.

– Или изменить их, – беспомощно вмешался я.

Рядом со мной Лея сжала вилку.

– Как ты предлагаешь сделать что-то подобное?

– Я не предлагаю сделать это, – пояснил я. – И ты права, говоря, что клиент всегда в итоге оказывается главным, но я думаю, что иногда клиент не знает, чего он хочет, пока не увидит это. Речь о том, чтобы дать ему не просто то, что он ищет, но нечто большее; удивить его.

– Интересная точка зрения, – кивнул Ханс.

– Это то, что работает в галерее Байрон-Бей, но здесь все немного по-другому. У нас не так много простора для ошибок. – Скарлетт вздохнула и вытерла рот салфеткой. – Удивить клиента – значит пойти на риск.

– Риск должен быть одним из основных требований в этой работе, – сухо ответил я.

Разговор прервал официант, который расставил десерты, после чего принялся убирать пустые тарелки. Я был благодарен за эту передышку: сомневался, что смогу долго сдерживаться, не намекнув, что то, что она делает, ничего не стоит. Все еще размышляя, я взял в руки шукет[4], посыпанный сахаром, и сунул его в рот.

Я не был таким уж безумцем и идеалистом, чтобы не понимать точку зрения Скарлетт. И она отчасти была права, потому что иногда, как она говорила, рынок требует определенных вещей и ты вынужден соответствовать некому минимуму. Были художники с талантом, но без собственного стиля, которых требовалось направлять, чтобы они выдавали лучшее из того, на что способны. Но были и такие, как Лея, те, кто выплескивал свою индивидуальность на холст и не знал, как по-другому добиться хороших результатов, потому что все остальное было навязанным, невнятным, неаутентичным. Я считал, что художников такого типа нужно сопровождать в пути, но не подталкивать. Это были две очень разные концепции. Одно дело идти рядом с ними, помогать им совершенствоваться, шлифовать их сильные стороны. И совсем другое – стоять у них за спиной и постукивать по ней, указывая им путь.

Я был уверен, что оба подхода можно совместить и что они не исключают друг друга, просто необходимо изучать каждый случай индивидуально. Это требовало большей работы, да, потому что не все продаются одинаково, однако результат того стоил. Именно это мне больше всего нравилось в процессе, который я запустил в галерее Байрон-Бей: искать, находить, решать, где каждый художник мог реализоваться лучше всего, подчеркивать его особенности и пытаться исправить ошибки. Это, конечно, требовало времени. Исследования. Интереса. Гораздо проще было попросить их всех делать одно и то же, отбросив все остальное, но я не мог представить себе ничего более бессмысленного; и притом насколько же благодарное было дело – найти идеальную нишу для каждого и помочь им туда попасть. Я представил себе отвращение на лице Сэм, услышь все это она – она, которая в своей работе лелеяла и оберегала каждую мелочь.

Я выдержал остаток вечера благодаря двум бокалам, которые заказал после десерта. Когда Лея встала и начала прощаться с остальными, я с удовольствием ей подражал. Выйдя из ресторана, мы в тягостном молчании направились домой.

Она сразу же отправилась на кухню, достала из шкафа бутылку ликера и наполнила стакан. Я заметил, как дрожала ее рука, когда она сделала большой глоток. Она пристально посмотрела на меня, и напряжение вихрем кружилось около нас. Плотное. Удушающее. У меня было ощущение, что даже сделать вдох было рискованно.

– Ну да, ты же ничего не выпила за ужином. – Я взял у нее бутылку и глотнул прямо из горла. Облизнув губы, я посмотрел на нее. – Боялась, что подумают о тебе люди? В высшем обществе такое не приветствуется?

– Отвали. – Она моргнула. – Нет… Я не…

– Не извиняйся, – ответил я, доставая стакан.

Я пошел в сторону гостиной, и она последовала за мной. И дело было не в том, что я не хотел, чтобы она извинялась, потому что я был зол, а в том, что я действительно заслужил это. Я пытался контролировать ее, затянуть веревку, потому что, когда мы вместе шли по улице, мне захотелось встряхнуть ее за плечи, чтобы раз и навсегда разбудить.

– Я же говорила тебе не приходить на ужин.

– Как будто это бы что-то исправило, – чуть ли не выплюнул я.

Не знаю, было ли это из-за алкоголя, который лишил меня фильтров, или потому, что я устал от невозможности быть счастливым рядом с ней, оттого, что всегда находилась какая-то кочка на дороге, которая мешала нам двигаться дальше. Я сидел на полу в гостиной, пил и думал… думал обо всем, что мы упускаем, и обо всем времени, которое уже превратили в пыль. И когда эти мысли меня переполняли, я пил еще. Леи рядом не было, и казалось, так даже лучше, потому что да, быть может, это выпивка говорила за меня, но я впервые за всю свою жизнь не хотел ее видеть. Хотя бы несколько минут… несколько минут, чтобы снова стереть все плохое и вспомнить все хорошее, что мы пережили вместе.

«Позволь ей упасть».

Какое-то мгновение я смаковал эти слова Оливера, но потом покачал головой и рывком отогнал их, хотя последние недели не переставал мысленно повторять их.

Я допил то, что оставалось в бокале.

И почувствовал присутствие Леи позади себя. Я встал и повернулся к ней лицом, но замер. Она стояла передо мной голая, глядя на меня стеклянными глазами, и больше ничего, ничего между нами не было. Я затаил дыхание, вспоминая, как впервые увидел ее такой, в ту ночь, когда все началось, когда мы вернулись с Блюз-феста и я застал ее раздетой посреди моей гостиной; только тогда она была более юной и более невинной, более уязвимой и более моей, даже если я этого не знал.

Я подумал, что если бы мог вернуться в тот момент, я бы все сделал по-другому. В моем воображении мы бы никогда не дошли до такого положения, потому что я бы разъяснил Лее, как близок успех к неудаче, что это две улицы, которые часто пересекаются и имеют одно направление. В моем воображении я бы по-прежнему видел, как она рисует все, что чувствует, а я бы по-прежнему впитывал это и жил ее мазками. В моем воображении мы были бы вместе уже более трех лет, и она лежала бы обнаженной на песке на пляже, а не в парижской квартире с гулом машин и рокотом города.

– Ты ничего не скажешь? – прошептала она.

– Это… это не лучший момент…

Лея удивленно моргнула и бросила на меня обиженный взгляд.

– Ты отвергаешь меня? – подняла она голос. – Посмотри на меня, Аксель.

Я сглотнул, заставляя себя снова взглянуть ей в лицо, потому что это причиняло мне такую же боль, как и ей. Или даже больше, поскольку я как раз думал, что мы все еще находимся в той точке.

– Я не отвергаю тебя. Я отказываюсь трахать тебя так, будто ты какая-то случайная девица и это единственное, что я мог бы делать прямо сейчас.

Глаза Леи были влажными от ярости. Я быстро поймал ее руку, прежде чем она успела коснуться моего лица. Я держал ее запястье, стиснув зубы и заставив себя сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться. Затем отпустил ее.

– Тебе не следует пить, раз ты не можешь, блин, контролировать себя.

– Ты делаешь мне больно нарочно… – Ее голос был мучительным стоном, от которого у меня перехватило дыхание.

– Я не хочу причинять тебе боль. Ты делаешь больно себе, и я не понимаю почему. Я пытаюсь поставить себя на твое место, но это сложно, все сложнее и сложнее…

Лея взяла из ванной белое полотенце и завернулась в него, нерешительно покусывая нижнюю губу. Когда она посмотрела на меня, я увидел в ее глазах что-то новое, что-то, с чем еще не был знаком: гнев, ее внутреннюю борьбу, страх, эго.

– Может быть, для тебя это сложно, потому что ты никогда не пытался это сделать. Возможно, ты этого не знаешь, но мечты иногда требуют жертв. Не все дается легко, Аксель. Ты не получаешь дары просто так. Но, наверное, нет необходимости размышлять о подобном, когда ты можешь спрятать в шкафу все, что требует хоть каких-то усилий с твоей стороны.

Мое сердце забилось чаще.

– А как насчет того, чтобы быть верной себе, Лея?

– Что ты под этим подразумеваешь? – Она напряглась.

– То, что ты уже знаешь. Что ничего из этого не отражает тебя. Что это не то, чего ты хочешь.

– Да откуда ты знаешь? – Ухмылка скользнула по ее лицу. – Я устала от того, что ты говоришь мне, чего я хочу! Я устала от того, что ты принимаешь решения за меня! И это не первый раз, когда ты так делаешь, – выпалила она, и я понял, что она имела в виду ту ночь, когда я решил наше будущее, но это было другое, это… это не имело к нынешней ситуации никакого отношения. – Я чувствую себя марионеткой в твоих руках! И я знала, что, если ты останешься, ты сделаешь это, попытаешься дергать за ниточки.

Я бессознательно прижал руку к груди, потому что, черт, потому что это был… удар. Я сделал глубокий вдох, с трудом подбирая слова:

– Ты не понимаешь, что мое сердце разрывается, когда я наблюдаю, как ты становишься тем, кем ты не являешься?

– А разве ты не понимаешь, что я больше не знаю, кто я? Я прошла через столько фаз за последние несколько лет, что уже даже не нахожу себя, когда смотрюсь в зеркало! Тебе это помогает, Аксель?

– Нет, блин, нет же, мне это ни хрена не помогает!

Мы снова возвращались к одному и тому же, ходили по кругу, полному спутанных мыслей, из которого никак не могли выбраться. Я потер шею и пошел на кухню, чтобы допить то немногое, что оставалось в бутылке. Когда я вернулся в столовую, она сидела на полу, прислонившись спиной к стене. По ее щекам текли слезы, и она смотрела на свои голые ноги. Я сдержался, чтобы не упасть снова, не подойти и не обнять ее, не притвориться, что все в порядке. Поэтому я сел у стены рядом с ней, и наши взгляды сплелись в тишине ночи.

Не знаю, сколько мы так просидели. Просто смотрели друг на друга. Просто пытались понять, что происходит. Просто обращали молчание в боль, а боль в упрек.

Я был измотан, потому что чувствовал, что как бы ни старался, никогда не смогу исправить то, что натворил много лет назад, никогда не смогу вернуть нас в те дни звезд и музыки, по которым так скучал. Я не мог стереть те три года. Не мог заполнить несуществующими воспоминаниями те пустые места, которые Лея сейчас пыталась заполнить тем, чего, как я уже знал, было недостаточно.

– Мы не можем продолжать в том же духе.

– Я знаю, – ответил я.

Я потер лицо. Она всхлипнула.

– Я не могу продолжать в том же духе, – произнесла она. – Не с тобой здесь.

– Что ты пытаешься мне сказать?

Она шмыгнула носом и посмотрела на меня.

– Что, если ты любишь меня, ты уедешь.

Моей первой мыслью было, что я неправильно ее понял, потому что она не могла сказать мне это вот так, после всего, через что мы прошли, после всех преград, которые мы преодолели, после всего времени, всей боли.

– Ты же несерьезно, Лея. Не играй с этим.

– Мне нужно, чтобы ты вернулся домой, Аксель. – Ее щеки были мокрыми, а глаза полны слез, но я… я умирал в тот момент, пытаясь понять, что происходит. – Мне нужно… найти себя. Разобраться, чего я хочу. Я не могу быть с тобой вот так: тащить тебя через все это, причинять тебе боль. И не могу требовать, чтобы ты стоял в стороне и не высказывал своего мнения, потому что очевидно, что ты так не сделаешь.

У меня в груди была дыра.

– Ты действительно хочешь все разрушить?

– Я просто прошу немного времени.

– Ну так, блин, не проси меня об этом! – Я встал, злясь и тяжело дыша, потому что видел, как все рушится без причины. – Просто обдумай всё и прими решение! Это не так сложно. Это не может быть так сложно.

– Аксель… – Она умоляюще посмотрела на меня.

– Нет, черт возьми, нет. Я не собираюсь смываться и оставлять тебя здесь одну.

– Мне нужно, чтобы ты это сделал. Я больше не ребенок. Я хочу принимать собственные решения без Оливера, без кого-либо, без тебя. У меня такое чувство, что я всю жизнь завишу от других. У меня есть это ощущение, и я не могу избавиться от него. И я хочу доказать себе, что могу…

– Доказать себе или доказать им? – уточнил я.

Лея посмотрела на меня так, будто я только что сломал ее, и я почувствовал себя дерьмом, поэтому опустился на колени рядом с ней и обнял ее, хотя она пыталась заставить меня отпустить ее, я обнял ее так сильно, что она сделала то же самое и прижалась ко мне, плача в мою грудь в течение, казалось, вечности. Я спрятал лицо у нее на шее и дышал ею.

– Ты знаешь, о чем ты меня просишь, милая? – прошептал я ей на ухо, мое сердце колотилось. – Ты просишь меня снова стать трусом и оставить тебя здесь, отстраниться, когда я обещал тебе, что не дам тебе упасть. Ты требуешь от меня слишком многого, Лея.

– Ты сказал, что сделаешь для меня все что угодно.

– Черт, Лея, что угодно, но только не подвести тебя снова и не чувствовать себя так, как чувствовал тогда. И я знаю, что облажался и что виноват в том, что все пошло прахом; наверное, поэтому я никогда не рассказывал тебе, каково мне было, потому что чувствовал, что не имею на это права. Что я жалел об этом каждый гребаный день, что я тысячу раз представлял, как бы все было сейчас, если бы я принял другое решение, что я не хотел, чтобы какой-нибудь гребаный парень прикасался к тебе, и что я умирал от мысли, что сам же попросил тебя встречаться с другими людьми. Ты не понимаешь… ты не понимаешь, как это больно – отказаться от того, что ты так сильно любишь, потому что ты больше ни на что не способен.

Она заговорила прерывающимся голосом и отодвинулась, чтобы посмотреть на меня:

– Вот в чем проблема, Аксель. В том, что мы не понимаем друг друга.

– Мы в кои-то веки с тобой соглашаемся.

Лея разорвала зрительный контакт, встав и прижав полотенце к груди. Ее глаза покраснели, а взъерошенные волосы задевали голые плечи. Она наклонила голову и, пробормотав, что собирается одеться, вышла из столовой. Я услышал, как закрылась дверь ее спальни. Боже. Я ненавидел… больше всего на свете ненавидел, когда она так поступала. Это навеяло воспоминания. Я ненавидел это тогда и ненавидел сейчас. И может быть, из-за этого, или из-за ликера, все еще обжигавшего мне горло, или из-за того, что я открылся перед ней тем вечером и мне больше нечего было ей предложить, несмотря на то что я видел, как все ускользает от меня сквозь пальцы… но я направился по коридору прямо в ее спальню.

111. Лея

Я надевала свободную футболку и нижнее белье, когда Аксель вошел без стука. Было даже странно видеть его здесь, потому что с той первой ночи, когда я тайком пришла спать к нему, я больше не ночевала в этой комнате.

– Что ты хочешь? – удалось сказать мне.

– Мы еще не закончили, Лея.

– Я сказала все, что хотела…

– Херня. Ты не сказала. Ты не сказала. – Он сделал шаг ко мне, обхватил мое лицо руками и поцеловал.

Я закрыла глаза, окутанная вихрем его запаха и притягательным вкусом его губ. Он грубо стянул трусы с моих бедер, а потом поднял меня на кровать.

– Почему бы тебе не сделать это?

– Что? – Я подняла на него глаза и увидела, как он нахмурился, как напряглись его пальцы, когда он гладил меня, как на его лице читалось отчаяние. – Аксель…

– Скажи это. Скажи, что никогда не простишь меня.

Я почувствовала, как он проникает в меня, как наши бедра сталкиваются, и моргнула от влаги на его ресницах. Он жестко вошел в меня.

– Я понял, окей? Теперь я понял. Ты хотела отомстить. Ты хотела сделать со мной то, что я сделал с тобой, потому что я оттолкнул тебя, когда все казалось прекрасным, потому что захотел, чтобы ты ушла.

Никакая боль не сравнится с той, что я почувствовала в тот момент. Никакая. Потому что ничто не могло сравниться с тем, как Аксель трахал меня – с яростью, с отчаянием, с горечью, оставшейся от поцелуев вкуса прощаний и совершенных нами ошибок.

Я обнимала его, а он двигался внутри меня. Я обняла его очень крепко, как будто мои объятия могли заставить его понять, насколько он неправ.

– Я никогда не стала бы мстить тебе, – прошептала я. – Никогда, Аксель.

Он остановился, все еще задыхаясь. Его глаза были остекленевшими. Я обняла его за шею и нежно поцеловала, слыша, как его сердце колотится о другую мою руку, прислоненную к его голой груди.

– Черт, милая, черт…

– Это касается меня, Аксель. Я давно простила тебя, потому что, сколько я ни говорила себе, что притворяюсь, что разделяю части тебя, принимаю одни и злюсь на другие, это было неправдой. – Я улыбнулась сквозь слезы, снова чувствуя себя такой прозрачной перед ним. – Я могла бы сказать, что снова влюбилась в тебя, но, думаю, это было бы ложью, в которую мне хотелось бы поверить, но, если задуматься… Я не уверена, что когда-либо переставала любить тебя, Аксель. Мне кажется, что эти три года были просто перерывом. Потому что ты все еще был на следующей строчке, и на следующей, и на следующей, и на следующей… всегда. Я не знаю, каково это – быть одной. Ты можешь это понять? Я не знаю, что это такое, и я не уверена, что смогу это понять, но боюсь, что не смогу это проверить, потому что тогда я вечно буду жить с этим сомнением. Я не хочу мстить тебе. Я не хочу причинять тебе боль. Я не хочу ничего из этого.

Я никогда не видела его таким слабым, таким беззащитным, как тогда, когда он наконец понял, что не может дать мне то, чего хочет. Мы перекатились на кровать, а потом я оказалась сверху, ища его, находя его. Аксель так пристально смотрел на меня, когда я двигалась, сидя на нем, что у меня в горле запершило, а руки, лежащие на его груди, задрожали. Мы занимались любовью, глядя друг на друга и говоря так много между каждым прикосновением и каждым вдохом, что поцелуи, которые мы сами у себя украли, стали облегчением после, когда больше нечего было добавить и пустота была почти освобождающей.

Я обняла его, когда мы кончили. Я лежала на нем, слушая стук его сердца и сдерживая слезы. Его хриплый голос ласкал меня.

– Я люблю тебя больше всего на свете.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала я.

– Тысяча желтых подводных лодок.

– Миллионы подводных лодок.

112. Лея

Когда я проснулась, постель еще пахла им, а аромат свежесваренного кофе не успел до меня долететь. Перед тем как войти в гостиную, я молча стояла и наблюдала за ним с порога, чтобы он меня не заметил. Аксель курил у окна, слегка нахмурившись, на шее у него были следы, оставленные моими губами накануне вечером. Не знаю почему, но я сохранила этот образ: его пальцы на деревянной раме, солнечный свет, брызжущий на стекло, и его глаза, устремленные в небо нового дня.

Я на цыпочках подошла и обняла его сзади. Он едва шевельнулся, но сжал мою руку на его животе. Я поцеловала его в спину, после чего отпустила его и пошла выпить кофе. Затем я быстро оделась, потому что меня ждали в галерее меньше чем через полчаса, а я уже опаздывала, так что попрощалась с ним, прошептав: «Поговорим позже», на что он ответил мне долгим поцелуем.

Наверное, это мало отличалось от другого утра.

Но когда что-то нарушает рутину, маленькие жесты врезаются в память. Любая мелочь. Например, в день аварии, когда я потеряла родителей: их веселый взгляд через зеркало заднего вида, Here comes the sun, которая звучала фоном, пока не была резко прервана ударом, или размытый пейзаж за окном.

Мы не придаем значения этим деталям, пока не задумываемся, что, возможно, видим их в последний раз, и тогда они приобретают особую ценность. Как поцелуй, который Аксель подарил мне тем утром, твердость его пальцев на моей талии, хриплый шепот, когда он пожелал мне хорошего дня, и улыбка, которой он наградил меня перед моим уходом и которая не успела достичь его глаз.

Потому что, когда я вернулась вечером, я застала лишь пустоту.

Его вещей не было. Акселя не было.

113. Аксель

Оторвать ее от себя много лет назад было больно.

Отрываться от нее сейчас было пыткой.

Я не мог отделаться от мысли, что эти ситуации имеют определенное сходство, и что, возможно, я недостаточно сильно боролся, недостаточно старался. Но потом я вспомнил отчаяние в ее голосе, ее мольбу; хоть раз я хотел позволить ей сделать выбор, довериться ей, дать ей пространство, чтобы она, если упадет, научилась вставать сама, без посторонней помощи. Хотя мысль об этом разъедала меня изнутри.

Я часами смотрел в овальное окошко самолета, не в силах ни заснуть, ни перестать думать о ней. Я позвонил Оливеру только перед тем, как покинуть квартиру в Париже, где мы столько всего пережили, потому что мне нужно было знать, что он согласен с моим решением и что я не сошел с ума, но больше для того, чтобы он позаботился о ней на расстоянии и звонил ей каждый день.

Когда мы приземлились, я, как робот, направился через аэропорт Брисбена к багажной ленте. Я ждал так рассеянно, настолько сосредоточившись на беспорядке в своей голове, что не стал бы возражать, если бы на выдачу чемоданов ушли часы.

И тут я почувствовал знакомое похлопывание по спине.

Я обернулся. Там стоял мой отец и улыбался мне своей вечной самодовольной улыбкой. Что-то сжалось в моей груди, когда рядом с ним я услышал голос Джастина, но я был так удивлен, что почти не понимал, о чем они говорят, я просто позволил себе окунуться в объятия отца и закрыть глаза, сделав глубокий-глубокий вдох…

Меня посетила дурацкая мысль. Воспоминание, где я маленький и все можно исправить, обняв отца, когда я еще не достаточно вырос и все еще вижу в нем героя, который может решить все, с чем столкнется на своем пути, почти не моргнув глазом. Как легко было жить тогда. Так просто… Я оторвался от него. Я посмотрел на своего старшего брата.

– Какого хрена вы здесь делаете?

– Да брось, я же видел, что ты разнюнился.

– Иди на хрен, Джастин, – сказал я, но притянул его к себе и взъерошил ему волосы. – Погоди, кажется, это мой багаж. – Я подошел к ленте транспортера.

Когда мы вышли из аэропорта, они помогли мне затащить вещи в машину, и я попросил их подождать минутку, поскольку мне нужна была сигарета. И вот мы стояли втроем под ясным небом, которого я не видел уже очень давно.

– Так, значит, Оливер предупредил тебя… – прокомментировал я.

– Тебе повезло: этот парень, похоже, готов простить тебя и заботиться о тебе, что бы ты ни сделал. Если ты искал себе пару на всю жизнь, то вот же, ты нашел ее в нем, – сказал отец.

– Но не забывай, мы тоже твои приятели, – напомнил мне Джастин, и впервые за несколько недель я не мог не улыбнуться.

Настоящая улыбка. Я положил руку ему на плечо, чтобы притянуть его к себе, и сделал последнюю затяжку.

– Поехали, – сказала я, открывая дверь машины.

Джастин подошел ко мне.

– Слушай, Аксель, если тебе нужно поплакать…

– Еще одно слово – и ты труп.

Я забрался на заднее сиденье и увидел, как отец подавил улыбку, прежде чем водрузить очки на переносицу. Сначала они пытались завести разговор, но потом поняли, что мне приходится прилагать усилия каждый раз, когда они задают вопрос, и оставили меня в покое, возможно, потому что достаточно хорошо меня знали, чтобы понять, что мне нужно время.

Я любовался пейзажами, когда мы ехали прочь от города и все вокруг покрывалось растительностью. Мне казалось, что я наконец-то еду домой. Я просто сомневался, что смогу назвать это домом, если рядом не будет Леи.

Июнь. (Лето. Париж). (Зима. Австралия)

114. Лея

В первую ночь, которую я провела одна в этой пустой квартире, я была готова открыть чемодан, сложить все свои вещи и улететь следующим самолетом. Отправиться за Акселем. Сказать ему, что я совершила ошибку, что все это не имеет никакого смысла. Но я этого не сделала. Я просто не спала всю ночь, пока не оказалась в его постели почти на рассвете, потому что простыни все еще пахли им. Его запах всегда ассоциировался у меня с морем и следами соли, которые оно оставляло на коже, с солнцем и прекрасным летним светом.

Я делала так в течение недели: пыталась работать днем, запершись в стенах студии, которые, казалось, иногда обрушивались на меня, а ночами думала о нем, о последних часах, когда мы были вместе, любили друг друга, пытались понять друг друга сквозь эту массу сомнений и молчания.

После тех первых нескольких дней, когда я снова стала эмоциональной и уязвимой девушкой, которой не хотела быть, я приняла решение и однажды вечером, спустившись из студии, сняла простыни с его кровати, прежде чем поддаться искушению лечь на них. И закинула их в стиральную машину. Я сидела, скрестив ноги, на полу перед ней, наблюдая, как последний след его тела двигался по кругу, пока наконец не остановился. След прервался. Когда я открыла дверцу, меня обдало запахом кондиционера для белья, и отчасти это было облегчением, но отчасти вызвало желание заплакать, потому что так скучать по нему – явно нездорово.

Постепенно я начала больше концентрироваться на работе. То, что Скарлетт была рядом со мной, следила за каждым моим шагом, помогало мне заставлять себя вставать рано утром. Я сделала несколько вещей, о которых она меня просила: две картины, похожие на предыдущие. Также я завершила кое-что еще, что-то свое, но не показывала ей, потому что у меня было предчувствие, что ей это не понравится.

Оливер звонил мне каждый день после обеда. Мы разговаривали о мелочах, о его жизни, о работе, о новостях дня или о разных глупостях, хотя в глубине души я умирала от желания спросить его, все ли в порядке с Акселем.

– Расскажи мне, что ты сегодня делала, – попросил он.

Я сняла обертку с леденца и вздохнула.

– Обедала с коллегами из галереи, после того как провела там утро, обсуждая выставку, которая состоится в эти выходные; ну, знаешь, все организовывала, уточняла последние детали.

– В общем, тебе нравится?

Я ненавидела, когда он задавал мне подобные вопросы; это заставляло меня думать, а я не хотела прокручивать все это в голове, потому что, делая это, я не находила ответов, которые, как мне казалось, искала, и это еще сильнее расстраивало меня.

– Пожалуй, да, – ответила я.

– Тебя что-нибудь еще беспокоит?

Я рассеянно лизнула леденец:

– Мне сказали, что, возможно, мне стоит записаться на уроки французского.

– Вау, звучит серьезно. И что думаешь делать?

– Еще не решила.

– И я не вижу, чтобы ты прыгала от радости.

– Ага. – Я грызла леденец, пока не раскрошила его.

– А как у тебя с готовкой? – спросил он, потому что, когда я жила в общежитии, я ела в столовой и не беспокоилась об этом.

– Ужасно. В один прекрасный день я помру от голода.

– Ты шутишь, да? – Он забеспокоился.

– Конечно да! Я в порядке, дурачок.

– Ладно. Поговорим завтра. Береги себя.

– Ты тоже, Оливер.

Я повесила трубку и неподвижно просидела на диване, пока не стемнело. Наверное, никогда раньше я не осознавала, насколько мне одиноко. Я посмотрела на телефон и подумала, что это почти ирония судьбы, что я вычеркнула из своей жизни единственного человека, которому доверяла настолько, чтобы делиться с ним такими интимными чувствами. Бросив телефон на приставной столик, я откинулась на подушки и уставилась в потолок, закрыв глаза и сделав глубокий вдох.

115. Аксель

Я вернулся к своей рутине. Часами терялся в волнах, а когда приходил домой, уже близился полдень, и я перекусывал всем, что попадалось в холодильнике. В галерее делал что придется, хотя Сэм прилагала все усилия, чтобы занять меня, так как думать о чем-то другом пару часов в день уже было облегчением. В остальное время я лишь мучил себя, думал и слишком много пил.

Однажды утром в субботу мама заявилась без предупреждения – как раз то, что мне было нужно. Я отошел в сторону, чтобы дать ей пройти, и взял из ее рук пакеты с покупками.

– Что все это значит, мам? – простонал я.

– Суп. И фрукты. Овощи. Нормальная еда, Аксель, – сказала она, открывая холодильник и сканируя полки взглядом. – Как давно ты не ел нормально? Ты худеешь. И выглядишь как выживший в кораблекрушении. Иди побрейся, ради всего святого, или я сама это сделаю, а я предупреждаю тебя: у меня не очень хорошая координация, да и терпение, раз уж на то пошло. Что ты там стоишь?

– Мам, я не в настроении, правда.

– Делай что тебе говорят, – пробормотала она.

Я закатил глаза, но повернулся и пошел в ванную. Я достал бритву и, закончив процедуру, стоял несколько секунд, глядя на свое изображение в зеркале и задаваясь вопросами о том, кто я, что осталось от того, кем я считал себя, прежде чем Лея изменилась на моих глазах. И я не имел в виду ничего дурного. Некоторые люди просто приходят к тебе, чтобы все перетряхнуть, открыть ящики, полные страхов, и заставить тебя стать лучше, человечнее, правдивее.

Я услышал пару стуков в дверь.

– Долго ты там торчать собираешься?

Я открыл дверь и угрюмо посмотрел на маму.

– Да блин, мам. Дай мне время.

– Я слишком часто давала тебе время на протяжении многих лет. Это моя вина, что я не заметила, поверь мне, мы все тащим что-то свое. Давай, заканчивай и садись, еда готова.

Я опустился на старый диван и взял миску с супом, которую она протянула мне. Она устроилась в кресле напротив меня, взяла ложку и молча принялась есть.

Я посмотрел на нее и улыбнулся.

– Что тебя так веселит?

– Ничего, – покачал я головой.

– Скажи-ка, или я завтра снова приду.

Это была натуральная угроза.

– Мне забавно думать, что ты, наверное, единственный человек в городе, который покупает этот суп, который на вкус как… ну, я не знаю, какой он на вкус, вот в чем проблема. Что у тебя за одержимость им? Я помню… – Я заметил комок в горле, но заставил себя продолжить: – Помню, как Лея смеялась каждый раз, когда ты делала для нас покупки.

Мама заморгала от эмоций.

– Я должна была понять, как сильно ты ее любишь, но мне было трудно это осознать, потому что это никогда не приходило мне в голову.

– Мне тоже, – засмеялся я.

Я смеялся, потому что, черт возьми, жизнь была иронична. Не так ли? Сходить с ума по человеку, который добивался меня годами и которого я даже не замечал. И закончить на обратной стороне. Влюбленным. Плетущимся за ней. Желая, чтобы она помнила, что я буду здесь, если она когда-нибудь решит вернуться.

– Лея вернется, Аксель, – сказала мама немного неуверенно, наверное, потому что мы с ней впервые говорили о чем-то серьезном, вот так наедине. – Конечно вернется.

Я последовал за ней на кухню и вымыл посуду, которую она мне подала. Я стоял рядом с ней, напряженно ожидая ответа, который был мне нужен и который, в глубине души, она не могла мне дать. Потому что только Лея знала его.

116. Лея

Я никогда не рисовала так много. Или, по крайней мере, не таким образом. Потому что у меня не было того ощущения, как в те дни, когда я запиралась на своем маленьком чердаке в Брисбене и позволяла себе расслабиться до наступления ночи. У меня было другое чувство – более странное, более тяжелое. Держать кисть в руке в какой-то неопределенный момент перестало быть освобождением и превратилось в обязанность. Мне хотелось думать, что это более настоящее, более зрелое состояние, когда происходит что-то подобное, потому что, в конце концов, это работа, что-то серьезное, даже если я не могла избавиться от дискомфорта, который, казалось, с каждым днем все плотнее оседал в углах моей студии.

Я стала часто выходить на прогулки. Наверное, потому что мне нужно было проветрить голову, когда я чувствовала, что пустая квартира и кисти в моих руках душат меня. Я научилась ценить то, что Аксель обнаружил почти сразу, как только ступил на землю Парижа: как это прекрасно – бесцельно гулять по его улицам, просто делать шаг, потом второй, потом третий. Иногда я надеялась найти ответ на все свои вопросы за следующим поворотом, а иногда просто ни о чем не думала, оставляя голову пустой, и шагала все дальше и дальше.

Живопись перестала быть освобождающей отдушиной.

Похвалы потеряли свой блеск. Как и моя улыбка.

117. Лея

Я задавалась вопросом: «Можно ли когда-нибудь забыть саму себя?» Не обращать на себя внимания. Не смотреться в зеркало. Не останавливаться, чтобы подумать о том, чего ты действительно хочешь и, что более важно, почему ты этого хочешь. Наверное, бывали недели, когда дни в календаре казались такими насыщенными, что я едва успевала их вычеркивать, а жизнь неслась быстрее меня, и я терялась в ней: во всех делах, которые мне нужно было сделать, в обязательствах – реальных и тех, что я в итоге сама навязала себе в какой-то момент, даже не помню когда.

И вот ты перестаешь быть собой. Становишься кем-то другим. Таким же человеком, но с другими целями, ожиданиями и мечтами… «И кем же я хочу быть?» – повторяла я себе.

118. Лея

Я была на вечеринке в том самом отеле, где Аксель забрался на крышу, сбегая от мира, который не понимал. Помню, что незадолго до его ухода сказала ему, что, когда я с ним, я счастлива, несмотря ни на что. И возможно, это был тот пинок, в котором я нуждалась, чтобы понять, что это не мое место, потому что, когда Аксель ушел, осталось только это: платья, вечеринки, встречи с новыми людьми, с которыми я никогда не заговорю на следующий день, и попытки быть милой со всеми. Не то чтобы в этом было что-то плохое, просто это оказалось не для меня. Это не приносило мне удовлетворения. Пустота, которую я так старалась заполнить, все еще была внутри, становясь все более явной и глубокой, будто она росла.

Я изо всех сил старалась насладиться ужином, но мне кусок в горло не лез, и исправить это не удалось даже парой бокалов вина. Люди вокруг меня в тот вечер говорили по-французски; я много думала о том, чтобы взять уроки, но часть меня знала, что я не задержусь здесь настолько, чтобы добиться заметного прогресса, потому что после нескольких недель одиночества, рисуя больше, чем когда-либо, получая похлопывания по спине и все более лестные отзывы, я не чувствовала себя более полной или удовлетворенной – лишь несчастной, апатичной.

По окончании ужина, поговорив немного со знакомыми, я отошла от толпы и поднялась по лестнице на крышу. Я сглотнула и медленно пошла к тому самому месту, где месяц назад стояла с ним, когда его руки бегали по моему платью, а он игриво покусывал мою щеку и смеялся, шепча мне на ухо всякие глупости.

Я оперлась руками о парапет и посмотрела на город.

Огни внизу складывались в созвездия. Я облизала губы, подумав, как прекрасно было бы запечатлеть этот образ на холсте: Париж, ночь, жизнь, пульсирующая меж улиц и фонарей, мостов и брусчатки. Я закрыла глаза, вдыхая теплый воздух раннего лета. Представила себе мягкие мазки кисти, темные тона, отблески фонарей, акварельные оттенки…

Я тяжело вздохнула и отошла назад.

Я вернулась на вечеринку, хотя понимала, что, не сделай я этого, никто бы по мне не скучал. И в этом была ясность, вспышка света, ошеломившая меня, когда я двигалась между незнакомцами и заставленными алкоголем столами.

– Где ты была? – Скарлетт схватила меня за руку.

– Мне нужно было подышать воздухом.

– Пойдем, я хочу познакомить тебя с подругой.

Клэр Салливан была англичанкой и держала небольшую галерею в Лондоне, и я нашла ее очаровательной. У нее был добрый взгляд, застенчивая улыбка, и она, похоже, не смущалась от присутствия Скарлетт. Молча стоя рядом с Клэр, пока Скарлетт рассказывала ей о моих успехах и обо всем, чего я достигла с момента прибытия в Париж, я задавалась вопросом, почему эта женщина сначала показалась мне такой очаровательной. Не то чтобы она не была таковой, она впечатляла, однако она заставляла меня чувствовать себя… меньше. Нравиться ей стало для меня ценнее, чем нравиться Акселю или тем безымянным посетителям в Байрон-Бей, которые однажды, во время выставки, бывшей по-настоящему моей, захотели потратить свои деньги на одну из моих работ. Я должна была быть ослеплена ими, а не человеком, которого я никогда не смогу покорить, ведь ей не нравился мой стиль или мой способ чувствовать через живопись.

Ей не нравился мой способ воплощения, высвобождения эмоций.

Почему меня так волновало ее признание, ее одобрение? Почему мы иногда стараемся больше для тех, кто этого не заслуживает, чем для тех, кто заслуживает и находится прямо у нас под носом?

Я почувствовала, как земля дрожит у меня под ногами.

– Ты в порядке, дорогая? – Клэр посмотрела на меня с беспокойством.

– Да, извините, просто голова немного закружилась.

– Сядь. – Клэр проводила меня к стулу, а Скарлетт исчезла, чтобы принести мне стакан холодной воды. – Выглядишь немного болезненно. Ты уверена, что с тобой все в порядке?

Я кивнула, но нет, я не была в порядке.

Потому что некоторые удары ты не можешь предвидеть, особенно когда ты сама их наносишь, не в силах остановиться.

– На, выпей.

Я взяла стакан. Скарлетт села рядом со мной, и, когда вскоре после этого Клэр отлучилась за своим мужем, я увидела, как она нетерпеливо барабанит каблуками по полу.

– Нельзя сказать, что ты произвела на нее восхитительное первое впечатление, но я постараюсь это исправить. Я уговариваю ее выставить несколько наших работ в ее галерее. Она не очень большая, но престижная. Это хорошая реклама. Послезавтра она посетит хранилище и, если все пройдет хорошо, на следующей неделе даст нам утвердительный ответ.

Я молчала, оглядывая комнату.

– Ты разве не рада? – приподняла она бровь.

– Да, конечно, рада, – соврала я.

– Ну, а по тебе и не скажешь.

Я подавила вздох. Я знала Скарлетт достаточно хорошо, чтобы понять, что она не сердится, ей просто не хватает ее минуты славы, когда бы я расплывалась в улыбках, благодаря ее. Она была похожа на ребенка, играющего в то, что у нее очень хорошо получалось.

Я с любопытством повернула к ней голову.

– Тебе это никогда не надоедает? – спросила я.

– Что? Вечеринки, жизнь в отеле?.. Конечно нет.

На той тусовке я попрощалась со Скарлетт, хотя, возможно, она этого не поняла, пока я не написала Хансу, желая встретиться с ним и объясниться, что уезжаю, потому что перед ним я была в долгу, и часть меня знала, что он поймет.

В тот вечер я снова принялась писать то, что родилось внутри меня, выплескивать красками эмоции, которые бурлили, стремясь вырваться наружу: темный холст, полный огней города, с которым я начала прощаться. Но это нравилось мне. Каждый мазок, каждая секунда.

Когда рассвет был уже на пороге, я села в гостиной квартиры, которая теперь, без него, казалась такой огромной, с миской клубники, которую только что достала из холодильника. Я взяла одну из ягод и грустно улыбнулась, подумав, что она похожа на слегка деформированное сердце и что, если бы Аксель был со мной, я бы сказала ему об этом с усмешкой, а потом положила бы ее в рот и подарила бы ему поцелуй со вкусом, который он так любит.

119. Лея

Я где-то вычитала, что иногда необходимо падать, потому что с пола мир выглядит иначе. И когда ты упал, то, полагаю, если хочешь двигаться, у тебя лишь один выбор – подняться. Не всегда есть конкретный триггер, который заставит тебя среагировать, но порой именно удар заставляет тебя открыть глаза. И пелена, сквозь которую ты шел, исчезает. Ты начинаешь видеть. Видеть по-другому. Цвета, прежде приглушенные, оживают и вибрируют. Ты становишься неуправляемым. Получаешь толчок. И поднимаешься.

И в каком-то смысле вновь чувствуешь себя собой.

120. Аксель

У меня тряслись руки, когда я прислонял лестницу к шкафу. Потом поднялся по ней, ступенька за ступенькой, с тяжестью в животе и чувством необходимости, которое, как я думал, никогда больше не испытаю. Вещевой мешок, в котором я хранил все принадлежности, был весь в пыли, но я снял его, отнес в гостиную и поставил в центр. Я сидел там, пока на проигрывателе крутилась пластинка Элвиса Пресли, и расстегивал молнию, удивляясь, как у меня могли уйти годы на то, чтобы сделать что-то настолько простое.

Я глубоко вздохнул, заварил себе чай, хотя мне хотелось чего-нибудь покрепче, и вернулся в комнату, где лишь музыка составляла мне компанию.

Я вытащил несколько красок. Многие из них высохли.

Я взял тюбик, еще запечатанный, и сильно сжал его, пока желтая краска не растеклась по деревянному полу. Я так долго смотрел на пятно, что, в конце концов, не зная, чем еще заняться, лег спать.

Через десять минут снова встал. Потер лицо и опустился на колени перед желтым пятном краски. Не знаю почему, но этот цвет напомнил мне ее улыбку, ее спутанные волосы и ресницы, солнце. Я погладил его кончиком пальца и медленно размазал по полу, покрывая дерево, проводя вдоль его текстуры, исчезнувшей под слоем краски.

Мое сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вырвется из груди.

И я ощутил, как кровь хлынула по моим венам, я понял: что-то изменилось.

121. Лея

Бывает, время пролетает так быстро, что ты едва успеваешь его заметить, а бывает и наоборот. Последняя неделя, которую я провела в Париже, была спокойной, и я проживала ее с ощущением, будто минуты превратились в часы.

Если я не рисовала первое, что приходило мне в голову, то продолжала привычные прогулки. По утрам я поднималась на Монмартр, как мы обычно делали с Акселем. Я садилась на ступеньки и думала обо всем и ни о чем: о нашем первом свидании, о том, как прекрасен город под серебристым небом, о том, как бы моему отцу понравилось бродить по этим улицам, и как мне было грустно, что этого уже никогда не произойдет. Странно, но в те дни, полные одиночества и тишины, я думала о своих родителях больше, чем когда-либо; быть может, потому, что они всегда были тем гнездышком, куда можно было прийти, если за окном бушевала буря, а может, потому, что я постоянно спрашивала себя, не разочаровались ли они во мне, если бы смогли увидеть меня откуда-нибудь.

Это может звучать как бред, но, пускай их уже не было, я хотела бы, чтобы они гордились мной, хотела бы показать им, что они все сделали хорошо, что они самые лучшие родители в мире.

А я их подвела. Их, но в первую очередь себя.

Думаю, пока не сломаешься окончательно, не узнаешь, что у тебя внутри. Оказалось, что в итоге я сохранила и своих демонов: свою гордыню, свое тщеславие. То, чего я о себе не знала, поскольку это никогда не пробуждалось. То, к чему я не хотела возвращаться. Мысли о том, что Аксель был храбрым и встретился со своими чувствами лицом к лицу без страха, когда даже я не верила в него, придали мне сил. Потому что мы все можем научиться перешагивать через свои ошибки и оставлять их позади.

Так что я заставила себя поразмышлять о самой себе, как бы больно это ни было, потому что никогда не бывает приятно смотреть в зеркало, если ты находишь там не тот образ, который хотел бы увидеть, а тот, которым все еще являешься, тот, который пытаешься оставить позади.

И я смирилась с тем, что мне уже много лет нужен был кто-то рядом. Сначала это был Аксель. Потом, когда все рухнуло, я уцепилась за Лэндона, чтобы не упасть. А потом Аксель снова появился в моей жизни, напомнив мне, как волшебно жить в окружении цвета.

Я никогда не была одинока.

В этом я завидовала Акселю, потому что он, казалось, наслаждался своим одиночеством, ему не нужно было оставаться рядом с кем-то; если он и делал это, то только потому, что хотел, а не потому, что его душила мысль вытянуть руку и не найти опоры. Я хотела быть такой для него. Свободной. Я не хотела нуждаться в нем, я хотела выбирать его. И когда эта мысль стала вертеться в моей голове в перерывах между прогулками и ночами в студии, я поняла слова, что Аксель однажды сказал мне: «Я хотел, чтобы ты жила, Лея. И потом, пожив, выбрала меня». Не то чтобы я была согласна с принятыми им решениями, но я начинала понимать. Я начинала проникать в его душу, когда он был так далеко, и мне нравилось чувствовать такую близость к нему, несмотря ни на что.

В один из последних дней, проведенных в Париже, я буквально наткнулась на магазин, где продавались виниловые пластинки и другие подержанные вещи. Я шла рассеянно, в наушниках, и заметила маленькую доску посреди тротуара с рекламой специальных цен при покупке более трех пластинок. Я зашла внутрь. Не знаю почему, как не знала и тогда, но я провела целый день, бродя туда-сюда, мне просто захотелось.

Я довольно долго простояла там, рассматривая обложки, названия и группы, навевавшие множество воспоминаний. Я выбрала несколько из тех, что нравились моей маме, но которые я давно не слушала, и, когда я уже собиралась подойти к кассе, чтобы заплатить, увидела ту, которую хорошо знала: Yellow submarine, с нетипичной красочной обложкой.

Я ощутила порыв. Что-то дернуло меня. Я ее купила.

А потом сразу же отправилась в ближайшее почтовое отделение. Я сделала это быстро, с той дикой, сильной потребностью, которую я не испытывала уже давно. Мне нравилось чувствовать себя так же, как много лет назад, когда я была ребенком и не задерживалась дольше двух секунд, чтобы задуматься, прежде чем что-то сделать, несмотря на все трудности, которые ждали впереди.

Потом я, ощутив второе дыхание, вернулась домой. Счастливая. Впервые за долгое время я приготовила еду, включила музыку и наслаждалась одиночеством. Я действительно наслаждалась им, не чувствуя себя грустной или неприкаянной. На ужин у меня была лазанья, только что из духовки, с тянущимся, почти кипящим сыром. И когда я легла на диван и закрыла глаза, кусочек головоломки, за которым я так долго гонялась, вдруг возник, почти как по волшебству.

В течение нескольких месяцев я задавалась вопросом, кто я такая, искала ответы за пустыми дверями, надеясь найти себя. Но проблема заключалась в том, что я не задумывалась, что на самом деле важно не это; важнее было выяснить, кем я хочу быть.

Один ошибочный вопрос может изменить всё.

122. Аксель

– Тебе вчера пришла посылка, – сказал Джастин.

Я удивленно взглянул на брата, он пожал плечами и скрылся в подсобном помещении кафетерия. Через минуту он вышел оттуда с коробкой в руках, она была тонкой, обернутой пузырчатой пленкой и фирменным пакетом транспортной компании.

– Там ни слова об отправителе, – пробормотал я.

– Представляю, как много людей хотят тебя убить, ведь ты вызываешь у них этот инстинктивный порыв; но мне так любопытно, что я не против рискнуть, несмотря на то, что там может быть бомба. Давай открывай!

Я нахмурился и рыкнул на брата, как животное, а потом вскрыл упаковку и разорвал пузырчатую пленку. И тут у меня внутри все перевернулось. Я ухмыльнулся как придурок, чего не делал уже несколько недель, а пульс мой стал биться быстрее.

– Пластинка «Битлов»? Yellow submarine? Кто тебе это прислал?

– Лея, – прошептал я, поглаживая обложку.

– И что это значит? – Он посмотрел на меня в замешательстве.

Я подняла голову, все еще улыбаясь. Счастливый. Воодушевленный.

– Что я охренеть какой везунчик. Что она все еще меня любит.

Июль. (Зима. Австралия)

123. Аксель

Я не мог остановиться. Просто не мог. Я просыпался, думая о красках, и засыпал весь в краске: она была на одежде, на коже, в ней были испачканы руки.

А беря в руки кисть, я просто оказывался там, поглощенный каждой следующей линией, сосредоточенный на том, что я делаю, не думая ни о чем другом, даже о ней. Это было освобождением. Обнаружить себя среди тех ощущений, которые я, как мне казалось, больше никогда не смогу пережить вновь. Писать картины. Просто быть в этом твердом настоящем, приковав взгляд к тонкому кончику кисти, что обводила края и покрывала их цветом, закругляя углы, брызгами рассекая однообразие.

Время бежало все быстрее и быстрее.

И по мере того, как шли дни, я оборачивался в цвет.

124. Лея

У меня было искушение поменять билет на самолет и взять билет до Сиднея. Я представила, как было бы приятно встретить брата, поджидающего меня в терминале аэропорта, и обнять его изо всех сил, впитывая знакомый запах, тепло. А потом мы бы зашли в какой-нибудь ресторанчик пообедать, а потом поехали бы к нему домой, и я бы осталась там на несколько дней с ним и Бегой, укутанная их теплыми улыбками и милыми разговорами.

Это было бы здорово. Но я не сделала этого. Не поменяла билет.

Мне нужно было научиться не бросаться в чужие объятия каждый раз, как жизнь ставила мне подножку. Я хотела хоть раз обнять себя сама.

Итак, я прибыла в Брисбен дождливым днем в начале июля. Вдали от Австралии я провела четыре месяца, но мне казалось, будто вдали от дома прошло уже полжизни. Промокшая, я тащила за собой чемодан, потом села в автобус и смотрела в окно на улицы, среди которых прожила три года. И лишь тогда я поняла, что в каком-то смысле застряла, все еще находясь в скорлупе и волоча на спине рюкзак, полный упреков, обид и страхов.

Моя комната в хостеле была такой же, какой я ее оставила. Я распахнула окна, чтобы впустить свежий воздух, достала из чемодана одежду, чтобы развесить ее в шкафу, и тут меня охватило странное чувство: я вдруг осознала, что Аксель был так близко и в то же время так далеко.

Я задумалась о том, что он делает в этот момент, и улыбнулась, представив, как он стоит босиком на своем кусочке моря, песок прилипает к его коже, а мягкое зимнее солнце подсвечивает кончики его волос. Такой похожий на себя, каким он мне всегда нравился. Другой.

Я позвонила Оливеру, чтобы сообщить ему о своем благополучном прибытии.

– Я рад, что ты снова дома, – сказал он.

– У нас слишком много «домов», – улыбнулась я.

– И ни одного там, где мы должны быть, – ответил он.

– Возможно, когда-нибудь будем, когда-нибудь…

– Что ты собираешься делать теперь? – спросил он.

– Еще пока рано. Пойду в студию, нужно забрать вещи, которые я там оставила, и я хочу использовать это время по максимуму, потому что через месяц лишусь стипендии. – Я нахмурилась. – Подожди-ка, Оливер, мне только что в дверь постучали.

Я отвела телефон от уха и открыла дверь, спросив, кто это, и не получив ответа. Я растерянно моргнула, силясь осознать происходящее. Мой брат улыбнулся мне, после чего проскользнул внутрь и обнял меня так крепко, что мне стало тяжело дышать.

– Я хотел встретить тебя в аэропорту, но не успел, – прошептал он мне на ухо и отстранился, чтобы взглянуть на меня. Погладил мои волосы. – Отличная стрижка. Выглядишь прекрасно, малышка. – Он снова обнял меня.

– Как это возможно?.. Что ты здесь делаешь?

– Мне нужно в Байрон-Бей, поэтому я ждал твоего возвращения, чтобы согласовать даты. Я выезжаю в Байрон-Бей завтра рано утром, но у нас впереди еще целый день.

Он помог мне собрать вещи, потом мы прогулялись по городу и в конце концов присели на скамейку в парке под темнеющим небом. Я теребила рукава своей тонкой толстовки и пыталась быть честной с Оливером, хотя это было нелегко.

– Я знаю, что была не права, что позволила всему этому затуманить мой разум, но в то же время я все еще думаю, что мне было нужно, чтобы он оторвался от меня. И я до боли скучаю по нему, но я должна была научиться быть наедине с собой. – Я глубоко вздохнула и посмотрела на брата. – Ты будешь смеяться. Или злиться, не знаю. Но когда ты появился, я снова почувствовала себя… маленькой. Потому что у меня было искушение приехать и увидеть тебя в Сиднее, и я не сделала этого, чтобы попробовать доказать себе, что смогу вынести мысль о том, что не получу объятия, приземлившись.

Оливер сморщил лоб и покачал головой.

– Не делай так. Не шарахайся из одной крайности в другую. Я понимаю, о чем ты говоришь, и согласен, что тебе полезно научиться решать свои проблемы, не опираясь постоянно на других. Но иногда можно и опираться, Лея. Это не значит, что ты должна быть одна всегда и везде. Я твой брат, и я протяну тебе руку помощи, когда ты попросишь. В этом и есть суть отношений – отдавать и получать. Это не плохо, совсем не плохо.

– Но это эфемерно. И опасно.

– Нет, если воспринимать это адекватно. Мне не нужна Бега, чтобы жить, не нужен Аксель или Нгуены; я много лет жил без них, и, посмотри на меня, вот он я. Я могу решить свои проблемы сам, хотя было бы неплохо получать небольшую помощь, и это не то же самое, что зависеть от них. Я не нуждаюсь в них, – повторил он, – но я хочу, чтобы они были в моей жизни. Это тоже выбор. Ты тоже не нуждалась в том, чтобы увидеть меня сегодня, это точно, но я здесь, и я надеюсь, что это к лучшему.

Я обняла его, улыбаясь, и постаралась насладиться его обществом в те часы, которые нам оставалось провести вместе. Поэтому я настойчиво пригласила его на ужин на свои оставшиеся сбережения, как бы он ни сопротивлялся и ни пытался заплатить, подбивая официантку принять у него деньги. Он бросил на меня сердитый взгляд, когда ему это не удалось.

– Почему ты такая упрямая?

– А ты почему такой?

– Наверное, это гены.

Я рассмеялась и, когда нам принесли чек за ужин, увидела, что официантка написала на обратной стороне свое имя и номер телефона. Я подняла бровь, когда мы шли по улице и на нас падал мелкий моросящий дождь. Кажется, он не мешал никому из нас.

– Да уж, ты точно легко кадришь девушек.

– Годы опыта.

– Иногда я предпочитаю не думать слишком много о ваших с Акселем студенческих годах, – сказала я, скомкав бумажку и выбрасывая ее.

– О, поверь, это к лучшему, – засмеялся он.

– Не смешно! – Я подтолкнула его.

– Что ты хочешь, чтобы я сказал, – с ностальгией улыбнулся он, но затем посерьезнел. – Мы не можем изменить того, кем были, но можем решить, кем хотим быть. Я помню, как сказал это Акселю, мол, вот ты думаешь, что этого никогда не произойдет, и в тот день, когда ты меньше всего ждешь, кто-то появляется и переворачивает твой мир с ног на голову. Наверное, я был слишком сосредоточен на себе, чтобы понять, что именно это произошло с ним. – Он щелкнул языком. – Иди сюда, малышка.

Он обнял меня за плечи и прижимал к себе, пока мы не дошли до входной двери общежития. Он уже думал пойти в гостиницу, но я настаивала, пока он не согласился переночевать в моей комнате. Мы расстелили на полу несколько одеял и в итоге лежали, разговаривая о жизни, о наших родителях, о тех днях, которые должны были ценить гораздо больше, а теперь так часто вспоминаем.

– Мама любила ту песню Supertramp, как ее?

– The logical song, я недавно купила пластинку, – сказала я.

– Ты танцевала под нее на кухне вместе с мамой.

– Я была очень маленькой, почти не помню этого.

– Я тоже много чего забыл, – вздохнул он, глядя в потолок спальни, освещенный лишь фонарями с улицы. Шум дождя составлял нам компанию. – Но я помню, что в доме всегда была музыка.

– И цвет. Много цвета, – добавила я.

– Да, цвет повсюду.

– Тебе завтра рано вставать.

– Да, надо теперь постараться заснуть.

– Спокойной ночи, Оливер.

– Спокойной ночи, малышка.

125. Аксель

Мне было нелегко просить Оливера приехать на один день в Байрон-Бей, но ситуация была деликатная, и, хотя я мог бы ничего ему не говорить, я хотел, чтобы он там был.

Мы встретились за ланчем в небольшом заведении на набережной, и там, когда пинаколада была почти допита, я рассказал ему, чем мы займемся вечером. Сначала он растерянно моргал, но когда я поведал ему подробности и объяснил, что мой отец и Джастин будут нам помогать, то он расхохотался во весь голос.

Итак, мы это сделали. Мы приступили к выполнению плана.

Когда наступила ночь, мы поехали забрать их. Сначала я заехал за папой, а потом мы остановили машину перед домом Джастина. Оливер разразился смехом, когда увидел, что он подходит, одетый во все черное с ног до головы. Он забрался на заднее сиденье.

– Ты чего смеешься? – пробормотал он.

– Ничего. Мы просто удивились, что ты так серьезно к этому отнесся, – сказал я.

– Тебе не хватает балаклавы для маскировки, – добавил Оливер.

– По-моему, ты выглядишь круто, сынок, – улыбнулся ему папа.

– А вы хотели, чтобы я нарядился в неон? – жалобно спросил он.

– Черт, я бы заплатил, чтобы увидеть это, – засмеялся я, и он шлепнул меня по щеке.

– Эй, я за рулем! Пап, скажи ему что-нибудь.

– Что-нибудь, – смеха ради ответил он.

Я улыбнулся и покачал головой, проезжая по тихим улицам, безлюдным в это время суток.

Я сбавил скорость, когда мы достигли места назначения, и объехал старый дом Джонсов, чтобы оставить машину сзади, за стеной, граничащей с лесным массивом. Наступила тишина, когда я дернул за ручник, и в течение нескольких секунд никто из нас четверых не двигался.

– Полагаю, нам пора выходить, – сказал я.

– Дай мне фонарик, – попросил Оливер, вышел из машины и закрыл дверь, стараясь не шуметь.

Остальные последовали за ним. Странное чувство охватило меня: я вспомнил ту ночь, когда пошел туда с Леей по ее просьбе; мурашки, пробежавшие по мне, когда я обнял ее за талию, взбираясь на стену, за которую мы перепрыгнули; ее руку, что сжимала мою, когда мы двигались сквозь траву; крепкие, теплые объятия, которые мы подарили друг другу посреди этой пыльной, залитой краской студии.

Я пытался перестать думать о ней, но тщетно.

Она была рядом при каждом моем шаге, когда мы открывали входную дверь и когда шли через гостиную с затянутой простынями мебелью. Она была рядом, когда мы поднимались по лестнице и проходили через каждую комнату в поисках тех воспоминаний, которые пора было восстановить… Ведь понятно, что для новых хозяев этого места они ничего не значили, и они собирались обратить их в руины вместе со стенами, которые еще стояли, но скоро должны были рухнуть… А для нас эти вещи и старые картины были памятью, мгновениями, улыбками. Они были жизнью.

Не без некоторого труда мы перебрались через стену с полными рюкзаками и заброшенными картинами, которые слишком долго лежали в темноте. Джастин анализировал каждый наш шаг и каждые пять минут просил нас говорить тише. Папа был в восторге от мысли сделать что-то незаконное и скрыть это от мамы. А Оливер… голос Оливера был едва слышен, пока он подбирал обрывки семейной жизни.

В последнюю вылазку в дом мы с ним были вдвоем, пока мои отец и брат грузили добычу в багажник машины. Мы зашли внутрь и напоследок проверили каждую комнату в сопровождении луча фонарика.

– Ты в порядке? – Я схватил его за плечо.

– Да. Спасибо за это, Аксель.

– Не благодари меня, это была идея твоей сестры. Она попросила меня прийти сюда несколько месяцев назад, за несколько недель до нашего отъезда в Париж. Я… не знаю, не знаю, почему мне даже не пришла в голову мысль, что в свое время вы забрали не всё.

– Это было нереально с Леей в таком состоянии, с маленькой квартирой, которую мы тогда снимали… – Он вздохнул и потер затылок. – Мне надо было взять только самое важное. И это было не лучшее время. Знаешь что? Думаю, часть меня не хотела брать все эти вещи тогда, потому что было все еще слишком больно. Клянусь, иногда я до сих пор поражаюсь, как все это пережил.

Я понял все без лишних слов.

Потому что смерть – она такая, она застает тебя врасплох, вытряхивает тебя и оставляет ощущение боли и пустоты, настолько сильное, что в этот момент ты даже не можешь думать об ушедших людях. Это защитный механизм, единственный способ продолжать жить, как будто только что не произошло нечто, сотрясшее землю, по которой ты ходишь. Но идет время: дни, месяцы, годы. Однажды ты моргаешь и понимаешь, что прошло уже четыре года с тех пор, как все изменилось, и в какой-то из дней, когда ты слушаешь музыку, рисуешь или принимаешь душ, тебя охватывает одно из тех воспоминаний, которые когда-то несли лишь боль, но вдруг стали просто… красивыми.

Да, именно красивыми. Полными света. Ностальгии.

Страдания линяют и становятся менее яркими.

И насыщенные цвета уступают место более мягким.

– Даже если это была идея Леи, спасибо за это, черт возьми.

Оливер похлопал меня по спине, и это меня утешило.

Я в последний раз оглядел ту комнату, где мы провели столько дней с Роуз и Дугласом, с моими родителями и братом, с Леей, росшей у меня на глазах, когда я еще не подозревал, что она станет любовью всей моей жизни.

Уже уходя, я обратил внимание на стену и увидел ее картину, одну из первых, которые она создала, ту, которая привлекла внимание друга семьи, пригласившего их посетить галерею в Брисбене, куда они направлялись утром в день аварии. Я протянул фонарик Оливеру.

– Подержи его минутку.

Я подтащил диван к стене и перелез через спинку, чтобы добраться до рамы.

– Ты пытаешься покончить с собой? – спросил Оливер, размахивая фонариком.

– Это акт гребаной любви к твоей сестре, ты мог бы и помочь мне.

– Дам тебе совет, – сказал он с усмешкой, поднимаясь рядом со мной. – Не пытайся быть романтиком. Ты слишком неуклюж. Просто будь собой.

– Очень смешно, – проворчал я, поднимая картину.

Оливер помог мне удержать ее, пока мы спускались. Мы вышли из дома, смеясь, и я подумал, что, увидь нас Дуглас в этот момент, он был бы счастлив. Я подождал, пока Оливер в последний раз обернется, бросая взгляд на поросшее травой поле, чтобы попрощаться, а потом мы вместе перепрыгнули через стену, вручив картину моему отцу.

Мы залезли в машину. Тишина была успокаивающей.

– Это того стоило, – радостно улыбнулся Оливер.

Я улыбнулся ему в ответ и нажал на педаль газа.

126. Лея

В течение следующих нескольких дней я много думала о разговоре с братом, о том, что можно чего-то хотеть, но не нуждаться в этом. По мере размышлений над этим, по мере осознания того, что я делаю с Акселем шаг за шагом, я все больше наслаждалась одиночеством, прогулками по вечерам в наушниках, прослушиванием музыки, мыслями об Акселе, о нас, казавшихся все ближе и ближе. И поскольку я все меньше нуждалась в нем… я начала больше любить его.

Я наслаждалась его отсутствием. Я ценила его. Я скучала по нему кожей.

Я научилась хорошо относиться к тому, что у меня есть. Научилась вставать рано утром с довольным лицом, пусть это даже было трудно. Научилась наслаждаться каждым завтраком в кафе на углу, когда я крошила пальцами булочку с малиной и смотрела в окно на людей, проходящих мимо по тротуару передо мной. Научилась наслаждаться днем, проведенным на чердаке среди кисточек и пылинок, проникавших в окно, когда солнце садилось за горизонт. Научилась тому, что успех и неудача – это две вещи, которые идут рука об руку и не могут быть разделены. Научилась ложиться спать не в слезах, но с бабочками в животе от воспоминаний о том, как его руки касались меня, его губы накрывали мой рот, о его хриплом голосе у моего уха… о нем, просто о нем.

И я снова ощутила то покалывание в пальцах, что побуждало меня рисовать, я снова почувствовала, что все, чего я хочу, – заниматься этим, наслаждаться ярким путешествием каждого мазка, не размышляя о цели и о том, что другие подумают о результате.

И улыбка танцевала на моих губах.

127. Лея

Каждое утро я просыпалась все ближе к Акселю. К тому, чтобы понять его. В конце концов я осознала, что иногда промежуток между тем, чтобы держаться за кого-то, и тем, чтобы оттолкнуть его, настолько мал, что трудно нащупать грань между этими двумя моментами, ведь мы боимся того, что любим, хрупкости, непредсказуемости.

Я поймала себя на мысли, что прошло уже так много времени с тех пор, как я простила его, что уже не помню чувства злости на него, а помню, что злилась на себя, хотя день за днем злость и разочарование ускользали и оставляли след, который уже не мог догнать меня, поскольку я шла быстрее, увереннее.

За неделю до того, как мне пришлось освободить чердак и покинуть его навсегда, мои шаги сами собой понесли меня к другой цели. Я слушала музыку, неторопливо шагая по городу, когда поняла, где нахожусь, оказавшись перед дверью. Я была в Брисбене уже почти месяц, но избегала приближаться к этому дому.

Я задумчиво вдохнула полной грудью. Не знаю, сколько времени я простояла, глядя на собственное отражение в стекле, но когда вышел сосед с собакой на поводке и я придержала для него дверь, то закрывать ее я не стала. И проскользнула внутрь. Я поднялась по лестнице. Потом я позвонила в дверь с колотящимся в груди сердцем.

Лэндон открыл дверь и удивленно моргнул.

– Лея…

Услышав его голос, я улыбнулась:

– Прости, что явилась без предупреждения, просто…

– Лэндон? – позвала его девушка.

Он повернулся и сказал что-то, чего я не расслышала.

– Прости. Не хотела помешать…

– Ты не помешала, проходи. – Лэндон схватил меня за руку, прежде чем я успела уйти, и провел меня на кухню.

Смуглая девушка с собранными в хвост волосами удивленно посмотрела на меня, отложив в сторону блендер, в котором, видимо, пыталась сделать сок.

– Сара, это Лея.

– Приятно познакомиться, – улыбнулась она мне.

– Взаимно. Нужна помощь?

Она посмотрела на блендер и покраснела.

– Кажется, я его сломала, – нахмурилась она.

– Вау, блендер и микроволновка всего за две недели, – пошутил Лэндон, его глаза сверкнули, когда она надулась на него. – Похоже, мне стоит подумать о том, чтобы пригласить тебя на четвертое свидание.

Сара похлопала его по руке и закатила глаза.

– Может быть, мне стоит прийти в другой раз, – начала я, но она покачала головой.

– Я уже собиралась уходить. Особенно после того, как сок для перекуса не очень-то удался. – У нее был пронзительный смех, который раздражал бы любого другого, но мне казался нежным и заразительным.

– Я позвоню тебе позже.

Уголком глаза я видела, как Лэндон попрощался с ней у двери быстрым поцелуем в губы. Я удовлетворенно вздохнула.

– Она выглядит замечательной, – сказала я.

– Так и есть, – ответил он улыбаясь.

– Вы хорошая пара. У вас все серьезно?

– Да, на данный момент да. Шаг за шагом.

Я не стала говорить ему, что иногда самые маленькие шаги меняют все, потому что он и так это знал. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга, пока он не подошел ближе и не притянул меня к своей груди. Это были прекрасные объятия, полные любви и всего того хорошего, что было между нами. И я поняла, что Лэндон был прав во время того разговора по телефону, когда я поднялась на вершину Монмартра. Мы оба нуждались друг в друге. Может быть, я больше, может быть, он меньше, но мы не были полностью свободны, пока были вместе.

– Я рад, что ты здесь, – признался он.

– Я тоже, – улыбнулась я с чувством ностальгии.

– Я кучу раз думал о том, чтобы позвонить тебе.

– А почему не позвонил?

– Потому что знал, что ты должна была это сделать.

Я кивнула в знак согласия и снова обняла его.

– Я хочу показать тебе кое-что, Лэндон.

Он любезно последовал за мной, когда я попросила его взять тонкую куртку, потому что в тот день немного похолодало. Мы вышли из дома и шли в тишине пятнадцать или двадцать минут. Лэндон ничего не говорил, даже когда я вставляла ключ в замок старой двери, которая вела на мой чердак, в то убежище, где я столько месяцев пряталась давным-давно, когда думала, что выросла, хотя на самом деле так и не сделала этого.

– Ты уверена? – Он с сомнением посмотрел на меня, прежде чем подняться по лестнице.

– Да. – Я потянула за рукав его куртки, чтобы подбодрить.

Оказавшись на верхнем этаже, я открыла дверь и подтолкнула его. Он с интересом рассматривал все вокруг, его глаза метались из стороны в сторону, глядя на картины, которые я написала за эти недели, на беспорядок на полу из-за того, что накануне я уронила палитру с красками, на этот уголок, который был моим.

– Мне так жаль, что я не впустила тебя в свой мир раньше. Это была моя вина. Я хотела, чтобы ты знал, что ты… что ты все делал правильно.

Лэндон посмотрел на меня. Он глубоко вздохнул.

– Спасибо. Ты не обязана была это делать.

– Это не так. Ты был моим другом, ты заслуживал этого. – Я подошла к нему, и мы улыбнулись друг другу. – Выбери одну, ту, что тебе больше всего нравится. Я хочу, чтобы у тебя было что-то мое. Хорошее воспоминание, – с волнением добавила я, когда Лэндон снова принялся рассматривать работы.

Он выбрал одну из моих любимых. И мне понравилось, что, хотя он не мог читать картины так хорошо, как это всегда делал Аксель, они все равно смогли передать ему мои ощущения.

Потом мы просидели там до конца дня, прислонившись спиной к деревянной стене и притянув колени к груди. Лэндон рассказывал мне о выпускной работе, которую уже сдал, о работе, которую намеревался начать когда-нибудь в обозримом будущем, о вечере, когда он встретил Сару в караоке после ужина с друзьями по колледжу, и о том, каким веселым было их первое свидание. Я призналась во всем, что пережила за последние месяцы: взлеты, падения, дни, когда я плакала, дни, когда поняла, что по-прежнему влюблена.

– Что теперь? – спросил он, глядя на меня.

– Думаю, настал момент вернуться домой.

– Забавно, но, несмотря на то, что иногда мне этого хотелось, я так и не смог возненавидеть Акселя. Наверное, потому, что он смотрел на тебя… смотрел так, как ты смотришь на что-то, зная, что не можешь это получить, но желаешь всем сердцем.

Я замерла. Прошло столько времени с тех пор, как я говорила с кем-то о нем, что вздрогнула, услышав, как кто-то другой произносит его имя.

Аксель. Эти шесть букв, означавших всё.

– Пообещай, что мы больше не будем так долго не разговаривать, – попросил он, с теплом глядя на меня.

– Я тебе обещаю, – улыбнулась я и положила голову ему на плечо.

Август. (Зима. Австралия)

128. Лея

Думаю, не каждая история – прямая линия, некоторые из них полны изгибов, и иногда ты не знаешь, что найдешь за очередным поворотом. Бывают более сложные участки, те, где трудно идти, когда ты разбиваешься и вынужден тащить груз осколков в своих руках. Но все проходит. Ты учишься двигаться вперед и сглаживать края тех ошибок, что тяготят тебя. Еще ты учишься отпускать то, что когда-то помогало тебе, но больше не помогает. Или понимаешь, что шрамы – это история, и что иногда не обязательно прилагать усилия, пытаясь их скрыть, а достаточно иметь мужество с гордостью показать их: и те, которые продолжают гореть, и те, которые удалось залечить.

В тот день я именно так и поступила. Когда я делала шаг за шагом по дорожке, ведущей к тому дому, где мы так много пережили, я не пряталась. Я просто спокойно шла, рассматривая окружающую обстановку, ветви деревьев, отбрасывающие тени на гравий, и влажную траву, растущую у самой обочины.

Когда я увидела деревянный дом, с одной стороны которого росла дикая лоза, у меня заныло в животе. И я ускорила шаг. До такой степени, что мне пришлось сдержаться, чтобы не побежать. Когда я добралась до двери, от нервного напряжения меня тошнило. Я задержала дыхание и позвонила в дверь. Я ждала несколько минут, которые показались мне вечностью; разочарование подкралось ко мне, пока я не поняла, что Акселя нет дома.

За последние несколько дней я миллион раз представляла этот момент в своей голове. И он всегда был… идеальным. Звонок в дверь. Он открывает. Я бросаюсь в его объятия, потому что потребность прикоснуться к нему сильнее любых других мыслей. И ищу его губы. Ищу… облегчения.

Но этого не произошло. Поэтому я сделала то, что делала уже много раз: обошла дом, стараясь не споткнуться о кусты, разросшиеся вокруг, и деревья, почти касавшиеся окон. Я сквозь зубы проклинала глупую идею надеть платье вместо чего-то более практичного, но забыла об этом, когда вышла на террасу и окунулась в воспоминания.

Все они были полны волшебства. Звезд. Музыки.

Потом я увидела синий. И красный. И фиолетовый. И мои колени задрожали. Я сглотнула, сердце колотилось так сильно, что я бессознательно прижала руку к груди. На полу валялись пустые тюбики из-под краски: использованные, обжитые, прочувствованные.

Я вошла в дом. Или, скорее, дом вошел в меня.

Потому что, открыв дверь на террасу и шагнув внутрь, я почувствовала, как пол начал вращаться под ногами, а залитые краской стены крепко обхватили меня. Я уцепилась за деревянную раму, чтобы не упасть, и из меня вырвался всхлип, оборвавший дыхание.

Я замерла, пытаясь понять каждый мазок, каждый штрих, каждую линию, полную жизни. Потому что все было цветом. Всё. Аксель своими руками расписал стены, куски пола, ножки стульев и табуреток на кухне; доску для сёрфинга, висевшую на стене, и ящик, где он хранил виниловые пластинки.

Он исписал все вокруг. Без всяких холстов.

Я улыбнулась сквозь слезы, вспомнив, что он однажды сказал мне: «Я купил этот дом, влюбившись в идею о том, чем мог бы в нем заняться». И вот, наконец, он это осуществил. В буквальном смысле. Он наполнил его краской по-своему, отыскивая каждый край, каждую неокрашенную поверхность, каждую половицу, которой он еще не коснулся кончиком кисти.

Я пыталась разделить цвета и линии, бегущие по стенам, пока не начала видеть детали нашей истории, запечатленные там: губы, расположенные в углу, мягкое прикосновение, дрожащие звезды, усеивающие ночь, два сплетенных желанием тела, образующие ствол дерева с бледными листьями, море, волны, поглощающие пятна вины в свете мягкого солнца, которое напомнило мне запах лета.

Я бросила сумку на пол. И двинулась по комнате, ощупывая руками сухие рисунки, неровные рельефы, чувствуя кожей пальцев, как он писал это, сверх того, что можно увидеть глазами, чувствуя… пытаясь ощутить его в каждом мазке. Я переступила через край деревянной рамы той комнаты, что когда-то была моей, той, где каждую ночь я мечтала пробраться в его спальню, чтобы украдкой поцеловать его, чтобы он перестал видеть во мне ребенка. Это был самобытный рисунок, красивый и яркий.

Открыв ту дверь, я замерла.

На самой большой стене, той, что рядом с кроватью, была изображена огромная ярко-желтая субмарина. Она была чудесной. Особенной. С круглыми иллюминаторами, посреди океанской синевы, полной морских звезд и большеглазых рыб, с осьминогом, вцепившимся своими сиреневыми щупальцами в хвост подводной лодки. Мазки здесь были не такими, как в гостиной, нет. Это были мягкие и приятные мазки, с менее резкими линиями, которые, казалось, так легко скользили по стене.

Я все еще не могла сдвинуться с порога, когда почувствовала его у себя за спиной. Я обернулась. Медленно. Очень медленно. Пытаясь остановить дрожь в коленях.

Аксель стоял там, посреди гостиной, одетый только в еще мокрый купальный костюм. Его грудь поднималась и опускалась, вздымаясь при каждом вздохе, а глаза были прикованы к моим, горящие, упрямые, полные столь многого.

Я хотела что-то сказать. По дороге из Брисбена я обдумывала речь, которая больше напоминала декларацию намерений, но все эти слова улетучились, и я стояла пустая, дрожащая и смотрела на него.

Аксель шагнул вперед, но остановился, словно боясь прервать момент, невидимую нить, которая, казалось, соединяла нас. У меня пересохло во рту. Я чувствовала себя счастливой, взволнованной и встревоженной одновременно. И неловко, очень неловко. Может быть, поэтому я задала ему первый глупый вопрос, который пришел мне в голову, потому что хотела нарушить тишину:

– Почему ты нарисовал это?

– Потому что это комната детей, которые у нас с тобой будут.

Он сказал это серьезно, как будто это было что-то очевидное и мы зря тратили время, глядя друг на друга, когда между нами было столько метров расстояния. Я сделала шаг навстречу ему и улыбнулась сквозь слезы, вспоминая ту ночь, когда он привел меня на нулевой километр в Париже, ту ночь, когда я шла, не задумываясь, вспоминая все хорошее, что мы разделили вместе, целую жизнь.

– А что бы ты делал, если бы я не вернулась?

– Не имею ни малейшего гребаного понятия, – глубоко вздохнул он.

Я стояла перед ним, оставив всего несколько сантиметров между его ртом и своим, вдыхая и унося с собой запах моря, по которому так скучала. Я не могла перестать плакать, но впервые за долгое время не от печали. От облегчения. От счастья. От того, как мне повезло. От того, как сильно колотилось мое сердце. От того, как я хотела прикоснуться к нему. И целовать его.

Целовать его, пока не устану.

Он облизал свои губы. Он был так близко, что я почти ощущала его прикосновение на своих, вспоминала влажный след его языка, его теплое дыхание, мягко обдувающее меня. Мы смотрели друг на друга. Мы смотрели друг на друга целую вечность, напряжение сгущалось вокруг нас. Аксель позволил своей руке опуститься на мою талию, и я посмотрела вниз на эти пальцы, которые, казалось, легли туда, потому что им нужно было удостовериться, что это все реально, что я перед ним и что наши тела все еще реагируют на почти случайное прикосновение. Я подняла голову и погрузилась в его синий взгляд, в океан.

– Ты вернулся к живописи, – сглотнула я.

Аксель улыбнулся моему простому наблюдению.

– Похоже на то. – Он посмотрел на мой рот.

– А почему ты это сделал? Скажи.

– Потому что я боялся забыть то, что было внутри, было слишком много всего, слишком много… А ты знаешь, что я не умею говорить словами, но то, что ты видишь здесь, – это все, чем мы стали вместе. – Его хриплый голос выразил ту нежность, которой мне так долго не хватало. – Мы – рассветы на пляже и шум моря, мы – звездные ночи на террасе, желание раздеться, наши песни, красный цвет заката и все линии, которые я проводил, думая о тебе. Мы – эти стены, что тебя окружают, мы – все то, что мы прожили. И все то, что еще предстоит.

– Аксель… – всхлипывала я все громче.

– Не плачь, пожалуйста. – Он обнял меня, прижав к своей груди, и я почувствовала, что наконец-то дома, что все, чего я хотела, было передо мной и что я могла выбрать это, не нуждаясь в этом, после того как нашла себя, после того как поняла, кем хочу быть.

Я отпрянула от него, вытирая глаза.

– Я думала о речи…

– Милая, я не могу больше ждать.

– …но я должна тебя поцеловать.

– Слава богу, черт возьми, – пробормотал он, когда его пальцы задрали подол моего платья и он прижался своим ртом к моему, а я растаяла в его объятиях, в этом доме, полном красок, историй и шрамов, которые Аксель украсил яркими цветами.

Я закрыла глаза и медленно поцеловала его, улыбаясь.

И теперь да. Теперь мы были чистым холстом. Но этот холст наполнялся отражениями всех тех цветов, которые были прежде и которые мы открывали для себя, постепенно оставляли позади. Оранжево-белый. Голубовато-белый. Желтовато-белый. Зеленовато-белый… Другой белый. Уникальный. Наш.

Эпилог

(На кусочке моря на закате)

Он лежит на своей доске для сёрфинга и любуется отражающимся в воде мягким светом солнца, которое вот-вот скроется за горизонтом. Внезапно он вспоминает тот день, много лет назад, когда, стоя на том же самом кусочке моря, задумался, счастлив ли он, и обнаружил, что внутри него зашевелились сомнения, всего за несколько минут до того, как лучший друг попросил об услуге, которая навсегда изменит его жизнь.

Теперь он знает, что счастье капризно и запутанно.

Но еще счастье – это риск, поиск, прыжки с обрыва…

А он уже давно прыгнул. Он думает об этом, выходя из воды и медленно идя к деревянному дому, который виднеется между парой пальм и плющом, стремящимся взобраться на крышу.

Затем он видит ее. Медленно улыбается. Она смотрит вверх.

Изнутри доносится бодрый ритм Twist and shout.

Они смотрят друг на друга, пока он поднимается по ступенькам крыльца. Он останавливается рядом с ней и задумчиво разглядывает замысловатые мазки на пестром холсте этого искривленного заката, так похожего на ее, так свойственного ей, такого хаотичного и проникновенного. Он ничего не говорит, потому что ему это не нужно, он просто гордо улыбается и входит в дом.

Она наблюдает за его движениями, пока он не исчезает.

Затем она начинает закрывать краски и чистить кисти, пока оранжевый свет прощается с днем. Вскоре после этого она слышит, как Аксель на кухне готовит ужин. Когда-то, давным-давно, Лея думала о том, как грустно осознавать, насколько особенными были некоторые моменты жизни, лишь когда они уже минули, хранить их в памяти. Теперь она старается наслаждаться такими моментами здесь и сейчас. Теперь она стремится быть в том настоящем, которое он когда-то научил ее проживать. И оно совершенно. Оно прекрасно. Даже с горькими моментами, с днями, когда тени побеждают, с хорошим и плохим. С ним. С семьей, которую мы выбираем. И возвращаясь назад, чтобы набраться сил и вспомнить тех, кто ушел, но все еще будто бы рядом. Теперь без боли. Теперь с ностальгической улыбкой, порой ускользающей.

Несколько часов спустя, лежа вместе в гамаке, когда их руки переплетены, они вспоминают некоторые из тех моментов. И говорят о живописи, о мечтах, которые еще предстоит исполнить, о том неизвестном будущем, о котором они не знают, что оно им принесет, о магии непредсказуемого. О желании большего. О желании друг друга. И они снова становятся музыкой. Мерцающие звезды. Сияющие цвета. И он пахнет морем, каким она его навсегда запомнила. И у нее спутанные волосы, как он нарисовал ее однажды просто потому, что захотел.

И они просто есть. Они позволили этому случиться.

Он вздыхает и касается губами ее уха.

– Я думаю о подводных лодках.

– О нашей желтой подводной лодке.

Благодарности

Есть проекты, которым требуется время, чтобы занять свое место, и, когда они наконец занимают его, они делают это с любовью всех тех людей, которые вложили свое зернышко и сделали так, чтобы оно потихоньку росло. Думаю, будет справедливо начать с дома, который открыл двери этой дилогии: спасибо за энтузиазм и доверие команде маркетинга и коммуникации; Ракель, Давиду и Лоле, моему редактору.

Моему агенту Пабло Альваресу, который был первым, кто поставил на историю Акселя и Леи и был полон решимости доверить ее в лучшие руки (и ему это удалось).

Читателям, которые помогали мне улучшить эти романы: Инес (ваша искренность всегда так необходима), Дунье, Лорене, Елене и моей дорогой Бее.

Нерее, которая, когда мы еще не знали, чем закончится этот проект, без колебаний согласилась вложиться в него иллюстрациями и талантом.

Марии Мартинес за то, что оставалась рядом со мной.

Нейре, Сарай и Абриль, спасибо за многое.

Даниелю, лучшему другу, которого я только могла желать.

Моей семье. Моей маме за то, что всегда читала меня.

И J, благодаря поддержке которого я могу продолжать писать, теряя за клавиатурой счет времени. И за то, что, когда я смотрю на него, могу лишь слышать снова и снова: «Мы все живем на желтой подводной лодке».

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Арина Ерешко

Арт-директор Яна Паламарчук

Корректор Лилия Семухина, Надежда Лин

В оформлении обложки / макета использованы изображения по лицензии Shutterstock.com (iMacron).

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Empanadas (исп.) – традиционное для испанской и латиноамериканской кухни наименование жареных пирожков с начинкой. Здесь и далее примечания переводчика.

2

Vegemite (англ.) – популярная в Австралии густая горько-соленая паста, изготавливаемая на основе пивного соуса. По консистенции похожа на арахисовую, обычно намазывается на хлеб.

3

Вишисуаз (фр. Vichyssoise) – французский луковый суп-пюре.

4

Шукет (фр. Chouquette) – французские пирожные из пористого заварного теста, напоминающие профитроли.

Content

Элис Келлен
Всё, что мы обрели

От автора

Пролог

Ноябрь. (Весна. Австралия)

Декабрь. (Лето. Австралия)

Январь. (Лето. Австралия)

Февраль. (Лето. Австралия)

Март. (Весна. Париж)

Апрель. (Весна. Париж)

Май. (Весна. Париж)

Июнь. (Лето. Париж). (Зима. Австралия)

Июль. (Зима. Австралия)

Август. (Зима. Австралия)

Эпилог

Благодарности

Над книгой работали

Сноски