Сельма Лагерлёф

Легенды о Христе

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Предисловие

Христиане по имени, мы язычники по своим мыслям, чувствам и поступкам.

Эгоизм – вот основа человеческих побуждений. Но душа человека по природе христианка, она тоскует, задыхается в атмосфере эгоизма, она инстинктивно стремится к христианским идеалам, ищет Христа и жизни по Его заветам.

Напрасно люди стали бы искать в современной художественной литературе удовлетворения христианским запросам души. Произведений художественной литературы, в которых отражались бы христианские идеалы, теперь почти нет. Рассказы Сельмы Лагерлёф – одна из немногих в современной художественной литературе книг, проникнутых христианскими идеалами. Ее рассказы – не исторические повествования, это – благочестивые сказания, навеянные христианскими преданиями и настроениями. И всякий, в чьей душе не погасла искра Божия, найдет в книжке Лагерлёф отзвуки высоких христианских порывов и христианских настроений, найдет отдых и успокоение от мелких эгоистических интересов обыденщины.

Святая ночь

Когда мне было пять лет, меня постигло большое горе. Я не знаю, испытывала ли я впоследствии горе бо́льшее, чем тогда.

У меня умерла бабушка. До того времени она каждый день сидела на угловом диване в своей комнате и рассказывала чудные вещи.

Я не помню бабушку иной, как сидящей на своем диване и рассказывающей с утра до ночи нам, детям, притаившимся и смирно сидящим возле нее; мы боялись проронить хоть слово из рассказов бабушки. Это была очаровательная жизнь! Не было детей более счастливых, чем мы.

Я смутно помню образ бабушки. Помню, что у нее были прекрасные, белые, как мел, волосы, что она была очень сгорбленная и постоянно вязала свой чулок.

Еще помню, что, когда бабушка кончала рассказ, она клала свою руку мне на голову и говорила:

– И все это такая же правда, как то, что я тебя вижу, а ты меня.

Помню, что бабушка умела петь красивые песни; но пела их она не каждый день. В одной из этих песен говорилось о каком-то рыцаре и морской деве, к этой песне был припев:

«Как холодно веет ветер, как холодно веет ветер по широкому морю».

Вспоминаю я маленькую молитву, которой научила меня бабушка, и стихи псалма.

О всех рассказах бабушки сохранилось у меня лишь слабое, неясное воспоминание. Только один из них помню я так хорошо, что могу рассказать. Это – маленький рассказ о Рождестве Христовом.

Вот почти все, что у меня сохранилось в памяти о бабушке; но лучше всего я помню горе, охватившее меня, когда она умерла.

Я помню то утро, когда угловой диван остался пустым, и было невозможно себе представить, как провести длинный день. Это помню я хорошо и никогда не забуду.

Нас, детей, привели, чтобы проститься с умершей. Нам было страшно поцеловать мертвую руку; но кто-то сказал нам, что последний раз мы можем поблагодарить бабушку за все радости, которые она нам доставляла.

Помню, как ушли сказания и песни из нашего дома, заколоченные в длинный черный гроб, и никогда не вернулись.

Помню, как что-то исчезло из жизни. Будто закрылась дверь в прекрасный волшебный мир, доступ в который нам был до того совершенно свободен. С тех пор не стало никого, кто смог бы снова открыть эту дверь.

Помню, что пришлось нам, детям, учиться играть в куклы и другие игрушки, как играют все дети, и постепенно мы научились и привыкли к ним. Могло показаться, что заменили нам новые забавы бабушку, что забыли мы ее.

Но и сегодня, через сорок лет, в то время, как разбираю я сказания о Христе, собранные и слышанные мною в далекой чужой стране, в моей памяти живо встает маленький рассказ о Рождестве Христовом, слышанный мной от бабушки. И мне приятно еще раз его рассказать и поместить в своем сборнике.

* * *

Это было в Рождественский сочельник. Все уехали в церковь, кроме бабушки и меня. Я думаю, что мы вдвоем были одни во всем доме; только мы с бабушкой не могли поехать со всеми, потому что она была слишком стара, а я слишком мала. Обе мы были огорчены, что не услышим Рождественских песнопений и не увидим священных огней.

Когда уселись мы, одинокие, на бабушкином диване, бабушка начала рассказывать:

«Однажды глубокой ночью человек пошел искать огня. Он ходил от одного дома к другому и стучался:

– Добрые люди, помогите мне! – говорил он. – Дайте мне горячих углей, чтобы развести огонь: мне нужно согреть только что родившегося Младенца и Его Мать.

Ночь была глубокая, все люди спали, и никто ему не отвечал.

Человек шел все дальше и дальше. Наконец увидел он вдали огонек. Он направился к нему и увидел, что это – костер. Множество белых овец лежало вокруг костра; овцы спали, их сторожил старый пастух.

Человек, искавший огня, подошел к стаду; три огромные собаки, лежавшие у ног пастуха, вскочили, заслышав чужие шаги; они раскрыли свои широкие пасти, как будто хотели залаять, но звук лая не нарушил ночной тишины. Человек увидел, как шерсть поднялась на спинах собак, как засверкали в темноте острые зубы ослепительной белизны, и собаки бросились на него. Одна из них схватила его за ногу, другая – за руку, третья – вцепилась ему в горло; но зубы и челюсти не слушались собак, они не смогли укусить незнакомца и не причинили ему ни малейшего вреда.

Человек хотел подойти к костру, чтобы взять огня. Но овцы лежали так близко одна к другой, что спины их соприкасались, и он не мог дальше идти вперед. Тогда человек взобрался на спины животных и пошел по ним к огню. И ни одна овца не проснулась и не пошевелилась».

До сих пор я, не перебивая, слушала рассказ бабушки, но тут я не могла удержаться, чтобы не спросить:

– Почему не пошевелились овцы? – спросила я бабушку.

– Это ты узнаешь, немного погодя, – ответила бабушка и продолжала рассказ:

«Когда человек подошел к огню, заметил его пастух. Это был старый, угрюмый человек, который был жесток и суров ко всем людям. Завидев чужого человека, он схватил длинную, остроконечную палку, которой гонял свое стадо, и с силой бросил ее в незнакомца. Палка полетела прямо на человека, но, не коснувшись его, повернула в сторону, и упала где-то далеко в поле».

В этом месте я снова перебила бабушку:

– Бабушка, почему палка не ударила человека? – спросила я; но бабушка мне ничего не ответила и продолжала свой рассказ:

«Человек подошел к пастуху и сказал ему:

– Добрый друг! Помоги мне, дай мне немного огня.

Только что родился Младенец; мне надо развести огонь, чтобы согреть Малютку и Его Мать.

Пастух охотнее всего отказал бы незнакомцу. Но когда он вспомнил, что собаки не смогли укусить этого человека, что овцы не разбежались перед ним и палка не попала в него, как будто не захотела ему повредить, пастуху стало жутко и он не осмелился отказать незнакомцу в его просьбе.

– Возьми, сколько тебе надо, – сказал он человеку.

Но огонь уже почти потух. Сучья и ветки давно сгорели, оставались лишь кроваво-красные уголья, и человек с заботой и недоумением думал о том, в чем донести ему горячие уголья.

Заметя затруднение незнакомца, пастух еще раз повторил ему:

– Возьми, сколько тебе надо!

Он со злорадством думал, что человек не сможет взять огня. Но незнакомец нагнулся, голыми руками достал из пепла горячих углей и положил их в край своего плаща. И уголья не только не обожгли ему руки, когда он их доставал, но не прожгли и плаща, и незнакомец пошел спокойно назад, как будто нес в своем плаще не горячие уголья, а орехи или яблоки».

Тут снова не могла я удержаться, чтобы не спросить:

– Бабушка! Почему не обожгли уголья человека и не прожгли ему плащ?

– Ты скоро это узнаешь, – ответила бабушка и стала рассказывать дальше:

«Старый, угрюмый, злой пастух был поражен всем, что пришлось ему увидеть.

– Что это за ночь, – спрашивал он сам себя, – в которую собаки не кусаются, овцы не пугаются, палка не ударяет и огонь не жжет?

Он окликнул незнакомца и спросил его:

– Что сегодня за чудесная ночь? И почему животные и предметы оказывают тебе милосердие?

– Я не могу тебе этого сказать, если ты сам не увидишь, – ответил незнакомец и пошел своей дорогой, торопясь развести огонь, чтобы согреть Мать и Младенца.

Но пастух не хотел терять его из вида, пока не узнает, что все это значит. Он встал и пошел за незнакомцем, и дошел до его жилища.

Тут увидел пастух, что человек этот жил не в доме и даже не в хижине, а в пещере под скалой; стены пещеры были голы, из камня, и от них шел сильный холод. Тут лежали Мать и Дитя.

Хотя пастух был черствым, суровым человеком, но ему стало жаль невинного младенца, который мог замерзнуть в каменистой пещере, и старик решил помочь Ему. Он снял с плеч мешок, развязал его, вынул мягкую, теплую пушистую овечью шкурку и передал ее незнакомцу, чтобы завернуть в нее Младенца.

Но в тот же миг, когда показал пастух, что и он может быть милосердным, открылись у него глаза и уши, и он увидел то, чего раньше не мог видеть, и услышал то, что раньше не мог слышать.

Он увидел, что пещеру окружают множество ангелов с серебряными крыльями и в белоснежных одеждах. Все они держат в руках арфы и громко поют, славословя родившегося в эту ночь Спасителя мира, Который освободит людей от греха и смерти.

Тогда понял пастух, почему все животные и предметы в эту ночь были так добры и милосердны, что не хотели никому причинить вреда.

Ангелы были всюду; они окружали Младенца, сидели на горе, парили под небесами. Всюду было ликование и веселье, пение и музыка; темная ночь сверкала теперь множеством небесных огней, светилась ярким светом, исходившим от ослепительных одежд ангелов. И все это увидел и услышал пастух в ту чудесную ночь, и так был рад, что открылись глаза и уши его, что упал на колени и поблагодарил Бога».

Тут бабушка вздохнула и сказала:

– То, что увидел тогда пастух, могли бы и мы увидеть, потому что ангелы каждую Рождественскую ночь летают над землею и славословят Спасителя, но если бы мы были достойны этого.

И бабушка положила свою руку мне на голову и сказала:

– Заметь себе, что это все такая же правда, как то, что я тебя вижу, а ты меня. Ни свечи, ни лампады, ни солнце, ни луна не помогут человеку: только чистое сердце открывает очи, которыми может человек наслаждаться лицезрением красоты небесной.

Видение императора

Это случилось в то время, когда в Риме был императором Август, а в Иудее правил Ирод.

Глубокая, таинственная ночь спустилась на землю, такая темная, черная, какой еще никогда не видели люди. Можно было подумать, что весь земной шар погребен под сводами глубокого погреба или окутан густой черной пеленой. Невозможно было на самом близком расстоянии отличить Землю от воды, легко было заблудиться на самой знакомой дороге. Ни один луч света не падал с небес, ни одна звезда не зажглась в эту ночь на мрачном, таинственном небосклоне, а месяц отвернул свой ясный лик от Земли.

Эта ночь была полна какой-то великой, чудесной тайны.

Такими же глубокими, как тьма, были тишина и молчание на всей земле. Ни один звук не хотел нарушить торжественного, глубокого молчания этой ночи. Реки затаили в глубине свое течение, не было слышно ни плеска волн, ни шелеста листьев, замерли ветры, и даже листья осины перестали трепетать.

Если бы кто-нибудь взглянул в эту ночь на море, то увидел, что волны морские не ударялись о прибрежные скалы, остановили свое вечное движение, а в пустыне песок не хрустел под ногами путника. Вся природа замерла, чтобы не нарушать торжественного покоя святой ночи. Даже трава не осмеливалась расти в эту ночь, роса не сверкала алмазными каплями, а цветы не дерзали испускать благоуханий.

В эту ночь хищные звери не нападали, ядовитые змеи не жалили, собаки не лаяли. Еще удивительнее и прекраснее было то, что даже неодушевленные предметы не хотели нарушать святости чудесной ночи, отказывались помогать в недобром деле. Ни одна отмычка не помогла бы вору открыть замок, ни один кинжал не пролил бы кровь.

Как раз в эту ночь в Риме несколько человек в темных плащах вышли из дворца императора и направились через город к священному Капитолию. Нынче днем сенаторы и другие знатные римляне объявили императору о своем намерении воздвигнуть в честь Августа храм на священном холме Рима. Но Август еще не дал им на это своего согласия. Император не знал, угодно ли богам, чтобы рядом с их храмами на священном холме был поставлен храм в честь него, человека. Август решил узнать волю богов через своего бога-покровителя; он и шел теперь, ночью, окруженный лишь самыми близкими друзьями, чтобы принести жертву своему богу-покровителю и тем умолить его открыть волю богов.

Император был стар и слаб; его несли на носилках, потому что Августу было не под силу подняться на вершину холма по высоким ступеням лестницы Капитолия. Август сам держал клетку с голубями, предназначенными для жертвоприношения. Ни жрецы, ни сенаторы, ни солдаты не сопровождали императора; с ним были только его друзья; впереди шли его слуги с зажженными факелами, свет которых разгонял ночную тьму; тут же шло несколько человек рабов, они несли треножник, уголья, священный нож и огонь – словом, все необходимое для жертвоприношения.

Император был весел, по дороге он не переставая беседовал и шутил со своими друзьями. Ярко горели факелы, и, пока путники шли по узким улицам Рима, никто из них не заметил ни чрезвычайной мглы, ни поразительной тишины этой ночи. Но когда поднялись они на верхнюю площадку Капитолия и достигли открытого места, предназначенного для нового храма – в честь Августа, люди заметили, что в природе происходит что-то необычайное.

Свет многочисленных факелов рассеял тьму на площадке утеса, и при свете их люди увидели на самом краю обрыва какую-то огромную, бесформенную массу. Сначала путники приняли ее за сломанный бурый пень оливкового дерева или старый обломок какой-нибудь древней громадной статуи, но, наконец, люди разглядели, что это – живое существо, и в ужасе отступили: перед ними была старая мудрая сивилла.

Трудно было представить себе существо, более изможденное временем, долгими годами; огромного роста, с поднятыми старыми, длинными, как крылья, костлявыми руками, старуха производила впечатление мрачной, зловещей птицы.

Уже много, много лет старая сивилла не показывалась людям, не выходила из горного ущелья, где жила в одной из скалистых пещер. Что могло заставить эту вещую старуху подняться на крутой обрыв Капитолия?

При виде старой сивиллы, ужас охватил спутников императора Августа:

– Она недаром пришла сюда нынче ночью, – тревожно шептали люди, – она мудра и обладает высшими знаниями, ей столько же лет, сколько песчинок на морском берегу. Что предвещает ее приход: добро или зло? Ведь она знает все, что должно случиться с человеком, она пишет свои пророчества на листьях деревьев и повелевает ветру отнести вещие слова тому, кому они предназначены. Может быть, она пришла сюда, чтобы предсказать императору грядущую судьбу?..

Страх, овладевший людьми, был так велик, что они были готовы пасть на землю по первому знаку сивиллы. Но старуха сидела неподвижно, как неживая, и, казалось, даже не заметила, что пришли люди. Затенив глаза рукою, она пристально вглядывалась в черную, беспросветную тьму. Но как могли что-нибудь различать ее старческие глаза, когда на расстоянии всего нескольких шагов мрак становился непроницаемым?

Тут, на вершине, люди сразу заметили, как темна была ночь; словно темные завесы спускались с небес, и взор не мог ничего различить на расстоянии протянутой руки от света факела. С удивлением заметили люди, что Тибр точно спит мертвым сном, ни разу не донеслось ропота его шумливых журчащих волн. Воздух был душный и влажный, с трудом можно было дышать; какая-то обессиливающая истома овладевала людьми, с трудом могли они двигаться, руки и ноги отказывались повиноваться, холодный пот выступал на лбу.

Каждый подумал, что в эту ночь происходит что-то необычайное, непонятное.

Но никто из друзей императора не решился сознаться, что боится. Не желая огорчать императора, они старались уверить его, что все необычное в этой ночи – добрые предзнаменования для Августа: вся природа затаила дыхание и жизнь, чтобы приветствовать нового бога! Старая сивилла, наверное, пришла для того, чтобы оказать покровительство императору, поклониться и приветствовать его.

Друзья императора не подозревали, как далека была от них в эти мгновения старая сивилла. Дух ее перенесся через необозримые моря и пустыни в далекую страну Востока. Старухе казалось, что она идет по незнакомому обширному полю. Старческие ноги ее то и дело натыкались в темноте на какие-то мягкие кочки; нагнувшись, старуха нащупала, что это были овцы: она шла через огромное стадо спящих овец.

Вдали горел огонь пастухов, и старуха направилась к догорающему костру. Пастухи мирно спят вокруг костра, тут же лежат длинные остроконечные палки, которыми они обычно защищают свои стада от хищных зверей. Немного дальше крепко спят сторожевые собаки; они не слышат, как подкрадываются к стадам небольшие звери со сверкающими глазами и острыми зубами. Это – шакалы. Но овцы не вскакивают в ужасе, зачуя их, не лают собаки, не просыпаются пастухи, – все спокойно спят… О, чудо! Шакалы не хватают добычу, они спокойно ложатся возле овец и мирно спят, как домашние ручные животные…

Напряженно смотрела старуха вдаль, она была вся поглощена тем, что видела, и не замечала того, что происходило за ее спиной. Треножный жертвенник был поставлен посередине площадки; зажглись уголья, распространяя аромат жертвенного курения. Император осторожно вынул из клетки одного из голубей; но руки императора были так слабы, что Август совершенно не мог владеть ими; без малейшего усилия голубь выскользнул из его пальцев, взмахнул крыльями и исчез в темноте.

Это был дурной знак, и все снова с затаенным страхом взглянули на сивиллу: не она ли принесла несчастье?

Люди не могли знать, что старуха была духом в далекой стране. Она все еще стояла у костра пастухов и прислушивалась к какому-то таинственному, едва слышному звону, который шел неизвестно откуда и трепетно будил мертвую тишину ночи. Долго не могла старуха разобрать, откуда этот звон, наконец, различила, что звуки несутся с небес. Она подняла голову и увидела лучезарных ангелов в белоснежных одеждах: они скользили по воздуху, наполняя все пространство от земли до небес, и словно искали кого-то.

Сивилла внимала нежному песнопению ангелов и не видела, что Август снова готовился к жертвоприношению. Император умыл руки, велел очистить жертвенника и подать второго голубя. Но, несмотря на все предосторожности, Август снова не смог удержать маленькой птички, голубь выскользнул из рук, взвился над головой императора и скрылся во мраке.

Ужас охватил императора и всех присутствовавших; они упали на колени и стали громко молиться, чтобы боги отвратили свой гнев, не посылали бедствий и несчастий.

Но старая сивилла не видела и этого. Она всецело была поглощена дивным пением ангелов, которое звучало все громче и торжественнее и стало таким могучим, что разбудило пастухов. Они с удивлением приподнимались, опершись на локти, прислушивались и, наконец, замечали светящиеся сонмы ангелов, которые летали в поднебесье длинными вереницами, как стаи перелетных птиц. У одних из ангелов были в руках лютни и гусли, у других – цитры и арфы; вместе с чудесной музыкой сливалось ликующее пение ангелов, веселое и звонкое, как смех ребенка, беззаботное и радостное, как песня жаворонка, сладкозвучное и нежное, как трель соловья.

Пастухи встали и поспешили со своими стадами в горный городок, видневшийся невдалеке, откуда были родом, чтобы там рассказать о чудесном небесном видении.

Они поднимались по узкой горной тропинке, и старая сивилла не отставала от них.

Вдруг на вершине горы стало светло как днем: огромная яркая звезда зажглась над горой, и город на вершине засверкал в серебристых лучах звезды. В этот же миг сонмы ангелов, парившие в поднебесье, устремились с ликующими кликами и пением к городу, а пастухи ускорили свои шаги и почти бежали. Еще издали они заметили, что ангелы столпились у бедного хлева, пристроенного к горной пещере так, что одну стену его составляла обнаженная скала. Как раз над этой пещерой стояла звезда и сюда отовсюду продолжали стекаться толпы ангелов. Они сидели на жалкой соломенной крыше, у входа в пещеру, на дороге, и покрывали почти всю гору. Высоко-высоко до самых небес светился воздух над пещерой, и в этом сиянии еще ярче сверкали ослепительно-белые одежды и крылья ангелов.

В тот самый миг, когда зажглась звезда над пещерой далекого горного городка, проснулась вся природа, и люди, все еще стоявшие на вершине Капитолия в Риме, не могли не заметить этого. Они тотчас почувствовали дыхание свежего ветерка, зашелестевшего вокруг листвы деревьев, сладкие благоухания растений, трав и цветков, услышали говорливые волны Тибра, увидели, как загорелись звезды на темном небе, и месяц своим серебристым сиянием озарил землю и рассеял мрак, а оба голубя, ускользнувшие из рук императора, прилетели и сели на плечи Августа.

Когда совершилось это чудо, Август с гордой радостью поднялся с колен, а все его спутники бросились к его ногам с громкими кликами восторга.

– Да здравствует император! – повторяли люди. – Боги ответили тебе, Август: ты – тот бог, которому должно поклоняться на вершине Капитолия!

Радостные крики друзей императора долетели до слуха старой сивиллы. Она обернулась и тотчас увидела и поняла все. Она поднялась со своего места и стала приближаться к людям. Словно темное облако поднялось из недр земли и покрыло вершину холма. Старуха была ужасна своей дряхлостью. Спутанные космы седых волос длинными прядями висели вокруг ее головы, тело давно потеряло очертания и темная дряблая кожа морщинистыми складками висела со всех сторон. Но тверда и величественна была походка старухи, весь могучий облик ее вселял уважение; глаза горели, как горящие уголья, презрительная усмешка легла вокруг рта.

– Смотри! – властно сказала старуха, схватив Августа за руку, другой рукой она указывала ему на далекий восток.

Сквозь бесконечные пространства проник взор Августа, он увидел бедный хлев у подножья горы. Сквозь раскрытые двери разглядел император коленопреклоненных пастухов. В пещере увидел Август молодую Мать на коленях перед новорожденным Младенцем, положенным на землю на сноп соломы, и колосья, как лучи сияния, окружали Его.

– Вот тот Бог, которому будут поклоняться на вершине Капитолия! – промолвила старуха, указывая на Младенца.

Дух прорицания охватил сивиллу. Глаза ее метали молнии, руки воздались к небесам, голос звучал мощно и властно, казалось, что слова ее будут слышны по всей земле:

– Нынче явился в мир великий Бог, Христос, обновитель мира, Спаситель людей! Ему будут поклоняться на вершине священного Капитолия, а не тленному человеку!

Медленно прошла старая сивилла мимо пораженных ее словами людей, даже не взглянула на них, спустилась с вершины холма и исчезла в ущелье.

Август отдал на другой день строгое запрещение воздвигать в честь него храм на Капитолийском холме. На месте, предназначенном для этого храма, император вскоре сам построил алтарь в честь новорожденного Божественного Младенца и назвал его «Небесным жертвенником».

Колодец мудрецов

По Иудее бродила Засуха, с ввалившимися глазами, жестокая и беспощадная. Там, где она проходила, после нее оставался печальный след – трава желтела, источники иссякали, ручьи пересыхали до дна.

Было лето. Солнце выжигало растительность по склонам обнаженных гор, ветер гонял тучи сырой известковой пыли, стада толпились у иссохших ключей, напрасно ища хоть каплю воды.

Засуха бродила по всей стране; она заглядывала в колодцы и смотрела, велики ли еще запасы воды. Со вздохом увидела она, что еще много воды в прудах Соломона, хорошо защищенных от зноя скалистыми высокими берегами. Не иссякла еще вода и в знаменитом колодце царя Давида, недалеко от Вифлеема. Засуха шла по большой дороге, ведущей из Вифлеема в Иерусалим.

Заплетающимися шагами волочилась злая Засуха, ища кругом, что можно бы погубить. На полпути между обоими городами заметила она Колодец Мудрецов. Он лежал на самом краю дороги. Опытным взором засуха тотчас увидела, что он скоро иссякнет. Засуха присела на край колодца, он был выдолблен из одного огромного камня, и заглянула вглубь. Ровное блестящее зеркало воды, которое обычно доходило почти до самого края, теперь глубоко опустилось, тина и ил со дна замутили раньше всегда кристально чистую воду.

Когда колодец увидел в своей зеркальной поверхности отражение желтого, выжженного лица Засухи, он застонал и взволновался.

– Хотела бы я знать, скоро ли ты умрешь? – злобно прошептала Засуха. – Ты, конечно, уже не найдешь больше струи воды под землей, скоро тебе нечем будет питаться из недр земли. О дожде же не может быть и речи, по крайней мере месяца два-три.

– Ты можешь быть спокойна, – вздохнул колодец. – Ничто не может меня спасти. Чтобы вернуть мне жизнь, нужно чудо; только райский источник мог бы напитать меня.

– Я подожду, пока ты умрешь, – сказала Засуха. Она видела, что старый колодец близок к концу, и радовалась, что может присутствовать при его последних часах, следить, как он будет иссякать, капля за каплей.

Она уселась поудобнее на краю каменного водоема и с радостью прислушивалась, как тяжело вздыхает в глубине старый колодец. С наслаждением смотрела Засуха, как жаждущие путники с надеждой опускали ведра в колодец, мечтая напиться студеной водой и с разочарованием, вместо свежей воды, вытаскивали в ведрах несколько капель мутной жидкой грязи.

Так прошел весь день. Когда наступила темнота, Засуха снова заглянула в колодец. Далеко-далеко, на самом дне, еще блестело немного воды.

– Я останусь тут на всю ночь! – сказала Засуха колодцу. – Не спеши! Все равно, когда наступит день и я снова загляну в тебя – ты будешь уже мертв!

Засуха свернулась, скорчилась и улеглась на краю колодца, чтобы так провести ночь, которая была еще ужаснее и мучительнее, чем день, потому что не приносила ни малейшей прохлады и облегчения. Собаки и шакалы выли и лаяли, не переставая; им вторили из своих душных хлевов изнывающие от жажды коровы и ослы. Даже ветер не приносил прохлады и свежести, а, наоборот, был знойным и раскаленным, как дыхание громадного спящего чудовища.

Только звезды мирно и приветливо сверкали высоко на небе, и узкий серебристый серп молодого месяца лил кроткий зеленовато-голубой свет на мрачные холмы и долины. При свете месяца заметила Засуха, что большой караван взбирается на холм и держит путь к Колодцу Мудрецов.

Засуха всматривалась в длинный караван и ликовала. Несомненно, мучительная жажда томит путников и животных и велико будет их разочарование, когда они не найдут ни капли воды в старом колодце, чтобы утолить свою жажду. Караван был так велик, что люди и животные, составлявшие его, могли бы осушить колодец, даже если бы он был полон. Что-то необычное показалось Засухе в этом огромном караване; как призраки, двигались в ночном полумраке люди и верблюды, и было удивительно, как мог огромный караван очутиться в такое знойное лето далеко в пустыне и не потерять последних сил. Верблюды, шли бодро, они спускались по склону холма в том месте, где земля точно сливалась с небом, и казалось, что весь караван спускается с неба. При слабом свете месяца верблюды казались гораздо крупнее обычных; с удивительной легкостью, без всяких усилий, они несли на себе огромные тюки.

Засуха видела весь караван, каждого верблюда, каждого поводчика так ясно, так отчетливо, что не могла сомневаться в том, что это настоящие люди и животные. Она различила даже, что первые три животных были дромадеры со старой блестящей шерстью; они были богато оседланы и убраны, спины их были покрыты великолепными коврами и на них сидели знатные всадники.

Караван подошел к колодцу и остановился; дромадеры огласили ночную тишину пронзительными криками и спокойно легли на землю так, что всадники могли сойти на землю. Навьюченные верблюды остались спокойно стоять один за другим, длинной вереницей, и казалось, нет конца причудливой линии горбов, длинных шей и навьюченных тюков.

Как только знатные всадники вступили на землю, они подошли к Засухе и приветствовали ее, прикасаясь в знак почтения рукой ко лбу и к груди. Они были одеты в ослепительно-белые одежды, а на головах их были высокие тюрбаны, к верхней части которых были прикреплены огромные звезды, сверкавшие ярко, точно их только что сняли с неба.

– Мы идем из далекой страны, – сказал один из незнакомцев, обращаясь к Засухе, – пожалуйста, скажи нам, это ли Колодец Мудрецов?

– Он еще сегодня так назывался, – злорадно ответила Засуха, – завтра тут уже не будет никакого колодца. Он умрет нынче ночью.

– Но разве это не один из священных колодцев, которые никогда не должны иссякнуть?

– Я знаю, что он священный, – возразила Засуха, – но все три мудреца в раю и не помогут колодцу спастись от смерти.

Три всадника переглянулись.

– Ты хорошо знаешь историю этого старого колодца? – спросил один из них Засуху.

– Я знаю историю не только всех колодцев, но и всех рек, источников, ручьев и озер, – гордо заметила Засуха.

– Будь же добра, доставь нам удовольствие и расскажи историю этого колодца, – попросили незнакомцы и уселись возле злой старухи.

Засуха выпрямилась, оперлась о край колодца и с видом настоящей рассказчицы сказок и преданий начала говорить:

– В мидийском городе Габесе, который лежит на самой границе пустыни и потому бывал для меня не раз желанным приютом, давным-давно жили три человека, которые прославились своей мудростью. Они были очень бедны, и это было удивительно, так как в Габесе знания и науки пользовались большим уважением и ученых людей очень ценили. Неудачи трех мудрецов происходили оттого, что один из них был чрезвычайно стар, и люди думали, что такой глубокий старик уже не может научить других своей мудрости; второй – был болен проказой, и люди не только не стекались к нему, чтобы учиться мудрости, но, наоборот, бежали от него, опасаясь заразы; третий мудрец был черный негр с толстыми выдающимися губами, и люди не верили, что он постиг мудрость, не верили, что мудрость может явиться из Эфиопии.

Общее несчастье – бедность – объединило трех мудрецов.

Втроем у дверей одного и того же храма просили они милостыню на пропитание, вместе устраивались они на ночлег под открытым небом. Длинные, однообразные дни они сокращали тем, что делились друг с другом своими наблюдениями над людьми и природой, и все вместе обсуждали явления природы и поступки людей, которые приходилось им видеть.

Однажды глубокой ночью, когда они все трое бок о бок спали на плоской крыше своего убогого жилища, поросшей сорной травой и красным маком, проснулся самый старый из них и тотчас, едва окинул беглым взглядом ночную темноту, разбудил товарищей.

– Да будет благословенна наша нищета, заставляющая нас спать под открытым небом! – воскликнул он. – Проснитесь и взгляните на небо!

– Действительно, – продолжала Засуха более мягким голосом, – это была такая ночь, что ее не может забыть никто, кто ее видел. Воздух был так прозрачен и чист, что небесный свод, который обычно представляется тяжелым и непроницаемым, казался легким, и взор свободнее проникал в беспредельную даль, которая колебалась, как морские волны. Все небесное пространство было наполнено каким-то чудесным светом, который исходил из невидимых источников, и звезды плавали в нем, соединяя свои лучи с этим светом.

Но в самой дали, высоко-высоко увидели мудрецы маленькую темную точку. Она неслась и росла, на глазах превращаясь в шар, и становилась все ближе и ближе; по мере приближения темный шар стал мало-помалу светлеть, так распускаются розы, – повелел бы им Господь всем увянуть! – когда превращаются из бутона в пышный цветок. Шар становился все больше и больше, из глубины его все ярче загорался свет и, наконец, разорвалась темная оболочка, и горячий свет вдруг брызнул во все стороны ослепительными снопами. Поравнявшись с самой ближней из звезд, светлый шар остановился. Яркие снопы света постепенно слились один с другим, и из них развернулись длинные розоватые лучи, которые окружили светящийся шар со всех сторон, и он стал подобен прекрасной огромной звезде.

Когда увидели бедняки это чудесное явление, мудрость подсказала им, что в этот миг родился на земле могущественный Царь, который будет сильнее царя Кира и Александра Македонского.

Они сказали друг другу:

– Пойдем к родителям новорожденного Младенца и расскажем им, что видели в сегодняшнюю ночь. Мы скажем им, какое славное будущее ожидает их сына, и они, может быть, наградят нас за добрую весть мешком червонцев или золотыми украшениями.

Они взяли свои длинные дорожные посохи и двинулись в путь. Они прошли через город и миновали городские ворота, но тут на мгновение остановились в нерешительности: перед ними лежала бесконечная пустыня, а люди боятся пустыни, ненавидят ее. Но тотчас заметили они, как новоявившаяся в эту ночь чудесная звезда провела узкий серебристый луч по сухому песку обнаженной пустыни, и они смело и спокойно двинулись вперед за звездой, которая указывала им путь.

Всю ночь шли они по песчаной пустыне и во время пути говорили между собой о новорожденном Царе, которого они думали найти спящим в колыбели из золота, играющим драгоценными камнями. Они коротали часы ночи, беседуя о том, как придут к царю и царице, родителям новорожденного, и возвестят им, что небо готовит сыну их силу и могущество, красоту и счастье, какими не обладал даже мудрый царь Соломон.

Все трое чувствовали себя польщенными тем, что именно их избрал Бог, им показал чудесную звезду. Они предавались мечтам о том, какая награда ждет их, и рассуждали, что родители счастливого Младенца должны дать им по крайней мере двадцать кошельков с золотом; тогда будут навсегда уничтожены и забыты страдания и унижения нищеты, которые они терпели столько лет.

Я всю ночь сторожила их в пустыне, – продолжала Засуха, – как лев, готовый броситься на свою добычу, чтобы замучить их муками жажды. Но они миновали меня. Всю ночь чудесная звезда вела их через пустыню, и утром, когда небо посветлело от зари и звезды стали меркнуть, та звезда, что вела их, по-прежнему ярко сверкала, и путники благополучно дошли до оазиса, где нашли источник ключевой воды и пальмы со спелыми финиками; лишь в лучах солнца растаял свет звезды. Мудрецы отдыхали целый день, но едва стали сгущаться сумерки, звезда снова засветилась на небе и луч ее повел путников дальше через пустыню.

Путь, который совершали три мудреца, был самым приятным, какой только могут представить себе люди. Звезда вела их так, что им не приходилось терпеть ни голода, ни жажды; они не запутывались в колючих терновниках, их ноги не тонули в глубоких сыпучих песках пустыни; путь их был ровен и гладок; солнце не палило их, ветры не осмеливались засыпать их песчаными облаками. Мудрецы замечали все это и постоянно говорили друг другу:

– Бог хранит нас и благословляет наше странствование. Мы Его послы.

– Но мало-помалу я все же приобрела власть над ними, – с гордостью сказала Засуха. – Я проникла в их сердца и так иссушила их, что они сделались такими же черствыми и безжалостными, как пустыня, по которой путники шли. Гордость и алчность овладели ими, они все больше и больше стали кичиться своим высоким жребием, тем счастьем, которое было послано им.

– Мы – послы Божии, – беспрестанно твердили три мудреца, все более и более обуреваемые гордостью и опустошающей душу алчностью, – отец новорожденного Царя должен достойно наградить нас; даже целый караван, навьюченный мешками с золотом, едва может достаточно отплатить нам за нашу весть. Мы – послы Божии!

Наконец звезда привела путников в Иорданскую долину, они перешли через прославленные струи священной реки и вступили в Иудейские земли с многочисленными холмами. Однажды ночью звезда остановилась над маленьким городком Вифлеемом, раскинувшимся среди зелени оливковых деревьев на высоком скалистом холме.

Мудрецы стали всматриваться в окрестность, ища взорами великолепный дворец с укрепленными стенами и башнями, и все то, чему подобает быть в царской столице; но ничего подобного не увидели они. И удивительнее всего было еще то, что звезда остановилась даже не над самим городом, а на окраине его, над пещерой у края дороги. Кроткий свет звезды проник в пещеру, и там увидели мудрецы новорожденного Младенца, который спокойно спал на коленях Матери.

Мудрецы увидели, что свет звезды, как лучезарной короной, увенчал головку Младенца, и все-таки они остановились у пещеры в нерешительности. Они не вошли в пещеру, чтобы предсказать Младенцу славу и царскую власть, ничем не выдали своего присутствия и стали быстро спускаться с холма.

– Неужели мы совершили все наше странствование только затем, чтобы прийти к нищим, таким же, как мы сами? – с возмущением роптали мудрецы. – Неужели Бог для того послал нас сюда, чтобы мы оскорбили Его величие, предсказав Его именем царский жребий сыну нищего пастуха? Что может ожидать этого Младенца, кроме убогой жизни, какую ведет его отец, в этой скромной долине, где и он будет пасти стада?

Засуха на мгновение остановилась и с торжеством взглянула на своих слушателей.

«Разве я неправа? – говорил ее взор. – Что может быть бесплоднее и более жестоко, чем охваченное гордой самоуверенностью человеческое сердце? Оно во много раз страшнее и безотраднее, чем знойный песок пустыни».

– Мудрецы лишь немного отошли от города, – продолжала Засуха, – когда им пришла в голову мысль, что они заблудились, идя за звездой, и неверно поняли путь, который она им указывала. Они подняли взоры свои к небу, чтобы найти на нем свою звезду и еще раз пойти по пути, который указывал им ее луч. Но напрасно искали они на темном небе среди мириадов звезд ту, которая привела их из далекой страны: она исчезла.

При этих словах глубокое волнение отразилось на лицах трех незнакомцев, как будто сильное страдание причинили им последние слова рассказа Засухи.

– То, что случилось дальше, – снова заговорила рассказчица, – с человеческой точки зрения, может быть, считается даже отрадным. Когда мудрецы увидели, что звезда исчезла с небесного свода, они тотчас поняли, что согрешили против Бога. И с ними произошло то, – с отвращением сказала Засуха, – что случается с землей, когда вдруг наступают проливные дожди. Мудрецы содрогнулись от ужаса, как содрогается земля от молнии и грома, души их размягчились, и смирение, овладевшее ими, пустило ростки, как земля дает жизнь молодой травке, которая начинает расти и зеленеть.

Три дня и три ночи блуждали мудрецы по окрестностям, тщетно пытаясь найти Младенца, Которому должны были поклониться. Звезда не являлась им, не освещала и не указывала пути, и они странствовали, все дальше углубляясь в долину, не находя пути; печаль и раскаяние все более и более проникали в их сердца. На третью ночь, измученные жаждой искупить свое заблуждение, истерзанные сознанием своей ошибки, не смея больше поднять взор к небу, подошли они к этому колодцу. Тут Бог простил их заблуждение и грех, и, когда они нагнулись к колодцу, – глубоко, глубоко, в спокойном зеркале прозрачной воды увидели они отражение чудесной звезды, которая привела их с Востока.

Тотчас вскочили они и поспешно направились вслед за звездой, которая снова привела их к пещере на краю Вифлеема, и там мудрецы упали на колени перед новорожденным Младенцем.

– Ты будешь владеть величайшими сокровищами мира, – воскликнули они, – мы приносим Тебе дары нашей мудрости и знаний. Ты будешь величайшим и славнейшим Царем на земле, какого еще не было до Тебя и не будет до конца мира!

Младенец коснулся своей ручкой их склоненных голов и, когда мудрецы поднялись, оказалось, что Младенец наделил их такими дарами, какими не могли бы их одарить самые богатые и сильные властелины на земле: старый мудрец превратился в цветущего юношу, прокаженный исцелился от своей страшной болезни, черный негр стал бледнолицым, и все они сделались прекрасны и молоды и, вернувшись в свои родные земли, вскоре стали царями.

Засуха замолчала. Незнакомцы стали благодарить ее.

– Ты хорошо рассказала нам все, – говорили они, – но, – прибавил один из них, – меня удивляет то, что три мудреца ничего не сделали для колодца, который оказал им такую услугу. Неужели они могли забыть такое доброе дело?

– Разве этот колодец не должен быть вечным, – заметил другой, – чтобы напоминать людям, что счастье, которое исчезает на высотах гордости и самообольщения, снова находится человеком в глубине раскаяния и смирения?

– Неужели отошедшие в вечность менее способны на благодарное чувство, чем живущие? – добавил третий. – Неужели те, которые наслаждаются вечным блаженством в раю, могут забыть своих друзей, оставшихся на земле, и не помочь им в минуту опасности?

Но едва сказал незнакомец эти слова, как Засуха вскочила с криком ужаса: она узнала в незнакомцах трех мудрецов. С воплями отчаяния бросилась она бежать от колодца, как от зачумленного, чтобы не видеть, как путники подозвали своих слуг и те стали снимать с верблюдов мешки с водой, которыми они были навьючены; и вскоре бедный умирающий колодец стал оживать и наполняться чудесной водой, которую благодарные мудрецы привезли с собой из рая.

Дитя из Вифлеема

Перед городскими воротами Вифлеема стоял на часах римский воин. Он был в шлеме и тяжелых латах, сбоку висел короткий меч, а в руках воин держал длинное копье. Целый день стоял он почти без малейшего движения, и можно было подумать, что это не живой человек, а железная статуя. Горожане проходили через ворота туда и обратно, нищие садились отдохнуть в тени под сводами ворот, продавцы фруктов и вина ставили свои корзины на землю, чтобы слегка передохнуть, у самых ног воина, – он все стоял неподвижно, едва давая себе труд слегка повернуть голову, чтобы поглядеть им вслед.

«Тут нет ровно ничего интересного, – казалось, говорил взгляд часового. – О чем мне тревожиться? Неужели меня могут занимать все эти люди, нищие, торговцы, погонщики? Вот если бы я мог полюбоваться на стройные ряды войск, идущих на врага, тогда другое дело. О, как хотел бы я посмотреть на жаркую битву, на горячую схватку, на молодецкую атаку конницы, которая стремительным натиском мнет отряд пеших воинов! Как хотелось бы мне участвовать в штурме города, вместе с отважными смельчаками первым взобраться на каменные стены осажденной крепости! Ничто, кроме войны, не может доставить мне радости и удовольствия. Я тоскую без царственных орлов моей далекой родины Рима, как хотелось бы мне увидеть одного из них, парящим в голубой выси небес. Я томлюсь без воинственных звуков труб, призывающих в бой, меня влечет и манит звук оружий и алые потоки пролитой крови врагов».

Сейчас же за воротами начиналось широкое поле, все поросшее белыми лилиями. Римский воин каждый день стоял на часах у этих ворот, каждый день взор его был устремлен на это поле, но ему и в голову не приходило полюбоваться на удивительную красоту и пышность белоснежных цветов, он даже не замечал их. Иногда видел он, как прохожие останавливались и с восхищением наклонялись к цветам; это вызывало в римлянине только досаду.

«Глупые люди! – думал он. – Они отвлекаются от своего дела, задерживаются на пути, чтобы полюбоваться такими пустяками. Они не понимают, в чем истинная красота!»

Мало-помалу часовой переносился мыслями в другие страны; он уже не видел ни поля, ни холмов, покрытых зелеными оливковыми деревьями, пред глазами его рисовались другие картины. По знойной раскаленной пустыне Ливии длинной прямой линией двигались по желтому песку легионы войск. Нигде нельзя укрыться от палящих лучей солнца, нет границ песчаной пустыне, нигде не видно источника, нет конца томительному пути. Воины изнемогают от голода и жажды, колеблющимися усталыми шагами едва двигаются они вперед. Один за другим, обессиленные, опускаются они в изнеможении на песок, сраженные немилосердным солнечным зноем. Но, несмотря на все страдания, все муки, воины идут все вперед и вперед, не допуская и мысли о том, чтобы малодушно отстать от своих вождей.

«Это действительно прекрасно! – думает воин, отрываясь от своих сладких мечтаний. – Вот какие картины должны веселить взор храброго человека!»

Во время своих ежедневных дежурств у городских ворот воин мог бы любоваться прелестными детьми, которые приходили играть на лугу. Но к детям воин относился, как к цветам, и с возмущением удивлялся, как проходившие мимо люди с улыбкой останавливались, чтобы посмотреть на детские игры.

«Удивительно, как некоторые умеют из ничего сделать себе удовольствие, – думал, глядя на них, воин. – Что тут интересного и заслуживающего внимания?»

Однажды, когда воин как всегда стоял на своем посту за городскими воротами, он увидел маленького мальчика, лет трех, который пришел поиграть на лугу. Это был бедный мальчик, несомненно, сын небогатых родителей, потому что одет он был в овечью шкуру и играл совсем один. Воин, сам того не замечая, внимательно смотрел на мальчугана. Воину бросилось в глаза, какой легкой поступью ребенок бегал по траве; он совсем не мял травы, точно парил над нею, не касаясь ее. Когда ребенок начал играть, он возбудил еще большее удивление воина.

«Клянусь мечом! – подумал воин. – Этот мальчик играет совсем не так, как другие дети. Чем это он там забавляется?»

Ребенок играл всего в нескольких шагах от воина, и тот мог свободно его наблюдать. Он увидел, как мальчик протянул руку, чтобы поймать пчелу, которая сидела на краю цветочного лепестка и была так отягчена цветочной пылью, что не могла расправить крылышки, чтобы лететь. С изумлением воин увидел, как пчела, нисколько не стараясь ускользнуть от руки ребенка и не думая его ужалить, спокойно дала себя поймать, и мальчик, крепко зажав пчелку в кулачке, побежал с ней к трещине в городской стене, где жил пчелиный рой, и там посадил пленницу на край улья. Потом мальчик снова побежал к цветам, и так целый день носил усталых пчелок в их жилище.

«Какой неразумный ребенок! – думал воин. – Я, право, еще не встречал такого. Ему доставляет удовольствие помогать пчелам, которые могут отлично обойтись без его помощи, да еще того и гляди ужалят его. Что за человек выйдет из этого мальчика, когда он вырастет?»

Ребенок каждый день приходил на луг, и воин не мог удержаться, чтобы не наблюдать за ним и его играми.

«Как удивительно, что за все три года, что я стою здесь на страже, – думал воин, – ничто так не привлекало моего внимания, как этот ребенок».

Но нерадостные мысли возникали в голове воина, когда он смотрел на ребенка. Невольно вспоминалось ему предсказание одного иудейского пророка, что наступит время, когда мир и тишина будут царить на земле, утихнут войны и люди будут любить друг друга, как братья. Эти мысли были тягостны и ненавистны для воинственного римлянина, он боялся, что такое время может действительно наступить на земле, судорога пробегала по его телу, и он крепче сжимал копье, как будто готовясь броситься на врагов.

И чем больше наблюдал воин за играми удивительного ребенка, тем чаще приходило ему в голову, что время братской любви и мира может скоро настать на земле. Он был далек от мысли, что заветы братской любви уже принесены на землю, но даже мысль о возможности такого печального, с его точки зрения, времени приводила его в уныние и возбуждала негодование.

Однажды, когда мальчик, по обыкновению, играл на поле, покрытом лилиями, вдруг налетела страшная туча и разразился сильнейший ливень. Когда мальчик увидел, как крупные дождевые капли били и мяли прелестные цветы, он на минуту задумался, как помочь своим любимицам, а потом стал подбегать к самым высоким стеблям, на которых было больше цветов, и наклонял их до земли так, что дождевые капли, ударяясь о нижнюю часть чашечки цветка, не могли вредить им. Мальчик спешил от одного цветка к другому и скоро все стебли, как скошенная трава, лежали один возле другого, покорно подчиняясь воле ребенка.

Римский воин с усмешкой следил за мальчиком.

«Боюсь, что лилии не слишком будут благодарны этому наивному мальчику, – подумал он. – Он, очевидно, не знает, что растения с такими крепкими стеблями, как лилии, нельзя перегибать. Они все, конечно, теперь сломаны на перегибах».

Однако как только дождь утих и солнце снова выглянуло из-за туч, мальчик побежал к лилиям и стал их выпрямлять. И к неописуемому удивлению воина, он увидел, как ребенок без малейшего усилия и труда стал поднимать стебель за стеблем, и оказалось, что ни один из них не только не был сломан, но даже хотя бы слегка поврежден. Так переходил мальчик от цветка к цветку. И вскоре все поле по-прежнему сверкало ослепительно-прекрасными нарядными белыми цветами.

Когда воин увидел то, что происходило перед его глазами, душой его овладел сильный гнев.

«Что это за ребенок, – с озлоблением думал римлянин. – Как могло прийти ему в голову спасать никому не нужные цветы? Какой из него может выйти воин, если в нем сейчас такая сильная жалость, что он не может видеть даже гибель цветка? Что же с ним будет на войне? Что он будет делать, если ему велят поджечь дом, в котором скрылись женщины и дети, или потопить корабль, вышедший в море с отрядом воинов?»

Снова пришло ему на память древнее пророчество иудейского мудреца о царстве мира и любви на земле, и у воина явилась мысль, что, действительно, это время может скоро наступить, раз могло появиться на свете такое удивительное дитя, с такой нежной и чувствительной душой. Может быть, уже настает это время и навсегда умолкнут звуки орудий, никогда больше не будет доблестных кровопролитных войн. Люди будут такими, как этот ребенок; они будут опасаться повредить один другому; будут помогать друг другу и даже более того – не только человек человеку, но будут оказывать помощь даже животным и растениям, как этот мальчик заботится о пчелах и лилиях. Не будет больше славных подвигов на земле, не будет великих побед и победителей-героев. Храброму воину негде будет показать свою доблесть, применить свою силу, упиться кровавым опасным боем.

Эти мысли были так тягостны для римского воина, который только и мечтал о войне и геройских подвигах, что бессильный гнев против кроткого ребенка поднимался в нем и душил его. Когда мальчик пробегал мимо него, он даже пригрозил ему вслед своим острым копьем.

Через несколько дней, придя на луг, мальчик еще более удивил воина.

Был необычайно жаркий день, и солнечные лучи так раскалили шлем и латы воина, что ему казалось, будто на нем были доспехи из пламени. Проходящим мимо думалось, что воин должен невыносимо страдать от такого палящего зноя. Глаза его налились кровью и готовы были выскочить из орбит, губы пересохли; но воин был закален в знойных африканских пустынях и, после их палящего жара, этот день не казался ему невыносимо знойным, и ему и в голову не пришла мысль отойти со своего поста, хотя бы на несколько шагов в сторону, чтобы укрыться в тени. Наоборот, ему было приятно сознавать, что прохожие удивляются его выносливости, видят его доблесть.

В то время, как воин стоял под палящими лучами на своем посту, точно готовый заживо спечься, мальчик пришел на луг и вдруг, оставив игру, близко подбежал к воину. Он понимал, что воин недружелюбно относится к нему, и обычно играл где-нибудь на некотором расстоянии от его поста, но тут ребенок подошел к воину совсем близко, пристально и внимательно посмотрел ему в глаза и во всю мочь пустился бежать через дорогу. Спустя несколько мгновений он опять показался на дороге, но шел медленно и осторожно, ручки его были сложены, как чашечка: он нес в горсточке несколько капель воды.

– Только этого еще недоставало! – проворчал воин. – Неужели ему пришла мысль принести мне воды? У него, по-видимому, нет ни малейшего разума! Как мог он подумать, что римский легионер может принять его помощь? Какое может он находить для себя удовольствие бегать за водой для тех, кто совершенно не нуждается в этом и где милосердие его совершенно неуместно и никому не нужно. Что касается до меня, то я не только не испытываю благодарность к нему за желание помочь мне, но, наоборот, ненавижу его и всеми силами души желаю, чтобы он и подобные ему исчезли навсегда с земли.

Мальчик озабоченно подходил к воину. Он крепко сжимал свои крошечные пальчики, чтобы ни одна капля не пролилась через или между ними. Глаза его были опущены, он пристально смотрел на свою ношу, точно нес что-то чрезвычайно драгоценное, и не видел, что воин следит за ним суровым, жестоким взглядом, что брови его сдвинуты от сильного гнева и недовольства. Наконец мальчик подошел к римлянину вплотную и протянул ему воду.

Во время ходьбы тяжелые, светлые локоны ребенка сбились и закрыли собою лоб и глаза, и мальчик несколько раз встряхнул головкой, чтобы откинуть их назад. Наконец волосы перестали мешать ему, и он взглянул на воина. Ясный приветливый взгляд ребенка встретился с жестоким и злым взглядом римлянина, но мальчик не испугался этого взгляда, не убежал, а продолжал спокойно стоять перед ним с протянутыми руками, и лучезарная улыбка не сходила с его лица.

Но воин упорно не хотел принимать помощи от мальчика, которого он в эту минуту искренне ненавидел и считал своим врагом. Он старался не смотреть вниз, чтобы не видеть прелестного личика малютки, и стоял прямо и твердо, как будто не замечая мальчика и не понимая, что тот хочет.

Но мальчик, казалось, не хотел верить и понимать, что воин отвергает его помощь. Он по-прежнему улыбался ясно и приветливо, поднялся на цыпочки и протянул ручки, как только мог высоко, чтобы рослому воину было легче достать до воды.

Легионеру была невыносима мысль, что ребенок хочет оказать ему помощь, ярость стала овладевать им, он готов был схватиться за копье, чтобы прогнать мальчика.

Но как раз в это время лучи солнца начали с таким ожесточением палить голову легионера, а воздух так раскалился, что красные круги замелькали перед глазами воина, дыхание сжалось, ему показалось, что в голове расплавляется мозг. Он испугался, что солнечный удар убьет его на месте.

В страхе от возможной смерти, воин, не помня себя, бросил на землю копье, схватил обеими руками ребенка, поднял его и глотнул воды, которую мальчик принес ему.

Лишь несколько капель достались ему, но больше и не требовалось. Язык и губы освежились, живительная влага разлилась по телу, утишая палящий жар и возвращая силы. Даже шлем и латы точно сразу перестали быть раскаленными, а солнце будто стало более милосердным и отклонило свои лучи от воина. Пересохшие губы снова стали мягкими и влажными, и красные круги перестали плясать перед глазами.

Прежде чем воин все это заметил, он уже поставил ребенка на землю, и тот убежал на луг, где снова стал играть.

С удивлением воин стал приходить в себя и вспоминать, что с ним случилось.

– Что это за удивительную воду принес мне мальчик? – рассуждал он. – Это был какой-то чудесный напиток. Я в самом деле должен быть ему благодарен.

Но он так не любил мальчика, что тотчас же отбросил эти мысли.

– Этот ребенок совершенно такой же, как и другие дети, – успокаивал он сам себя, – он делает все, что придет ему в голову, не отдавая себе в этом отчета, почему он поступает так, а не иначе. Он во всем видит лишь игру и забаву. Разве лилии и пчелы чувствуют к нему благодарность? Он забавлялся с ними так же, как сегодня ему пришла охота сбегать за водой для меня. Он и не предполагал, какую оказал мне услугу.

И воин с еще большим гневом взглянул на мальчика, который спокойно играл невдалеке.

В это время из ворот вышел начальник римских легионеров, которые были в Вифлееме, и направился к воину.

«Подумать только, какой страшной опасности я подвергался из-за этого мальчика! – с ожесточением подумал воин. – Если бы Вольтигий проходил здесь чуть раньше, он увидел бы меня с ребенком на руках!»

Начальник легионеров подошел к воину и спросил его, могут ли они здесь побеседовать так, чтобы никто их не услышал, потому что Вольтигий должен поведать ему важную тайну.

– Нам стоит отойти лишь шагов десять от ворот, чтобы не слышали прохожие, тогда ты можешь говорить совершенно спокойно, никто нас не услышит, – ответил воин.

– Ты знаешь, – начал Вольтигий, – что царь Ирод уже не раз старался захватить одного младенца, который живет тут, в Вифлееме. Мудрецы и пророки предсказали, что этот ребенок овладеет царством Ирода и положит на земле начало царству мира и любви. Ты понимаешь, что Ирод хочет помешать этому?

– Конечно, и я всей душой сочувствую этому, – ответил воин. – Но ничего не может быть легче схватить его. – Это было бы чрезвычайно просто и легко, если бы Ирод знал, который именно из вифлеемских младенцев тот, о котором делались предсказания.

– Жаль, что мудрецы не могут дать Ироду на этот счет точных указаний, – с досадой сказал легионер, напрягая мысль, чтобы придумать, как тут быть.

– Ирод придумал теперь хитрость, – снова заговорил Вольтигий, – с помощью которой он надеется погубить будущего царя мира и любви. Он обещает хорошую награду каждому, кто поможет ему осуществить этот замысел.

– Все, что ты прикажешь, Вольтигий, будет исполнено с готовностью, награды мне не надо, – ответил воин.

– Благодарю тебя, – продолжал начальник легионеров, – послушай же, в чем состоит план Ирода. Он хочет в день рождения своего младшего сына устроить пышный праздник, на который будут позваны все мальчики с матерями, но только те дети, которым не менее двух и не более трех лет. На этом празднике…

Вольтигий остановился и расхохотался, увидя выражение крайнего отвращения на лице воина.

– Добрый друг! – продолжал он. – Уж не думаешь ли ты, что Ирод приглашает нас няньками к этой детворе? Нагнись ко мне, я скажу тебе на ухо, что должно произойти дальше…

Долго шептались начальник легионеров с воином, наконец, когда все было условлено, Вольтигий сказал:

– Ты, конечно, понимаешь сам и мне нет надобности напоминать тебе, что ты не должен никому обмолвиться ни словом об этом, если хочешь, чтобы все удалось…

– Ты знаешь, Вольтигий, что на меня можешь вполне положиться, – твердо ответил воин.

Начальник легионеров ушел, и воин остался один на своем посту: взор его невольно снова остановился на ребенке, который по-прежнему играл возле цветов и так легко и нежно, как мотылек, касался их, что не причинял цветам ни малейшего вреда.

Вдруг воин разразился недобрым смехом.

– Погоди, недолго ты еще будешь надоедать мне своими играми, недолго еще мне придется терпеть тебя, как досадную занозу в глазу. И ты будешь приглашен на праздник в честь сына царя Ирода!

* * *

Воин дождался на своем посту вечера, когда надо было запирать городские ворота на ночь, после чего он по узким, темным закоулкам отправился в город и, наконец, вышел на площадь, где красовался великолепный дворец Ирода.

Внутри этого величественного здания был огромный двор, вымощенный камнем, кругом него было множество построек, к которым прилегали три широкие крытые галереи, одна над другой. На самой верхней из них должен был состояться праздник в честь сына Ирода, на который были приглашены все вифлеемские мальчики от двух до трех лет. Эта галерея по приказанию Ирода была украшена к празднеству и представляла из себя как бы крытый, защищенный уголок в прекрасном зеленом саду. По потолку вились виноградные лозы, с которых спускались сочные спелые грозди, возле стен и колонн стояли небольшие гранатовые и апельсиновые деревья, сплошь увешанные сочными спелыми плодами. Пол был усыпан розовыми лепестками, которые покрывали его, как мягкий пушистый ковер, и наполняли воздух тонким ароматом; а вдоль балюстрады, над столами и низкими скамьями висели гирлянды из белоснежных, сверкающих, серебристых лилий.

В этом прекрасном цветочном шатре здесь и там журчали в бассейнах прозрачные струи фонтанов, где плавали золотые и серебряные рыбки, сверкая и искрясь в воде своей яркой чешуей. На ветвях деревьев сидели диковинные пестрые птицы, привезенные из далеких чужих стран, а в клетке тут же сидел старый ученый ворон, который без умолку болтал.

К началу праздника матери с детьми стали наполнять галерею. При входе во дворец мальчиков облачали в белые длинные одежды, окаймленные пурпуром, а на темнокудрые головки надевали венки из ярких душистых роз. Женщины были одеты в живописные красные и синие одежды; белые прозрачные покрывала спускались на плечи с их остроконечных головных уборов, украшенных золотыми монетами и цепями. Некоторые несли своих сыновей на плечах, другие – вели их за руку, третьи, чьи мальчики были слабее и нежнее, несли их на руках.

Женщины опускались на пол галереи; тотчас рабы ставили перед ними низкие столики с изысканными кушаньями и редкими напитками, какие подаются на царских пирах. И все эти счастливые матери начали пить и есть, не теряя при этом горделивой, полной достоинства осанки, которая составляет лучшее украшение вифлеемских женщин.

Вдоль стен галереи, за гирляндами цветов и фруктовыми деревьями, почти скрытые за ними, стояли двойные ряды воинов в полном боевом вооружении. Они стояли безучастно и неподвижно, как будто им не было никакого дела до того, что происходило вокруг них. Но женщины не могли удержаться, чтобы время от времени не кинуть боязливый взгляд в сторону воинов.

– К чему они здесь? – беспокойно спрашивали матери друг друга. – Неужели Ирод думает, что мы не умеем вести себя с достоинством? Неужели он считает, что присутствие этих грубых людей необходимо, чтобы наблюдать за нами и держать нас в строгом порядке?

Некоторые из женщин успокаивали друг друга тем, что так и подобает быть на царском празднестве во дворце. Когда царь Ирод устраивает пир для своих друзей, дворец бывает полон легионерами. Воины присутствуют для большей торжественности, для большего почета.

В начале празднества дети стеснялись и робко жались к матерям, испытывая смущение в непривычной для них обстановке. Но мало-помалу любопытство и беспечность взяли верх над робостью, и мальчики с восторгом предались приготовленным для них развлечениям.

Ирод действительно по-царски принимал своих маленьких гостей, приготовил для них целый ряд чудес! Тут же на галерее дети находили пчелиные улья, полные сот со свежим душистым медом, и ни одна сердитая пчелка не мешала малюткам лакомиться им. Деревья протягивали свои отягченные плодами ветви, и дети сами срывали и ели спелые апельсины, гранаты и другие фрукты. В одном углу галереи дети нашли чародея, который в один миг наполнил карманы их прекрасными игрушками; в другом углу укротитель зверей показывал двух тигров, таких ручных и кротких, что дети забирались к ним на спины и катались.

Но в этом волшебном царстве ничто так не привлекало взоров малюток, как длинные ряды легионеров в блестящих латах; воины стояли так неподвижно, точно были не живые люди, а железные статуи. Дети с любопытством рассматривали оружие и строгие лица железных людей и все время, пока мальчики играли друг с другом в разные игры, они то и дело посматривали на воинов и говорили о них между собой. Мальчики не осмеливались близко подойти к воинам, но их мучило любопытство: настоящие ли это люди, могут ли они двигаться и говорить, как все.

Игры и празднество становились все шумнее и оживленнее, веселее и звонче звучали детские голоса, а воины по-прежнему стояли неподвижно, как безжизненные статуи. Детям стало казаться непостижимым, что это настоящие люди: как могут живые люди так долго стоять возле сочных кистей винограда и других лакомств, и ни один из них не протянул руки за такими вкусными вещами!

Наконец один из малюток не смог сдержать своего любопытства. Осторожно, готовый тотчас обратиться в бегство, мальчик стал подходить к одному из легионеров; тот продолжал стоять неподвижно, и ребенок подходил все ближе и ближе; малютка очутился у самых ног железного человека и протянул ручку, чтобы дотронуться до его сверкающих лат.

В тот же миг, как по волшебству, все железные люди сразу зашевелились, и началось что-то дикое, ужасное. С необычайной яростью набросились воины на детей и хватали их. Одни, размахивая нежными детскими телами над толпой, с гневом и злобой бросали их через гирлянды и факелы, через перила – и несчастные малютки, ударяясь о каменный пол двора, мгновенно умирали; другие вонзали острые мечи в сердца малюток или разбивали о стену их головы и уже мертвых сбрасывали с галереи на каменный пол двора, объятый ночной мглой.

В первое мгновение наступила мертвая тишина. Безжизненные тела малюток мелькали в воздухе, женщины онемели в безмолвном непонимании. Но вдруг несчастные матери поняли весь ужас того, что происходило на их глазах, и в отчаянии, с безумным воплем бросились к легионерам.

На галерее оставались дети, которых еще не успели схватить воины. Легионеры гонялись за несчастными малютками, пытавшимися убежать, матери бросались защищать их, хватали голыми руками острые сверкающие мечи, стараясь отклонить смертельные удары от своих сыновей. Те несчастные, чьи дети были уже мертвы, в безумном отчаянии бросались на жестоких убийц и, стараясь отомстить за смерть невинных малышей, хватали и впивались пальцами в горло, старались задушить.

Во время всеобщего страшного смятения и ужаса, когда весь дворец огласился детским плачем и отчаянными криками и воплями обезумевших несчастных матерей, видевших кровавую смерть своих крошек, воин, обычно стоявший на страже за городскими воротами, стоял теперь на страже на верхней площадке лестницы, у входа на галерею. Он не принимал участия в избиении младенцев; только если какой-нибудь матери удавалось схватить своего ребенка и несчастная спешила бежать из дворца, едва женщина приближалась к лестнице, воин протягивал навстречу ей свой острый меч; лицо его и весь облик были так суровы и беспощадны, так ужасен был весь его вид, что несчастные беглянки предпочитали прямо бросаться сверху на каменный пол или возвращались назад: там было больше надежды на спасение, чем тут возможности избежать острого меча беспощадного воина.

– Вольтигий был прав, поставив именно меня на этот ответственный пост, – говорил себе воин. – Молодой, неопытный легионер мог растеряться, увлечься, покинуть свой пост, броситься в общую схватку. Если бы я двинулся с места, по крайней мере дюжина младенцев избежала бы смерти.

В то время, как воин так размышлял, он вдруг заметил молодую женщину, которая, крепко прижав к груди младенца, бежала прямо к лестнице. Ни один из легионеров не пресекал ей дорогу, все были заняты борьбой с другими матерями, и она добежала до конца галереи.

– Вот как раз одна из тех, которой непременно удалось бы спасти ребенка, если бы я не стоял тут!

Женщина так быстро приближалась к воину, как будто не бежала, а неслась по воздуху; воин даже не успел разглядеть ни ее лица, ни младенца, которого она укрыла под одеждой. Он успел только протянуть руку с мечом, готовясь пронзить мать и дитя: женщина неминуемо должна наткнуться на него в таком стремительном бегстве; воин ждал, что она тотчас падет мертвой у его ног.

Но в это мгновение воин услышал какое-то жужжание над головой и почувствовал острую боль в глазу. Боль была так сильна, что воин, не помня себя, бросил меч на пол и схватился рукой за глаз. В руке у него оказалась маленькая мохнатая пчелка, и он убедился, что это именно она ужалила его, ее маленькое острое жало было причиной его страдания. С быстротой молнии легионер нагнулся за мечом, надеясь, что еще не поздно настигнуть беглянку. Но пчелка прекрасно исполнила свое дело и как раз вовремя: мгновения, на которое она ослепила легионера, было вполне достаточно для молодой матери, чтобы спуститься с лестницы и перебежать через двор. Когда воин с яростной ненавистью бросился за ней, она была уже далеко и скрылась в темноте. Она исчезла, и никто не мог разыскать ее.

* * *

На следующее утро воин, как всегда, стоял на страже за городскими воротами. Было еще совсем рано, и тяжелые ворота были только что открыты. Но, казалось, никто не ждал, чтобы в это утро они открылись, ни один работник не вышел из города в поле, как бывало обычно каждое утро: все жители Вифлеема были охвачены ужасом минувшей кровавой ночи, никто не решался выйти из дому.

– Клянусь мечом! – воскликнул воин, стоявший на страже. – Вольтигий сделал большую ошибку. Было бы несравненно лучше, если бы он велел запереть городские ворота и обыскать все дома. Тогда можно было бы непременно найти ту женщину, которой удалось скрыться с праздника и спасти своего младенца от смерти. Вольтигий рассчитывает, что родные этого мальчика постараются бежать из Вифлеема, как только узнают, что ворота открыты; он надеется, что я схвачу их как раз в воротах. Но я боюсь, что это неразумный расчет. Как легко можно укрыть ребенка и пронести его незамеченным!

Воин стал представлять себе, что родные могут спрятать ребенка в корзине овощей, какие возят на ослах, или в мехах от вина, или среди тюков, навьюченных на верблюдов большого каравана.

В то время, как легионер так рассуждал, он заметил мужчину и женщину, которые торопливо шли по улице по направлению к воротам. Они шли и, видимо, спешили, то и дело бросали боязливые взгляды по сторонам, как будто ожидая на пути опасности. Мужчина держал в руках большой посох и так крепко сжимал его, как будто был готов каждую минуту им защищаться и проложить себе дорогу, если бы кто-нибудь вздумал встать на пути.

Но воин не так внимательно присматривался к мужчине, как к женщине. Он сразу же заметил, что эта женщина была совершенно такого же роста, как та молодая мать, которая вчера успела скрыться с праздника. Длинный плащ был переброшен через голову женщины, и вся ее фигура была закрыта им; легионеру тотчас пришла в голову мысль, что она неспроста так закуталась, несмотря на жару: так было чрезвычайно удобно скрыть под плащом ребенка.

Чем ближе подходили мужчина и женщина, тем яснее стал различать легионер, что она действительно несла на руках ребенка, очертания его тела даже выступали под тяжелой материей плаща.

«Я совершенно уверен и нисколько не сомневаюсь, что эта женщина именно та, которая убежала вчера из дворца, – решил римский воин. – Я не мог различить и запомнить ее лица, но я узнаю ее осанку. Как странно, она опять идет мимо меня со своим ребенком и даже не позаботилась как-нибудь похитрее спрятать его; поистине, я даже не мечтал, что мне удастся так счастливо и легко открыть беглецов с младенцем!»

Мужчина и женщина были уже совсем близко. Очевидно, им не приходило в голову, что их могут задержать именно у городских ворот; они вздрогнули и с испугом переглянулись, когда римский воин протянул копье и остановил их, преграждая дорогу.

– Почему мешаешь ты нам идти в поле? – спросил мужчина.

– Вы можете спокойно идти, куда вам надо, – ответил воин, – но прежде я должен посмотреть, что твоя спутница прячет под плащом.

– Зачем тебе смотреть? – возразил мужчина. – Она несет хлеб и вино, чтобы мы могли весь день проработать в поле.

– Может быть, ты говоришь и правду, – сказал римлянин, – но почему же она не хочет показать мне то, что держит под плащом?

– Не она, а я этого не хочу, – ответил мужчина. – И я даю тебе добрый совет: пропусти нас.

Мужчина в гневе замахнулся палкой, но женщина поспешно положила ему на плечо свою руку и сказала:

– Не вступай с ним в ссору. Я знаю, что надо сделать. Я покажу ему, что несу под плащом, и уверена, что он пропустит нас, не причинив ни малейшего зла.

И с ясной, полной доверчивости улыбкой женщина подошла к воину и приподняла край своего плаща.

В то же мгновение легионер отскочил назад и закрыл глаза, ослепленный сильным ярким светом. То, что женщина несла под плащом, так ослепительно сверкало белизной, что первые мгновения воин не мог ничего различить, пока немного освоился с этим чудесным сиянием.

– Я думал, что ты несла ребенка, – сказал он.

– Ты видишь сам, что я несу, – спокойно сказала женщина.

Наконец мог различить римский легионер, что свет и сияние исходили от снопа ослепительно-белых, прекрасных лилий, таких, какие росли в поле за городскими воротами. Но они были гораздо ярче и крупнее, а белизна их была так ослепительна, что глаза едва могли выносить их сияние.

Воин засунул руку в середину снопа. Он никак не мог отказаться от мысли, что женщина несла ребенка, он сам различал его очертания под плащом еще издали, но пальцы воина нащупали лишь мягкие, нежные лепестки цветов.

Бессильная злоба и гнев клокотали в груди воина; он с радостью задержал бы и мужчину и женщину, но с досадой видел, что не было никаких причин и оснований их задерживать.

Женщина видела колебания и досаду воина и спросила:

– Теперь ты пропустишь нас?

Воин молча опустил копье, которым он все время заграждал ворота, и отошел в сторону.

Женщина снова закуталась в плащ, с нежной улыбкой взглянула на то, что несла под ним, улыбнулась воину и сказала:

– Я знала, что ты не сможешь причинить ни малейшего зла моей ноше, как только увидишь!

Тотчас незнакомцы снова пустились в путь и стали быстро удаляться, а воин стоял на своем месте и смотрел им вслед до тех пор, пока они не скрылись из виду. И опять совершенно ясно различал он под плащом женщины очертания не снопа лилий, а ребенка.

В недоумении размышлял воин над тем, что видел, пока далекие крики с улицы не привлекли его внимания. К нему бежал начальник римских легионеров Вольтигий с несколькими воинами.

– Держи! Держи их! – издали кричали они. – Запри перед ними ворота! Не пропускай их!

Когда бегущие приблизились к воину, стоявшему на страже у ворот, они рассказали, что напали на след спасенного во время вчерашнего празднества мальчика. Они разыскали дом его родных и хотели там схватить их всех, но оказалось, что уже поздно: его родные только что покинули дом и скрылись, вероятно, спасаясь бегством. Соседи видели, как они вышли из дому; их нетрудно узнать: мужчина – высокий бодрый старик, с окладистой седой бородой, в руке у него большой посох; женщина – стройная, высокого роста, в длинном темном плаще, под которым она и несет ребенка.

В то самое время, как Вольтигий все это передавал воину, в воротах появился бедуин на прекрасном коне. В один миг, не произнося ни слова, легионер бросился к нему, сбросил всадника на землю, и, пока тот не успел даже опомниться, воин был уже на коне и мчался по дороге.

* * *

Прошло два дня. Римский легионер скитался по бесплодной горной пустыне, которая протянулась у южных границ Иудеи. Он все еще преследовал беглецов, но тщетно, и был вне себя от гнева и досады, что нет конца его утомительным поискам.

– Можно подумать, что эти люди обладают способностью скрываться под землей, – негодовал он. – Сколько раз в эти два дня я видел их, и мне казалось, что я их настигаю, что стоит мне лишь протянуть копье, чтобы сразить младенца, – и все это вдруг оказывалось каким-то чудесным, непостижимым обманом зрения или игрой воображения! Мне начинает казаться, что я никогда их не найду.

Он чувствовал себя бессильным, как тот, кто борется с могущественной силой и никогда не сможет одолеть ее, потому что сам признает ее превосходство.

– Уж не боги ли покровительствуют этим людям и укрывают их от меня? – спрашивал себя легионер. – Есть что-то сверхъестественное, непостижимое в этом бегстве! Напрасный труд их искать! Лучше вернуться назад, пока я не погиб в этой ужасной пустыне от голода и жажды!

Но страх быть судимым и наказанным пугал и удерживал воина. Он совершил двойное преступление: два раза именно он пропустил женщину с ребенком, не сумел задержать ее. Не могло быть сомнений, что ни Вольтигий, ни Ирод не простят ему такой вины и подвергнут суровой и жестокой каре.

– Царь Ирод знает, что один из вифлеемских мальчиков избег смерти, и потому не может быть спокоен за свою власть, – рассуждал воин. – Вероятно, Ирод захочет утолить и сорвать свой гнев на мне, виновнике его теперешнего беспокойства, и велит распять меня на кресте, чтобы насладиться видом моих страданий.

Был чрезвычайно жаркий полдень. Воин невыносимо страдал, блуждая под палящими лучами солнца по раскаленной каменистой пустыне, где не пролетал ни малейший ветерок и знойный воздух замер кругом на бесконечное пространство. И всадник, и лошадь были так измучены, что силы их слабели с каждой минутой и были близки к полному истощению. Некуда было даже укрыться, найти хоть небольшую тень.

Несколько часов тому назад воин совершенно потерял все следы беглецов, и настроение его было мрачнее и безотраднее, чем когда-либо.

– Я должен прекратить свою погоню, – говорил себе воин. – Мне кажется, что она бессмысленна и не нужна, потому что эти люди все равно не минуют смерти. Кто может перейти пешком, без проводника и запасов пищи и воды эту страшную пустыню в такой зной? Они, наверное, давно уж мертвы.

В то время, как воин так рассуждал, он вдруг заметил недалеко от дороги пещеру в скале, куда вел сводчатый вход. Тотчас воин направил свою лошадь к пещере.

«Отдохну немного под каменными прохладными сводами пещеры, – решил легионер. – Мне тогда легче будет продолжать погоню со свежими силами».

Воин подъехал к входу в пещеру и хотел уже войти в нее, как вдруг остановился в немом изумлении: по обеим сторонам входа пышно цвели две прекрасные белые лилии. Оба растения были стройны и крепки, и даже не гнулись, хотя были отягчены множеством белоснежных цветов; нежный медовый аромат разливался вокруг, и множество пчел жужжало над душистыми головками лилий.

Это зрелище было так необычно, так удивительно в дикой, выжженной солнцем пустыне, что воин совершил совсем несвойственный его натуре поступок – сорвал большой белый душистый цветок и взял его с собой в пещеру.

В пещере, глубокой и темной, царил полумрак, но, приглядевшись, воин увидел, что трое путников уже расположились под сводами скалы. Мужчина, женщина и ребенок лежали на земле один возле другого и крепко спали.

Никогда сердце легионера не билось так сильно и часто, как в это мгновение. Перед ним были как раз те беглецы, которых он так мучительно искал! Они были объяты глубоким сном, даже не позаботились оградить себя, бодрствовать по очереди, быть на страже. Они были сейчас в полной его власти! Воин стремительно выхватил меч из ножен и нагнулся к младенцу.

Тщательно наметил воин удар – как раз в сердце ребенка, чтобы сразу сразить мальчика насмерть. Он еще медлил, ему захотелось разглядеть лицо своей жертвы.

Воин нагнулся к спящему младенцу, и тут радость его перешла все границы: он узнал в нем того мальчика, который часто приходил за ворота Вифлеема и играл с лилиями и пчелами.

– Конечно, это именно он, – со злой радостью говорил себе римлянин. – И удивительно, как я сам раньше не догадался, что именно этот странный ребенок должен быть ненавистным для меня царем мира и любви! Недаром я всегда его ненавидел!

Воин быстро схватился за меч. Ему пришла в голову новая мысль:

«Если я принесу Ироду голову этого ребенка, – думал он, – царь должен щедро наградить меня. Может быть, он даже сделает меня начальником легионеров, вместо Вольтигия, или начальником своей личной стражи?»

Он все ближе и ближе опускал меч, острие уже почти касалось тела ребенка:

«На этот раз никто не встанет между мной и им! – злорадно подумал воин. – Я доведу до конца свое дело».

Но воин все еще держал в руке лилию, которую сорвал при входе в пещеру, и едва он так подумал, вдруг вылетела маленькая пчелка из чашечки цветка и стала жужжа кружиться вокруг головы воина.

И тотчас вспомнил воин совершенно отчетливо, как помогал мальчик пчелам перелетать с цветов в улей, и именно пчела помогла мальчику спастись из дворца Ирода, скрыться с кровавого пира.

Эти мысли удивили римского легионера; он остановился и тихо прислушивался к жужжанию пчелы. Она покружилась и улетела, но в то же мгновение его поразил необыкновенно сильный аромат лилии, которую он все еще держал в руке; никогда ему не приходилось ощущать такой сильный, приятный и нежный запах.

И тотчас снова отчетливо вспомнилось воину, что именно лилиям помогал мальчик укрыться от ливня, и лилии укрыли ребенка, когда мать проносила его через городские ворота; цветы помогли мальчику спастись.

Все большее волнение и удивление овладевало воином, новые и новые необычные мысли наполняли его голову.

«Пчелы и лилии не забыли добрых дел, которые он им оказал, – размышлял воин, опустив меч, и в нерешительности не знал, что делать, – пчелы и лилии добром отплатили ему за помощь…»

Яркая краска стыда залила лицо воина: ведь и ему однажды пришел этот ребенок на помощь и, может быть, спас от гибели.

«Неужели римский легионер может отплатить злом за оказанное ему добро? – мучительно думал воин. – Неужели он окажется неблагодарнее пчел и цветов?»

Он недолго боролся с собой; с одной стороны страх перед Иродом и соблазн хорошей награды толкали его на убийство, с другой – им все более и более овладевало сознание долга перед этим ребенком.

«Я не могу убить его! – наконец решил воин. Он положил меч рядом с Младенцем, чтобы беглецы, проснувшись, узнали, какой страшной опасности они подвергались и счастливо ее избежали».

Воин увидел, что ребенок проснулся и спокойно смотрит на него светлыми прекрасными очами, которые горели, как звезды.

В порыве восторга римский легионер опустился на колени перед Младенцем и сказал:

– Господин! Ты – могущественнейший Царь на земле; Ты – всесильный победитель, Ты – избранник небес! Ты можешь наступать на змей и скорпионов, и они будут послушны Тебе! Ты – всемогущий Царь!

Он поцеловал ноги Младенца и быстро вышел из пещеры в то время, как мальчик смотрел ему вслед удивленными детскими очами.

Бегство в Египет

В далекой бесплодной пустыне Востока росла много-много лет тому назад пальма, которая была чрезвычайно высока и чрезвычайно стара. Все, кто проходил через пустыню, останавливались и с удивлением восхищались ею, потому что она была гораздо выше и мощнее всех других пальм и про нее говорили, что она, наверное, будет так же высока, как египетские пирамиды.

Однажды, когда пальма стояла в своем одиночестве и, по привычке, обозревала безграничную пустыню, она вдруг увидела вдали нечто такое, что заставило затрепетать ее богатую, пышную зеленую корону. Там, далеко-далеко, на краю пустыни, показались двое людей. Они еще были на такой страшной дали, когда даже верблюды кажутся в величину муравьев, но это были люди, пальма не могла ошибиться. Это были двое чужих в пустыне; пальма никогда раньше их не видала, а она хорошо знала и помнила всех постоянных путников, проезжавших время от времени через пустыню туда и обратно. Один из людей был мужчина, другая – женщина; они шли совершенно одни, без проводника, без вьючных животных, даже без палаток и мешков с запасами воды.

– Эти двое идут сюда, чтобы умереть, – рассуждала пальма.

Она бросала быстрые взгляды во все стороны.

– Меня удивляет, – говорила она сама себе, – как львы прозевали такую добычу! Я не вижу ни одного из них! Куда подевались все хищники пустыни? Но они еще, несомненно, явятся.

Несчастных караулит смерть в семи видах, – продолжала пальма свои размышления. – Их могут растерзать львы или ужалить ядовитые змеи, они могут умереть от жажды или погибнуть под сыпучими песками, на них могут напасть разбойники, их может убить горячий луч солнца, они могут, наконец, умереть от страха перед всеми этими ужасами!

И пальма старалась отвлечь свои мысли от печальной судьбы этих людей; ее огорчала неизбежность их гибели.

Но напрасно искала она кругом чего-нибудь, что могло бы развлечь ее. Во всей широкой, бесконечной пустыне, которая простиралась во все стороны, не заметила пальма ничего, что не было бы ей знакомо: все вокруг она видела не одну тысячу лет. Ничто не привлекало ее взора и мыслей, и она невольно снова стала думать о путниках.

– Клянусь засухой и сыпучим песком, моими злейшими врагами! – воскликнула пальма. – Женщина еще несет на руках ребенка. Да, эти безумные люди не побоялись взять в свое опаснейшее странствие ребенка!

Пальма была права; она верно разглядела своим острым старческим взглядом, какой бывает и у старых людей, что женщина несла на руках ребенка; младенец спокойно спал, положив головку ей на плечо.

– Дитя даже не одето так, как необходимо для дальней дороги, – продолжала пальма свои рассуждения, – я замечаю, что мать укрыла его лишь своим плащом; очевидно, она схватила его второпях ночью с постели и не успела даже как следует одеть. Теперь я понимаю: эти люди – беглецы!

Но все-таки они безрассудны: если они не ждут помощи от ангелов, им лучше было встретиться с самым заклятым, отчаянным врагом, чем довериться этой страшной жестокой пустыне.

«Я представляю себе, как все произошло, – продолжала думать пальма. – Вероятно, он стоял за работой, ребенок спал, женщина пошла за водой. Едва сделала она лишь несколько шагов, как услышала, что город осаждают враги. Она бросилась назад, схватила спящего младенца, крикнула ему, чтобы следовал за ними, и побежала, не помня себя. Им удалось вырваться из города, пока враги еще не успели окружить его, и вот несчастные бегут весь день, боясь отдыхать. Так должно было все произойти, я в этом уверена. Но я хорошо знаю, что они неминуемо погибнут, если какая-нибудь сверхъестественная сила не спасет их.

Они так напуганы, что еще не могут сознавать и чувствовать всего ужаса своего положения в этой пустыне. Но я вижу, что жажда уже начинает томить их, глаза их загораются сухим блеском. Мне ли не знать выражения лица жаждущего человека!»

При одной мысли о жажде, судорожная дрожь пробежала по всему стволу и бесчисленным кончикам ее пышных листьев; они даже съежились, как будто их обожгло пламя.

«Будь я человеком, – думала пальма, – я никогда не отважилась бы странствовать по пустыне. Человек действительно смел и отважен, что решается идти через пустыню, ведь у него нет надежных корней, как у меня, которые проникают глубоко-глубоко в недра земли, где таятся неиссякающие источники студеной воды. Несмотря на это, в пустыне опасность может грозить даже нам, крепким, сильным пальмам…

Если бы я могла дать совет этим людям, я стала бы их умолять вернуться назад. Ни один враг не может быть по отношению к ним так суров и беспощаден, как пустыня. Может быть, они думают, что жизнь в пустыне совсем неопасна. Но я-то хорошо знаю, что жизнь в пустыне постоянно грозит опасностями и даже смертью; не раз смерть угрожала и мне. Я помню, как еще во времена моей молодости сыпучий вихрь покрыл нежный в то время ствол мой горячим песком. Если бы я могла умереть, тот час, наверное, был бы моим последним часом».

Пальма продолжала рассуждать вслух, как обычно это делают одинокие старые люди, которым не с кем поделиться своими мыслями:

– Я слышу какой-то удивительно мелодичный шелест, пробегающий по моей зеленой листве. Все кончики моих листьев дрожат и трепещут. Я не понимаю. Что за странное волнение овладевает мной при виде этих двух путников. Как прекрасна эта печальная женщина! Она напоминает мне своим видом самое удивительное, самое замечательное событие в моей долгой жизни.

И в то время, как листья пальмы продолжали шептать странную печальную мелодию, пальма вспомнила, как много веков тому назад двое знатных людей посетили этот оазис. Прекрасная царица Савская возвращалась в свою страну, и мудрый царь Соломон провожал ее часть пути. На этом месте они должны были расстаться и вернуться каждый в свою страну.

– В память этого часа, – сказала царица, – я опускаю в землю зерно финиковой пальмы. Пусть из него вырастет могущественная прекрасная пальма, которая затмит собой все другие, и пусть она живет и зеленеет до тех пор, пока в Иудее не появится царь, более сильный и мудрый, чем царь Соломон!

И царица опустила в землю финиковое зернышко, а светлые слезы царицы смочили его.

«Как странно, что именно сегодня мне вспомнилась история моего происхождения, – думала пальма. – Неужели эта женщина так же прекрасна, как царица Савская, по вещему слову которой я родилась, выросла и живу до сих пор?»

– Почему мои листья все сильнее и сильнее трепещут? – с недоумением спрашивала себя пальма. – Они звенят, как погребальный звон. Я могла бы с уверенностью предсказать, что близка чья-то смерть. Приятно сознавать, что такое грустное предзнаменование не может относиться ко мне, – я не могу умереть!

Пальма решила, что печальный звон ее листьев предвещает близкую смерть путников, которые приближались к ней. Очевидно, путники теперь и сами сознавали, что близок их смертный час. Это легко было заметить по тому ужасу, который отражался на их лицах, когда путники натыкались на скелеты верблюдов, которыми были усеяны края дороги. Это было заметно и по тем взглядам, которыми они провожали тут же летавших хищных птиц. Иначе и не могло быть. Несчастные были обречены на гибель.

Они заметили еще издалека пальму и оазис, и спешили сюда, где надеялись найти воды. Но когда наконец они подошли к оазису, отчаяние отразилось на их лицах: источник был сух. Женщина, совершенно обессиленная, положила ребенка на землю и села на край высохшего ручья; крупные слезы текли по ее прекрасному лицу. Мужчина прилег возле нее и, бессильный помочь ей и ребенку, с досадой ударял обоими кулаками по сухой, как порох, земле.

Пальма прислушалась к их разговору и услышала, что оба они готовятся умереть.

Пальма поняла также из их разговора, что царь Ирод повелел убить во всей Иудее мальчиков в возрасте от двух до трех лет, прослыша, что давно жданный великий царь должен скоро появиться в стране.

– Мои листья звенят все сильнее и печальнее, – говорила себе пальма. – Несчастные беглецы! Их смертный час должен скоро настать!

Пальма поняла из разговора беглецов, что они боялись пустыни. Мужчина говорил, что лучше было остаться в городе и бороться с воинами, чем бежать. Смерть там была бы, во всяком случае, менее жестокой и мучительной, чем в этой страшной пустыне.

– Господь не оставит нас, – сказала женщина.

– Мы одни среди хищных зверей и ядовитых змей, – говорил мужчина, – у нас нет ни запасов еды, ни воды. Как может Господь помочь нам?

В отчаянии он рвал на себе одежду и волосы, упал на землю лицом и метался, как человек, потерявший последнюю надежду, которым овладела смертельная тоска.

Женщина сидела спокойно, сложив руки на колени. Но взгляд, которым она окидывала пустыню, красноречивее слов говорил о том ужасе, который леденил ее сердце.

С каждым мгновением пальма чувствовала, как дрожь сильнее и глубже охватывала ее всю. Женщина, вероятно, тоже услышала шелест листьев пальмы: она подняла голову и взглянула на зеленую главу дерева. И тотчас женщина подняла руки и стала тянуться к вершине дерева:

– Финики, финики! – закричала она.

Было столько отчаяния и тоски в голосе женщины, что старая пальма, всегда так гордившаяся своим ростом, пожалела, что она не маленькое низкое деревцо или даже куст, с которых женщина могла бы без труда достать плоды. Пальма знала, что вся ее густая листва полна свежих сочных плодов, но люди не могли добраться до них.

Мужчина еще издали заметил финики, но сразу же понял, что достать их нет никакой возможности. Он даже не поднял головы при крике женщины; он только сказал ей, чтобы она не тешила себя несбыточной мечтой достать их, чтобы после не испытать еще большего огорчения и разочарования.

Но ребенок, который тихо играл возле них ракушками и травинками, услышал слова матери.

Мальчик поднял голову и стал смотреть на полную плодов вершину дерева. Он напряженно думал и соображал, как бы сделать, чтобы мать могла достать плоды; лоб его от напряженной думы покрылся глубокими складками, как у взрослого человека. Наконец ясная улыбка снова озарила его личико. Он нашел способ исполнить желание матери.

Мальчик подошел к дереву, погладил своей маленькой рукой крепкий ствол дерева и сказал звонким детским голосом:

– Пальма, склонись! Пальма, склонись!

Что произошло? Что случилось?

Пальма почувствовала, как каждый лист ее затрепетал и зазвенел еще больше, будто молния поразила ее. По всему дереву, по стволу, от того места, которого коснулся мальчик, разливалась какая-то чудесная сила; пальма почувствовала, что этот ребенок имеет власть над ней и она не может ослушаться его воли. Гордая зеленая глава красавицы-пальмы покорно склонялась перед ребенком, как люди склоняются перед властителями и царями. Мощным движением наклонилась пальма до самой земли, так что зелень ее роскошной короны легла на горячий песок.

Ребенок не только не испугался, но даже не удивился; с веселыми криками подбежал он к дереву и стал рвать спелые финики, отыскивая их в пышной листве пальмы. Когда ребенок нарвал достаточное количество фиников для всех, а пальма все еще продолжала покорно лежать гордой главой в песке, мальчик снова подошел к стволу дерева, погладил его и сказал ласково:

– Теперь, пальма, встань! Пальма, встань!

И старое сильное дерево тотчас выпрямилось и высоко подняло зеленую главу; листья дерева трепетали по-прежнему, и в этом трепете слышалась нежная мелодия, как песнь сладкозвучной арфы.

– Теперь я знаю, кому поют мои листья предсмертную песнь, – сказала себе пальма, – ни одному из этих путников.

В это время женщина и мужчина в умилении и благодарности возносили горячие хвалы и молитвы Богу.

– Ты увидел нашу скорбь и страх и избавил нас от них! – говорили они. – Ты всесилен, раз сгибаешь, как соломинку, могучий ствол вековой пальмы! Какие враги могут страшить нас, если Твоя сила защищает нас?

* * *

Через несколько дней большой караван проходил через пустыню, и люди заметили, что зеленая глава вековой красавицы пальмы начала вянуть.

– Как могут вянуть листья на этой пальме, – сказал один из путников. – Эта пальма, по преданию, должна жить до тех пор, пока не увидит царя сильнее и мудрее, чем царь Соломон.

– Кто знает, может быть, она его и увидела, – ответил другой.

В Назарете

Однажды, когда Иисусу было всего пять лет, Он сидел на крылечке своего дома в Назарете и лепил из мягкой глины, которую дал Ему сосед-горшечник, птичек-кукушек.

Мальчик был весел и радостен, как, кажется, еще никогда. Все дети в околотке не раз говорили Иисусу, что горшечник – суровый и злой человек, что ни ласковыми взглядами, ни сладкими речами нельзя размягчить сердце старика, – и мальчик не решался попросить у него кусочка глины. Но сегодня – мальчик и сам не знает, как это случилось, – Он пришел к дому горшечника и в то время, когда Иисус стоял на пороге дома горшечника и даже не успел еще сказать ни одного слова, а только смотрел, как работает горшечник и очень хотел получить хоть кусочек глины, – старик вдруг молча встал, вышел из лавки и дал мальчику столько глины, что из нее можно было бы вылепить целый жбан для вина.

На ступеньках соседнего дома сидел Иуда. Это был чрезвычайно уродливый ребенок с рыжими жесткими волосами; лицо его вечно было в синяках и царапинах, а платье изорвано от ежедневных драк, в которых он постоянно участвовал со всеми уличными мальчишками. Но сейчас Иуда сидел тихо и трудился над той же работой, что и Иисус, – лепил из глины.

Однако глину он не сам раздобыл: Иуда не посмел бы и на глаза показаться горшечнику, который подозревал, что злой мальчик исподтишка забавлялся тем, что бросал камни в хрупкую посуду, над которой трудился горшечник, и разбивал ее на мелкие куски. Горшечник давно был зол на Иуду и с удовольствием побил бы его своей длинной палкой, если бы представился случай. Глиной поделился с Иудой Иисус.

По мере того, как оба мальчика изготовляли своих глиняных кукушек, они расставляли птиц по земле в кружок перед собой. Глиняные птички выглядели точно так же, как выглядели во все времена и выглядят и теперь, когда их изготовляют маленькие художники. У каждой птицы была одна толстая, в виде тумбочки, нога, на которой она стояла, коротенький хвостик, никакой шеи и едва заметные крылышки.

Но, как это часто случается, вскоре же сказалась большая разница в работе обоих мальчиков. Иудины птички были все так кривобоки, что все время падали и никак не могли стоять; как ни трудился Иуда, стараясь своими неловкими, жесткими пальцами придать птицам правильную форму, ему это никак не удавалось, и птицы выходили одна уродливее другой. Иуда украдкой посматривал в сторону Иисуса, чтобы уловить, как Он делает, что Его птички получаются такие ровные, гладкие, как листья на дубах горы Фавор.

Чем больше изготовлял Иисус птичек, тем становился веселее; с каждой новой кукушкой радость все ярче заливала Его приветливое личико. Мальчик находил своих птичек прекрасными и с гордостью и любовью оглядывал их.

Эти птички будут товарищами Его игр, они заменят Ему маленьких братьев и сестер; они будут спать с Ним в Его постельке, будут с Ним разговаривать, петь Ему свои песни, когда Иисус будет оставаться один. Никогда еще мальчик не чувствовал себя таким богатым, никогда больше не будет Он скучать в одиночестве, когда Мать уйдет на работу.

Мимо маленького художника проходил рослый водонос, согнувшись под своей тяжелой ношей, а за ним следом проехал верхом продавец зелени; он смешно возвышался на спине своего осла среди огромных пустых корзин. Водонос остановился, чтобы передохнуть, он положил свою руку на белокурую головку Иисуса и стал расспрашивать о Его птичках. Мальчик с радостью рассказывал ему, что у каждой птички будет свое имя и все они будут петь. Все эти птички прилетели к Нему из далеких чужих стран, и каждая рассказывает Иисусу о том, что видела и слышала, такие чудесные вещи! Так говорил Иисус о том, что рассказывают Ему птички, что и водонос и зеленщик забыли о своих делах и долго стояли и слушали Его.

Когда водонос взвалил на спину свой мех с водой, а зеленщик был готов двинуться в путь, Иисус крикнул им:

– Посмотрите же, каких хорошеньких птичек сделал Иуда!

Зеленщик придержал осла и ласково обратился к Иуде, спрашивая его, есть ли и у его птичек имена и умеют ли они петь. Но Иуда ничего не ответил ему, упрямо молчал, не поднимая глаз от работы, и раздосадованный зеленщик толкнул ногой одну из его кукушек и поехал дальше.

Прошел день, и солнце стало так низко, что лучи его проникали сквозь узкие городские ворота, украшенные гордым римским орлом; эти ворота находились в конце улицы. Солнечные лучи к концу дня стали совсем красными и окрашивали в пурпур все, что попадалось им по пути в узкой улице Назарета. Они одинаково окрасили и посуду горшечника, и доски плотника, и белый платок на голове Марии.

Но прекраснее всего сверкали кровавым блеском лучи заходящего солнца в двух маленьких лужицах, оставшихся от недавнего дождя между камнями мостовой.

Иисус быстро опустил руку в лужицу, которая была к Нему ближе: Ему вдруг пришла в голову мысль окрасить солнечным пурпуровым лучом, который придал всему кругом такой прекрасный живой цвет, своих серых птичек.

И солнечный луч был счастлив, что мальчик заметил его, и охотно дал поймать себя маленьким ручкам Иисуса; а когда мальчик стал красить им, как обыкновенной краской, своих птичек, луч спокойно и послушно покрыл все тело птички, от головы до хвостика, и глиняная серая птичка вдруг засверкала алым румянцем, как алмазное сияние.

Иуда, не переставая, поглядывал на Иисуса, чтобы следить, как подвигается Его работа и лучше ли Его птички; он вскрикнул от удивления, когда увидел, как Иисус красит своих птичек солнечным лучом, который достает из лужицы. И Иуда опустил руку в другую лужицу, чтобы тоже поймать солнечный луч.

Но луч не дался ему. Он проскользнул сквозь пальцы Иуды и, как тот ни старался сжимать пальцы, чтобы удержать его, луч все равно ускользал; мальчик не мог добыть ни капли краски, чтобы расцветить своих бедных птичек.

– Подожди, Иуда, – сказал Иисус. – Я приду и покрашу твоих птичек.

– Нет, – злобно ответил Иуда. – Ты не смеешь их тронуть. Они хороши такими, какие есть.

Он вскочил, мрачно нахмурив лоб и крепко стиснув губы. В бессильной злобе Иуда наступал своей большой ступней на своих птичек и передавил всех их, одну за другой превратив в бесформенные жалкие комочки глины.

Когда Иуда покончил со своими птицами, он подошел к Иисусу. Мальчик сидел, любуясь своими глиняными птичками, сверкавшими теперь, как драгоценности. Иуда посмотрел на прелестных птичек, молча поднял ногу и раздавил одну из них.

Увидя маленький серый комочек вместо яркой птички, Иуда пришел в дикую радость и стал громко хохотать. Он занес ногу, чтобы снова раздавить следующую птичку.

– Иуда! – воскликнул Иисус. – Что ты делаешь? Разве ты не знаешь, что они живые и могут петь?

Но Иуда не переставал смеяться и раздавил еще одну птичку.

Иисус беспомощно оглянулся. Иуда был большого роста, и у Иисуса не хватило бы сил его удержать. Мальчик стал взглядом искать свою Мать, – Она была недалеко, но все-таки не успела бы прийти и помешать Иуде раздавить всех птиц. Слезы выступили на глазах у Иисуса.

Иуда раздавил уже четырех Его птичек, оставалось только три.

Иисус с горем смотрел на своих птичек: почему они так беспомощно стоят и покорно дают топтать себя, разве они не видят опасности?

Мальчик стал ударять в ладоши и громко закричал, как бы желая разбудить птиц:

– Летите, летите же!

И птички, все три, тотчас расправили крылышки и робко вспорхнули: через мгновение они уже сидели на краю крыши, где были в безопасности. Когда Иуда увидел, что глиняные птицы по слову Иисуса расправили крылья и улетели, он начал громко плакать и рвать на себе волосы и одежду; он видел, что так делают взрослые, когда у них великое горе или страх, и бросился к ногам Иисуса.

Он лежал, как собака, в пыли, стонал и обнимал ноги Иисуса и умолял раздавить его ногой так, как он, Иуда, раздавил птичек.

Иуда любил Иисуса и обожал Его, поклонялся Ему и в то же время ненавидел.

Мария не переставала издали следить за игрой детей; Она теперь подошла к ним, подняла Иуду, посадила к себе на колени и стала ласкать.

– Бедное дитя! – говорила Она. – Ты не знаешь, что ты дерзнул на то, что не под силу никому на земле. Никогда больше не думай вступать с Ним в борьбу, если не хочешь стать несчастнейшим из людей. Кто может равняться с Тем, Кто раскрашивает, как краской, солнечным лучом и Кто может в мертвую глину вдохнуть дыхание жизни?

В храме

Двое бедных людей, мужчина и женщина, и с ними маленький мальчик ходили однажды по большому Иерусалимскому храму и обозревали его. Мальчик был прелестное дитя. Волосы его мягкими кольцами падали на плечи, а глаза сияли, как звезды.

Мальчик еще никогда не был в этом древнем храме; до сих пор он был еще слишком молод и не мог бы оценить всей красоты и величия храма. Теперь же мать и ее спутник водили его по храму и показывали все достопримечательности. Там были длинные ряды колонн, золоченые алтари; сидели мудрые старцы, окруженные учениками; там был первосвященник, на груди которого красовались из драгоценных сверкающих каменьев знаки его власти; там же была прекрасная завеса из Вавилона, сверху донизу затканная золотыми розами, там были огромные медные врата, такие тяжелые, что тридцать человек с трудом могли их двигать взад и вперед на петлях.

Но мальчик, которому едва минуло двенадцать лет, уделял всему этому не слишком много внимания. Мать объяснила ему, что все это редчайшие вещи на свете и вряд ли он когда-либо увидит что-нибудь более замечательное. В бедном Назарете, где они обычно живут, нет ничего, кроме серых узких улиц.

Но слова матери мало помогали. Мальчик был рассеян и молчалив; он с радостью сейчас же убежал бы из великого храма и с большей охотой стал играть на убогих улицах родного Назарета.

Но чем равнодушнее и безучастнее становился мальчик ко всему, что видел, тем радостнее становилась мать его и ее спутник. Они переглядывались друг с другом через головку мальчика, и на лицах их светилась радость.

Наконец мальчик так утомился, что мать с состраданием взглянула на него и сказала:

– Мы слишком далеко зашли с тобой, мой мальчик. Пойдем, тебе надо отдохнуть немного.

Она села на пол за одной из колонн, уложила мальчика возле себя, а голову его положила к себе на колени. Едва мальчик лег, как тотчас заснул.

Когда женщина убедилась, что мальчик крепко спит, она сказала мужчине:

– Я ничего так не опасалась, как часа, когда он вступит в Иерусалимский храм. Я боялась, что едва попадет он в этот дом Господень, как захочет навсегда остаться в нем.

– Я тоже опасался этого часа, – сказал тот. – При его рождении было много чудесных знамений, которые указывали, что он будет могущественным царем. Но что могла бы ему принести царская власть, кроме забот и опасностей? Я всегда говорил, что будет плотником в Назарете и никем другим.

– После пяти лет, – сказала мать задумчиво, – с ним не случалось ничего чудесного. Он едва ли помнит сам о том, что с ним случалось в самом раннем детстве. Сейчас он такой же ребенок, как все другие дети. Да исполнится воля Господня, но я начинаю почти надеяться, что милосердный Господь изберет другого для той великой судьбы, а мне оставит моего сына!

– Я уверен, – продолжал мужчина, – что, если он ничего не будет знать о знамениях и чудесах, которыми сопровождались его первые годы жизни, – все пойдет хорошо.

– Я никогда не говорю и не вспоминаю с ним ни о чем чудесном, – сказала мать. – Но я постоянно боюсь, что он как-нибудь случайно узнает, кто он. Больше всего я боялась вести его в этот храм.

– Ты можешь радоваться, – ответил ее спутник. – Опасность миновала, и мы скоро снова уведем его в родной Назарет.

– Я боялась мудрецов и пророков, которые сидят тут в храме, – продолжала женщина. – Я боялась, что едва увидят они его, они преклонятся перед ребенком и будут приветствовать его как царя иудейского. Странно, что они не обратили внимания на его редкую красоту. Ведь такого прекрасного отрока им никогда еще не приходилось видеть!

Она с любовью и гордостью взглянула на своего спящего сына и продолжала:

– Я едва могу понять то, что вижу. Я думала, что, когда он попадет в храм и увидит этих мудрецов, просвещающих своих учеников, судей, совершающих суд над людьми, священников, приносящих жертвы Всевышнему, в нем пробудится великий дух и он скажет: «Здесь, среди мудрецов, судей и священнослужителей, мой дом, здесь должен я жить!»

– Что за радость была бы ему жить тут, среди этих узких проходов меж колонн, без свежего воздуха, – возразил мужчина. – Ему гораздо приятнее бродить по холмам и горам вокруг Назарета.

Мать вздохнула слегка.

– Он так счастлив там, у нас, – сказала она, – как он доволен, если ему приходится сопровождать стада овец на уединенные пастбища вдали от города; с какой любовью смотрит он на сельские работы наших соседей! Я не могу допустить, что мы поступаем несправедливо по отношению к нему, если хотим сохранить его у себя.

– Мы избавляем его этим от величайших печалей, – возразил мужчина.

Они продолжали так переговариваться между собой, пока мальчик не проснулся.

– Ну вот, – сказала мать, – ты и отдохнул. Вставай же скорее, наступает вечер, нам надо спешить к шатрам.

Они находились в самом отдаленном конце храма и, чтобы добраться до выхода, им надо было пройти через все здание.

Через несколько мгновений они очутились под старинным сводом, воздвигнутым как раз над тем местом, где впервые был построен храм, и там, прислоненная к стене, стояла огромная, медная труба, такой же длины и объема, как соседние колонны. Она стояла горбатая, ржавая, внутри и снаружи поросшая толстым слоем пыли и затянутая паутиной; кое-где на ней еще можно было разобрать старинные надписи. Наверное, более тысячи лет никто не пытался извлечь из нее хоть один звук.

Но едва увидел мальчик эту огромную трубу, он остановился перед ней в удивлении и спросил:

– Что это такое?

– Это большая древняя труба, которая зовется Гласом Властителя мира, – ответила мать. – Ею сзывал пророк Моисей сынов израильских, когда они разбрелись и затерялись в пустыне. После него никто не мог извлечь ни звука из этой трубы. Но если бы нашелся кто-нибудь, кто смог бы сделать это, он собрал бы под своей властью все народы земные.

Она улыбнулась, передавая своему мальчику то, что слышала от других и что считала сказкой, но мальчик внимательно осматривал удивившую его трубу и стоял перед ней до тех пор, пока его не окликнули, чтобы идти дальше. Из всего, что сегодня видел мальчик в храме, ему понравилась только эта труба и возбудила в нем большой интерес. Он с удовольствием остался бы еще некоторое время возле трубы, чтобы хорошенько рассмотреть ее всю кругом, но надо было идти.

Они немного прошли дальше и очутились в большом внутреннем дворе храма. Тут, посередине двора с незапамятных времен в самой почве образовалась широкая трещина. Царь Соломон, воздвигая храм, не захотел засыпать эту трещину, сровнять ее с землей. Он не перекинул через нее ни моста, не выстроил перил, чтобы оградить пропасть. Через зияющую бездну велел царь проложить стальной клинок, остро отточенный, как лезвие меча, отточенным краем вверх. И клинок до сих пор висел над бездной, но от времени весь заржавел и некрепко держался концами за края трещины; он весь дрожал и качался, даже когда люди проходили по двору храма. Мать вела мальчика стороной, чтобы обойти пропасть, но он заметил клинок и спросил:

– Что это за клинок?

– Этот мост положил здесь царь Соломон, – ответила мать. – Мы называем его Райским мостом. Если бы ты перешел эту пропасть по дрожащему острому клинку, ты мог бы быть уверен, что непременно попадешь в рай.

И она снова улыбалась, передавая эту чудесную, по ее мнению, сказку, но мальчик остановился и стал разглядывать трепещущий клинок до тех пор, пока мать снова не окликнула его.

Повинуясь ее зову, мальчик вздохнул о том, что не видел этих чудесных вещей раньше, и столько времени они потратили на обозрение самых скучных и неинтересных вещей, когда он мог бы вдоволь насмотреться и трубой, и лезвием.

Наконец дошли они, не останавливаясь больше по пути, до большого входного портика, состоявшего из нескольких рядов различных колонн, по пяти в ряд. С одного края стояли две колонны из черного мрамора на одном пьедестале так близко одна к другой, что между ними можно было бы едва просунуть соломинку. Они были высоки и величественны, с богато украшенными капителями, вокруг которых был изображен ряд чудесных животных и зверей. Ни одна йота мраморной поверхности этих прекрасных колонн, сколько мог достать человек, не осталась цела: они были покрыты царапинами и рубцами, и были попорчены, как ничто в храме. Даже каменный пол вокруг них был истоптан и сбит от множества ног, ходивших здесь.

Мальчик снова остановил мать и спросил:

– Что это за колонны?

– Это те две колонны, которые Авраам привез в Палестину из далекой Халдеи, и назвал их Вратами правосудия. Тот, кто сможет пройти между ними, прав перед Господом и не совершил греха.

Мальчик остановился, пораженный, и широко открытыми глазами смотрел на колонны.

– Ты ведь не подумаешь попробовать пройти через эти ворота? – с улыбкой спросила его мать. – Посмотри, как истоптан пол вокруг них; это следы людей, которые думали пройти через Врата правосудия, чтобы доказать свою невиновность. Но, поверь, никому еще не удавалось пройти сквозь эту щелочку. Однако нам надо торопиться! Я слышу звенящий стон больших медных ворот, которые тридцать служителей начинают закрывать на ночь.

Всю ночь мальчик лежал без сна в тесной палатке; перед глазами его стояли Врата правосудия, Райский мост и Труба с Гласом Властителя мира. Он никогда еще не видел и не слышал ничего подобного, и эти чудесные вещи не выходили у него из головы.

Наутро он не забыл о них и не мог думать ни о чем другом. В это же утро должны были они двинуться в обратный путь, в Назарет. Мать мальчика и ее спутник были заняты множеством хлопот и забот. Надо было разобрать палатку, навьючить верблюда и еще многое сделать прежде, чем двинуться в путь. Они должны были вернуться в родной Назарет с родственниками и соседями, вместе с которыми совершили путешествие в Иерусалим. Где много людей готовится в дорогу, сборы всегда идут медленно и нескладно.

Мальчик ничем не мог помочь в сборах и приготовлениях; он спокойно сидел в стороне и думал все о тех же трех чудесных вещах в храме.

Вдруг представилось ему, что он до отхода успеет побыть в храме и еще раз взглянуть на них, пока идут сборы в дорогу; он вовремя успеет вернуться.

Мальчик побежал, никому не сказав ни слова, потому что не думал, что кто-нибудь заметит его отсутствие, он ведь сейчас же вернется.

Через несколько минут он был уже в храме, в ряде колонн, где чернели две сестры-колонны.

Когда он издали увидел их, сердце мальчика забилось радостью и глаза загорелись. Он сел на пол возле них и стал их рассматривать сверху донизу. Он размышлял о том, что только безгрешный и правый перед Господом может пройти меж этих колонн и что ничего более чудесного он еще никогда не видал.

Он думал о том, как приятно было проскользнуть между ними, но они стояли так близко одна возле другой, что об этом нечего было мечтать, не стоило и пробовать. Так прошел целый час, но мальчик не заметил его; ему казалось, что он всего лишь несколько мгновений смотрит на чудесные колонны.

Как раз в это время в портике между колоннами, где сидел мальчик, собрались высшие судьи, чтобы разбирать тяжбы и жалобы, которые возникали в народе. Весь портик был полон народу; одни приходили с жалобами на то, что соседи произвольно передвинули границы своих владений и захватили их земли, другие – что у них похитили их стада овец, третьи – просили получить долг с должников, которые отказывались платить.

Среди других пришел богач в длинной пурпурной одежде, которая волочилась за ним. Он привлекал к суду бедную вдову, которая будто бы была должна ему довольно большую сумму денег. Бедная женщина плакала и уверяла, что богач несправедливо привлекает ее к суду: она уже заплатила ему то, что была должна, но ей нечем доказать это; она так бедна, что не может платить второй раз. Если же судьи приговорят ее к вторичной уплате, ей придется отдать в рабство богачу своих дочерей.

Самый старший судья, который сидел выше других, обратился к богачу и спросил его:

– Чем можешь ты доказать, что эта женщина действительно должна тебе?

– Господин, – ответил богач, – я богат. Неужели я стал бы добиваться столь ничтожной для меня суммы, если бы эта женщина действительно не была должна мне? Клянусь тебе, что слова мои такая же правда, как то, что никто не сможет пройти сквозь Врата правосудия.

Когда судьи услышали такую клятву богача, они поверили ему и приговорили бедную вдову к уплате долга, т. е. чтобы она отдала в рабство богачу своих дочерей.

Мальчик сидел совсем близко и слышал каждое слово. Он подумал: «Как было бы хорошо, если бы кто-нибудь смог пройти чрез Врата правосудия! Этот человек, наверное, говорит неправду. Мне жаль бедную вдову, она должна теперь отдать в рабство своих дочерей!»

Он вскочил на подставку, на которой стояли обе колонны, и заглянул в щель между ними.

«Ах, если бы была хоть какая-нибудь возможность!» – подумал он.

Мальчик был весь поглощен горем бедной вдовы. Он теперь совсем не думал о том, что только тот, кто прав пред Господом и не совершил греха, может пройти между колоннами. Он хотел лишь для того пройти сквозь Врата правосудия, чтобы помочь бедной женщине.

Он приставил плечо в углубление между колоннами, как будто хотел их немного раздвинуть, чтобы проложить себе дорогу.

В тот же миг все люди, бывшие в храме, оглянулись по направлению к Вратам правосудия, громкий гул пронесся под сводами, и со страшным шумом обе старые колонны отодвинулись друг от друга, одна – направо, другая – налево, и расступились настолько, что образовали широкий проход, через который без труда проскользнуло худенькое тело мальчика, и Врата правосудия снова замкнулись за ним.

Великое удивление и смущение охватило всех присутствующих. В первое мгновение никто не нашелся, что сказать. Люди стояли в немом изумлении перед маленьким мальчиком, который совершил это чудо. Первым опомнился старший судья. Он велел тотчас снова привести богача и приговорил его все имение и богатство отдать бедной вдове за то, что он осмелился дать ложную клятву в Доме Господнем.

После этого старший судья хотел обратиться к мальчику и расспросить его, кто он и как мог совершить это чудо, но, когда люди оглянулись кругом, мальчик уже исчез. Как только колонны расступились перед ним и пропустили его, мальчик будто сразу очнулся от сна и вспомнил о матери.

«Я должен скорее спешить к ней, пока она не заметила моего отсутствия», – подумал он, но в ту же минуту ему неудержимо захотелось еще хоть одно мгновение взглянуть на Райский мост. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он в храме, ему казалось, что всего лишь несколько минут, и он решил, что успеет взглянуть на Райский мост.

Легкими шагами, незаметно пробрался мальчик сквозь толпу и подошел к Райскому мосту, который был совсем в другой стороне обширного храма.

Когда он увидел острое лезвие и вспомнил, что тот, кто пройдет по нему через пропасть, несомненно, попадет в рай, мальчику подумалось, что более чудесного и удивительного он еще никогда не видел. Он сел на пол против клинка и стал на него внимательно смотреть.

Он размышлял о том, как сладко было бы попасть в рай и с какой охотой он перешел бы через эту страшную пропасть по острому клинку. Но он ясно видел, что не стоит и пробовать вступать на дрожащий клинок, потому что перейти по нему нет никакой возможности.

Так просидел он около двух часов, совершенно не замечая времени и предаваясь лишь думам о светлом рае.

Как раз на том дворе, где был Райский мост, помещался алтарь для жертвоприношений. Священнослужители в белых одеждах ходили кругом и брали от пришедших людей животных, принесенных для жертвы, и тут же сжигали их на жертвеннике. Весь двор был полон народу; одни принесли животных для жертвоприношения, другие пришли присутствовать при богослужении.

Пришел бедный старый человек и принес маленького, худого ягненка, который к тому же был искусан собаками и на нем виднелась яркая рана.

Человек подошел к священнослужителям и просил их принести в жертву ягненка, но те отказали ему. Они сказали, что такую ничтожную, жалкую жертву грех приносить Богу, что жертва эта не может быть угодна Господу.

Напрасно старик умолял их позволить ему принести эту жертву, уверял, что не имеет другого ягненка, чтобы отдать Богу.

– Вы должны сжалиться надо мной, – говорил несчастный старик, – я беден и не могу принести лучшей жертвы. Господь увидит, что я от чистого сердца даю Ему последнее свое добро. Сын мой болен, и я хочу умолить Создателя вернуть ему силы и здоровье!

– Будь уверен, что мы глубоко сочувствуем тебе, – сказал один из священнослужителей, – но закон запрещает нам приносить в жертву нездоровых животных, а твой ягненок весь искусан. Уверяю тебя, что твою просьбу так же невозможно исполнить, как перейти через Райский мост.

Мальчик сидел так близко, что не проронил ни одного слова. Он тотчас подумал: «Как жаль, что никто не решится перейти по Райскому мосту! Может быть, старику удалось бы спасти сына. Если бы жертва его была принята».

Старик грустно поплелся со двора храма, а мальчик быстро вскочил и поставил ногу на трепещущий клинок.

Он теперь вовсе не думал о том, что, перейдя Райский мост, он попадет в рай. Все его мысли и желания были о старике, которому он хотел помочь.

Он отдернул ногу, подумав: «Нет, это невозможно! Сталь совсем заржавела, она переломится и не вынесет тяжести моего тела!»

Но мысли мальчика снова обратились к бедному старику, у которого умирал сын. И мальчик снова поставил ногу на острое лезвие.

И тотчас заметил он, что сталь перестала дрожать и точно расширилась и укрепилась под его ногой.

Едва сделал он шаг, как почувствовал, что воздух вокруг сгустился и поддерживает его бережно и надежно, несет, как птицу с широкими крыльями.

Сладостный протяжный звук вырвался из клинка, едва мальчик вступил на него. Кто-то из бывших во дворе храма услышал этот странный звук и обернулся. Но когда человек увидел мальчика, переходящего пропасть по острию клинка, крик изумления вырвался из его груди и огласил храм. Все обернулись на этот крик и увидели мальчика, перешедшего пропасть по Райскому мосту.

Изумлению и смущению людей не было границ. Первыми пришли в себя священнослужители. Они тотчас послали за бедным стариком и, когда тот вернулся, сказали ему:

– Господь совершил чудо, чтобы показать нам, что жертва твоя угодна Ему. Давай твоего ягненка, мы принесем его в жертву!

Окончив жертвоприношение, священнослужители хотели увидеть мальчика, совершившего такое неслыханное чудо, но его нигде не могли найти.

Как только мальчик вступил на землю, он снова вспомнил о матери и о том, что надо спешить в обратный путь.

«Мне не надо больше задерживаться, – подумал он, – чтобы меня не ждали. Я только одно мгновение взгляну на Трубу с Гласом Властителя мира – и вернусь!»

Он не знал, что утро уж давно прошло, миновал и полдень и день клонился к вечеру. Мальчик быстро проскользнул сквозь толпу и вскоре добрался до полутемного прохода между колоннами, под сводом которого стояла прислоненная к стене гигантская труба.

Когда мальчик увидел эту трубу и вспомнил, что если бы ему удалось извлечь из нее хоть один звук, все народы мира соединились бы под его властью, – ему подумалось, что это величайшее чудо, о каком ему когда бы то ни было приходилось слышать.

Он думал о том, как заманчиво было бы видеть под своей властью все народы мира, и ему очень хотелось иметь силу извлечь из старой трубы хотя бы один звук. Но, ближе осмотрев трубу, мальчик решил, что это совершенно невозможно.

Уже несколько часов сидел он возле трубы, не замечая, как идет время. Все его мысли были направлены лишь на то, какое сладостное чувство должен испытывать человек, власть которого признают все люди на земле.

Под прохладным сводом сидел мудрый пророк. Окруженный учениками, которых он научал. Старик обратился к одному из своих учеников и сказал ему:

– Ты – обманщик! Ты пришел ко мне под чужим именем, ты не принадлежишь к сынам Израиля. Как осмелился ты обманным образом черпать от моей мудрости?

Юноша встал в смущении и сказал, что он прошел через страшные пустыни, переплыл моря, чтобы найти правду и истину и познать учение истинного единого Бога.

– Моя душа изнемогала от жажды света и правды, – говорил он. – Но я знал, что ты не принял бы меня в число своих учеников, если бы ведал, что я не иудей… Моя жажда истины и правды была так сильна, что я решился скрыть от тебя мое происхождение. Умоляю тебя, не гони меня от себя!

Но мудрый старец поднялся со своего места и гневно воздел руки к небу:

– Ты не можешь оставаться тут больше ни одного часа, – грозно сказал он. – Твое присутствие оскорбляет Дом Господень, твоя дерзость безгранична и вызывает справедливый гнев Божий. И слова мои такая же правда, как то, что нет человека на земле, который смог бы извлечь из этой древней трубы, что зовется Гласом Властителя мира, хотя бы один звук! Беги же отсюда, несчастный, пока мои ученики не набросились на тебя и не разорвали на части, как дерзкого осквернителя храма Господня!

Но юноша не двигался с места.

– Мне некуда идти от тебя, – тихо промолвил он, – я все оставил, что имел. Душа моя ищет лишь той истины, которую ты проповедуешь. Если ты гонишь меня, пусть я лучше умру тут же, у твоих ног!

Едва произнес он эти слова, как все ученики мудреца восстали и бросились на него. Они повалили юношу на землю и в гневе и ярости стали бить и рвать на нем одежду, и было очевидно, что несчастному нет спасения от их дикой злобы.

Мальчик сидел так близко, что все видел и слышал от слова до слова.

«Какое жестокосердие и несправедливость, – подумал он. – О, если бы мне удалось извлечь звук из этой трубы! Я мог бы спасти этого несчастного!»

Он поспешно встал и положил руку на трубу. В это мгновение он совершенно забыл о той власти, которая будет дана тому, кто сможет извлечь звук из Трубы с Гласом Властителя мира: мальчик думал лишь о том, что необходимо помочь несчастному юноше.

Мальчик обнял громадную трубу своими маленькими руками, как бы желая поднести ее к губам.

И в то же мгновение он почувствовал, что гигантская труба стала легкой, как перышко, и мальчик без малейшего усилия поднял ее и приложил губы к отверстию. Нисколько не напрягая дыхания, мальчик дунул в трубу, и тотчас раздался мощный, величественный, протяжный звук, от которого задрожали своды и колонны храма, и звук этот пронесся по всему обширному, величественному храму царя Соломона.

Все, кто находился в храме, как один человек, обернулись на этот властный звук и увидели маленького мальчика, державшего, как игрушку, древнюю громадную трубу и игравшего на ней, как на пастушеской свирели.

Тотчас все руки, поднятые, чтобы бить чужеземного юношу, опустились сами собой.

Старый мудрец в волнении сам поднял несчастного юношу и сказал ему:

– Приди и сядь у ног моих, как сидел раньше! Господь совершил чудо, чтобы показать мне, что Он желает тебя видеть среди последователей Своего учения!

* * *

Когда день был совсем близок к вечеру, мужчина и женщина торопливо направились по дороге в Иерусалим.

Лица их были взволнованы и отражали большое беспокойство и печаль. Женщина спрашивала каждого встречного:

– Не видели ли вы одинокого мальчика? Я потеряла сына! Мы думали, что он ушел вперед с нашими родственниками, но, догнав передовую партию нашего каравана, мы убедились, что его нет с ними. Не видели ли вы где-нибудь нашего мальчика?

Но люди, возвращавшиеся из Иерусалима, ничего не могли сказать им о пропавшем ребенке:

– Мы не видели вашего сына, но в храме Иерусалимском видели сегодня замечательного ребенка, какой только когда-либо был на свете. Он прекрасен, как Божий ангел, и прошел через Врата правосудия.

Ни женщине, ни мужчине не приходило в голову, что это мог быть их мальчик. Они даже не дослушивали того, что люди с охотой готовы были пересказывать без конца, и спешили дальше с единственной мыслью, с одним желанием – найти своего мальчика.

Немного ближе к Иерусалиму встречные говорили им о чудесном ребенке, которого послало само небо, – он прошел по Райскому мосту. Но путники снова не дослушивали их и торопились до темноты добраться до города, потому что ночью все поиски были бы тщетны.

Усталые, измученные бродили они по улицам Иерусалима, вверх и вниз по холмам, на которых расположен город, и нигде не находили своего мальчика.

Наконец они пришли к храму, и женщина сказала:

– Раз мы тут, зайдем посмотреть на того чудесного ребенка, о котором только и говорят сегодня все и повсюду, как о посланнике небес!

Они вошли в храм и спросили, где тот ребенок.

– Идите туда, где сидят мудрецы и пророки, окруженные своими учениками, – отвечали им. – Там это чудесное дитя! Мудрые старцы приняли его в свою среду, окружили его и расспрашивают его, а он их, и все дивятся его светлой мудрости и знанию. Но вам будет трудно добраться до него: весь народ ждет и жаждет увидеть того, кто извлек звуки из древней Трубы с Гласом Властителя мира!

Женщина и мужчина с большим трудом протискивались сквозь густую толпу, наполнявшую весь храм, и наконец увидели, что чудесный ребенок, о котором они слышали весь день, – их мальчик.

Когда женщина увидала своего сына, она стала горько плакать.

Мальчик сидел, окруженный пророками и мудрецами, и беседовал с ними; он услышал, что кто-то плачет, и узнал голос матери. Он тотчас встал, подошел к ней, и они втроем направились к выходным воротам.

Но мать все не переставала плакать, и слезы струились по ее лицу. Тогда мальчик спросил ее:

– Почему ты так плачешь? Ведь я тотчас пришел к тебе, как только услышал твой голос.

– Как мне не плакать, – ответила она, – я искала тебя весь день. Я думала, что навсегда потеряла тебя.

Они шли всю ночь, и всю ночь, не переставая, плакала женщина.

Когда настало утро, мальчик снова спросил ее:

– Почему ты все еще плачешь? Ведь я поступал не ради своей славы, но исполнял волю Господа, дозволившего мне совершить чудеса, чтобы помочь трем несчастным обиженным. Но едва я услышал твой голос, я вернулся к тебе.

– Сын мой, – сказала мать. – Я плачу потому, что ты все равно навсегда потерян для меня. Ты уж не будешь больше принадлежать мне: я знаю, что отныне мысли твои будут направлены к восстановлению справедливости на земле, стремления твои будут сосредоточены на рае, а любовью своей ты объединишь всех несчастных, живущих на земле.

Платок святой Вероники

I

В один из последних годов правления императора Тиверия случилось, что бедный виноградарь с женой поселились в одинокой хижине на высотах Сабинских гор. Они были чужестранцами и жили в полном уединении, и никто не посещал их. Но однажды утром, когда виноградарь открыл дверь своей бедной хижины, он увидел, к своему большому удивлению, сидящую на пороге старую, сгорбленную женщину. Она была закутана в ветхий серый плащ и казалась на вид совсем нищей. И однако, когда она поднялась ему навстречу, в осанке ее было столько горделивого достоинства, что виноградарю невольно вспомнились рассказы о том, как богини иногда принимают образ старой женщины, чтобы неузнанными посетить жилища человека.

– Друг мой, – сказала она. – Не удивляйся тому, что я проспала сегодняшнюю ночь на пороге твоей хижины. В этой именно хижине когда-то жили мои родители, здесь родилась я почти девяносто лет тому назад. Я думала, что она пуста и необитаема, я не рассчитывала найти в ней людей.

– Меня нисколько не удивляет, что ты думала найти эту хижину заброшенной и давно покинутой, она стоит так высоко среди этих обнаженных скал, – ответил хозяин хижины. – Но мы с женой прибыли из далекой страны, мы – чужестранцы, и не могли найти более удобного жилья. Но как могла ты, несмотря на свой преклонный возраст, совершить такой утомительный путь? Ты, конечно, голодна, томишься жаждой и устала, для тебя лучше, что в этой хижине оказались люди, а не дикие волки Сабинских гор. Ты найдешь у нас ложе, где можешь отдохнуть, кружку козьего молока и ломоть хлеба, которые ты, надеюсь, не откажешь принять.

Едва заметная усмешка пробежала по лицу старухи, но была так мимолетна, что не успела даже рассеять выражения глубокой скорби, которое отражалось на ее все еще красивом лице.

– Я провела всю свою молодость на этих пустынных горах, – сказала она. – Я еще не забыла искусства, как выгнать дикого волка из его логовища.

И она казалась еще такой сильной и крепкой, что виноградарь нисколько не усомнился в том, что она, несмотря на свои годы, обладает достаточной силой, чтобы справиться с хищным лесным зверем.

Виноградарь повторил свое приглашение, и старуха вошла в хижину. Она присела к столу, за которым ели эти бедные люди, и без колебания разделила с ними скромную трапезу. Но, несмотря на то, что она казалась вполне довольной и удовлетворенной куском простого хлеба, размоченным в молоке, и мужу и жене все время казалось, что она привыкла к совершенно иной пище.

«Откуда могла появиться такая странная путешественница? – спрашивали они себя, глядя на гостью. – Она, вероятно, гораздо чаще едала фазанов на серебряных блюдах, чем пила молоко из глиняных чашек».

Иногда старуха поднимала голову и осматривалась кругом, как будто стараясь припомнить, какой была хижина раньше. За долгие годы убогая хижина мало изменилась: все те же глиняные стены, земляной пол; старуха даже показала своим хозяевам сохранившиеся еще со времени ее детства на одной из стен незатейливые изображения собак и оленей: это отец ее забавлял рисунками своих малых детей. А на высокой полке, под самым потолком, старуха нашла черепки глиняного кувшина, в котором она девочкой носила молоко.

Но муж и жена, несмотря на слова старухи, продолжали думать про нее, как и раньше.

«Может быть, она действительно родилась и провела детство в этой хижине, – думали они, – но потом в ее жизни случилось что-то совсем другое, и она занималась всю жизнь не тем, что доила коз и приготовляла сыр».

Они замечали также, что старуха часто уносилась мыслями куда-то далеко и так углублялась в них, что не замечала своего долгого молчания, а когда приходила в себя, тяжко вздыхала и становилась еще печальнее.

Наконец она встала из-за стола, ласково поблагодарила за гостеприимство и направилась к двери.

Но когда старуха подошла к порогу, она показалась виноградарю такой одинокой, жалкой и беспомощной, что он снова окликнул ее.

– Мне кажется, – сказал он, – что ты шла сюда не с тем, чтобы так скоро снова уйти. Если ты действительно так бедна и одинока, как кажешься, ты, наверное, хотела прожить в этой хижине весь остаток твоих дней. Ты уходишь потому, что мы с женой живем здесь?..

Старуха не стала отрицать, что он верно угадал.

– Эта хижина так долго была необитаема, что ты имел полное право завладеть ею, однако, – ответила старуха, – она принадлежит тебе столько же, сколько и мне. Я не имею никаких оснований считать ее своей и гнать тебя.

– Но эта хижина принадлежала твоим родителям, – возразил виноградарь. – Ты имеешь на нее гораздо больше прав, чем я. К тому же ты стара, а мы молоды. По справедливости, ты должна оставаться тут, а мы уйдем и поищем себе другое жилье.

Когда старуха услышала эти слова, она была глубоко поражена. Она отступила от порога, подошла к виноградарю и стала внимательно вглядываться в его лицо, как будто не могла понять смысла его слов.

Но тут вступила в разговор молодая жена.

– Если бы я могла высказать свое мнение, я сказала бы, – начала она, – что надо спросить эту старую женщину: не хочет ли она смотреть на нас, как на своих детей, позволить нам остаться у нее и заботиться о ней. Какая польза была бы ей от того, что мы возвратили бы ей эту хижину, а сами ушли? Ей одинокой было бы страшно в этой горной пустыне. И как добывала бы себе пропитание? Мы поступили бы с ней в этом случае так, как будто обрекали на голодную смерть!

Старуха в изумлении смотрела на мужа и жену и слушала их слова:

– Почему вы так говорите? Кто научил вас таким мыслям? Ведь я вам совершенно чужая! Почему оказываете вы мне такое милосердие?

Тогда ответила ей жена:

– Потому, что мы сами встретили в жизни Великое Милосердие!

II

Так случилось, что старая незнакомая женщина поселилась в хижине виноградаря; она вскоре искренне привязалась и полюбила молодых супругов. Но все-таки она не говорила им, откуда пришла и кто она была, и муж и жена поняли, что она не хотела, чтобы они расспрашивали о ее прошлой жизни.

Однажды вечером, после дневных работ, они все трое сидели на широкой скалистой площадке перед хижиной за вечерней едой и любовались розовым отблеском зари, игравшим на вершинах острых скал; в это время они заметили старого человека, который медленно поднимался по горной тропинке.

Это был хорошо сложенный, высокий, крепкий старик, видом своим напоминавший борца. Лицо его было сурово и мрачно; широкий лоб низко навис над глубокими впадинами глаз, а губы сложились в горькую, презрительную усмешку. Он шел легко и быстро. Одет он был просто и даже бедно, и виноградарь подумал, глядя на него: «Этот человек, наверное, бывший легионер; он, как видно, только что окончил свою службу и теперь возвращается на родину».

Когда незнакомец поравнялся с сидевшими за трапезой, он остановился как будто в нерешительности и недоумении. Виноградарь знал, что немного выше его хижины тропинка кончается, и крикнул незнакомцу:

– Не заблудился ли ты, путник? Каким образом очутился ты у нашей хижины? Обычно никто не дает себе труда карабкаться по этим отвесным скалам – дорога идет иначе; сюда заходит лишь тот, кто имеет дело к кому-нибудь из нас, живущих в этой хижине.

Незнакомец подошел ближе и ответил:

– Ты прав, я действительно потерял дорогу и теперь не знаю, в какую сторону идти. Если ты разрешишь мне немного передохнуть и потом укажешь дорогу в какое-нибудь соседнее селенье, я буду тебе очень благодарен.

С этими словами он опустился на один из камней у дверей хижины. Молодая женщина предложила ему разделить с ними трапезу, но незнакомец с усмешкой отказался. Зато он охотно стал беседовать с ними, в то время как они ели, расспрашивал виноградаря об их житье и работах, и тот приветливо и откровенно рассказывал ему о своей жизни.

Наконец виноградарь в свою очередь обратился к пришельцу с вопросом.

– Ты видишь, как уединенно мы живем здесь в глуши, – сказал он. – Вот уже более года, как мы не видались ни с кем, кроме виноградарей и пастухов. Не можешь ли ты рассказать нам, что нового в Риме, по-прежнему ли правит император Тиверий?

Едва произнес виноградарь эти слова, как жена его заметила, что старуха бросила на него испуганный взгляд и рукой стала делать знаки, чтобы он был осторожен в своих словах и не говорил лишнего.

Но пришелец дружелюбно ответил хозяину:

– Я вижу, что ты принимаешь меня за легионера, и ты отчасти прав – я был им, но давно оставил службу. При Тиверии нам, людям войны, мало было работы. И, однако, ведь Тиверий был когда-то великим полководцем. Это было самым счастливым временем его жизни. Теперь же у него нет других мыслей, других забот, кроме желания оградить себя от заговоров, которых он страшно боится. Сейчас в Риме только и разговоров о том, что на прошлой неделе император велел схватить по самому ничтожному поводу сенатора Тита и казнил его.

– Несчастный император! Он сам не понимает, что он делает! – воскликнула молодая женщина. Она заломила в отчаянии руки, и на лице ее отразилась глубокая скорбь.

– Ты права, – заметил незнакомец, и лицо его приняло еще более жесткое выражение. – Тиверий отлично знает, что все кругом ненавидят его, и эта мысль и страх измены доводят его почти до безумия.

– Ты не так понял меня, – возразила женщина. – Я говорила совсем не о ненависти. За что ненавидеть его? Мы сожалеем лишь о том, что теперь Тиверий не такой славный правитель, каким был в первые годы своего царствования.

– Ты заблуждаешься, – снова заговорил незнакомец, – все именно ненавидят Тиверия. – Что может он возбудить кроме ненависти? Он жестокий, не знающий никаких границ тиран. И в Риме думают, что его правление будет становиться с каждым днем все тяжелее и безотраднее.

– Разве за это время случилось что-нибудь особенное, что дает основание так думать? – спросил виноградарь.

В это мгновение молодая женщина снова заметила, что старуха опять делает предостерегающие знаки виноградарю, но украдкой, так что тот не заметил этого.

Незнакомец по-прежнему дружелюбно ответил ему, но странная усмешка не сходила с его губ.

– Ты, вероятно, слышал, – сказал он, – что у Тиверия до последнего времени был друг, на которого он мог положиться и вполне довериться и который всегда говорил ему правду. Все, кто окружает императора и живет при его дворе, – искатели славы, почета и роскоши, низкие льстецы, готовые ради своих выгод потакать ему в самых злых делах. Но среди всех этих низкопоклонников и лжецов был человек, который никогда не боялся правильно оценивать поступки императора и говорил ему в глаза, если они были недостойны, жестоки или низки. Этим человеком, более мужественным и честным, чем сенаторы и полководцы, была старая кормилица Тиверия – Фаустина.

– Правда, я слышал о ней, – ответил виноградарь. – Мне говорили, что император высоко ценил ее и любил.

– Да, – продолжал незнакомец, – Тиверий умел ценить ее преданность и верность. Он уважал и почитал эту бедную крестьянку, пришедшую когда-то из скромной хижины на Сабинских высотах, как вторую мать. Пока он жил в Риме, она находилась там же, вблизи него, и жила на Палатинском холме. Ни одной знатной матроне в Риме не оказывали такого почтения и уважения, как ей. Ее носили по улицам в богатых носилках, а одежды ее были не хуже, чем у императриц. Когда император переселился в Капрею, он пожелал, чтобы она сопровождала его; Тиверий купил ей там большое поместье, с домом, полным драгоценных вещей и со множеством рабов.

– Да, действительно, ей жилось не худо, – заметил виноградарь.

Уже некоторое время только он поддерживал разговор с незнакомцем. Молодая женщина молча наблюдала, как изменилась вдруг старуха. С тех пор, как пришел незнакомец, она не проронила ни слова. Она не дотронулась до еды, лицо ее утратило прежнюю мягкость и приветливость; она сидела, выпрямившись и прислонясь к косяку двери; взгляд ее был суров и мрачен, как и весь облик, она сосредоточенно смотрела куда-то вдаль.

– Император хотел устроить Фаустине спокойную жизнь, – продолжал незнакомец. – Однако, несмотря на все его заботы и милости, она теперь тоже покинула его.

При этих словах старуха вся вздрогнула, но молодая женщина ласково положила свою руку ей на плечо и сказала, обращаясь к незнакомцу:

– Я все же не могу поверить, что старой Фаустине так легко и беззаботно жилось при дворе императора и она была вполне счастлива. Я уверена, что она любила Тиверия, как своего родного сына. Я могу себе представить, как она была горда Тиверием во времена его молодости, когда он правил справедливо и счастливо, и какое огорчение и печаль доставлял ей император, когда с годами становился жестоким, подозрительным, несправедливым тираном. Она, конечно, каждый день предупреждала и предостерегала его, умоляла опомниться. Каково ей было видеть всю бесплодность своих стараний и просьб. Наконец ей стало невмоготу видеть, как Тиверий опускался все ниже и ниже…

Незнакомец с удивлением и вниманием слушал слова молодой женщины; он даже слегка нагнулся вперед, чтобы заглянуть ей в глаза, но она не поднимала взора и говорила тихо и кротко.

– Ты, может быть, права, говоря так о Фаустине, – сказал он, когда она замолчала. – Вряд ли Фаустина была счастлива при дворе. Но удивительно то, что она покинула Тиверия в глубокой старости, тогда как всю свою жизнь терпела его нрав.

– Что ты сказал? – воскликнул виноградарь. – Неужели старая Фаустина покинула императора?

– Она ушла из Капреи, – ответил незнакомец, – никого не предупредив ни одним словом. Она ушла такой же бедной, как пришла когда-то с Сабинских гор; она не взяла с собой ничего из своих царских одежд и драгоценностей.

– И император даже не знает, куда она скрылась? – спросила молодая женщина своим нежным голосом.

– Нет. Никто, наверное, не знает, по какой дороге ушла старая Фаустина. Думают, что она ушла в свои родные горы.

– Знает ли император, почему она ушла? – снова спросила молодая женщина.

– Нет, император не знает причину ее ухода. Он не хочет верить, что она ушла, потому что оскорбилась сказанными им в минуту раздражения словами, – что и она служит ему, как другие, ради денег и почестей. Она ведь знает, что он никогда не сомневался в ее искренности и бескорыстии. Тиверий все надеялся, что она добровольно вернется к нему, потому что никто не знает лучше ее, что теперь император совершенно одинок и не имеет ни одного искреннего друга.

– Я не знаю Фаустины, – возразила молодая женщина, – но мне кажется, что я могу сказать тебе истинную причину ее ухода. Фаустина родилась и выросла в этих горах, среди людей со строгими, богобоязненными нравами и обычаями, и ее всегда тянуло к этой скромной, тихой жизни. Но, несомненно, если бы император не оскорбил ее, не обидел, она никогда не покинула бы его. Жестокие необдуманные слова императора заставили ее подумать о себе, о том, что ей уже остается недолго жить, что пора ей позаботиться о себе. Будь я на ее месте, я поступила бы, как она, – ушла в свои родные горы. Я сказала бы себе, что довольно послужила своему господину, посвятив ему свою долгую жизнь. Я захотела бы провести остаток дней вдали от роскоши и царского почета, захотела бы последние годы жизни провести в тишине и покое, дать душе своей насладиться миром и тишиной, мыслями о справедливости и милосердии прежде, чем душа покинет тело и улетит в далекий путь.

Незнакомец внимательно слушал молодую женщину, но взгляд его оставался печальным и суровым:

– Ты забываешь лишь о том, что теперь преследования и казни станут более частыми и жестокими. Теперь нет никого, кто сумел бы успокоить подозрительность Тиверия, отклонить его гнев, оправдать несправедливо оговоренного и осужденного. Подумай только о том, – мрачно глядя в глаза молодой женщины, закончил незнакомец, – что теперь нет на свете ни одного человека, которого бы император не ненавидел, никого, кому бы он доверял, кого бы не презирал!

При этих полных горечи словах незнакомца старуха быстро поднялась как бы навстречу к нему, но молодая женщина спокойно взглянула ему в глаза и сказала твердо:

– Тиверий знает, что Фаустина тотчас вернется к нему, как только он этого пожелает. Но она должна быть уверена в том, что старым глазам ее не придется больше видеть при дворе императора пороки и несправедливость.

При этих словах все четверо вдруг поднялись; муж и жена встали так, как будто хотели защитить старуху.

Незнакомец не произнес больше ни слова; он пристально, долго смотрел на старуху. Взгляд его как будто спрашивал: «Это твое последнее слово?»

Губы старухи дрожали, она была так потрясена, что не могла вымолвить ни слова.

Тогда снова заговорила жена виноградаря.

– Если император действительно любит свою старую служанку, – сказала она, – пусть он даст ей возможность провести остаток дней в тишине и покое.

Незнакомец еще колебался; но вдруг лицо его просветлело и стало приветливым.

– Друзья мои, – сказал он, – что бы ни говорили о Тиверии, у него есть одна способность, которую он развил в себе больше, чем другие люди: уменье покоряться и смиряться, отказываться от своих желаний. Мне остается еще сказать вам только одно: если вдруг случится, что старая Фаустина забредет в вашу хижину, окажите ей гостеприимство и позаботьтесь о ней! Благодарность императора будет глубока по отношению к тому, кто окажет ей помощь.

С этими словами незнакомец закутался в свой плащ и стал удаляться по той же тропинке, по которой пришел.

III

После этого случая ни виноградарь, ни его жена никогда не говорили со старухой об императоре. Между собой они удивлялись, как хватило у нее сил в ее преклонном возрасте бросить богатство и роскошь, к которым она привыкла за долгие годы.

– Может быть, она вскоре опять вернется к Тиверию? – спрашивали они друг друга. – Она искренно любит его до сих пор, это очевидно. Она покинула его только для того, чтобы заставить опомниться, перестать творить злые дела.

– Такой старый человек, как в настоящее время Тиверий, – говорил муж, – не может начать новую жизнь. Неужели ты думаешь, что он может забыть свое величайшее презрение к людям? Кто бы мог научить его их любить, а не ненавидеть? Пока он не научится этому, он не может исцелиться от своей жестокости и подозрительности.

– Ты знаешь, кто бы мог совершить это чудо, – отвечала жена. – Я часто думала, что было бы, если бы встретились они двое. Но пути Божии нам неведомы.

Старуха, казалось, совершенно не жалела о былой жизни; когда же у молодых супругов родился ребенок, она так была довольна, с такой любовью и заботливостью ухаживала за ним, что, казалось, совершенно забыла свои былые невзгоды и огорчения.

Через каждые полгода старуха закутывалась в свой темный ветхий плащ и спускалась по тропинке, ведущей в Рим. Но в городе она не виделась ни с кем, а прямо проходила в Форум и останавливалась у небольшого храма, построенного с одной из сторон прекрасно разукрашенной площади.

Храм этот состоял лишь из необычайно большого жертвенника, устроенного под открытым небом посреди двора, выложенного мраморными плитами. Над жертвенником возвышалась величественная статуя Фортуны, богини счастья, у ног которой стояло мраморное изваяние императора Тиверия. Вокруг двора шли различные постройки – жилища жрецов, сараи для дров, стойла для жертвенных животных.

Странствование старой Фаустины всегда оканчивалось у этого храма, куда приходили те, кто желал помолиться о счастье Тиверия. Когда Фаустина видела, что жертвенник увенчан гирляндами цветов, что жертвенный огонь ярко пылает, что толпы молящихся стремятся сюда, чтобы помолиться за императора, когда Фаустина слышала, что жрецы не переставая поют гимны в честь Тиверия у жертвенника Фортуны, умоляя богиню о благоденствии императора, старуха поворачивала назад и снова уходила в горы.

Так узнавала она, никого не расспрашивая, что Тиверий жив и что у него все благополучно.

Когда старуха в третий раз предприняла свое путешествие, ее поразила большая неожиданность. Когда она подошла к маленькому храму, она нашла его заброшенным и пустым. Огонь не пылал в жертвеннике перед изображением Фортуны, не было ни одного молящегося, два-три высохших венка висели еще по краям жертвенника, – и это было все, что осталось от прежнего его великолепия и красоты. Ни один жрец не заглядывал в храм, и изображение императора было повреждено и забросано грязью.

В ужасе Фаустина обратилась к первому встречному.

– Что это значит? – спросила она. – Разве Тиверий умер? У нас новый правитель?

– Нет, – отвечал тот, – Тиверий еще царствует, но мы перестали за него молиться. Все равно наши молитвы нисколько не помогают, они бесполезны императору и не могут умилостивить богов.

– Друг мой, – сказала Фаустина, – я живу в глуши Сабинских гор, куда не доходят никакие вести. Не будешь ли ты так добр, что расскажешь мне, какое несчастье постигло императора.

– Самое ужасное несчастье, какое существует на свете, – ответил римлянин. – Его поразил недуг, о котором до сих пор еще не слышали в Италии, но который, как говорят, обычен у народов Востока. С тех пор, как эта страшная болезнь поразила императора, его нельзя узнать: лицо его страшно изменилось, голос стал похож на рычание дикого зверя, пальцы и суставы с каждым днем разрушаются. Против этой болезни не помогают никакие средства. Полагают, что он умрет через неделю или две, а если останется жив, его все равно лишат престола, потому что такой больной, изуродованный человек не может управлять страной и народом. Ты понимаешь, что участь его, во всяком случае, решена. Поэтому нет надобности докучать богам молитвами о его благоденствии. Да и не стоит, – с усмешкой добавил он, – Тиверий теперь бессилен и не страшен никому; нельзя от него ждать и милостей. К чему же мы будем утруждать себя молитвами?

Он поклонился и ушел, а старуха долго еще стояла на одном месте, как в столбняке.

Первый раз за всю жизнь она почувствовала, что силы и мужество покидают ее, и сразу сгорбилась и постарела под тяжестью лет. Она стояла, не находя сил идти, голова ее тряслась, руки и ноги дрожали. Она едва могла двигаться шаг за шагом, с трудом волоча ноги и простирая вперед руки, как слепая, ища и не видя поддержки.

Но через некоторое время ей все же удалось справиться с собой и преодолеть свое горе и бессилие. Она выпрямилась и невероятным усилием воли заставила себя идти вперед твердыми шагами, не обращая на себя внимания толпы.

IV

Прошла неделя. Старая Фаустина медленно поднималась в жаркий, знойный день по отвесным скалам острова Капреи. От жары и далекого пути силы старухи опять стали ослабевать и падать, она с трудом преодолевала усталость. Утомление ее все росло по мере того, как она поднималась все выше по уступам скал, ведущим к дворцу Тиверия.

Тяжелое чувство бессилия увеличилось еще больше, когда Фаустина заметила, как все изменилось в этой местности с тех пор, как она ушла отсюда. Раньше, бывало, толпы народа спешили вверх и вниз по ступеням лестницы. Тут были и сенаторы, которых несли в пышных носилках великаны-рабы; и посланные гонцы из далеких провинций, сопровождаемые многочисленной свитой; и желающие получить место, и знатные мужи, приглашенные императором на торжества, и ученые, и поэты, и много-много других.

Теперь вся лестница была пуста и безлюдна, как и прилегающие к ней проходы. Серо-зеленые ящерицы были единственными живыми существами, которых Фаустина встретила на своем пути.

Старуха была поражена, как быстро все пришло в запустение. Болезнь императора длилась едва ли больше двух месяцев, а между мраморными ступенями лестницы уже успела прорасти сорная трава. Благородные редкостные растения в великолепных вазах успели высохнуть, и неизвестные разрушители, которых никто не счел нужным остановить, разбили в нескольких местах великолепную балюстраду.

Но самое удручающее впечатление на старуху производило полное безлюдье. Если даже посторонним было запрещено являться на остров к больному императору, куда же могли исчезнуть толпы рабов, воинов, танцовщиц, музыкантов, всевозможных слуг и прислужниц, дворцовой стражи, садовников и рабочих, которыми был всегда полон дворец императора?

Лишь когда Фаустина поднялась на самую верхнюю площадку, она увидела двух старых рабов, которые сидели на ступеньках лестницы перед входом во дворец. Когда Фаустина подошла к ним совсем близко, они встали и преклонились перед ней.

– Привет тебе, Фаустина, – сказал один из них. – Боги посылают тебя помочь нашему несчастью!

– Что же случилось, Милий? – спросила Фаустина. – Почему везде такое запустение? Мне сказали, что император тут?

– Император прогнал всех рабов, ответил раб. – Он подозревает, что кто-нибудь из нас поднес ему отравленного вина, которое и вызвало болезнь. Он хотел удалить и нас с Титом, но мы не послушались его и остались. Ведь ты знаешь, что мы еще служили его матери, а потом всю жизнь служили ему.

– Я спрашиваю не только о рабах, – возразила Фаустина. – Где сенаторы и полководцы? Где приближенные императора, его советники, где, наконец, все искатели счастья и успеха?

– Император не хочет, чтобы его видели чужие, – ответил раб. – Сенатор Люций и начальник телохранителей Макрон приезжают сюда ежедневно и получают все распоряжения от императора. Никто другой не смеет приблизиться к нему.

Фаустина поднялась по лестнице, ведущей в покои дворца. Раб сопровождал ее. В то время, как они шли, старуха спросила его:

– Что говорят врачи о болезни императора?

– Никто из них не умеет лечить этот недуг. Они даже не знают, насколько быстро эта болезнь убивает человека, долго ли еще продлятся страдания Тиверия. Но я могу тебе сказать, Фаустина, с уверенностью: император непременно умрет от истощения сил, если и дальше не будет принимать никакой пищи из страха, что она отравлена. Я хорошо знаю, что не только больной, но и здоровый человек не вынес бы столько времени без сна: он боится, что его убьют во время сна. И не смыкает очей ни ночью, ни днем. Если он по-прежнему относится к тебе с полным доверием, может быть, тебе удастся убедить его есть и спать. Это продлило бы его жизнь на много дней и подкрепило бы его силы.

Раб провел Фаустину через многочисленные залы и переходы и остановился, наконец, перед террасой, на которой обычно бывал Тиверий; отсюда открывался великолепный вид на лазурное море и величественный Везувий.

Когда Фаустина вступила на террасу, она увидела страшное существо с опухшим лицом, мало похожее на образ человека. Руки и ноги его были закутаны бинтами, но из-под них виднелись изъеденные болезнью пальцы. На нем была грязная, запыленная одежда; очевидно, человек этот не мог ходить и пробирался ползком по земле. Весь вид этого несчастного внушал ужас и отвращение. Он лежал с закрытыми глазами на противоположном конце террасы и не заметил приближения Фаустины.

– Как мог такой больной человек попасть на террасу императорского дворца? – шепотом спросила Фаустина своего спутника. – Надо его поскорее убрать отсюда, Милий.

Но едва успела она это сказать, как увидела, что раб простерся на землю перед лежащим жалким существом и промолвил:

– Император Тиверий! Наконец-то я могу порадовать тебя доброй вестью!

В то же мгновение раб обернулся к Фаустине – и замер от изумления: перед ним была не гордая женщина, подобная знатным римским матронам, какую он только что видел входящей во дворец, не величественная старуха, возраст и осанка которой придавали ей вид сивиллы; в это мгновение он увидел бессильную, сраженную летами и горем, сгорбленную, жалкую старушку, скорбную, слабую мать с дрожащими, трепетными руками.

Хотя Фаустине и передавали, что Тиверий сильно изменился за время страшной болезни, она ни минуты не переставала представлять себе его таким, каким видела императора в последний раз – сильным и крепким. К тому же, кто-то сказал ей, что эта болезнь постепенно в течение нескольких лет мало-помалу разрушает тело больного; тут же болезнь развилась с такой поразительной быстротой и силой, что в несколько месяцев император стал совершенно неузнаваем.

Фаустина склонилась над больным. Она не могла еще вымолвить ни слова, не овладев своим страшным волнением и горем; она стояла возле него и тихо плакала.

– Ты наконец пришла, – промолвил Тиверий, не открывая глаз. – Я лежал здесь, и мне послышалось, что Фаустина подошла ко мне и плачет надо мной. Я боюсь открыть глаза, чтобы не рассеять моего сладостного сна. Неужели это только сон?

Старуха села возле больного. Она бережно приподняла голову императора и положила к себе на колени.

Тиверий лежал совершенно спокойно и даже не открыл глаз. Ощущение сладостной тишины и покоя начало овладевать им и через несколько мгновений Тиверий погрузился в крепкий сон.

V

Через несколько недель один из рабов императора пробирался по тропинке Сабинских гор к одинокой хижине.

Наступал вечер, и виноградарь с женой стояли на пороге своего домика и любовались заходящим солнцем, последние лучи которого причудливо освещали вершины окрестных гор.

Раб повернул с тропинки и подошел к самой хижине виноградаря. Он поклонился хозяину, вынул из-за пояса тяжелый кошель и передал его мужу.

– Это шлет тебе Фаустина, та старая женщина, которой ты оказал милосердие и дал приют. Она велела сказать тебе, чтобы на эти деньги ты купил себе в собственность виноградную гору и построил дом не так высоко, как эта хижина, соседями которой являются только горные орлы.

– Значит, старая Фаустина еще жива? – спросил виноградарь. – Мы искали ее повсюду: в пропастях и расщелинах скал. Мы не знали, что и думать, когда она вдруг исчезла. Я решил, что она, наверное, погибла среди этих горных ущелий.

– Но ты помнишь, – заметила жена, – что я ни за что не хотела верить этому, я не допускала мысли, что Фаустина мертва. Разве я тебе не говорила, что она, наверное, вернулась к императору?

– Да, – согласился муж, – ты действительно так говорила, и я от души рад, что ты оказалась права, и не только тому, что Фаустина стала теперь снова богата, – я рад и за бедного Тиверия.

Раб хотел тотчас отправиться в обратный путь, чтобы спуститься с гор, пока не стемнело, но супруги удержали его.

– Останься у нас переночевать, – говорили они. – Мы не можем отпустить тебя, пока ты не расскажешь нам, что случилось за это время с Фаустиной. Почему она снова вернулась к императору? Как произошла их встреча? Счастливы ли они оба теперь, что снова вместе?

Раб исполнил их желание и просьбу. Он вошел с ними в хижину, и при свете зари рассказал о болезни императора и о возвращении Фаустины.

Когда раб кончил свой рассказ и взглянул на супругов, он был поражен их видом: оба они сидели с низко опущенными головами, поглощенные какой-то великой думой, словно боялись отвлечь внимание от того, что происходило в их душах; лица обоих были сосредоточенны и серьезны.

Наконец муж поднял голову и спросил жену:

– Не кажется ли тебе, что тут указание Божие?

– Да, – согласилась жена. – Я чувствую, что для этого помог нам Господь переплыть через море и поселиться в этой чужой стране. Для того же угодно Ему было привести к дверям нашей хижины эту старую женщину.

Когда женщина кончила говорить, виноградарь обратился к рабу.

– Друг, – сказал он, – ты снесешь Фаустине послание от меня: скажи ей слово в слово то, что я сейчас тебе передам: «Тебе говорит твой друг, виноградарь из Сабинских гор! Ты видела мою жену. Разве она не показалась тебе молодой, прекрасной, здоровой, цветущей силами женщиной? Знай же, что не так давно она была больна той же страшной болезнью, которой страдает теперь император Тиверий».

При этих словах раб не мог удержаться от восклицания изумления, но виноградарь продолжал все с большим воодушевлением:

– Если Фаустина усомнится в истине моих слов, скажи ей, что и я, и жена моя родом из Азии, из Палестины. Там, на Востоке, болезнь эту зовут проказой и она сильно распространена, потому что чрезвычайно прилипчива. Там даже есть закон, запрещающий прокаженным жить в селениях и городах; им повелено удаляться в пустынные места, подальше от людей, и они живут в пещерах, гробницах, горах. Скажи Фаустине, что жена моя родилась от прокаженных родителей, в горной пещере; она была здорова, пока была ребенком, но когда превратилась во взрослую девушку, болезнь поразила и изуродовала ее.

Раб внимательно слушал виноградаря; но тут он недоверчиво покачал головой и заметил:

– Как ты хочешь, чтобы Фаустина поверила тебе, ведь она сама видела твою жену, видела, что она цветет здоровьем и красотой. Ведь Фаустина знает, что болезнь эта неизлечима.

Но виноградарь продолжал:

– Лучше было бы, если бы Фаустина просто поверила моим словам, без доказательств, но у нас есть свидетели. Пусть пошлют гонца в Палестину, – в Назарете Галилейском каждый подтвердит мои слова.

– Может быть, твою жену чудесно исцелил какой-нибудь неизвестный нам бог? – спросил раб.

– Да, – ответил виноградарь, – ты угадал. Однажды распространилась весть среди прокаженных, скрывающихся в пустынях, что Великий Пророк явился в Галилее. «Идите к Нему, – говорили прокаженным, – Он родом из Назарета. Он всесилен и исполнен Духа Господня, Он творит чудеса и может исцелить каждого из вас, если только возложит руку Свою на чело больного». Но больные оставались глухи к этим словам, они не поверили им и оставались в своих уединенных мрачных пещерах. «Мы отверженные Богом и людьми, – говорили они, – нас никто не может исцелить. Бывали великие пророки и раньше в Иудее, но ни один из них никогда не исцелил ни одного прокаженного; никто не может спасти нас от нашего несчастья».

Только одна поверила возможности исцелиться – молодая девушка. Она ушла от больных проказой и направилась по дороге к Назарету, где часто проходил Великий Пророк. Она не вошла в город, но несколько дней караулила Его. Наконец однажды она увидела идущего по дороге человека высокого роста, с вьющимися темными волосами. Глаза Его сияли, как звезды, и притягивали к себе. Но девушка еще издали закричала Ему:

– Не подходи! Не прикасайся ко мне! Я больна проказой! Лишь скажи мне, где мне увидеть Пророка из Назарета?

Но человек шел прямо к ней, как будто не слышал ее предостережений, – и, подойдя к ней вплотную, спросил:

– Зачем ищешь ты Пророка из Назарета?

– Он возложит руку на чело мое и исцелит меня, – не колеблясь, ответила больная.

Тогда человек тот возложил руку ей на чело.

– Зачем ты это делаешь? – спросила девушка, – разве ты Пророк?

Он улыбнулся и сказал ей:

– Иди теперь в город, что виднеется там на склоне горы, и покажись священникам.

Он пошел дальше, а девушка подумала: «Этот человек пошутил надо мной. Видя, что я хочу исцеления. От него я не узнаю того, что мне надо».

И она пошла по дороге.

Через некоторое время встретила она охотника, который ехал на коне по направлению к горам. Когда он был так близко, что мог услышать ее, девушка закричала:

– Не приближайся ко мне! Я больна проказой! Но скажи мне, где мне найти Пророка из Назарета?

– Зачем ты ищешь Его? – спросил охотник.

– Я хочу, чтобы Он возложил свою руку мне на чело, и я исцелюсь, – сказала девушка.

Человек подъезжал к ней все ближе.

– Разве ты больна? – спросил он. – Ты совершенно не нуждаешься в помощи врача!

– Ты не видишь, – с удивлением спросила девушка, – что я больна проказой? Я родилась от прокаженных в скалистой пещере.

Но охотник ни на минуту не сдержал лошади и приближался к девушке, потому что она была прекрасна и свежа, как только что распустившийся цветок, и на ней не было никаких следов от болезни.

– Ты самая красивая девушка, какую я когда-либо встречал в Иудее! – воскликнул незнакомец, подъезжая все ближе.

– Не шути и ты надо мной, – горько заметила девушка, – я знаю, что черты моего лица обезображены болезнью, а голос мой груб и неприятен, как лай диких псов.

Но охотник заглянул ей прямо в глаза и произнес:

– Твой голос так же чист и звонок, как весенний ручей, когда он мчится через горные камни, а кожа лица твоего гладка и нежна, как драгоценнейший мягкий шелк.

Всадник подъехал теперь так близко, что девушка могла видеть свое отражение, как в зеркале, в блестящих украшениях сбруи его лошади.

– Посмотрись в эти зеркальца, – сказал он.

Она подошла и взглянула в блестящий кружок, – и увидела отражение прелестного, нежного, как крылышко бабочки, лица.

– Чье это отражение? – спросила она удивленно. – Это не мое лицо!

– Это ты сама, – ответил всадник.

– Но разве мой голос не глух и отвратителен, не напоминает гром повозки, нагруженной камнями?

– Нет, он прекрасен и приятен, как звуки сладкозвучной арфы, – ответил охотник.

– Знаешь ли ты человека, который сейчас скроется за теми двумя дальними дубами? – спросила тогда девушка, указывая на дорогу, убегающую вдаль.

– Это Тот, о Ком ты только что спрашивала: Пророк из Назарета!

Тогда девушка всплеснула от изумления руками и глаза ее наполнились слезами:

– О, святой Человек! – воскликнула она. – Носитель правды и силы Божией, Ты исцелил меня!

Охотник посадил девушку на лошадь и повез ее в город, расположенный по склону горы; тут направился он с ней прямо к священникам и старейшинам и рассказал все, что случилось с девушкой, и как он нашел ее. Старейшины внимательно обо всем расспрашивали его, но, когда услышали, что девушка родилась от прокаженных родителей в дикой пустыне, они не захотели верить, что она исцелилась.

– Иди, откуда пришла, – сказали они девушке. – Раз ты родилась от прокаженных и сама была больна, ты не можешь теперь быть здоровой и не имеешь права являться в город, где можешь заразить всех нас!

– Я знаю, что здорова теперь, – возразила девушка. – Пророк из Назарета возложил руку свою на мое чело и исцелил меня!

Когда старейшины и первосвященники услышали эти слова, они в гневе закричали:

– Кто Он, что может исцелять прокаженных? От века не было примера, чтобы кто-нибудь исцелил от проказы! Возвращайся к своим и не смей являться сюда, чтобы и мы все не погибли от этой страшной болезни!

Они ни за что не хотели удостоверить, что девушка теперь здорова, и не разрешали ей оставаться в городе. Они объявили, что всякий, кто приютит ее, будет считаться тоже больным проказой и будет изгнан из города.

Когда девушка услышала этот безжалостный приговор, она не знала, что ей делать.

– Мне надо возвращаться к прокаженным, – с тоской говорила она всаднику, привезшему ее в город, – мне нет места среди здоровых.

Но тот снова посадил ее на лошадь и сказал:

– Нет, ты не вернешься больше к ним, раз ты здорова; мы вместе переплывем море и поселимся в чужой стране, где нет таких жестоких законов.

И они…

Но когда виноградарь дошел до этого места своего рассказа, раб перебил его:

– Тебе нечего рассказывать мне дальше, – сказал он. – Вставай скорее и проводи меня через горы; ведь ты, вероятно, хорошо изучил тут каждую тропинку и не побоишься идти ночью. Я должен спешить назад. Нельзя терять ни часу, необходимо, чтобы император и Фаустина как можно скорее услышали этот удивительный рассказ.

Когда виноградарь, проводив раба, вернулся в свою хижину, жена его еще не спала.

– Я не могу заснуть, – сказала она, – я все время думала о той встрече, которая должна произойти – великого Милосердия и страшной жестокости; Того, Кто любит всех людей, и того, кто их ненавидит и презирает. Эта встреча может перевернуть весь мир…

VI

Старая Фаустина странствовала по далекой Палестине, она ехала по большой Иерусалимской дороге.

Она не захотела, чтобы кто-либо иной, кроме нее, был послан в Палестину, чтобы разыскать там Пророка из Назарета и привести Его к больному императору.

«Мы не можем прельстить этого человека, – думала Фаустина, – ни дарами, ни почестями. Только узнав о страшных страданиях и ужасном положении императора, из милосердия и сострадания может Он согласиться прийти на помощь больному. Кто же сумеет лучше меня, которой страдания Тиверия так же близки и тяжелы, как будто хвораю я сама, рассказать Ему о несчастье, постигшем Тиверия. Я сумею тронуть Его сердце и умолить о помощи».

Надежда спасти Тиверия от страшного недуга и смерти придавала силы старой женщине. Без особого утомления совершила она продолжительное морское плавание в Яффу, откуда она направилась в Иерусалим, и даже отказалась воспользоваться носилками, а ехала для большей скорости на коне. Казалось, она так же легко переносит утомительный, длинный путь, как и благородные римляне, воины и рабы, которые составляли ее многочисленную свиту.

Путешествие от Яффы к Иерусалиму наполнило великой радостью и надеждой сердце старой женщины. Была весна, и долина Сарона, по которой лежал их путь в первый день, была одним сплошным ковром из цветов. И на другой день, когда им пришлось ехать уже через горы Иудеи, они по-прежнему были окружены цветами. Все многочисленные склоны гор и холмов, между которыми все время извивалась дорога, были засажены фруктовыми деревьями, которые теперь были в полном цвету. Когда путешественники уставали любоваться бледно-розовыми цветами абрикосовых и персиковых деревьев, взоры их отдыхали на зелени молодой листвы виноградных лоз, которая развертывалась с такой быстротой, что, казалось, росла на глазах.

Но не только цветы и весенняя молодая листва составляли прелесть этого путешествия. Самую большую красоту и очарование придавали ему многочисленные толпы народа, которые в это утро наполняли широкую Иерусалимскую дорогу. Со всех боковых дорог и тропинок стекались люди из самых отдаленных, пустынных уголков долины на большую дорогу. Одинокие путники соединялись на ней с общим потоком людей и все вместе, охваченные благоговейной радостью, шли дальше, к городу. Были и целые многочисленные семьи, стремившиеся в Иерусалим. Даже престарелые отцы и деды не остались дома. Они гордо восседали на спинах верблюдов, качаясь, как в люльке, и с высоты любовались своим многочисленным потомством, окружавшим их. Некоторые семьи были так велики, что представляли из себя как бы небольшие отряды. Одну старую женщину, которая была слишком слаба, чтобы идти, сыновья несли на руках, и надо было видеть, как горделиво окидывала она радостным взором идущих мимо людей.

Это утро было так радостно и оживленно, что могло бы пробудить бодрость и разогнать тоску у самого угрюмого человека. Правда, небо не сверкало ослепительной лазурью, а было подернуто легкой бело-серой дымкой облаков, но никому из путников даже в голову не приходило жаловаться на то, что солнце закрыто вуалью и лучи его не так палящи и жгучи. Зато благодаря облачности аромат цветущих деревьев и запах молодой свежей листвы виноградников улетучивались не так быстро, а, наоборот, медленно разливались по всей долине и наполняли воздух тонким благоуханием.

И весь этот удивительный день, тишиной, ароматом и бледным светом похожий на светлую благоухающую ночь, невольно овладевал сердцами всех, и люди шли, охваченные его обаянием; путники подвигались вперед, напевая тихие священные гимны; некоторые играли на старинных несложных инструментах, звуки которых напоминали стрекотание кузнечика или писк комара.

Когда старая Фаустина проезжала в это утро среди толп торжественно-радостного народа, она невольно поддалась общему настроению. Она ударила своего коня и быстро понеслась вперед; при этом она говорила мчавшемуся рядом с ней молодому римлянину из ее свиты:

– Сегодня ночью я видела во сне Тиверия; он просил меня не прерывать путешествия и именно сегодня быть в Иерусалиме. Теперь я понимаю этот сон: боги указали мне, что мне необходимо спешить, чтобы я не пропустила такого прекрасного для путешествия дня.

В это время они как раз достигли вершины горного хребта, и Фаустина невольно придержала коня. Внизу расстилалась глубокая котловина, окруженная величественными вершинами гор, и из темной глубины этого горного углубления подымался высокий мощный скалистый холм, на вершине которого стоял Иерусалим.

Но тесный горный городок, как короной, венчавший своими зубчатыми стенами и башнями вершину холма, в это утро казался в тысячу раз обширнее: все соседние склоны и высоты были сплошь усеяны разноцветными пестрыми шатрами и кишели людьми.

Фаустина поняла, что, вероятно, все обитатели страны пришли в Иерусалим на какой-нибудь великий праздник или торжество. Более дальние жители уже пришли и раскинули свои палатки в окрестностях Иерусалима; те, кто жил ближе, еще только шли. Толпы народа стекались к городу со всех сторон, подобно непрерывным потокам. Люди были в белых одеждах, отовсюду слышались радостные клики, ликующее пение и звуки музыки.

Фаустина долго любовалась этим прекрасным зрелищем города и пестрых шатров, и сказала своему спутнику:

– Мне кажется, Сульпиций, что весь народ иудейский сейчас под стенами Иерусалима.

– Это действительно так, – ответил римлянин, которого Тиверий нарочно дал в провожатые Фаустине, потому что Сульпиций несколько лет провел в Иудее и знал страну, – сейчас у иудеев большой весенний праздник, и люди со всех концов страны стекаются на этот праздник в Иерусалим.

Фаустина задумалась немного, потом продолжала:

– Я рада, что мы именно в праздник попадаем в Иерусалим. Я вижу в этом особую милость и благосклонность к нам богов, которые, очевидно, сочувствуют нашему путешествию. Подумай, ведь если весь народ идет на этот праздник в Иерусалим, Тот, Кого мы ищем, Пророк из Назарета, должен тоже непременно сейчас там быть, чтобы принять участие в празднике, и мы без труда найдем Его.

– Я вполне разделяю твое мнение, Фаустина, – согласился римлянин. – Пророк, несомненно, сейчас должен быть в Иерусалиме. Это поистине большая милость богов, потому что, как ты ни сильна и бодра, все же ты должна быть довольна, что тебе не придется совершить, разыскивая Пророка, тяжелый, утомительный путь по горам в глубь Галилеи.

Римлянин нагнал двух путников и, подвигаясь вместе с ними, спросил их, будет ли на празднике в Иерусалиме Пророк из Назарета.

– Мы видели Его каждый год в это время в Иерусалиме, – ответили те. – Наверное, Он и нынче пришел туда, потому что Он благочестивый и праведный человек.

Одна женщина протянула руку и, указывая на одну из возвышенностей к востоку от города, сказала Сульпицию:

– Видишь ли ты этот горный склон, весь поросший оливковыми деревьями? На этом склоне обычно строят свои палатки галилеяне, там ты узнаешь все, что тебя интересует о Пророке из Назарета.

Путники спустились в это время в долину и, проехав небольшое расстояние, стали подниматься по горе Сион, чтобы достигнуть древнего города на вершине ее.

Дорога круто шла вверх и была огорожена невысокими каменными стенами, на которых теперь лежало множество нищих, больных и убогих, которые просили милостыню у мимо проходящих путников. В то время, как Фаустина со своими спутниками подымалась на гору, к ней подошла женщина, указывавшая Сульпицию шатры галилеян, и сказала:

– Посмотри в эту сторону, видишь ты нищего на стене? Это – галилеянин, и я припоминаю, что видела его среди учеников Пророка из Назарета. Он, наверное, знает, где Учитель, и может дать тебе те сведения, которые тебе нужны.

В сопровождении Сульпиция Фаустина подъехала к тому нищему, на которого указала ей женщина. Это был старик с всклокоченной длинной седой бородой. Лицо его было бронзовым от жары и знойного солнца, руки его загрубели в работе. Он сидел, погруженный в свои мысли, и, казалось, не видел ничего, что происходило вокруг него. Он ни разу не протянул руки за подаянием.

Старик не сразу расслышал слова Сульпиция, и тому пришлось дважды повторить их, чтобы привлечь внимание нищего.

– Друг мой, – говорил Сульпиций, – мне сказали, что ты галилеянин. Скажи, где я могу найти Пророка из Назарета?

Старик вдруг весь скорчился и боязливо стал оглядываться по сторонам. Когда он понял наконец, что от него хотят, он пришел в сильный гнев и ответил с досадой:

– Что тебе от меня надо? Почему ты меня спрашиваешь о Нем? Я ничего о Нем не слышал и не знаю. Я не из Галилеи.

Но иудейская женщина вмешалась тут в разговор.

– Я же видела тебя с Ним, – сказала она. – Чего ты боишься? Скажи лучше этой знатной госпоже, которую прислал сюда сам император, где найти Пророка?

Но при этих словах ученик стал еще тревожнее и суровее.

– Сегодня, кажется, все люди помешались! – со злобой ответил он. – Какой-то злой дух обуял. Я совершенно не понимаю, почему один за другим каждый спрашивает меня об этом человеке. Почему никто не хочет мне верить, что я ничего не знаю о Нем, не знаю Пророка из Назарета? Я совсем не из Его страны, я даже никогда Его не видал.

Его слова привлекли внимание окружающих; двое нищих, сидевших тут же на стене, стали с ним спорить, говоря:

– Ты говоришь неправду, ты был Его учеником. Мы все видели, как ты с Ним пришел из Галилеи.

Но старый нищий воздел руки к небу и воскликнул с крайним раздражением:

– Из-за этого человека я не мог сегодня спокойно оставаться в Иерусалиме! И вот теперь, даже за вратами города, среди нищих и убогих, меня не хотят все-таки оставить в покое и пристают с расспросами. Почему вы не хотите мне верить, что я действительно никогда не видел Его?

– Это – безумный, – сказала Фаустина своему спутнику. – От него мы ничего не узнаем. Едем дальше.

Они двинулись дальше вверх по крутой дороге. Фаустина была на расстоянии нескольких шагов от городских ворот, как вдруг женщина, которая дважды хотела помочь ей в розысках Пророка, окликнула ее и схватила лошадь за узду: у самых ног лошади в дорожной пыли лежал человек. Только чудом можно было объяснить то, как этот человек, во весь рост распростертый по самой середине узкой дороги, где движение было непрерывно и особенно оживленно в это утро, еще не был смят и раздавлен ногами животных и толпы людей.

Человек лежал на спине и смотрел вверх мутными, остановившимися от ужаса глазами. Он не шевелился даже тогда, когда верблюд ступал своей огромной ногой вплотную возле него. Он был одет, как нищий, и весь покрыт пылью и землей; на нем столько было песку, что, казалось, он нарочно хотел скрыться, закопаться в него, чтобы легче быть раздавленным.

– Что это за человек? – спросила Фаустина. – Почему лежит он тут в таком ужасном виде?

В то же мгновение лежащий в пыли человек стал взывать к проходящим:

– Во имя милосердия, братья и сестры! Направьте лошадей ваших и вьючных животных как раз на меня! Не объезжайте стороной! Раздавите меня! Я предал кровь неповинного!

Сульпиций взял за узду лошадь Фаустины, отвел в сторону и сказал:

– Это – кающийся грешник, он хочет искупить свой грех. В этой стране много своеобразных обычаев, ты немало увидишь их, но сейчас нам не стоит терять времени, поедем скорее дальше.

Они снова готовы были двинуться в путь, но Фаустину удерживали отчаянные вопли и стоны кающегося грешника.

– Добрые люди! – молил несчастный. – Сжальтесь надо мной! Раздавите мое сердце, пусть верблюд разрушит кости мои, пусть осел вонзит копыто в мои глаза!

Фаустина не могла решиться проехать мимо этого несчастного, даже не попробовав оказать ему помощь. Она все еще удерживала коня и была совсем близко от кающегося, когда к ней снова подошла иудейская женщина, с которой Фаустина уже несколько раз говорила в это утро.

– Этот человек тоже ученик Пророка из Назарета, которого ты ищешь, – сказала она Фаустине. – Хочешь, я спрошу его, где Учитель?

Фаустина кивнула головой в знак согласия, и женщина наклонилась к лежавшему.

– Что сделали вы, галилеяне, со своим Учителем? – спросила она. – Сегодня я вижу вас рассеянными, одинокими на большой дороге и нигде не вижу Того, Кто учил и объединял вас. Где Он?

Едва женщина окончила свой вопрос, несчастный грешник быстро вскочил на колени: весь вид несчастного выражал одно ужасное отчаяние.

– Какой злой дух научил тебя обратиться ко мне с этим вопросом? – глухим, сдавленным от волнения голосом спросил он. – Ты видишь: я зарылся в пыль и умоляю прохожих сжалиться надо мной, превратить меня в прах. Неужели ты не видишь моих мук и отчаяния и решаешься терзать меня вопросом о том, что я с Ним сделал?

– Я не могу понять, о чем ты говоришь и за что упрекаешь, – ответила женщина. – Я хотела лишь узнать, где твой Учитель?

Едва успела женщина повторить свой вопрос, несчастный грешник вскочил на ноги и заткнул пальцами уши.

– Горе тебе, бессердечная, за то, что ты не даешь мне умереть в мире! – закричал он.

Женщина не успела произнести ни слова, с воплем и стоном бросился он сквозь толпу, образовавшуюся перед узкими воротами города; изорванная темная одежда развевалась на нем вокруг запыленного, смуглого тела, как крылья мрачной зловещей птицы; в диком ужасе, потрясая высоко поднятыми руками, несчастный расталкивал толпу и вскоре скрылся из виду.

– Можно подумать, что мы попали в страну безумных, – промолвила Фаустина, задумчиво глядя вслед убегавшему.

Смутная тревога закрадывалась в сердце старой женщины. Две встречи с учениками Пророка, Которого она искала, не предвещали ничего доброго. Оба ученика произвели на Фаустину тяжелое, безотрадное впечатление безрассудных, злобных и жалких людей, и старуха стала бояться, что не найдет у Пророка того, на что надеялась, чего так страстно искала, – помощи для больного императора.

Иудейская женщина, шедшая возле коня Фаустины, также казалась опечаленной и сказала:

– Госпожа, не медли с розысками Того, Кого ищешь. Боюсь, что с Ним случилось несчастье. Ты видишь, как взволнованы и расстроены Его ученики, какой ужас овладевает ими, когда упоминают имя Учителя.

Наконец Фаустина въехала со своей свитой через сводчатые ворота в Иерусалим и очутилась в узкой, темной улице, кишевшей народом. Казалось, невозможно двигаться вперед, толпа была густа, как стена. То и дело кони совершенно останавливались, и рабы, и воины напрасно старались проложить дорогу сквозь густую толпу. Люди едва подвигались вперед одним сплошным потоком, которому не было видно конца.

– Улицы Рима мне кажутся более светлыми, тихими и приветливыми, – заметила Фаустина, – посмотри, как тут мрачно кругом!

Опытным взором Сульпиций вскоре заметил, что ехать дальше нет никакой возможности.

– Знаешь, Фаустина, – сказал он, – в такой сплошной толпе было бы гораздо легче и быстрее двигаться пешком. Если ты не слишком утомлена, я предложил бы тебе сойти с коня, пешком мы довольно быстро доберемся до дворца наместника, хотя до него еще далеко. Если же останемся на конях, нам не доехать до него раньше ночи.

Фаустина тотчас согласилась с мнением Сульпиция; она и все сошли с коней, передали их рабам, а сами пошли дальше пешком, увлекаемые живым потоком толпы.

Идти действительно было легче, и путники подвигались теперь гораздо быстрее. Вскоре они достигли большой площади в центре города, откуда шла более узкая улица к дворцу правителя.

– Посмотри, Фаустина, – указал Сульпиций, – нам надо попасть в эту улицу, там толпа не должна быть так густа, и мы быстро доберемся до дворца.

Но Сульпиций ошибся. Как раз из этой улицы двигалась навстречу им густая, огромная толпа: от дворца правителя Иудеи вели осужденного на смерть, которого должны были распять на кресте на лобном месте.

Впереди шла целая толпа праздных зевак, любителей всяких необычных, хотя бы и жестоких зрелищ. Они с оживлением и интересом говорили о предстоящей казни, громче кричали, размахивали руками и смеялись жестоким смехом.

За ними шли старцы и старейшины города, знатные граждане в длинных ярких одеждах; далее шла целая толпа плачущих женщин; многие из них в избытке горя громко рыдали, слезы потоками струились по их лицам, но, охваченные невыразимым отчаянием и тоской, женщины не замечали их, не вытирали мокрых от слез лиц. Множество нищих и убогих смешалось с толпой женщин; все они были также охвачены искренней, глубокой печалью и повторяли с тоской:

– Боже правый! Господь великий! Спаси Его! Сошли ангела своего! Спаси Его от гибели! Не оставь в столь страшную минуту! Помоги Ему!

Вслед за нищими и убогими ехало верхом на конях несколько римских воинов. Они не давали толпе приближаться к осужденному и зорко следили, чтобы толпа не вздумала освобождать Его.

Наконец несколько воинов-палачей повели осужденного. Они взвалили на Него огромный, тяжелый деревянный крест, и человек изнемогал под непосильной ношей, которая придавила Его к самой земле. Голова осужденного так низко склонилась, что невозможно было разглядеть Его лица.

Фаустина стояла со своими людьми на углу площади и боковой улицы и видела всех, сопровождавших осужденного на позорную смерть. С удивлением заметила она, что человек, которого вели на казнь, был одет в багряницу, а на голове Его был терновый венок.

– Кто этот человек? – спросила Фаустина. Один из стоявших тут же людей ответил:

– Он хотел быть царем Иудейским!

– Смерть принесет Ему меньше страданий, чем та участь, к которой Он стремился, – задумчиво сказала Фаустина.

Силы осужденного слабели; Он едва подвигался вперед под страшной тяжестью креста. Воины всячески подгоняли Его, но несчастный страдалец едва передвигал ноги. Тогда они обвязали тело Его веревкой и стали тянуть вперед; но в это мгновение человек упал на землю и крест придавил Его.

Великий ропот и волнение охватили толпу. Всадникам стоило немалого труда удержать народ, воины мечами преграждали дорогу женщинам, которые с плачем бросились на помощь обессилевшему страдальцу. Напрасно воины старались пинками и ударами заставить осужденного подняться: крест плотно прижал Его своей тяжестью и человек был не в силах подняться. Они схватили крест и старались приподнять его, чтобы дать человеку снова встать.

Он поднял голову, и старая Фаустина увидела Его лицо. На лице Его были рубцы и шрамы от побоев, на лбу холодный пот смешался с алыми каплями крови, выступившей из-под шипов тернового венца. Влажные от пота и крови, спутанные волосы облепляли лицо. Крепко сжатые бледные губы дрожали, но ни один звук, ни один вопль страдания не вырывался из них. Глаза были полны слез, но ни одна слеза не выкатилась из них, и взгляд потухал под тяжестью перенесенных недавно страданий.

Но за скорбным, полным предсмертной муки лицом Фаустине представился ясный, кроткий облик этого человека, полный величественной красоты и покоя, с ясным светлым взором и ласковой нежной улыбкой. Сердце старухи исполнилось вдруг невыразимой тоски, скорби и жалости к незнакомому, осужденному на крестную смерть человеку, ей сразу стали близки Его страдания и унижения, которым Его подвергали.

– Бедный, несчастный страдалец, что сделали с Тобой люди? – с глазами, полными слез, воскликнула Фаустина и сделала шаг навстречу Ему. В эту минуту старая Фаустина забыла свои скорби и печали и была полна сострадания и жалости к человеку, которого вели на распятие. Ей казалось, что сердце разорвется от тоски и жалости, она готова была вместе с другими женщинами броситься к Нему на помощь.

Он заметил, что Фаустина идет к Нему, и придвинулся к ней. Казалось, Он искал в ней защиту от людей, которые мучили и терзали Его. Он обнял колени старухи и, как дитя, прижался к ней доверчиво и трепетно.

Старая Фаустина склонилась над Ним; слезы неудержимо струились по ее морщинистому лицу, и в то же время великая радость охватила ее сердце, она испытывала невыразимый восторг оттого, что Он приблизился и прикоснулся к ней. Одной рукой она обняла Его шею, другой – откинула волосы со скорбного чела и с материнской нежностью и лаской заботливо отерла белым тонким платком капли пота и крови с Его нежного, прекрасного лица.

В это время воины подняли крест и заторопились снова двинуться в путь. Они грубо стали толкать осужденного, снова взвалили крест на Его слабые плечи. Легкий стон вырвался из сомкнутых уст Страдальца, и Он покорно пошел за своими мучителями.

Но старая Фаустина не хотела отпускать Его на страдания и смерть. Она уцепилась за Его одежду и старалась удержать, но старческие руки были слишком слабы, и воины без труда оторвали осужденного от нее.

Фаустине казалось, что от нее отрывают родного, любимого сына, такой тоской и горем исполнилась ее душа:

– Не смейте! Не трогайте Его! – громко плача, повторяла она. – Он не должен, не может умереть! Он ни в чем не повинен!

Но воины не обращали внимания на ее отчаянные вопли и стоны и повели осужденного к месту казни.

Не помня себя, в порыве безумного горя и отчаяния Фаустина бросилась за ними, чтобы силой отнять Его. Но Фаустина была стара, она не успела сделать нескольких шагов, как силы оставили ее, она потеряла сознание и упала бы на землю, если бы Сульпиций не успел вовремя поддержать ее.

С большим трудом удалось Сульпицию донести Фаустину до небольшой лавочки тут же на площади. Один Сульпиций не потерял Фаустины из виду, все время был с ней; они разошлись с остальными своими спутниками.

Хозяин лавки оказался сердечным, приветливым человеком; он помог Сульпицию уложить Фаустину, все еще не пришедшую в себя, на разостланную на каменном полу солому и принес воды.

Мало-помалу сознание возвращалось к Фаустине, но она ощущала такую слабость, голова так кружилась, что старуха не могла даже приподняться и лежала, как пласт.

– Ей пришлось совершить за два дня очень длинный, утомительный путь, – объяснил Сульпиций хозяину лавки причину состояния старухи, – она очень стара, неудивительно, что годы дали, в конце концов, о себе знать. К тому же, в городе такая давка, такая толпа, что трудно дышать…

– Сегодня тяжелый день не только для старых, – заметил купец, – воздух такой плотный и душный, что и сильным, здоровым людям может сделаться дурно. Я не удивлюсь, если разразится сильнейшая гроза.

Сульпиций наклонился над Фаустиной и увидел, что она уснула, дыхание ее стало ровным, с лица исчезли следы недавних волнений и огорчений, оно стало спокойным и ясным.

Сульпиций облегченно вздохнул, не стал ее будить, отошел к дверям и стал наблюдать за толпами народа, которые все прибывали и наполняли площадь и соседние улицы.

VII

У Пилата, римского наместника в Иудее, была молодая жена.

В ночь накануне того дня, когда старая Фаустина въехала в Иерусалим, жена Пилата видела удивительные сны.

Ей снилось, что она стоит на крыше своего дома и любуется великолепным, широким двором, выложенным по обычаю Востока широкими плитами белого мрамора, между которыми росли благородные деревья и редкие растения.

Но вдруг весь двор наполнился калеками, нищими, убогими, больными, которые, казалось, собрались сюда со всех концов земли. Среди них были больные чумой, тела которых были вздуты и потеряли всякия очертания, были прокаженные с обезображенными страшной болезнью лицами, расслабленные, которые не могли владеть руками и ногами и беспомощно лежали распростертыми на земле, слепые, хромые, убогие; все они стонали от боли и невыносимых страданий.

Жена Пилата видела, что все эти несчастные толпились у дверей дворца, как будто хотели проникнуть туда и ждали кого-то. Некоторые из них даже стучали время от времени в крепко закрытую дверь.

Наконец распахнулась дверь, вышел раб и спросил, что им надо? Зачем пришли они на дворцовый двор?

И разом заговорили все больные, убогие, несчастные:

– Мы ищем Великого Пророка, Которого Господь ниспослал на землю, чтобы спасти людей. Где Великий Пророк из Назарета? Он имеет власть над всеми недугами и исцелит нас.

Тогда раб ответил им гордо и равнодушно, каким тоном часто говорят слуги богатых и знатных господ с несчастными бедняками:

– Вы напрасно ждете Пророка. Пилат предал Его смерти.

Громкие стоны, отчаянные вопли и рыдания огласили в ответ на слова раба весь двор. Несчастные рвали на себе одежду и волосы, скрежетали зубами, в порыве отчаяния бросались с плачем на землю и бились о каменный пол.

Острая жалость охватила жену Пилата; она не могла без боли в сердце переносить вида страданий и отчаяния этих несчастных, потерявших всякую надежду на выздоровление, и заплакала. Слезы потоками потекли из сомкнутых очей спящей и разбудили ее.

Вскоре она снова заснула и во сне опять увидела себя стоящей на крыше своего дома, а у ног ее расстилался огромный прекрасный мраморный двор, такой же широкий, как городская торговая площадь.

Весь двор был полон бесноватых, умалишенных, безумных людей, одержимых злыми духами и бесами. Вид больных был ужасен. Одни из них были совершенно наги, другие кутались в длинные одежды, прикрывались всклокоченными волосами; у третьих – красовались на головах соломенные венки, а на плечи были накинуты мантии, сплетенные из трав, – они воображали себя царями и ходили с гордой, повелительной осанкой; были и такие, что считали себя зверями, ползали на четвереньках, лаяли, как псы, и кусались; некоторые, не переставая, плакали и убивались над какой-то неведомой печалью, другие с трудом волокли тяжелые камни, заботливо охраняя их, – они думали, что это груды золота; наконец, были больные, которые уверяли, что чрез них действуют и говорят бесы.

Все эти несчастные стояли у дверей дворца, как будто хотели войти туда или ждали кого-то. Некоторые даже стучали время от времени в плотно закрытую дверь.

Наконец распахнулась дверь, вышел раб и спросил:

– Кого вы ждете? Что надо вам?

В один голос закричали больные:

– Где Великий Пророк из Назарета, Которого Господь послал на землю спасти людей? Мы ждем Его, Он исцелит наши недуги, вернет нам силы, здоровье и разум, спасет наши души.

Но раб гордо и равнодушно ответил:

– Вы напрасно ждете Пророка. Пилат предал Его смерти.

Едва произнес раб эти слова, громкий отчаянный вопль, подобный реву диких зверей, огласил весь двор, и несчастные в припадке безумия бросались друг на друга, терзали, били и ранили один другого, и алая кровь окрасила пурпуром белоснежные мраморные плиты двора.

Ужасный вид страданий и мучений этих несчастных так поразил жену Пилата, что она во сне стала громко стонать, ломать руки и проснулась.

В третий раз сон овладел молодой женщиной, и снова увидела она себя на крыше своего дворца. Ее окружали рабыни, они пели и играли на лютнях и цимбалах. Цвел миндаль, и нежный запах белых цветов соединялся с тонким ароматом вьющихся роз, кусты которых достигали до самой крыши.

Жена Пилата любовалась очаровательной картиной цветущей весны, наслаждалась тихой, нежной музыкой лютни, как вдруг снова кто-то шепнул ей: «Подойди к перилам и взгляни, что происходит во дворе».

Смутно вспомнились во сне молодой женщине ужасные видения этой ночи, и она подумала: «Не хочу видеть новых несчастных страдальцев, что толпятся на нашем дворе».

Но до слуха ее долетели со двора страшные звуки: звон цепей, удары тяжелых молотов, грохот ударяющихся друг о дружку деревянных обрубков. Рабыни перестали петь и играть, они услышали страшные звуки и бросились к перилам. Жена Пилата не могла удержаться и подошла вслед за ними.

Двор был полон несчастных узников и заключенных, которые, казалось, собрались сюда со всего мира. Там были люди, на всю жизнь заключенные в мрачные подземелья, где томились, скованные кандалами; были приговоренные к тяжелым работам в подземных шахтах, они едва несли на плечах тяжелые молоты; пришли и гребцы с военных галер, осужденные на этот тяжкий, изнурительный труд; они волочили за собой длинные, окованные железом весла; тут же толпились осужденные на позорную страшную казнь – распятие, – они изнемогали под тяжестью огромных деревянных крестов; за ними виднелись несчастные преступники, осужденные на смертную казнь, – они волокли за собою страшные плахи. Пришли и пленники, проданные в вечное рабство в далекие чужие страны, на веки потерявшие родину; руки этих нечастных были покрыты мозолями от тяжелых непосильных трудов, а на спинах алели не зажившие еще рубцы от жестоких побоев.

Все эти несчастные тесной толпой стояли у дверей дворца Пилата и повторяли одно слово: «Откройте, откройте!..»

Тогда вышел раб, карауливший у дверей, и спросил пришельцев:

– Что вам тут надо?

И несчастные ответили в один голос:

– Мы ищем Великого Пророка из Назарета. Он пришел в мир, чтобы спасти грешников и вернуть всем несчастным мир и покой.

Раб ответил им равнодушным, холодным голосом:

– Вы не найдете Его тут. Пилат осудил Его на смерть!

Едва произнес раб эти слова, отчаянный, нечеловеческий вопль огласил двор; казалось, земля и небо содрогнулись от плача и стенаний, которым предались несчастные узники и осужденные, потерявшие последнюю надежду.

Жена Пилата во сне содрогнулась от ужаса и жалости к этим несчастным, осужденным на вечные страдания, слезы потекли из ее сомкнутых глаз, и она проснулась.

Она приподнялась на постели, быстро пришла в себя и ясно вспомнила все сны этой ночи.

«Я не буду больше спать, – подумала она, – я не могу больше видеть такие ужасные сны; сердце мое разрывается на части…»

Но в то же мгновение сон снова стал овладевать молодой женщиной, она не в силах была бороться с ним, голова сама собой упала на подушку, и молодая женщина заснула крепким сном.

Снова увидела себя жена Пилата на крыше своего дворца; возле нее бегал ее маленький сын и играл с шаром.

И снова услышала молодая женщина голос, шепнувший ей: «Подойди к перилам и взгляни на тех, кто стоят и ждут на твоем дворе».

Но молодая женщина решила во сне: «Я не могу больше видеть несчастных! Я видела столько горя и отчаяния в эту ночь. Я ни за что не подойду к перилам!»

Но в этот миг мальчик перебросил свой шарик через перила и стал карабкаться на железную решетку, стараясь достать игрушку. Мать испугалась, что ребенок может упасть, быстро подбежала к перилам, схватила ребенка, но в то же мгновение взглянула вниз…

Двор был полон несчастных раненых и увечных, пришедших сюда со всех концов земли.

У одних были отрублены руки, у других – ноги, у третьих – обезображены лица, у четвертых – исковеркано все тело, у пятых – зияли глубокие раны, из них сочилась кровь и алым потоком струилась по мраморным плитам двора.

Возле несчастных калек толпились люди, потерявшие на войне близких своему сердцу, горячо любимых. Тут были и сироты, оплакивавшие преждевременную смерть отца, и неутешные молодые вдовы, и печальные невесты, потерявшие женихов, и дряхлые старухи, лишившиеся сыновей, – последней опоры.

Стоявшие впереди подошли к самым дверям и постучали.

Как и раньше, раб вышел и спросил:

– Чего ищете вы в этом доме?

И несчастные ответили, как один человек:

– Мы ищем Великого Пророка из Назарета. Он принесет мир на землю, утихнут войны и раздоры. Мы ищем Того, Кто обращает острые мечи в серпы, а копья – в ножи для возделывания виноградных лоз.

Тогда сказал им раб, слегка раздраженный:

– Зачем все вы приходите мучить меня? Я уже не раз говорил сегодня, что нет больше Великого Пророка из Назарета: Пилат предал Его смерти!

Раб быстро захлопнул дверь, а жена Пилата подумала во сне: «Я не хочу видеть и слышать отчаяния, которое теперь овладеет всеми этими несчастными!»

Она быстро отскочила от перил и, тотчас проснувшись, увидела, что во сне соскочила с постели и стоит на холодном полу.

Снова решила молодая женщина, что не будет больше спать в эту ночь, чтобы не видеть таких ужасных снов. Но истома снова стала овладевать ею, и она вскоре, помимо воли, заснула.

Опять увидела себя молодая женщина на крыше своего дворца; она была не одна, возле нее стоял Пилат. Она рассказывала ему о страшных снах, виденных ею в эту ночь, но Пилат не понимал ужаса, который она переживала, и шутил с ней.

Опять услышала молодая женщина голос, шепнувший ей: «Взгляни на людей, пришедших на твой двор».

Но молодая женщина со страхом подумала: «Я не хочу их видеть! Я видела сегодня стольких несчастных!»

В то же мгновение услышала она три удара в дверь, и Пилат подошел к перилам, чтобы посмотреть, кто хочет войти в его дом.

Едва подошел он к перилам, как подозвал знаком жену.

– Знаешь ли ты этого человека? – спросил Пилат, указывая вниз.

Двор был полон лошадей и верблюдов, на которых сидели знатные всадники.

Рабы толпились возле животных, разгружая их; было похоже на то, будто приехал какой-то чрезвычайно знатный и могущественный властелин со своей свитой.

У дверей, ведущих во дворец, стоял сам знатный незнакомец. Это был старик высокого роста, плечистый, с печальным лицом, согбенный, как под огромной тяжестью.

Жена Пилата тотчас узнала незнакомца.

– Это император Тиверий, – шепнула она мужу – я хорошо его знаю, это он. Но зачем явился он в Иерусалим?

– Я тоже узнаю его, – согласился Пилат. Он сделал знак жене, чтобы она молчала и слушала то, что произойдет во дворе.

Она услышала, как привратник спросил незнакомца:

– Кто ты и кого ищешь?

– Я ищу Великого Пророка из Назарета, Который одарен великой божественной силой и творит чудеса. Император Тиверий призывает Его, чтобы Он исцелил императора от страшной болезни, которую не может излечить ни один врач на земле.

Раб почтительно склонился перед императором и ответил печально:

– Не сердись, господин, воля твоя не может быть исполнена!

Тогда обратился император к своим рабам, толпившимся во дворе, и отдал им приказание.

Рабы засуетились возле огромных мешков и стали доставать золотые украшения, драгоценные камни, редкие ткани, всевозможные драгоценности.

– Все это будет принадлежать Великому Пророку, – сказал незнакомец, указывая на груды жемчуга, золота, алмазов и шелковых тканей. – На эти сокровища Он может облагодетельствовать целый народ! Только бы Он помог Тиверию!

Привратник еще ниже склонился перед незнакомцем и сказал:

– Господин, не сердись на меня, я должен повторить тебе то, что уже сказал: твое желание не может исполниться!

Незнакомец снова сделал знак своим людям, и рабы принесли великолепное знамя из шелковой ткани, на котором драгоценными камнями был вышит сверкающий герб.

Незнакомец сказал рабу, указывая на знамя:

– Посмотри! Император Тиверий дарит это знамя Великому Пророку из Назарета и делает Его царем Иудеи. Он будет править Своим народом, если поможет Тиверию!

Раб упал к ногам незнакомца и трепетным от волнения и страха голосом сказал:

– Великий господин! Отврати гнев твой от меня! Я ничем не могу помочь тебе найти Пророка!

Снова сделал незнакомец знак своим слугам, и они тотчас поднесли ему золотую корону и пурпурную мантию:

– Император даст Великому Пророку власть над всеми своими народами! Пусть Он правит ими по закону того Бога, Которому служит Великий Пророк, – сказал незнакомец. – Он будет величайшим и могущественнейшим царем на земле, если исцелит Тиверия.

Раб бросился обнимать ноги незнакомца и со слезами, полным ужаса голосом сказал:

– Господин мой! Я ничем не могу помочь тебе! Никто не может найти Пророка из Назарета. Его нет больше! Пилат предал Его смерти!

VIII

Жена Пилата проснулась, когда наступил яркий день. Рабыни давно ожидали пробуждения своей госпожи, чтобы помочь ей одеться.

Какая-то необыкновенная слабость охватила молодую женщину, как будто она поднялась с постели после долгой, тяжелой болезни. Не хотелось ни двигаться, ни говорить; она безучастно дала себя одеть и, только когда одна из прислужниц ловкими пальцами стала перебирать ее длинные косы, жена Пилата спросила, встал ли господин.

Рабыни сказали ей, что Пилат позван на суд первосвященников, где будут судить обвиняемого в важном преступлении.

– Я хотела бы поговорить с моим мужем, – тихо промолвила жена Пилата.

– Это едва ли возможно теперь, – ответила рабыня, – пока идет суд, господину нельзя отлучиться ни на минуту. Я велю передать ему, что ты его ждешь, как только кончится суд.

Молодая женщина не возражала; она знала, что рабыня права, и молча сидела, пока прислужницы не окончили одевать ее.

– Знала ли которая-нибудь из вас Пророка из Назарета, – вдруг спросила молодая женщина окружавших ее рабынь, – кто слышал о Нем?

– Пророк из Назарета – великий и милостивый, Он обладает высшей силой и творит чудеса, – ответила одна из женщин.

– Как странно, – заметила другая, – что именно сегодня ты, госпожа, спросила о Нем: ведь именно Его привели первосвященники сюда, во двор, на суд правителя Пилата!

Едва услышала молодая женщина эти слова, сильное волнение овладело ею. Она тотчас послала одну из рабынь узнать, в чем обвиняют Пророка из Назарета, и та, вскоре вернувшись, сообщила:

– Старейшины и первосвященники обвиняют Его в том, что Он хотел быть царем Иудейским. Они требуют, чтобы Пилат осудил Его на распятие.

Смертельная бледность покрыла лицо молодой женщины, она чувствовала, что силы оставляют ее.

– Я должна немедленно видеть моего мужа и переговорить с ним, – промолвила она, – иначе сегодня случится ужасное несчастье!

Напрасно рабыни уверяли молодую женщину, что это немыслимо, что нельзя вызвать Пилата из верховного суда, – она плакала, вся дрожала и повторяла, как в бреду:

– Я должна ему сказать, а то случится ужасное несчастье!

Наконец одна из рабынь сжалилась над горем своей госпожи.

– Если ты напишешь записку, – сказала рабыня, – я попытаюсь передать ее господину сейчас же…

Жена Пилата взяла восковую дощечку и написала на ней несколько слов, и рабыне удалось передать записку Пилату в то время, когда он был еще на суде.

Случилось, что в этот день молодая женщина никак не могла увидеть Пилата и сказать ему хоть несколько слов. Суд так затянулся, что, когда повели осужденного на лобное место, наступило время обеда и к Пилату пришли приглашенные им друзья. Тут были знатные римляне, начальник римских легионеров, молодой учитель ораторского искусства и многие другие.

Но трапеза была невеселой; молодая жена Пилата была грустна и молчалива, сидела с опущенными глазами, и гости невольно поддавались ее печальному настроению.

Один из гостей участливо спросил ее, не больна ли она, в чем кроется причина ее грусти? Тогда Пилат с усмешкой рассказал, какую записку получил он нынче утром от жены в то время, как был на суде.

Пилат с гордостью хвастался тем, что не поддался мольбам женщины, не посмотрел на ее слезы, не поверил каким-то таинственным снам.

– Это был не сон, – тихо возразила молодая женщина, – это было предостережение, посланное свыше. Ты должен был послушать меня, неужели ты не мог хоть один день отсрочить казнь осужденного?

Она была так глубоко и искренне огорчена, такое настоящее горе слышалось в ее голосе, что каждому стало жаль эту чуткую, нежную женщину, захотелось утешить ее участливым словом, взглядом, было страшно оскорбить безучастным, пустым разговором.

Вдруг один из присутствовавших быстро оглянулся и с удивлением спросил:

– Что это? Неужели мы так долго пробыли за столом, что не заметили, как настал вечер? Почему вдруг стало так темно?

Все с удивлением заметили, что действительно стало темно, как в сумерки. Но это не были сумерки, когда очертания и краски лишь становятся мягче и нежнее: какая-то серая мгла обволакивала все предметы, лишала яркости и жизни, все погружалось в мрачную, густую тьму, отчего и лица стали казаться бледными и безжизненными.

– Мы похожи на мертвецов, – заметил молодой ученый, – посмотрите, наши щеки потеряли румянец, а губы окраску!

Темнота все сгущалась, переходила в беспросветный мрак. Общее смятение передалось и молодой женщине.

– Неужели ты и теперь не поверишь, что боги хотели предостеречь тебя! – с ужасом спросила она мужа. – Неужели ты не видишь, что прогневил небо, осудив на смерть ни в чем не повинного? Если Он уже распят, Он все-таки не мог уже умереть. Вели снять Его с креста! Я омою раны Его и залечу их. Мы исправим, искупим ошибку. Вели лишь даровать Ему жизнь!

Но Пилат насмешливо улыбнулся и ответил:

– Может быть, ты права, что эта тьма – указание небес. Но поверь мне, что солнце не может погаснуть из-за смерти Иудейского Пророка. Что-нибудь более значительное и великое, вероятно, должно случиться на земле. Может быть, предстоит ужасная война, которая разорит всю империю; может быть, старый Тиверий…

Он не успел кончить того, что говорил; мрак вдруг так сгустился, что Пилат не мог найти на столе своего кубка, который стоял тут же, перед ним. Он остановился, чтобы приказать рабам зажечь факелы.

При свете мерцающих огней Пилат различил лица своих гостей: все они были смущены и печальны, не похожи на лица пирующих.

– Тебе удалось своими слезами и угрозами нагнать на всех тоску и печаль, – с досадой заметил Пилат жене. – Раз ты не можешь ни о чем другом думать, расскажи нам, по крайней мере, что за чудесные сны пригрезились тебе сегодня ночью?

Молодая женщина не заставила себя просить дважды. Сон за сном подробно и точно передала она то, что видела в эту ночь.

По мере того, как она рассказывала, лица гостей становились все строже и сумрачнее. Гости перестали пить вино, они с жадным вниманием ловили каждое слово рассказчицы. Только Пилат по-прежнему был весел и смеялся над тем, что слышал.

Когда молодая женщина замолкла, первым заговорил молодой ученый:

– Поистине, это сновидение более, чем обычный сон, – сказал он. – Странно то, что именно сегодня я видел в Иерусалиме не самого Тиверия, но его старую кормилицу. Она въезжала в городские ворота, окруженная богатой и пышной свитой, и я удивлен, почему до сих пор старая Фаустина не явилась во дворец правителя.

– Я слышал, что император Тиверий тяжко болен какой-то жестокой болезнью, – заметил начальник римских легионеров. – Мне кажется, что сон твоей супруги, Пилат, имеет какой-то особенный смысл…

– Нет ничего невероятного в том, что Тиверий, прослыша про чудеса, которые творил Пророк из Назарета, послал гонца, чтобы привезти Пророка в Рим, – продолжал ученый. – Император мог поверить тому, что Пророк исцелит его…

– Если это так, – с досадой и раздражением обратился начальник римских легионеров к Пилату, – ты действительно напрасно поторопился осудить этого человека. И для тебя, и для всех нас было бы лучше, если бы посланник императора застал Пророка живым…

Пилат с гневом ответил:

– Неужели эта темнота так напугала вас, что вы лишились рассудка и обратились в неразумных детей? Давно ли причислили вы себя к толкователям таинственных снов? Действительно, это достойное занятие для взрослых мужей и храбрых воинов!

Но начальник легионеров стоял на своем.

– Еще не поздно, может быть, послать гонца, – говорил он, – чтобы спасти Пророка. Вели остановить казнь! Пусть снимут Его с креста!

– Ты не понимаешь, что говоришь! – гневно крикнул Пилат. – Ты хочешь, чтобы я стал всеобщим посмешищем! Как может народ уважать правителя, который прощает осужденного потому, что жена видела зловещий сон?

– Однако ведь я не во сне видел Фаустину тут в Иерусалиме, – возразил молодой ученый.

– Никому нет дела до моих поступков, – едва сдерживая гнев, резко заметил Пилат, – я во всем сам отвечу императору. К тому же, стоит мне рассказать Тиверию, как этот осужденный мечтатель безропотно и покорно переносил побои и оскорбления со стороны рабов и воинов, и император убедится, что человек этот не имел никакой чудесной силы, если не мог даже самого себя спасти…

Едва произнес Пилат эти слова, раздался страшный удар грома, от которого задрожали стены дворца, и в то же мгновение земля заколебалась под ногами. Дворец правителя остался цел, но кругом слышался страшный треск и грохот, стены домов трескались и разрушались, огромные колонны падали и разбивались на мелкие куски.

Едва утих страшный шум и можно было услышать человеческий голос, Пилат подозвал к себе раба и сказал ему:

– Беги, не медля ни мгновения, на лобное место и вели от моего имени снять с креста Пророка из Назарета.

Раб быстро удалился.

Все гости и Пилат с женой вышли на широкий двор дворца, чтобы быть под открытым небом на случай, если повторится землетрясение. Все были охвачены сильным волнением, никто не решался промолвить ни слова, все с напряженным нетерпением ждали возвращения посланного гонца.

Раб быстро вернулся и молча остановился перед Пилатом.

– Ты застал Его в живых? – спросил Пилат.

– Господин! Он был уже мертв, когда я добежал до места казни. Он испустил дух как раз в то мгновение, когда содрогнулась земля…

Два сильных удара раздались у ворот; никто не ждал их, и все испугались, как будто грозило новое несчастье…

В то же мгновение раб приблизился к Пилату:

– Господин! Благородные Фаустина и Сульпиций, посланники императора, явились к тебе: император Тиверий просит тебя помочь им отыскать Пророка из Назарета.

Шепот неудовольствия пронесся среди гостей Пилата: один за другим они торопливо покидали двор, спешили поскорее уйти от Пилата, и правитель остался один, покинутый всеми, один перед грядущей грозной судьбой и жестокой карой императора.

IX

Старая Фаустина благополучно переплыла море и снова вступила на берег в Капрее, где нашла больного императора.

Она подробно рассказала ему все, что с ней произошло; Фаустина боялась взглянуть на больного, она думала, что не того он ждал, что она убивает в нем последнюю надежду. За время отсутствия Фаустины, болезнь Тиверия развилась сильнее, и старуха думала про себя: «Зачем небо допустило, чтобы я вернулась сюда; было бы милосерднее, если бы я умерла там, в далекой стране. Он ждал бы меня и надеялся, а теперь – я убиваю в нем всякую надежду, лишаю последней опоры…»

К своему удивлению, Фаустина заметила, что больной спокойно и даже равнодушно слушает ее рассказ. Когда Фаустина стала передавать императору все, что произошло в день ее въезда в Иерусалим, когда она вспомнила весь этот страшный день и сказала Тиверию, как близко было спасение, – она не могла удержаться от слез и горько заплакала.

Тиверий спокойно заметил ей:

– Неужели, Фаустина, ты искренно огорчена и жалеешь, что человека того распяли именно в тот день и тем лишили меня Его помощи? Неужели ты действительно верила, что Он может исцелить меня? Неужели долгая жизнь в Риме не отучила тебя от веры в кудесников и волшебников? Только дети могут верить сказке, которую ты узнала от людей в Сабинских горах.

С ужасом увидела Фаустина, что Тиверий никогда не верил и не ждал помощи от Пророка из Назарета.

– Зачем же ты послал меня в далекую чужую страну, – горько заметила старуха, – если не ждал помощи, если сомневался и не верил?

– Ты – мой единственный преданный друг, – ответил Тиверий. – Как мог я удержать, отговорить тебя! Я видел, что ты веришь и надеешься, я был рад, что еще в силах исполнить твое желание…

Но Фаустина не хотела согласиться, что Тиверий поступил хорошо.

– Ты опять обманул меня своим лукавством, – настаивала она. – Ты знаешь, что мне тяжелее всего, когда я не могу тебе верить…

– Ты напрасно вернулась ко мне, – сказал император. – Тебе было бы лучше в твоих родных горах…

Казалось, старый раздор готов был вновь вспыхнуть между ними обоими, несмотря на то, что оба они искренне любили и уважали друг друга. Но в то же мгновение старая Фаустина почувствовала острую жалость к своему старому больному другу, и, хотя в душе не согласилась с ним, не стала больше возражать ему. Ласково и любовно взглянула она на безобразное лицо больного и сказала кротко:

– Все-таки, я должна сказать, что Человек тот был истинным пророком. Я видела Его. Когда глаза Его встретились с моим взглядом, мне показалось, что я вижу Бога! Я была в безумном отчаянии, что не могла спасти Его от смерти!..

– А я рад, что ты не спасла Его, – возразил император. – Он был опасный человек и возмущал народ…

Снова пришлось Фаустине сдержать свой готовый вспыхнуть гнев.

– Я говорила о Нем со многими, – сказала она. – Он был осужден за преступления, которых не совершил; Его оклеветали…

– Если Он и не совершил тех преступлений, которые Ему приписывались, то совершил множество других, – устало заметил Тиверий. – Разве есть на свете человек, который за всю жизнь не совершил таких дел, искупить которые можно лишь смертью?

Но слова императора не вызвали раздражения у Фаустины; наоборот, они, казалось, побудили ее к какому-то решению. Она сказала:

– Я хочу показать тебе Его силу. Ты помнишь, я говорила тебе, что отерла лик несчастного осужденного своим платком? Вот этот платок. Хочешь взглянуть на него?

Она развернула платок перед императором, и он заметил на тонкой белой ткани очертания человеческого лица.

Голос старой Фаустины дрожал, когда она говорила:

– Этот Человек увидел, что я пожалела и полюбила Его. Не знаю, какой силой Он был одарен, как мог Он запечатлеть на моем платке одним прикосновением Свой скорбный образ. Я не могу без слез смотреть на Его страдальческий лик.

Император нагнулся и стал смотреть изображение на платке. Оно, казалось, было запечатлено слезами и кровавым потом. По мере того, как Тиверий все больше и больше всматривался, яснее выступали очертания, ярче обрисовывался весь лик. Император различил капли крови на скорбном челе, впившиеся шипы тернового венка, влажные волосы, липкие от крови; крепко сжатые губы были полны выражения нечеловеческих страданий.

Император все ниже склонялся над чудесным изображением лика; все яснее и ярче выступали перед ним черты лица, Тиверий различил очи, которые, казалось, даже на платке горели и светились, как звезды. Неземное страдание, нечеловеческие муки, небесную чистоту и бесконечное милосердие прочел Тиверий во взгляде глубоких, скорбных очей, и свет их словно проник в мрачную душу императора и зажег в глубине ее искру тепла и вечной правды.

Тиверий неподвижно лежал на покойной лежанке и, низко склонившись, жадным взором созерцал изображение лика на платке.

– Кто Ты? – тихо шептал император. – Человек или Бог?

Он не мог отвести глаз от чудесного лика, какая-то невидимая могущественная сила привлекала взор его все снова и снова к скорбным прекрасным очам…

Глубокая жалость к невинному Страдальцу охватила вдруг душу Тиверия. Слезы показались на его глазах и потекли по лицу.

– Я оплакиваю Твою смерть, неведомый великий, – прошептал Тиверий. – Фаустина! – окликнул император. – Как могла ты допустить, чтобы Человек этот был распят! Он исцелил бы меня!..

Тиверий снова наклонился низко, низко над изображением лика скорби.

– Слышишь ли Ты, великий, слова мои? – говорил император. – Видишь ли скорбь мою? Тебя отняли от меня, я не получу от Тебя исцеления, но мне остается месть: горько расплатятся те, кто осудил Тебя на смерть!

Тиверий умолк и несколько мгновений лежал неподвижно и молча. Потом он вдруг сполз со своего ложа и на коленях склонился перед ликом Страдальца.

– Ты истинный, прекрасный, великий, Ты – лучший на земле, Ты – Человек, – как в бреду, говорил Тиверий, – я увидел Тебя, венец создания, я никогда не мог даже мечтать об этом! Посмотри на меня! Я дикий зверь перед Тобой, жалкое создание, немощное духом и телом… О, если бы Ты увидел меня. Ты – Милосердие! Твой ясный взгляд, один лишь луч Твоих дивных очей исцелил бы меня!.. Сжалься, сжалься надо мною!

Тиверий склонился до самой земли; голова его касалась самого лика, потоки горьких слез смочили платок.

Старая Фаустина в ужасе смотрела на Тиверия: она уже жалела о том, что показала ему платок. Она заранее боялась, что больного императора слишком поразит и взволнует взгляд скорбных очей, но она не могла себе представить, что волнение и отчаяние императора будут настолько велики.

Он был, как в бреду; взор его был прикован к чудесному лику, от которого он не мог оторваться…

Тогда Фаустина быстро схватила платок и вырвала из рук императора.

В тот же миг Тиверий поднял голову: лицо его было чисто, как до болезни; на нем не осталось ни малейших следов страшного недуга. Казалось, ужасные струпья и раны, которыми было покрыто во время болезни все тело Тиверия, питались злобой и ненавистью, которые коренились в черством сердце Тиверия: они исчезли, как только луч милосердия проник в его холодное сердце, согрел его и затеплил в нем огонь любви и всепрощения.

На следующий день император Тиверий послал трех гонцов.

Первый гонец был отправлен в Рим. Император велел сенату расследовать, как правит Пилат Палестиной, не злоупотребляет ли властью, не притесняет ли народ; если окажется, что Пилат правит жестоко и несправедливо, осуждая на смертную казнь неповинных, император повелевал строго взыскать с него и подвергнуть жестокой каре.

Второй гонец был послан в Сабинские горы к виноградарю и его жене. Император велел передать им великую благодарность за добрый совет и рассказать, как произошло его исцеление. Когда гонец умолк, виноградарь сказал:

– Я знаю, что еще долго буду думать о том, что было бы, если бы они оба встретились лицом к лицу.

– Об этом не надо думать, – заметила жена. – Господь лучше нас знает, как направить жизнь человека. Великое Милосердие победило злобу и ненависть, отныне им не будет места в возрожденном сердце императора Тиверия.

Третий гонец достиг Палестины и привез оттуда нескольких учеников Распятого. Они явились в Капрею и начали проповедовать учение вечной правды и любви.

Когда прибыли ученики в Капрею, старая Фаустина была при смерти. Она все же успела креститься и, приняв христианство, получила имя Вероники, ибо ей завещал Спаситель хранить и передать людям истинное изображение Своего божественного лица.

Малиновка

Это было то время, когда Господь сотворил небо и землю, солнце, луну и звезды, животных и растения. Каждому новому творению Создатель тотчас давал название, которое навсегда оставалось за тем, кому было дано.

Много сохранилось сказаний о том времени; если бы мы знали все, что тогда произошло, ничего не было бы в мире непонятного, необъяснимого, все было бы ясно и просто для каждого.

Известно, например, что как раз в тот день, когда Господь раскрашивал в райском саду птиц, у Него вышли все краски, и бедный щегленок остался бы неокрашенным, если бы Создатель не вытер о его перышки все Свои кисти.

Тогда же случилось, что осел получил свои длинные уши. Он никак не мог запомнить своего имени и три раза возвращался к Господу и спрашивал, как его имя. Господу наскучило повторять ослу одно и то же несколько раз, Он взял осла за оба уха и сказал громко:

– Твое имя – осел, осел, осел!

И слегка потянул за уши, отчего оба уха тотчас выросли, чтобы осел лучше слышал и запоминал то, что ему говорят.

Тогда же и на пчелу Господь наложил наказание. Как только была сотворена пчела, она полетела по райскому саду и стала собирать с прекрасных цветов душистый сладкий мед. Люди и животные почувствовали аромат меда, им захотелось отведать его. Но пчела ни с кем не хотела делиться своей добычей и ядовитым жалом гнала всех от сот. Господь заметил жестокость и жадность пчелы, подозвал ее и сказал:

– Я дал тебе счастливый дар – собирать мед, сладчайшее на земле вещество. Но я не давал тебе права одной лакомиться им и вредить своим ближним. Запомни хорошенько, что Я скажу: если ты кого-нибудь уколешь своим жалом, ты умрешь.

Тогда же случилось, что сверчок ослеп, а муравей потерял крылья, и много других чудесных вещей, всех их не пересказать!

Целый день трудился Господь, создавая все новые и новые творения, даруя им жизнь; и к вечеру пришла Господу мысль сотворить маленькую, совсем серую птичку.

– Твое имя – малиновка! – сказал Господь, сажая птичку на Свою отверстую ладонь, и пустил лететь.

Маленькая птичка весело и радостно взвилась ввысь и полетела по райскому саду. Навстречу ей попадались прелестные птички с разноцветными перышками, и ей захотелось полюбоваться на саму себя.

Она тотчас спустилась и заглянула в зеркальную поверхность озера. К своему удивлению, птичка увидела, что она вся серая, без единого красного пятнышка. Напрасно поворачивалась она во все стороны, вытягивала шейку, всматривалась в зеркальную гладь озера – все ее перышки были одного, серого цвета.

Тогда полетела птичка обратно, к Создателю.

Господь по-прежнему сидел в райском саду, милосердный и ласковый; из рук Его вылетали пышные пестрые бабочки, над Ним витали жучки и стрекозы, голуби мирно сидели на плечах Владыки, а из земли вырастали вокруг кусты великолепных душистых роз, белоснежных лилий и скромные кустики маргариток.

Сердце птички затрепетало от страха, когда она издали увидела Господа; но она не повернула назад, полетела прямо к Нему и, покружившись над Его головой, опустилась прямо на руку.

Господь милостиво спросил птичку:

– Зачем ты вернулась?

– Я хотела об одном спросить Тебя, – робко ответила маленькая птичка.

– Что же ты хотела бы знать? – с улыбкой спросил Создатель.

– Ты назвал меня малиновкой, – в смущении начала птичка, – а у меня нет ни одного малинового перышка. Я вся серая, от клюва до хвостика. Почему Ты назвал меня так?

И птичка с тоской и доверием взглянула своими черными глазками в очи Господа. Она увидела кругом ярко-красных фазанов с золотистым отливом, попугаев с алыми шейками, петухов с красными гребешками, бабочек с красноватыми крылышками, золотисто-красных рыбок и множество алых роз. И птичка подумала, что было бы достаточно одной капли красной краски, чтобы окрасить ее маленькую грудку, и она стала бы прелестной, хорошенькой птичкой и справедливо носила бы имя малиновки.

– Почему Ты назвал меня малиновкой? – снова спросила птичка, потому что Господь не ответил ей в первый раз.

Она думала, что Господь тотчас ответит ей: «Ах, милая птичка, что Я наделал! Я совсем забыл раскрасить твои перышки! Подожди минутку: Я тотчас исправлю ошибку!»

Но Господь улыбнулся и сказал:

– Я назвал тебя малиновкой, так ты и будешь называться. Но ты сама должна заслужить красные перышки на груди.

Он снова поднял руку и пустил птичку лететь в неведомый мир.

Задумчивая и печальная летела малиновка по райскому саду.

«Что могу я сделать, чем могу заслужить красные перышки?» – с тоской думала она.

Ей так хотелось, чтобы грудка ее стала малиновой, что птичка решила свить свое гнездо в кусте шиповника: она будто надеялась, что яркий алый лепесток пристанет к ее шейке и окрасит перышки на груди.

* * *

Прошло множество дней с того великого, самого счастливого дня на земле, в который Господь сотворил все живущее.

И люди, и животные давно покинули рай и расселились по всей земле. Люди научились обрабатывать землю, переплывать моря, строить могущественные города с пышными храмами, богатые жилища, носили дорогие одежды.

Наступил день, который навсегда останется памятным для людей. Ранним утром сидела малиновка на обнаженном холме у Иерусалимских стен и пела своим птенчикам песню. Крошечные головки птенцов выглядывали из гнезда, свитого в кусте шиповника.

Малиновка рассказывала своим деткам о чудесном дне, в который были сотворены все птицы, и о том, как Господь назвал одну из птичек малиновкой и что заповедал ей: каждая малиновка, начиная с той, что сотворил Господь в райском саду, передавала своим птенчикам эту грустную историю.

– Подумайте, – печально закончила мать свой рассказ, – прошло столько лет, множество цвело роз за эти года, множество птичек вылупилось из яичек, – так много, что невозможно всех их сосчитать, – а бедная малиновка до сих пор скромная серенькая птичка, ей до сих пор не удалось заслужить красную грудку!..

Птенчики со вниманием слушали песню матери. Когда она кончила, один из них спросил, не старались ли уже чем-нибудь заслужить эту награду малиновки, которые жили раньше их.

– Все мы старались, – ответила старая малиновка, – но до сих пор никому из нас ничего не удалось. Самая первая малиновка, что жила в раю, вскоре полюбила другую птичку так горячо, что почувствовала, точно пламень зажегся в груди. «Я знаю, – подумала она, – чего ждет от меня Создатель: Он хочет, чтобы я так горячо любила, чтобы пламень любви отразился на моей груди и окрасил перышки в красный цвет». Но мечты ее были напрасны. Как ни пламенно она любила, перышки на груди ее по-прежнему оставались серыми. Ни одной малиновке не удалось до сих пор заслужить этой награды, не удастся и вам.

Птенчики приуныли; им было жаль расстаться с мечтой о красной грудке, которая сделала бы их такими нарядными! Унылый писк послышался из гнезда.

– Мы долго надеялись на голос, – снова заговорила старая малиновка. – Еще райская малиновка пела так, что восторг вдохновения охватывал все ее существо. «Песня! Вот чем заслужу я награду от Создателя», – мечтала она. Но и песней не удалось ей, как и всем другим малиновкам, заслужить награду Господа, не удастся и вам…

Снова послышалось из гнезда унылое щебетанье, похожее на хныканье.

– Мы надеялись на наше мужество и отвагу, – продолжала старая малиновка. – Первая малиновка, что жила в раю, не раз вступала в борьбу с птицами, гораздо более сильными, чем она, и грудь ее загоралась восторгом отваги. «Ах! – думала она. – Мои перышки, верно, должны окраситься пламенем восторга и отваги, которые я испытываю, когда лечу в бой». Но она ошиблась, и не заслужила награды, как не заслужите и вы.

Птенчики пищали и жаловались, они были страшно огорчены, что прелестные красные перышки не будут принадлежать им; они защебетали, что все-таки попробуют попытать счастья, но мать стала уверять их, что все труды в этом отношении будут напрасны. Как могут они надеяться заслужить великую награду, когда столько поколений малиновок не могли ничем заслужить ее? Чем могут они проявить себя, если не уменьем любить, искусством бороться, и что могут…

Старая малиновка вдруг замолчала, не окончив слов; из ворот Иерусалима показалась толпа людей, и все они стали подниматься по холму, на вершине которого было гнездо малиновки.

Тут были и всадники на статных конях, и воины с длинными копьями, палачи с молотами, священнослужители, судьи, плачущие женщины и множество праздного любопытного люда, жадного до всевозможных зрелищ.

Маленькая серая птичка, вся трепещущая от страха, сидела на краю гнезда; она с ужасом ждала, что вот-вот толпа народа сомнет куст шиповника и раздавит ее птенцов.

– Будьте осторожны! Не жмитесь друг к другу! Не пищите, сомкните свои клювы, чтобы вас не было слышно! – заботливо щебетала напуганная мать. – Спрячьтесь поглубже: лошадь может задеть гнездо копытом! Ах! Если бы свернул немного в сторону этот воин в тяжелых сандалиях!

Вдруг птичка умолкла. Она точно сразу забыла об опасностях, которые со всех сторон грозили ее детям.

Через мгновение она бросилась в гнездо и поглубже уселась в нем, широко распустив крылья, накрыв ими птенцов:

– Это слишком ужасно! – промолвила она. – Я не хочу, чтобы вы видели, как будут распяты на крестах трое осужденных!

Она притихла, и птенчики, глубоко скрытые под ее крыльями, не видели даже солнечного света; до них доносились удары топоров, гул, плач и ропот толпы.

Малиновка широка раскрытыми от ужаса глазами наблюдала, как совершалась казнь. Она не могла оторвать взора от несчастных осужденных.

«Как жестоки люди! – думала птичка. – Мало того, что они осудили этих несчастных на страшные мучения крестной смерти, они еще возложили на Одного из них венок из колючего терновника! Я вижу, как терние впилось в Его чело и как струится кровь по Его лицу. Неужели этот Человек мог совершить какое-нибудь злое дело? Он так прекрасен, взор Его так ласков и кроток, несмотря на страшные муки; Его нельзя не полюбить с первого взгляда. Мне так тяжело смотреть на Его страдания, как будто острая стрела пронзает мое сердце!»

Все большая и большая жалость охватывала малиновку, когда она всматривалась в Страдальца в терновом венце.

«Будь я как мой брат орел, – думала птичка, – я вытащила бы своим мощным клювом гвозди из Его рук и ног и ударами крыльев разогнала бы всех, кто осмелился причинить Ему боль!»

Она видела, как кровь струилась из-под острых шипов, и сердце малиновки сжималось от боли и сострадания. Наконец ей стало невыносимо спокойно сидеть в гнезде.

«Хоть я и мала и слаба, – решила птичка, – однако я должна попробовать чем-нибудь облегчить страдания этого Человека».

Она вылетела из гнезда и стала кружиться над головой Распятого в терновом венце. Она долго летала вокруг, все еще не решаясь приблизиться к Человеку, потому что всегда боялась людей. Наконец она собралась с мужеством и близко подлетела к кресту…

Один из шипов терновника особенно глубоко впился в чело и причинял Страдальцу невыносимую боль. Малиновка быстро схватила клювом этот шип и вытащила его.

В то время, когда малиновка вытаскивала шип, капля крови Распятого брызнула на шейку птички.

Крошечное алое пятнышко стало тотчас быстро расти и окрасило все перышки на груди малиновки.

Когда малиновка вернулась в гнездо, птенчики издали закричали ей:

– Твоя грудь стала красной! Перышки на ней ярче, чем лепестки розы!

– Это только капелька крови из чела Распятого, – возразила малиновка. – Оно тотчас исчезнет, как только я выкупаюсь в ручейке или источнике.

Но сколько ни купалась малиновка в чистой воде, малиновые перышки на ее груди не смывались и не бледнели. Когда выросли ее птенцы, она увидела, что и их грудки горят огненным красным блеском, как и у каждой малиновки, что живет в наши дни.

Господь и апостол Петр

Это случилось в то время, когда Господь и святой Петр только что пришли в рай после долгих и тяжелых скитаний по земле, полных лишений и страданий.

Легко представить себе радость, которую испытал апостол Петр, когда вступил в рай. Он мог теперь спокойно сидеть на райских вершинах и созерцать мир, по которому еще так недавно странствовал, как нищий. Он мог наслаждаться тишиной и покоем в райских садах и не думать о том, удастся ли найти ночлег на ночь или придется всю ночь дрожать под открытым небом, не имея где приклонить усталую голову.

Так чувствует себя путник, после долгого утомительного странствования достигший родного приюта. Не раз приходилось встречаться в пути с опасностями и невзгодами – теперь все было позади.

Как тяжело бывало безропотно и смиренно переносить обиды и унижения, голод и холод, оскорбления и побои; не раз спрашивал себя апостол Петр в минуты слабости и сомнения, к чему все эти страдания и почему Господь, властитель мира, не только не хочет устранить их, но добровольно подвергает Себя и ученика Своего всем бедствиям.

Никогда больше не будет апостол терпеть всех этих невзгод, они миновали навеки! Сердце святого Петра сладко билось от радости и счастья, он весь был охвачен райским блаженством и даже без огорчения вспоминал о том, что претерпел на земле. Особенно ярко вспоминался апостолу один день во время странствования его с Господом по земле. Терпение и силы апостола были близки к концу, он думал, что не сможет больше идти на новые испытания и муки.

Тогда Господь, ничего не сказав Петру, повел его на высокую гору и апостол не знал, зачем идут они на вершину горы.

Они поднялись выше городов у подножия горы, выше замков, построенных по склонам ее, миновали одинокие хижины бедняков, оставили далеко позади последнее человеческое жилье и шли все выше и выше.

Они дошли до пустынной, скалистой поверхности горы, где уже не росли ни деревья, ни кустарники; тут видели они одинокую хижину отшельника, но прошли мимо и снова поднимались все выше и выше. Они достигли снеговых полей, где обитали полярные звери; глыбы льда окружали все видимое пространство, ледяной холод царил тут, становилось трудно дышать. Господь поднял с ледяной поверхности земли маленькую замерзшую птичку и сунул ее к Себе за пазуху. Апостол Петр успел различить, что то был щегленок, и подумал, не пойдет ли он им на обед.

Они шли все вперед, все выше и выше, и апостолу Петру казалось, что никогда не ощущал он так близко дыхание смерти. Ледяное дыхание ветра и черный густой туман окружали путников, нигде не было видно никаких признаков жизни; а между тем, они дошли лишь до половины горы. Тогда апостол взмолился Господу, прося Его вернуться.

– Нет, – возразил Господь, – надо идти еще дальше. Я хочу показать тебе нечто такое, что даст тебе силы и мужество безропотно переносить все страдания на земле.

Они пробирались в густом тумане сквозь ледяные скользкие глыбы и наконец дошли до высокой сплошной стены, которая преградила им путь.

– Эта стена окружает гору со всех сторон, – сказал Господь. – Через нее нельзя нигде перебраться. Ни один человек не может заглянуть по ту сторону стены: тут начинается рай; за стеной, на вершине горы живут блаженные праведники.

Апостол Петр со вниманием и удивлением слушал слова Господа, но апостолу было трудно поверить тому, что он слышал, и сомнение отразилось на его лице.

– Там нет ни тумана, ни стужи, – продолжал Господь, – там вечное пышное, зеленое лето и яркий солнечный свет и сверкание звезд…

Но апостол Петр с недоверием внимал словам Господа. Тогда Господь вынул из-под одежды маленькую замерзшую птичку и перебросил ее через стену.

Не прошло и минуты, как апостол услышал ликующую песнь щегленка, воздававшего хвалу Господу, даровавшему ему райское блаженство.

С удивлением и восторгом, которым не было границ, преклонился апостол Петр перед Господом и сказал:

– Учитель! Вернемся на землю! Я готов претерпеть все страдания и муки, все бедствия и лишения, ибо теперь я поверил словам Твоим, что вечная жизнь победит смерть!

Они спустились с горы и снова начали странствовать по земле.

С того дня апостол Петр не переставал думать о рае, и ему иногда казалось, что он уже видит себя в раю.

И вот теперь он действительно был в раю, мог целыми днями наслаждаться райским блаженством, черпать вечное счастье из неиссякаемого источника.

Но не прошло и двух недель с того дня, как очутился святой Петр в раю, когда один из светлых ангелов прилетел к Господу, сидящему на троне, семь раз склонился перед Создателем и сказал:

– Великий Господь мой! Горе или несчастье, должно быть, постигло Твоего апостола. Святой Петр не вкушает райских плодов, и очи его красны, как у человека, в безысходной тоске проводящего ночи без сна.

Господь тотчас встал и пошел искать святого Петра.

Он нашел его у самой стены, где кончался рай. Апостол лежал на земле, истомленный и слабый; одежды его были разорваны, волосы спутаны и голова посыпана пеплом. Казалось, величайшее отчаяние овладело им.

Когда Господь увидел Своего ученика в таком ужасном состоянии, Он присел возле него на земле, как, бывало, делал, когда они вместе странствовали по скорбному миру.

– Что случилось с тобой, Петр? – кротко спросил Господь. – Какое горе постигло тебя?

Но апостол был так поглощен своим отчаянием, что даже не мог ничего ответить.

– Что случилось с тобой, Петр? – снова спросил Господь.

Тогда святой Петр схватил венец, который ранее украшал его голову, и бросил его к ногам Создателя, как бы указывая на то, что не хочет больше наслаждаться райским блаженством.

Но Господь не прогневался на него за этот дерзкий поступок, а лишь яснее увидел, как страдает Петр.

– Ты должен Мне все-таки сказать, что томит и мучит тебя? – снова спросил Господь, и в голосе Его звучала еще большая нежность и кротость, еще большее милосердие и любовь.

Тогда вскочил апостол Петр с земли, и Господь тотчас увидел, что не столько тоска и печаль, сколько досада и гнев владели им.

– Я хочу, чтобы Ты отпустил меня, – сказал он Господу, – я не могу больше ни одного дня оставаться в раю!

Господь знал, как вспыльчив бывал апостол Петр, и всегда умел утешить его раздражение.

– Я не буду мешать тебе уйти, – сказал Господь, – ты свободен; но прежде скажи мне, что заставляет тебя бежать отсюда?

– Я ждал лучшей награды, – раздраженно ответил Петр, – я перенес столько мучений!

Господь увидел, что душа апостола полна горечи, и не разгневался на его слова.

– Иди куда хочешь, – кротко сказал Господь. – Я не держу тебя, но хочу знать причину твоего горя.

Тогда наконец апостол Петр объяснил Господу причину своего горя.

– У меня была старуха мать, – сказал апостол. – Она умерла два дня тому назад…

– Теперь Я знаю, о чем ты скорбишь, – промолвил Господь, – ты страдаешь оттого, что твоя мать до сих пор не в раю?

– Да, это правда! – согласился апостол и будто от невыносимой боли стал громко стонать и метаться. – Я думал, что заслужил своей жизнью райское блаженство для матери! – жаловался он.

Когда Господь узнал причину страданий святого Петра, увидел, в чем его горе, облако грусти и печали омрачило светлый лик Господа. Мать святого Петра не так провела свою жизнь, чтобы быть достойной райского блаженства. Всю свою жизнь она думала только о том, как бы накопить побольше денег, никогда не подала нищему ни гроша, ни сухой корки хлеба. Она была очень зла и скупа. Но Господь понимал, что апостол Петр не мог не хотеть, чтобы мать его попала в рай и наслаждалась вечным блаженством.

– Петр, – сказал Господь, – ты уверен, что матери твоей будет хорошо в раю?

– Зачем ты спрашиваешь меня об этом? – с досадой возразил апостол. – Кто может плохо чувствовать себя среди райских блаженств?

– Тот, кто не умеет радоваться радостью другого, быть счастливым счастьем ближнего, – заметил Господь.

– Тогда почему же Ты, любящий всех людей, ко всем милосердный, не хочешь порадоваться радостью моей, когда я увижу мою мать в раю? – спросил апостол.

Глубоко опечалился Господь словами святого Петра; Он увидел, что апостол потерял от горя рассудок и не помнит, что говорит. Господь ждал, что апостол поймет свое заблуждение и будет молить о прощении, но Петр остался нем и хотел лишь одного: чтобы его мать была в раю.

Тогда призвал Господь ангела и повелел ему спуститься в ад, разыскать там мать святого Петра и вознести ее в рай.

– Позволь мне увидеть, как ангел понесет мою мать из ада, – попросил апостол Господа.

Господь взял святого Петра за руку и повел его к высокому утесу, который отвесно обрывался с одной стороны. Когда они поднялись на вершину утеса, Господь указал апостолу, что стоит лишь немного нагнуться над пропастью, чтобы увидеть ад.

Апостол Петр заглянул в бездну, но первое время не мог ничего разобрать. Ему казалось, что он смотрит в бездонный колодец. Черная пропасть зияла под утесом, и первый, кого различил апостол в темной дали, был ангел, посланный Господом. Лучезарный гонец успел уже далеко спуститься во мрак, широко раскрыв крылья, чтобы замедлить быстроту падения, и безбоязненно погружался в мрачное подземелье.

Мало-помалу глаза апостола Петра привыкли к бесконечному пространству, открывшемуся его взору. Он увидел, что рай расположен на вершине кольцеобразной горы, посреди которой был кратер. В него-то и смотрел теперь апостол Петр и на бесконечной глубине различал ад, в котором томились грешники. Петр был поражен, как долго летел вниз ангел; он становился все меньше и меньше по мере того, как спускался все ниже; казалось, нет конца пространству, разделяющему рай и ад.

Апостол со страхом спросил Господа:

– Сможет ли ангел поднять мою мать на такую высоту?

Господь с грустью взглянул на апостола и сказал:

– Нет такой тяжести, которую не смог бы поднять Мой ангел.

Ангел спустился на такую глубину, куда не мог проникнуть даже отблеск солнечных лучей. Темные тени царили там. Но ангел принес с собой сияние рая и на мгновение осветил мрачную пустыню.

Апостол Петр различил каменистые, остроконечные утесы, между которыми блестели зловещим отблеском черные воды. Нигде не было ни дерева, ни куста, ни травинки, все было сурово и мертво кругом.

На всех утесах теснились грешники. Все они томились надеждой выбраться из мрачного ада, в отчаянии карабкались на отвесные скалы, но, достигнув вершины, видели, что навеки погребены в страшном колодце. В отчаянии они не знали, что делать, и оставались на вершинах, измученные, уничтоженные. Некоторые сидели или лежали с простертыми вверх руками, устремив безнадежный взор к бесконечно далекому небу; другие закрывали лицо руками, чтобы не видеть жестокой, безнадежной действительности. Все они были неподвижны, как статуи; некоторые лежали в черной, как смола, воде и даже не старались выбраться из нее.

Ужаснее всего было то, что их было бесконечное множество. Все огромное дно пропасти было усеяно телами, плотно прижатыми друг к другу.

Новое беспокойство овладело апостолом Петром.

– Я боюсь, – сказал он Господу, – что ангел не найдет моей матери в этой огромной толпе.

Господь ничего не ответил ему, только взглянул грустным взором. Он знал, что ангел исполнит все, что повелел ему Господь.

Апостолу казалось, что ангел не может найти его мать в толпе; он видел, как ангел, широко распустив крылья, витал над мрачной пустыней, как будто ища кого-то.

Вдруг один из грешников заметил светлого гостя. Несчастный тотчас вскочил, простер к нему руки и стал молить:

– Возьми меня с собой! Возьми меня с собой!

В то же мгновение ожила вся многомиллионная толпа грешников. Все они вскочили на ноги и, протягивая к ангелу руки, стали громко звать его и просить, чтобы светлый гость взял их с собой в блаженный рай.

Отчаянные вопли несчастных долетели до слуха Господа и святого Петра, и оба они содрогнулись от жалости и сострадания.

Ангел витал над толпой, не спускаясь так, чтобы простертые руки грешников могли ухватиться за край его одежды. Но толпа несчастных осужденных на вечные муки колыхалась, устремляясь за ним, двигаясь, как колеблемая ветром в поле трава.

Наконец светлый гонец увидел в толпе ту, которую искал. Он сложил на спине крылья и, как стрела, устремился вниз.

Святой Петр облегченно вздохнул, когда увидел, как ангел ловким движением без малейшего труда схватил женщину и поднял ее на воздух.

– Будь благословенен вовеки, святой райский посланник! – восторженно воскликнул апостол. – Ты возвращаешь мне мать!

Господь ласково положил руку на плечо святого Петра, как бы предупреждая его, что не следует предаваться радости слишком рано, чтобы потом не испытать еще большего огорчения.

Но апостол Петр не хотел и думать, что что-нибудь может теперь помешать спасению его матери. Еще большую радость ощутил святой апостол, когда заметил, что, как ни был ангел осторожен, все же несколько грешников успели ухватиться за ту, которую он нес в рай; они висели, крепко вцепившись в ее платье, и вместе с ней должны были попасть в рай.

Их было около дюжины, и апостол Петр с радостью думал о том, какое счастье и честь выпали на долю его старой матери: благодаря ей спасется от вечных мук столько людей!

Ангел не мешал этим несчастным, не препятствовал их спасению. Казалось, он совсем не чувствовал своей тяжелой ноши и без малейшего усилия взлетал все выше и выше, как будто поднимал не людей, а маленьких, легких птичек.

Но вдруг увидел апостол Петр, что мать его старается освободиться от тех, кто висел на ней. Она разжимала их руки и старалась столкнуть вниз, и один за другим несчастные снова падали в бездну.

Апостол Петр слышал, как грешники со слезами умоляли старуху позволить им спастись, но она и слышать не хотела о том, чтобы кто-нибудь, кроме нее, попал в рай. Она была беспощадна, оставалась глуха ко всем мольбам и одного за другим сбрасывала несчастных грешников. Отчаянные, раздирающие душу вопли оглашали все пространство от ада до райских высот, проклятья и рыдания вырывались из уст тех, кто был близок к спасению и теперь еще горше и больнее ощущал свою гибель.

Тогда апостол Петр закричал матери, чтобы она была милосерднее и не мешала спастись нескольким несчастным, но старуха не обратила внимания на его слова и продолжала свое жестокое дело.

Апостол заметил, что ангел все медленнее и медленнее поднимается к райским вершинам. Казалось, чем легче становилась ноша, тем тяжелее было ее поднимать райскому гонцу. Великий страх охватил святого Петра; ноги отказывались ему служить, он в ужасе упал на колени.

Только одна-единственная грешница еще держалась за мать апостола Петра. Это была молодая женщина; она крепко обхватила шею старухи и, прильнув к ее уху, умоляла дать ей возможность спастись, попасть в светлый рай. Ангел уже почти долетел до утеса, и апостол простер уже руки, чтобы принять свою мать. Всего несколько взмахов крыльев – и старуха в раю!

Но вдруг ангел перестал взмахивать крыльями и лицо его потемнело, как ночь: как раз в это мгновение старухе удалось наконец разжать крепко стиснутые пальцы молодой женщины, освободиться от ее объятий, и несчастная грешница упала в бездну… В тот же миг нырнул ниже ангел, беспомощно взмахивая крыльями, он будто сразу потерял силы и не мог дальше нести свою ношу.

Глубоко печальный, грустно взглянул ангел на старуху, руки его разомкнулись, не имея больше сил держать ее, теперь непосильную тяжелую ношу, и старуха полетела вниз…

Двумя взмахами крыльев ангел достиг райской вершины и предстал пред Господом.

Долго лежал апостол Петр на том же месте, не будучи в силах подняться, и безутешно рыдал. Господь стоял возле него, опечаленный, молчаливый.

– Петр, – сказал наконец Господь, – никогда не думал Я, что ты будешь так горько плакать в раю.

Апостол поднял голову и с тоской ответил:

– Я не думал, что и в раю буду видеть людские страдания и скорбеть о них.

– Я хотел бы уготовить вам рай, – продолжал Господь, – где было бы одно ликование и вечная радость. Но ты ведь хорошо знаешь, для чего Я сошел в грешный мир, для чего жил и страдал. Я дал Моим людям великий завет любви и правды, но они не уразумели его. Пока не наступит на земле братская, всеобъемлющая любовь, пока не научатся все люди этой единой любви, – не перестанут избранные Мною, преданные Мне, ни на земле, ни в раю, скорбеть о злобе людской.

Светильник

I

Много-много лет тому назад, когда город Флоренция вдруг объявил себя самостоятельной республикой, жил там человек по имени Раниеро. Он был сыном оружейного мастера и унаследовал ремесло отца, но не особенно любил заниматься этим делом.

Раниеро обладал чрезвычайной силой. Он так же легко носил на себе тяжелые железные латы, как другой носил легкое шелковое платье. Он был еще очень молод, но успел уже не раз доказать и проявить свою силу. Однажды он складывал с соседями зерно на чердаке дома; зерна накопилось так много, что балки не выдержали и одна из них надломилась. Потолок покривился и готов был обрушиться. Все в ужасе разбежались. Один Раниеро не растерялся: он поднял руку и поддержал потолок, пока люди не принесли подпорки, которыми укрепили потолок.

О Раниеро сложилось мнение, что он храбрейший человек во всей Флоренции и что нет никого, кто осмелился бы вступить с ним в борьбу. Напрасно старался Раниеро найти достойного противника, с которым мог бы позабавиться искусством единоборства. Напрасно при первом шуме выбегал он на улицу, надеясь принять участие в уличной драке: при его появлении все мигом разбегались. Он с одинаковым успехом сражался против простых поселян и закованных в тяжелые латы рыцарей, не считая противников, сразу ранил их метким ударом меча и копья.

В те времена Флоренция не отличалась военным могуществом. Население ее составляли ткачи и прядильщики, люди, преданные мирному труду и не мечтавшие о военной славе. Не было недостатка в даровитых гражданах, но они больше заботились о культурном развитии родины, о процветании наук и искусств, о лучших порядках и законах, чем о внешнем, военном могуществе.

Раниеро не раз громко высказывал сожаление о том, что родился не в могущественном королевстве, где воинственный, храбрый король оценил бы его силу и отвагу. Там мог бы Раниеро завоевать славу и почет и ему не пришлось бы заниматься скучным, нелюбимым ремеслом.

Раниеро был хвастлив и кичлив, жесток с животными, сурово обращался с женой; нелегко было ужиться с ним. Он был бы красив, если бы несколько грубых шрамов поперек всего лица не безобразили его. Он был чрезвычайно сметлив и быстро принимал решения, образ мыслей его был глубок и серьезен, хотя порой и отличался нетерпимостью.

Раниеро был женат на Франческе, дочери Джакопо Уберти, человека мудрого и уважаемого. Джакопо не очень улыбалось отдать свою дочь такому человеку, как Раниеро; старик противился этому браку и, сколько возможно, оттягивал свадьбу. Но Франческа сказала отцу, что не выйдет ни за кого, кроме Раниеро.

Джакопо ничего не оставалось делать, как согласиться. Но, давая свое согласие на брак, старый Джакопо сказал своему будущему зятю:

– Я знаю, что таким людям, как ты, легче приобрести любовь женщины, чем сохранить ее. Поэтому обещай мне, что, если Франческе станет тяжело у тебя жить и она пожелает вернуться ко мне, ты не будешь препятствовать ей в этом и отпустишь ее ко мне.

Франческа с досадой заметила отцу, что он напрасно берет такое обещание: она так любит Раниеро, что не может представить себе, как когда-нибудь расстанется с ним, а Раниеро тут же охотно дал обещание.

– Ты можешь быть спокоен, Джакопо, – сказал Раниеро, – я не стану насильно удерживать женщину, которая захочет уйти от меня.

После свадьбы Франческа перешла в дом Раниеро, и они зажили дружно и весело.

Через две недели после свадьбы Раниеро пришла мысль научиться стрелять в цель. Несколько дней он упражнялся, попадая в доску, но вскоре ему надоела такая ничтожная цель, в которую он попадал без единаго промаха, и Раниеро стал искать что-нибудь более сложное и забавное. Случайно взор его упал на клетку с перепелом, принадлежавшим Франческе. Раниеро хорошо знал, как любила свою птичку Франческа; тем не менее, он велел слуге снять клетку и выпустить перепела. Птица высоко взвилась в воздух, и Раниеро метким выстрелом на лету убил ее.

Раниеро был чрезвычайно горд и доволен своим искусством и хвастался удачным выстрелом перед соседями.

Когда Франческа узнала, что Раниеро убил ее любимую птичку, смертельная бледность покрыла лицо молодой женщины. Она никак не могла понять, как Раниеро мог найти удовольствие в том, что доставит ей огорчение. Но она тотчас простила ему и стала любить по-прежнему.

Опять все пошло хорошо.

Тесть Раниеро, старый Джакопо, был прядильщиком льна. У него было большое дело, где ему самому приходилось немало трудиться. Однажды Раниеро показалось, что в пряже Джакопо ко льну примешана пенька; он тотчас пошел разглашать об этом всему городу, и слухи дошли до самого Джакопо.

Старик был глубоко опечален сплетней, которую сложили о нем, и решил тотчас положить ей конец. Он призвал лучших ткачей города и просил их исследовать материал и пряжу в его мастерской. Они засвидетельствовали, что полотно было из чистейшего лучшего льна. Только в одном тюке, предназначенном для вывоза за пределы Флоренции, была найдена небольшая примесь. Старый Джакопо объяснил, что и сам не знал об этом, что, вероятно, это плутовство одного из мастеров, но он хорошо сознавал, что люди не поверят ему и отныне безупречное честное имя его опозорено и лишено уважения сограждан.

Раниеро был чрезвычайно доволен, что ему удалось раскрыть плутовство, он хвастался этим не только перед соседями, но и перед женой.

Франческа была глубоко огорчена и удивлена поступком и словами Раниеро, как и в тот день, когда он ради забавы убил ее птичку. В то время, когда Франческа предавалась своим горьким думам, ей казалось, что любовь ее к Раниеро подобна блестящей дорогой парче. Дорогая ткань сверкала и переливалась всевозможными красками и была необъятна; но после поступка Раниеро точно отрезали край от золотой ткани, и она потеряла часть своего радостного блеска и чарующей красоты.

Но изъян был сравнительно так незначителен, что Франческа тотчас утешила себя мыслью: «Моя любовь так велика, что мне трудно почувствовать эту потерю. Счастья хватит до конца жизни».

Опять прошло немного времени, и Франческа была по-прежнему счастлива с Раниеро.

У Франчески был брат, которого звали Фаддеем. Он ездил по делам в Венецию и накупил в славном городе дорогих платьев из бархата и шелка. Вернувшись на родину, юноша нарядился в пышные одежды и пошел щеголять в них по городу. Но во Флоренции было не в обычае пышно одеваться и многие посмеялись над молодым франтом.

Однажды ночью Раниеро отправился с Фаддеем в винный погребок. Фаддей нарядился в зеленый плащ, подбитый соболем, и лиловый кафтан. Раниеро подпоил шурина и, когда тот заснул, снял с него плащ и кафтан и повесил их в огород на воронье пугало.

Когда Франческа узнала об этом, новое недовольство против Раниеро охватило ее. Снова вспомнила она свою любовь, подобную золотой парче, и увидела, что исчез еще кусок от дорогой ткани.

Потом опять настало счастливое время для Франчески и Раниеро, они зажили мирно и дружно, но Франческа уже не могла спокойно наслаждаться своим счастьем: она тревожно ждала, что Раниеро снова нанесет ущерб их любви.

Ей недолго пришлось ждать; Раниеро не мог долго вести мирную жизнь. Он хотел, чтобы люди постоянно имели случай удивляться его силе и неустрашимости, постоянно говорили о его подвигах.

На соборе Флоренции, который в те времена был гораздо меньше размерами, чем нынешний, висел на одной из высоких башен тяжелый щит. Его повесил один из предков Франчески, и весь род Уберти гордился этим, потому что во всем городе ни у кого не было такого тяжелого щита и никто не смог бы внести такую тяжесть на высокую башню.

Раниеро не хотел допускать мысли, что другой человек пользовался славой силача. Однажды Раниеро взобрался на башню, взвалил тяжелый щит себе на спину и спустился с ним на площадь.

Франческа с тоской услышала о новом подвиге мужа. Первый раз решилась она заговорить с Раниеро о том, что ее мучит, и просила его не затрагивать того, что ей близко и дорого, не позорить и не унижать ее родных.

Раниеро ожидал, что Франческа будет хвалить и восторгаться его поступком, он никак не ожидал упреков и слез, и пришел в сильный гнев.

– Я давно замечаю, – говорил он, – что ты думаешь только о своих родных, а не обо мне и о моей славе.

– Я думаю о нашей любви, – тихо возразила Франческа. – Я не знаю, что станется с ней, если так будет продолжаться.

С этого времени они стали часто обмениваться злыми словами, потому что Раниеро старался нарочно сделать что-нибудь такое, что должно было огорчить Франческу и причинить ей страдания.

В мастерской Раниеро работал бедный хромой подмастерье. Он тайно любил Франческу, когда она была еще девушкой, поклонялся ей и не перестал любить, когда она стала женой Раниеро. Случайно Раниеро узнал о чувствах бедняги и захотел потешиться над ним. Раниеро постоянно высмеивал несчастного неудачника, всячески затрагивал его, особенно в присутствии Франчески, не раз оскорблял его. Однажды бедняга не вынес жестоких насмешек Раниеро и, не помня себя, бросился на него со сжатыми кулаками. Но что мог сделать убогий хромой с силачом Раниеро? Тот отшвырнул его, как собаку, одним движением ноги, и хромой упал, бессильный, уничтоженный. Не имея сил перенести унижение и позор, несчастный в тот же день покончил с собой.

Это случилось почти через год после свадьбы Раниеро и Франчески.

С ужасом увидела Франческа, что золотая ткань ее любви к концу первого же года была искромсана со всех сторон и от нее осталась едва половина.

Она испугалась и подумала: «Если я еще год останусь у Раниеро, любовь моя исчезнет совсем. Я буду так же бедна, как была богата».

Она решила уйти от Раниеро и вернуться в дом отца. Ей страшно было подумать, что может настать день, когда она возненавидит Раниеро с такой силой, с какой прежде любила.

Джакопо Уберти сидел за своим станком в мастерской, кругом работали его мастера и подмастерья, когда Франческа вошла в дом отца. Старик тотчас понял, что произошло именно то, чего он давно ждал, и ласково приветствовал дочь. Он велел своим людям оставить работу, вооружиться, запереть все двери и приготовиться защищать дом.

Джакопо пошел к Раниеро и сказал ему:

– Сегодня дочь моя Франческа вернулась ко мне и хочет отныне жить снова в моем доме. Я пришел напомнить тебе, Раниеро, обещание, которое ты дал мне перед свадьбой: ты обещал не препятствовать Франческе вернуться ко мне, если она того пожелает.

Раниеро сидел за работой и мало обратил внимания на слова Джакопо. Казалось, он остался совершенно равнодушным к уходу Франчески и ответил небрежно:

– Напрасно, Джакопо, ты напоминаешь мне данное мной обещание. Даже если бы я ничего тебе не обещал, я не стал бы просить разлюбившую меня женщину вернуться ко мне. Франческа может спокойно оставаться у тебя.

На самом же деле Раниеро был глубоко задет уходом Франчески, но он был уверен в ее любви к нему и ни минуты не сомневался, что Франческа добровольно вернется к нему.

«Не успеет наступить вечер, как она снова будет со мною», – думал Раниеро.

Но ни в тот день, ни на следующий Франческа не вернулась.

Два дня не выходил Раниеро из дому и напряженно ждал жену. На третий день, к ночи, Раниеро выследил двух разбойников, которые последнее время причинили немало убытков флорентийцам – грабили купцов, воровали в домах, – схватил обоих и представил на суд.

Снова стал Раниеро напряженно ждать Франческу. Он знал, что она услышит о его подвиге, о котором только и говорили в городе, и надеялся, что совершенное им доброе дело вернет ему Франческу.

Но она не возвращалась.

Раниеро с удовольствием обратился бы в суд, чтобы принудить Франческу в силу закона вернуться к нему даже против воли; но Раниеро был связан обещанием и не смел нарушить его, чтобы не заслужить всеобщего презрения.

Однако ему казалось невыносимым оставаться в том же городе, где жила отвергшая его женщина, и Раниеро покинул Флоренцию.

Он поступил добровольцем в солдаты, и вскоре сам стал во главе военного отряда. Он постоянно участвовал в войнах и побывал на службе у многих властителей.

Он приобрел громкую военную славу и уважение; как и предполагал Раниеро, везде, кроме мирной Флоренции, ценили его мужество и силу. Один из королей, на службе у которого был Раниеро, посвятил его в рыцари и причислил к сильнейшим мужам в своей стране.

Покидая Флоренцию, Раниеро дал торжественную клятву перед изображением Святой Девы присылать к ногам ее лучшие и драгоценнейшие вещи, которые удастся ему захватить в жестоких боях, как добычу. Перед изображением Богоматери в соборе Флоренции постоянно лежали драгоценности, которые присылал из чужих стран Раниеро в исполнение своего обещания.

Таким образом, Раниеро знал, что слава о всех его подвигах доходила до Флоренции и о них узнавала Франческа. С удивлением думал Раниеро о том, почему Франческа, несмотря на все его подвиги, все еще не выражала желания вернуться к нему.

В это время началась проповедь о том, что необходимо освободить Гроб Господень от владычества турок. Был объявлен крестовый поход. Раниеро поступил крестоносцем и отправился со многими рыцарями в далекие восточные страны. Он надеялся на богатую добычу, мечтал стать могущественным властелином, покрыть свое имя еще более громкими, великими подвигами.

«Тогда, – думал Раниеро, – Франческа непременно снова вернется ко мне».

II

В ту ночь, когда накануне был взят после огромных усилий город Иерусалим, великое ликование царило в лагере крестоносцев. Почти в каждом шатре шло пирование, вино лилось рекой, слышалось веселье, смех, шум и восторг.

Раниеро пировал в своем шатре с несколькими рыцарями и товарищами по оружию. У него было шумнее и веселее, чем у всех других; слуги едва успевали наполнять вином кубки и чаши.

Раниеро имел право радоваться и ликовать больше других: он праздновал великую честь, которой удостоился в этот день. Нынче утром, во время последнего штурма Иерусалима, Раниеро рядом с Готфридом Бульонским первый взобрался на стену осажденного города. Когда полководцы узнали об этом, после взятия города все войска отдали Раниеро почетную честь, преклонились перед его храбростью и мужеством.

Когда Иерусалим оказался во власти крестоносцев, утихли битвы, перестала литься кровь, крестоносцы босые, в покаянных одеждах, с незажженными восковыми свечами длинной вереницей потянулись к храму, где был Гроб Господень. Готфрид Бульонский предупредил Раниеро, что он первый должен зажечь свою свечу от неугасимого святого огня у Гроба Господня, и Раниеро понял, что этим Готфрид хочет оказать Раниеро новый почет, новый знак уважения, отличить перед прочими рыцарями. Великую радость ощутил Раниеро, думая о том, какой великой славой покрыл себя, как высоко награжден за свои подвиги.

В самый разгар веселья в палатку Раниеро вошел странствующий шут; он ходил по всему лагерю и забавными шутками и проделками способствовал общему веселью. Шут попросил позволения у Раниеро рассказать что-то весьма интересное, и Раниеро охотно согласился выслушать его рассказ, потому что ранее слышал про этого шута, что он забавен и отличается находчивостью и остроумием.

– Однажды Господь и апостол Петр целый день смотрели на землю с вершин рая, – начал рассказчик. – Им так много пришлось увидеть событий и людей, они были так поглощены наблюдениями, что не могли за весь день перекинуться хоть одним словом. Господь наблюдал молча и сосредоточенно, ни радость, ни печаль не отражались на лице Господа. Зато апостол не мог сдерживать своих чувств; он то хлопал от радости в ладоши, то улыбался и ликовал, то, наоборот, плакал и вздыхал, а иногда даже отворачивался, чтобы не видеть того, что происходило на земле. Лишь под вечер, когда наступили сумерки, Господь оторвал взор Свой от земли и спросил: «Нынче ты, верно, доволен тем, что видел на земле?» Но апостол возразил Господу: «Я не знаю, о чем Ты говоришь?» – «Я думал, что ты будешь доволен и счастлив тем, что случилось нынче на земле», – кротко заметил Господь. «Правда, я не раз говорил, – начал апостол, – что хотел бы видеть Иерусалим свободным от неверных; но теперь я вижу, что лучше было ничего не менять».

Раниеро и друзья его поняли, что шут говорит о сегодняшнем дне. Они еще с большим вниманием и интересом стали слушать рассказчика. Тот бросил украдкой быстрый пытливый взгляд на рыцарей и продолжал:

– Святой Петр снова взглянул на землю и указал Господу город, одиноко возвышавшийся на скале посредине глубокой ложбины. «Видишь ли Ты груды трупов, – спросил Петр Господа, – потоки дымящейся крови, наводняющей улицы, видишь ли несчастных обнаженных пленников, дрожащих и стонущих от ночной стужи, видишь ли пожары, пожирающие ненасытным пламенем окраины города?» Господь ничего не ответил апостолу, и Петр продолжал сокрушаться: «Я часто негодовал на этот грешный город, – говорил он, – но никогда не желал ему зла и несчастья, которые его нынче постигли». Наконец Господь сказал: «Он понес заслуженную кару, он сам искал своей гибели, несчастный, неразумный город! Ты же, Петр, должен радоваться той отваге и мужеству, с какими храбрые крестоносцы шли в бой во Имя Меня».

Тут рыцари вместе с Раниеро подняли громкий шум одобрения, но рассказчик тотчас заметил:

– Не перебивайте меня, а то я теряю нить. Итак, – продолжал он, – апостол опять взглянул на землю и украдкой смахнул слезы, мешавшие ему смотреть. «Они храбро сражались, – сказал апостол, – но я никогда не думал, что последователи Твоего учения могут быть жестоки, как звери. Ведь они целый день убивали и казнили. Мне больно думать, что Ты страдал ради таких людей»…

Рыцарям пришлись по душе слова шута.

– Неужели апостол Петр так гневается на нас? – шутливо спросил один из них.

– Не мешай, – перебил его другой. – Интересно услышать, не стал ли нас защищать Господь?

– Нет, – спокойно продолжал шут, – Господь ничего не сказал апостолу: Он хорошо знал, что когда Петр впадал в такое безотрадное настроение, ему не надо возражать. Апостол с досадой и раздражением жаловался Господу. Как могли рыцари-крестоносцы забыть, куда они пришли, забыть, что нынче они в покаянных одеждах ходили ко Гробу Господню, и теперь предаются разнузданному веселью и пированию. «Они немного времени потратили на поклонение Святыне, – говорил Петр, – зато будут пировать и веселиться всю ночь. Взгляни, как Твои рыцари празднуют победу! Нигде не слышно ни молитв, ни священных песнопений, зато по всему лагерю гремит музыка, слышится смех, льется вино, рабы не успевают наполнять кубки, уличные танцовщицы пленяют своим искусством»…

– Шуты рассказывают свои повествования, – перебил Раниеро. – Может быть, и это грех?

Шут засмеялся и бросил на Раниеро взгляд, которым будто говорил: «Подожди, придет и твоя очередь!»

– Не перебивайте меня, прошу вас, – снова попросил шут, – я забываю, на чем остановился. Да! Апостол Петр спросил Господа, неужели Ему приятны подвиги таких людей? На это Господь ответил, что, конечно, нет. «Все они на родине были разбойниками и убийцами, – продолжал апостол Петр, – они ими остались и тут. Было бы лучше, если бы Ты не допустил их совершать насилие и разбой во Имя Твое. Из такого разбоя не может произойти ничего доброго»…

– Однако, – заметил Раниеро предостерегающим голосом, – будь, шут, осторожен!

Но шут, казалось, находил особую заслугу и удовольствие в том, что затрагивал и издевался над присутствовавшими, как будто нарочно стараясь вывести их из себя, и бесстрашно продолжал свой рассказ:

– Господь грустно опустил голову, потому что Он разделял взгляд святого Петра. Вдруг Господь стал еще пристальнее и внимательнее всматриваться в темную даль. Святой Петр тотчас взглянул по тому же направлению. «Что Ты увидел, что приковывает Твой взор?» – спросил апостол Господа.

Шут рассказывал так увлекательно, так живо изображал на лице различные настроения, что рыцари с напряженным вниманием ловили каждое слово и теперь с любопытством хотели поскорее узнать, что увидел Господь на земле.

– Господь ответил апостолу: «Ничего особенного, не стоит смотреть…» Но апостол заметил напряжение взгляда Господа и увидел, что Господь смотрел на большую палатку в лагере крестоносцев, у входа в которую на высоких копьях красовались две отрубленные сарацинские головы. Внутри шатра были дорогие ковры, золотая утварь, драгоценное оружие и заморские ткани – богатая добыча, награбленная в святом городе. В этой палатке шло такое же пирование, как и во всех других, с той лишь разницей, что веселье и ликование тут было еще умнее, еще разнузданнее. Апостол Петр не мог понять, почему взор Господа был полон умиления и радости, когда Господь смотрел в этот шатер. Лица пировавших рыцарей были так суровы и беспощадны, какие редко встречал апостол, хозяин, занимавший почетное место за столом, казался суровее всех. Это был человек лет тридцати пяти, высокого роста, плотный, с красным, покрытым бесчисленными шрамами и рубцами лицом, с громадными кулаками и оглушительным голосом…

Рассказчик приостановился, как бы выжидая, можно ли говорить дальше, но рыцарям было забавно и весело слышать рассказ о самих себе, они с нетерпением ждали, что будет дальше.

– Ты смел и находчив, – заметил Раниеро, – посмотрим, к чему ты ведешь…

– Наконец Господь спросил у апостола несколько слов, из которых Петр понял, что привлекало взор Господа, от чего светилась радость в Его очах. «Видишь ли ты, – спросил Господь, – что возле одного из рыцарей горит светильник?»

При этих словах Раниеро весь вдруг как-то съежился. Сильный гнев исказил его лицо, он схватил кубок и хотел швырнуть его в лицо рассказчика, но сдержался и стал слушать дальше, не зная еще, к его чести или унижению поведет тот дальше рассказ.

– Тогда и апостол Петр увидел, что в палатке, кроме множества ярких факелов, возле одного из рыцарей горела восковая свеча. Она была так велика и толста, что могла бы прогореть целые сутки. У рыцаря не было подсвечника, и, чтобы укрепить свечу, он поставил ее на столе и обложил целой грудой мелких камней…

При этих словах шута все гости Раниеро разразились громким смехом. Все взглянули на свечу, которая стояла на столе возле Раниеро и была точно такой, как описывал рассказчик. Кровь бросилась в голову Раниеро; эту свечу он зажег несколько часов тому назад у Гроба Господня и не решался ее погасить.

– Апостол Петр тотчас понял радость Господа, но не мог удержаться, чтобы не сказать: «Это тот рыцарь, что нынче утром первый с Готфридом Бульонским взобрался на стену Иерусалима и в награду за храбрость и мужество первым зажег свечу у Святого Гроба». – «Да, это он, – кротко заметил Господь, – ты видишь, он бережет священный огонь, свеча еще горит»…

Шут стал быстро, быстро говорить дальше. Словно боясь, что не успеет кончить, и то и дело бросал беглый взгляд на Раниеро:

– Апостол Петр продолжал свою мысль: «Ты думаешь, что рыцарь этот благочестив и предан Тебе? – спросил он Господа. – Ты думаешь, что он вспоминает о Твоих крестных страданиях и смерти, когда видит пламя свечи? Ты ошибаешься! Он суров и думает лишь о себе, о своей славе и почестях; эта свеча дорога ему, потому что напоминает о том, какой чести он был нынче удостоен перед всеми войсками»…

Гости весело смеялись словам шута, он так живо и метко обрисовывал Раниеро. Смеялся и Раниеро; хотя гнев душил его; Раниеро понимал, что не может, не должен оскорбиться шуткой, чтобы не заслужить насмешек гостей.

– Но Господь возразил апостолу, – снова заговорил шут. – «Ты неправ, Петр. Взгляни, как дорожит рыцарь светом свечи, как заботливо затеняет рукой всякий раз, как кто-нибудь поднимает, входя, спущенную полу палатки, как отгоняет мошек и ночных бабочек, могущих неосторожно загасить ее»…

Смех становился сильнее, неудержимее, потому что слова шута были истинной правдой. Раниеро становилось с каждой минутой труднее сдерживать себя: ему было досадно, невыносимо быть предметом общей потехи, еще обиднее было то, что люди жестоко издевались над святым пламенем, которым Раниеро действительно дорожил.

– Но святому Петру было трудно поверить тому, – продолжал шут. – «Знаешь ли Ты, что за человек этот рыцарь? – спросил он Господа. – Он давно забыл дорогу в храм, никогда не бывает у церковной службы, он живет далеко не так, как велит Твой закон». Господь с упреком взглянул на Петра и сказал: «Петр! Петр! Как мало веры у тебя в людей! Я знаю, каким был до сего времени рыцарь Раниеро. Но запомни слова Мои: отныне превратится Раниеро в благочестивого, богобоязненного человека. Откуда люди могут черпать кротость и благочестие, как не у Гроба Моего? Ты увидишь вскоре, как Раниеро будет оказывать помощь вдовам и сиротам, облегчать участь пленников. Ты увидишь, как Раниеро будет ухаживать за больными, утешать печальных, защищать слабых, как нынче он защищает трепетное пламя свечи»…

Громкий взрыв смеха покрыл последние слова рассказчика. Жизнь Раниеро была так не похожа на ту, о которой говорил рассказчик, что гости от души оценили удачную насмешку. Но Раниеро не в силах был дольше сдерживаться. Он вскочил и хотел броситься на дерзкого, но нечаянно задел стол, – свеча покачнулась и упала. Тут все могли убедиться, как дорожил Раниеро святым пламенем: он тотчас быстро, но бережно поднял свечу, пока она еще не успела загаснуть, снова укрепил ее в груде камней, осторожно поправил пламя. Пока Раниеро был занят свечой, шут успел скрыться из палатки и Раниеро видел, что нет смысла преследовать его в темноте.

«Я еще встречусь с ним», – решил Раниеро и снова сел на свое место.

Гости еще продолжали весело смеяться, довольные шуткой; один из рыцарей, желая продолжить ее, с усмешкой сказал:

– Знаешь, Раниеро, нынче тебе все-таки придется отказаться от мысли послать в дар Флорентийской Мадонне самое ценное, что ты получил при взятии Иерусалима.

Раниеро с удивлением спросил, почему рыцарь думает, что на этот раз Раниеро отступит от своего давнишнего обычая, которому до сих пор ни разу не изменил.

– Самое ценное, что досталось тебе нынче, – объяснил рыцарь, – безусловно эта свеча, которую ты первый зажег в присутствии всех рыцарей и войск у Гроба Господня. Как же ты перешлешь священный огонь во Флоренцию?

Снова раздался дружный смех гостей; но Раниеро было не до смеха; ему хотелось во что бы то ни стало положить конец шуткам и насмешкам, предметом которых ему надоело быть.

Он тотчас позвал своего старого оруженосца и громко приказал ему:

– Готовься в долгий путь, Джованни! Чуть свет, ты повезешь священное пламя свечи в родную Флоренцию.

Но оруженосец наотрез отказался исполнить волю своего господина.

– Разве я могу исполнить твое повеление? – спрашивал старик. – Подумай, разве мыслимо довезти до Флоренции трепетное пламя свечи? Оно погаснет, как только я вынесу свечу на воздух.

Раниеро спросил каждого из своих людей, кто согласится отвезти зажженную свечу во Флоренцию? Но все отвечали отказом и даже оскорблялись предложением Раниеро.

Гости Раниеро от души потешались и смеялись, видя, в какое глупое положение попал Раниеро. Никто не хотел исполнить его странную, неслыханную просьбу!

Раниеро все больше терял присутствие духа, он едва владел собой. Когда последний слуга ответил отказом, Раниеро, не помня себя, громко воскликнул:

– И все-таки священный огонь достигнет пределов Флоренции, Святая Дева получит драгоценнейший дар, какой когда-либо я посылал Ей! Пусть не находится человека, отважившегося совершить этот подвиг; я сам повезу священный светильник!

– Подумай о том, как безумно твое решение, – возразил один из рыцарей, – ты отправляешься на невозможный, неосуществимый подвиг и, вместе с тем, теряешь великий почет и богатство, которое ждет тебя впереди…

– Клянусь, что довезу священный огонь до Флоренции! – крикнул Раниеро. – Я совершу то, что не мог бы совершить никто другой!

Старый оруженосец, устыдившись, стал оправдываться.

– Господин! Тебе легче будет довезти зажженную свечу, – говорил он. – Ты возьмешь с собой многочисленную свиту, которая будет ограждать тебя и помогать. Меня же ты хотел послать одного!

Раниеро был в таком волнении, что не отдавал себе отчета в своих словах.

– Я тоже поеду один! – запальчиво крикнул он.

Смех тотчас умолк; каждый понял, что Раниеро не шутит, и с удивлением, даже с каким-то страхом взоры всех устремились на отважного рыцаря.

– Почему вы не смеетесь теперь? – насмешливо спросил Раниеро. – Для храброго рыцаря этот подвиг такая же забава, как невинная игра для младенца.

III

На следующее утро, едва начался рассвет, Раниеро сел на коня. Он был в полном рыцарском вооружении, в латах и шлеме, но сверх железной одежды накинул плащ пилигрима, чтобы доспехи не слишком раскалялись от палящих лучей солнца. Острый меч и тяжелая палица висели сбоку, конь был сильный и статный. Раниеро держал в руке зажженную восковую свечу, а к седлу привязал два пучка таких же свечей, чтобы пламя не умерло за недостатком пищи.

Раниеро медленно двинулся сквозь лагерь, между рядами палаток. Было еще так рано, что туман, поднявшийся ночью из долин, окружавших город, еще не успел рассеяться, и рыцарь ехал, как в молочном облаке.

Весь лагерь спал, и Раниеро благополучно миновал стражу, никто даже не окликнул его, потому что туман был очень густ, а дорогу покрывал такой толстый слой пыли, что не было слышно звука копыт лошади.

Раниеро миновал лагерь крестоносцев и, оставив его далеко позади, свернул по дороге к городу Яффе. Путь был ровный и гладкий, но Раниеро по-прежнему ехал шагом, опасаясь, что от сильного движения погаснет свеча. Пламя едва мерцало красноватым пятнышком в густом молочном тумане. Насекомые слетались на огонек, кружились над ним, и Раниеро стоило немалого труда отгонять их и охранять пламя.

Но Раниеро не падал духом, твердо смотрел вперед и уверял себя, что подвиг, который он решил совершить, был бы под силу даже ребенку.

Лошадь утомилась от медленной езды и пошла рысью. Напрасно старался Раниеро защитить пламя рукой, прикрыть плащом, – слабый огонек метался во все стороны и мог каждую минуту угаснуть.

Однако Раниеро не хотел допустить, чтобы предпринятое им дело так быстро и печально кончилось. Он придержал лошадь и задумался. Потом быстро сошел с коня и сел в седло спиной к голове лошади: таким образом Раниеро защищал своим телом пламя свечи от встречного ветра и быстрого движения. Теперь пламя свечи не колебалось от быстрой езды, горело ровно и ярко, но Раниеро подумал, что странствование его не будет легким и приятным, как игры детей.

Когда рыцарь миновал горы, окружавшие Иерусалим, туман рассеялся. Раниеро ехал по одинокой пустыне, не встречая на пути ни людей, ни селений, не было даже деревьев или какой-либо растительности, всюду кругом виднелись обнаженные холмы, голые скалы.

Тут напали на Раниеро разбойники. Это были бродяги, следовавшие за войсками крестоносцев, искавшие в чужих странах легкой добычи, питавшиеся разбоем и грабежом. Они сидели в засаде за одним из холмов, и Раниеро, не имея возможности глядеть вперед, заметил разбойников лишь тогда, когда они остановили его коня, окружили со всех сторон и стали угрожать обнаженными мечами.

Разбойников было человек двенадцать, все они выглядели жалкими, изнуренными, лошади их были слабыми клячами. Раниеро не стоило бы никакого труда умчаться от них на своем кровном прекрасном коне, но рыцарь подумал, что при этом неминуемо погаснет свеча, а ему не хотелось нарушать торжественной клятвы, данной нынче ночью.

Раниеро решил вступить с разбойниками в сделку. Он сказал им, что без всякого сопротивления отдаст им все, что они пожелают, с условием, что они не тронут его свечи и не загасят пламени.

Разбойники ожидали жестокой борьбы, и с величайшей радостью согласились исполнить условие Раниеро.

Они начали грабить его, сняли с него доспехи, отняли деньги, оружие, взяли коня и оставили лишь плащ, свечу и пучки с запасными свечами. Они честно исполнили договор и не загасили свечу.

Один из разбойников вскочил на коня Раниеро. Почувствовав, как прекрасен и силен был конь, что-то вроде сострадания зашевелилось в разбойнике к ограбленному рыцарю.

– Знаешь, мы не так уж жестоки, как ты думаешь, – сказал разбойник рыцарю, – ты добрый христианин, и мы окажем тебе уважение. Возьми моего коня и поезжай дальше на нем.

Это была старая, старая лошадь, изнуренная, жалкая на вид, едва передвигавшая ноги.

Разбойники скрылись, и Раниеро снова остался один. Он подошел к несчастной лошади и подумал: «Какую силу имеет надо мной это священное пламя? Ради него я теперь должен продолжать путь, как жалкий нищий».

У Раниеро мелькнула мысль, что благоразумнее всего было бы вернуться назад и отказаться от мысли совершить задуманный им неслыханный подвиг. Но едва Раниеро так подумал, им овладело такое пламенное желание непременно довести начатое трудное дело до конца, что он тотчас решил ехать дальше.

Дорога по-прежнему вилась между голыми скалами, неприветливая, одинокая.

Проехав немного далее, Раниеро встретил молодого пастуха, пасшего овец. Овцы ползали по обнаженным холмам, и Раниеро казалось, что они едят землю.

У пастуха еще недавно было более многочисленное стадо; оно потаяло, когда проходили крестоносцы. Поэтому издали завидя одинокого рыцаря-крестоносца, пастух подбежал к нему с явным желанием причинить какой-нибудь вред.

Пастух ударил посохом по свече, которую держал Раниеро. Рыцарь выше поднял свечу, стараясь охранить ее от ударов, то прижимал ее ближе, то опускал, и пастуху не удалось ее загасить. С изумлением увидел пастух, что Раниеро и не думал защищаться, уклоняться от ударов; он даже не обратил внимания на то, что во время борьбы загорелся плащ, – рыцарь был весь поглощен одной мыслью, одним желанием – охранить священное пламя свечи.

Пастух устыдился своей жестокости; он молча долго шел за Раниеро, снова двинувшимся в путь, и в том месте, где дорога была слишком узка и проходила над пропастью, пастух взял лошадь за повод и провел ее.

Раниеро усмехнулся, подумав: «Этот человек, вероятно, принял меня за благочестивого паломника, исполняющего данный им священный обет!»

Под вечер Раниеро стал встречать на пути людей. Слух о взятии крестоносцами Иерусалима быстро долетел до самого моря, и люди толпами тотчас устремились к священному городу. Тут были и пилигримы, долгие месяцы ожидавшие в прибрежных городах возможности двинуться на поклонение святыням Иерусалима, и войска, спешившие на помощь крестоносцам, но больше всего было купцов и всевозможных торговцев, которые везли освобожденному городу съестные припасы и другие необходимые вещи.

Люди с удивлением смотрели на рыцаря, едущего задом наперед, с зажженной свечой в руках.

– Это безумный! – слышалось в толпе.

Среди встречных было много итальянцев; и Раниеро понял, что его принимают за безумного.

Не помня себя, Раниеро соскочил с лошади и с поднятыми кулаками бросился на обидчиков. Народ в ужасе разбегался перед ним, и вскоре рыцарь снова остался один на дороге.

Тут только он пришел в себя и вспомнил о свече.

«Они были правы, называя меня безумным, – с горечью подумал он, – как мог я забыть о свече?»

Он с грустью оглядывался по сторонам, нигде не находя свечи. Наконец, Раниеро увидел ее в придорожной канаве, куда она упала во время схватки. Раниеро бросился к ней. Свеча погасла, но возле нее тлела сухая трава, зажженная священным огнем. Раниеро с радостью подумал, что счастье ему благоприятствует, и тотчас снова зажег свечу тем же огнем.

«Было бы печально, если бы из-за моего безрассудства погибло начатое мною трудное дело», – подумал Раниеро, сел на коня и поехал дальше.

Поздно вечером прибыл Раниеро в город Рамле и направился к постоялому двору, где обычно караваны останавливались на ночь. Дом был невелик, и путникам приходилось ночевать вместе с животными на большом крытом навесом дворе, где были устроены отдельные небольшие стойла.

Постоялый двор был полон народу, но хозяин, человек благочестивый, освободил место для Раниеро и его лошади и накормил и рыцаря, и животное.

Видя, какой хороший прием оказывает ему хозяин, Раниеро подумал: «Я начинаю думать, что ограбившие меня разбойники оказали мне большую услугу. Мне было бы гораздо труднее путешествовать в образе рыцаря, чем теперь, когда меня принимают за безумного».

Раниеро поставил лошадь в стойло, а сам сел на кучу соломы и взял в руки свечу. Он решил не спать всю ночь, чтобы как-нибудь случайно не погасло пламя свечи.

Но Раниеро страшно утомился за день. Усталость взяла свое, и рыцарь крепко заснул, не будучи в силах бороться со сном, и проспал мертвым сном до самого утра.

Проснувшись, Раниеро с удивлением заметил, что свеча исчезла. Напрасно искал он ее в соломе, всюду кругом – ее нигде не было.

– Кто-нибудь подшутил надо мною, – решил Раниеро, – пока я спал, взял свечу и погасил ее.

Раниеро старался уверить себя, что рад такому концу. Теперь он свободен, не надо думать и заботиться о том, как бы не угасло священное пламя.

Но в глубине души Раниеро ощущал какую-то пустоту, какую-то тоску и печаль. Никогда еще ему не было так тяжело расстаться со своей мечтой, отказаться от исполнения намеченного желания.

Он вывел лошадь и начал ее седлать. Когда он был готов и собирался уже двинуться в обратный путь, вышел хозяин постоялого двора и подал Раниеро зажженную свечу. Он по-франкски сказал рыцарю:

– Вчера вечером, когда ты заснул, я взял из твоих рук эту свечу; возьми ее теперь…

– Ты был прав, что погасил ее, – ответил Раниеро, – я мог случайно произвести пожар.

– Я не гасил ее, – возразил хозяин, – я видел, что ты дорожишь этим огнем, и решил сохранить его. Твоя свеча горела всю ночь, ты сам можешь в этом легко убедиться: посмотри, как она уменьшилась!

Раниеро просиял от радости. Он горячо поблагодарил хозяина и, веселый и бодрый, двинулся дальше.

IV

При выезде из Иерусалима Раниеро думал из Яффы переплыть в Италию на корабле. Но, когда разбойники ограбили его, у Раниеро совсем не осталось денег на путешествие морем; и он решил ехать окружным сухим путем.

Длинен и долог был его путь! Из Яффы он направился вдоль северного Сирийского берега, обогнул Малоазиатский полуостров и после долгих скитаний достиг Константинополя, откуда еще оставалась значительная часть пути до Флоренции.

Во все время странствования Раниеро питался скромными подаяниями благочестивых людей. Чаще всего с ним делились своей скромной пищей пилигримы, во множестве путешествовавшие к Святому Гробу Господню.

Раниеро все время путешествовал совсем один, и дни его были однообразны и долги. Не с кем было перекинуться словом, разделить тревожную мысль. Все желания и заботы Раниеро сводились к тому, чтобы оградить священное пламя, защитить, уберечь его; Раниеро ни днем, ни ночью не знал покоя. Внезапно мог пойти дождь, подняться ветер и загасить свечу. Надо было не переставая бодрствовать, предвидеть и предотвращать все опасности.

В то время, как совершал Раниеро свой одинокий тяжелый путь, о многом он размышлял, много дум передумал. Однажды ему пришла в голову мысль, что он уже раньше переживал нечто подобное, или слышал о ком-то, кто охранял что-то такое же нежное, способное угаснуть, как пламя свечи.

Раниеро не мог дать себе отчета, действительно ли то было наяву или ему вспоминался лишь неясный, смутный сон.

По мере того, как Раниеро совершал свой одинокий путь, эта мысль все чаще и чаще приходила ему в голову, он постоянно думал о ней и так привык к ней, что, казалось, уже давно посвятил ей многие годы.

Но окончательно вспомнить, где и как он слышал о чем-то подобном, Раниеро не мог, как ни напрягал память.

Однажды вечером Раниеро въезжал в незнакомый город. Сумерки уже сгущались, работы везде окончились, и женщины у дверей домов поджидали своих мужей. Одна из женщин, стройная, молодая, с глубокими задумчивыми глазами, напомнила Раниеро образ Франчески.

В тот же миг Раниеро стало ясно то, чего он никак не мог вспомнить и понять: жена его Франческа оберегала свою любовь, нежную, как пламя свечи, беспрестанно опасаясь, что Раниеро грубым, неосторожным поступком может загасить ее. Теперь только понял Раниеро, какие страдания должна была испытывать Франческа, беспрестанно дрожа за свою драгоценность, как сам Раниеро дрожит при мысли, что свеча может внезапно угаснуть.

Первый раз пришла Раниеро мысль, что Франческа ушла от него не от недостатка любви, а от избытка ее, из боязни потерять самое дорогое. И Раниеро понял теперь, что не военной славой и громкими подвигами он сможет вернуть Франческу.

* * *

Странствование Раниеро чрезвычайно затягивалось потому, что он не мог продолжать путь в дурную погоду.

Когда начинался дождь, или подымался сильный ветер, Раниеро оставался в караван-сарае, где обычно проводил ночи и выжидал, когда снова выглянет солнце и настанет тишина. Эти дни были особенно томительными, тянулись без конца.

Однажды, в то время, как Раниеро ехал по высокой горе, он увидел, что облака собираются в грозные тучи и буря близко. Раниеро был так высоко, где уже не было человеческого жилья, негде было искать убежища, спуститься же в долину он мог не успеть до грозы.

Случайно Раниеро заметил невдалеке заброшенную могилу. Она была устроена в каменном углублении вроде крошечной пещеры, но в ней человек мог все-таки уместиться. Рыцарь укрылся в нее, поставил свечу в дальний угол и заградил собой вход.

Едва успел Раниеро добраться до пещеры, разразилась страшная буря и свирепствовала два дня. Наступил страшный холод, Раниеро совсем замерзал от стужи.

Кругом на горе было много сухих сучьев и хворосту, Раниеро без труда мог бы развести костер и согреться, но он считал грехом, что бы то ни было зажечь священным огнем, кроме светильника у ног Святой Девы в Флорентийском соборе.

Буря все разыгрывалась сильнее и сильнее и наконец разразилась страшной грозой.

Засверкали огненные молнии, заревел оглушительный гром. Одна молния ударила в дерево на горе, где скрывался Раниеро, и дерево загорелось. Раниеро обрадовался небесному огню, теперь он мог согреться, не трогая священного пламени свечи.

* * *

Проезжая по пустынной местности, Раниеро увидел однажды, что свеча его подходит к концу, а в запасе больше нет ни одной. Свечи, взятые Раниеро в дорогу, давно все вышли; он постоянно выпрашивал себе новый запас у встречных христиан, в городах и селениях, у пилигримов.

До города было еще далеко, и Раниеро с отчаянием думал о том, что через несколько минут пламя угаснет и все труды его пропадут даром.

Не зная, что предпринять, где искать помощи, Раниеро сложил большой костер и поджег хворост пламенем свечи. Ярко вспыхнул огонь, Раниеро мог быть спокоен на некоторое время, но необходимо было немедленно найти более надежное средство сохранить священный огонь.

Раниеро с тоской смотрел, как загорались сук за суком, в запасе оставалось уже немного хвороста, а рыцарь еще ничего не нашел, что могло бы спасти огонь от неминуемой гибели.

Вдруг до слуха Раниеро долетели звуки стройного церковного пения. Он прислушался и, определив, что они шли снизу, стал спускаться с горы. Он вскоре же увидел церковную процессию, которая медленно поднималась на гору. Раниеро узнал, что люди идут поклониться гробнице местного отшельника, недавно умершего, который пользовался большим уважением народа.

Огромная толпа шла за священниками, у всех в руках были зажженные свечи.

Раниеро помог одной старушке подняться на гору, она поблагодарила его и охотно отдала свою свечу. Узнав, с какой целью Раниеро просит свечей, многие отдали ему свои свечи. Счастливый, Раниеро помчался к костру…

Сердце Раниеро замерло, когда еще издали он увидел, что костер погас. Не помня себя, Раниеро добежал до костра; несколько угольков еще тлело, Раниеро раздул их и зажег одну из принесенных свечей.

* * *

Однажды в знойный полдень, утомленный нестерпимой жарой, Раниеро прилег отдохнуть в тени небольшого куста, а свечу крепко поставил между двумя большими камнями.

Рыцарь так устал, что тотчас крепко заснул. Он спал долго и так глубоко, что даже не почувствовал, как пошел сильный дождь.

Прошло немало времени, пока Раниеро проснулся. С ужасом увидел Раниеро, что кругом все было мокро, и даже боялся взглянуть на свечу…

Пламя ровно и спокойно горело под дождем: две маленькие птички с распростертыми крыльями кружились над свечой и целовались и таким образом защищали свечу.

Раниеро прикрыл свечу капюшоном своего плаща и протянул руку к птичкам; ему захотелось приласкать крошечных пташек, которые оказали ему такую большую услугу.

И, о чудо! Птички не улетали, а позволили поймать себя и были, как ручные.

Раниеро был глубоко удивлен тем, что птички совсем не боялись его.

«Они, верно, знают, что я охраняю самую святую, самую нежную на свете вещь и не замышляю против них ни малейшего зла».

* * *

В окрестностях Никеи Раниеро встретил отряд рыцарей из западных стран; они вели свои отряды на помощь крестоносцам. Среди них был странствующий рыцарь-поэт, пользовавшийся славой великого поэта.

Когда рыцари увидели Раниеро верхом на коне задом наперед, в изорванном плаще, с зажженной свечой в руках, они стали кричать:

– Безумный! Безумный!

Но поэт остановил их и спросил Раниеро:

– Откуда и куда ты едешь?

– Я везу во Флоренцию священное пламя, взятое у Гроба Господня в Иерусалиме.

– И пламя твоей свечи не угасло в дороге?

– Это то самое пламя, что я возжег у Святого Гроба Господня, – ответил Раниеро.

Тогда рыцарь-поэт сказал:

– Я тоже ношу священное пламя и хотел бы навеки сохранить его. Скажи мне, что должен я делать, чтобы сберечь огонь! Ведь ты совершил с зажженной свечой такой длинный путь!..

– Путь этот тяжел и труден, – задумчиво промолвил Раниеро. – Я не стал бы убеждать тебя взять его на себя. Священное пламя прежде всего потребует, чтобы ты всецело отдался ему, забыл обо всем на свете. Ты не должен будешь иметь ни возлюбленной, ни друзей, ни каких бы то ни было удовольствий и развлечений. Днем и ночью мысли твои будут только о том, как бы сохранить священный огонь, уберечь его от всех случайностей! Ты не будешь ни минуты спокоен, будешь вечно бояться, дрожать за него. И скольких опасностей тебе ни удастся избегнуть, сколько раз ни убережешь ты пламя, едва почувствуешь ты облегчение от того, что счастливо миновало, как будешь снова страшиться того, что грядет, что в один миг может разрушить твое счастье. Труд этот тяжел, я хотел бы предостеречь тебя от многих страданий и говорю: не бери его на себя!

Но благородный поэт был очарован словами Раниеро.

– Ты только сильнее зажег во мне священное пламя, – сказал он, – теперь только я увидел ясно, какое великое счастье кроется в великих страданиях. В самые тяжелые минуты я буду вспоминать твои слова, твои муки и то счастье, которое ты нашел в служении Вечному огню.

* * *

Раниеро ехал уже по Италии. Однажды он проезжал по пустынной гористой местности.

Женщина увидела свечу Раниеро и побежала за ним.

– Дай мне огня! Дай мне огня! – кричала она ему вслед. – У меня погас огонь, – кричала женщина, не отставая от Раниеро. – Мои дети больны, дай мне огня! Мне надо согреть и накормить их! Дай мне огня!

Женщина протягивала за огнем руки. Но Раниеро молча ехал дальше; он считал, что этим огнем можно зажечь лишь светильник у ног Святой Девы, что грех употребить священный огонь на что-либо другое.

Тогда женщина снова заговорила:

– Дай мне огня, странник, прошу тебя! Я вижу, как дорого тебе это пламя, как бережешь ты его. Подумай же о том, что жизнь моих детей – огонь, который светит мне, как тебе пламя этой свечи, что я дорожу и оберегаю его, как ты свое пламя! Дети – свет моей жизни!

При этих словах женщины Раниеро остановил лошадь и поделился с женщиной огнем. Она горячо поблагодарила его и вернулась в дом.

Через несколько часов Раниеро въезжал в большое село. Оно было расположено высоко по склону холма, и климат был тут суров.

Молодой крестьянин повстречался Раниеро у самого села. Он увидел, что путник продрог, едва прикрытый ветхой одеждой, и из сострадания бросил ему свой плащ. Юноша не рассчитал и бросил так неудачно, что плащ упал как раз на свечу и погасил ее.

Раниеро вспомнил о женщине, которой дал по дороге священного огня. Вернулся назад и снова зажег свечу тем огнем.

Готовясь снова пуститься в путь, Раниеро спросил женщину:

– Ты сказала, – начал он, – что твой свет – жизнь твоих детей. Не скажешь ли ты, как имя свету, который я везу?

– А где ты зажег свечу? – спросила она.

– У Гроба Господня, в Иерусалиме.

– Тогда не может быть у твоего света иного названия, – ответила женщина, – как «кротость и человеколюбие».

Раниеро невольно усмехнулся; ему показалось странным и непонятным, как может он быть апостолом кротости и человеколюбия.

* * *

Раниеро проезжал среди прекрасных синеющих вдали холмов с пышной растительностью. Он знал, что Флоренция близко.

Он думал о том, что теперь уже скоро освободится от тяжелых забот о сохранении пламени. Вспоминался Раниеро шумный вечер в Иерусалимском лагере, когда он поклялся отвезти пламя свечи во Флоренцию; вспоминались храбрые рыцари, добрые товарищи, которые наверно давно ждут Раниеро и будут рады его возвращению. Опять поведет Раниеро свои войска на славные подвиги, жестокие битвы, совершит с ними много великих дел.

Однако с удивлением заметил Раниеро, что мысли о будущих славных победах доставляют ему мало радости и обращаются совсем к иному.

Раниеро впервые заметил, что он стал совсем другим за долгий путь, в нем трудно узнать неустрашимого, беспощадного, гордого рыцаря, каким он оставил Иерусалим. Странствование со священным пламенем научило его другим радостям, мирным и тихим, научило любить и уважать человеколюбивых, кротких людей, готовых оказать помощь ближнему; наоборот, во время странствования Раниеро ясно увидел, сколько вреда и огорчений приносят люди злые и гордые, способные любить лишь себя самих.

С удовольствием любовался теперь Раниеро мирным трудом людей, тихой семейной жизнью, и ему приходила в голову мысль, что хорошо бы навсегда остаться во Флоренции, снова заняться прежним ремеслом.

– Это пламя совершенно преобразило меня, – думал Раниеро, – я стал другим человеком.

V

Наступала Пасха, когда Раниеро доехал до Флоренции.

Едва миновал он городские ворота, все еще сидя задом наперед на коне, в ветхом плаще, с зажженной свечой в руках, нищий, встретившийся ему на пути, громко крикнул:

– Безумный! Безумный!

На этот крик выбежал из ворот соседнего дома мальчуган, потом какой-то мелкий воришка, поджидавший добычу, и тоже стали кричать:

– Безумный! Безумный!

Эти трое подняли такой крик, что перебудили всех, хотя было еще совсем раннее утро, и отовсюду стал сбегаться народ.

Уличные мальчишки бежали со всех сторон; они окружили Раниеро и громко кричали на всю улицу:

– Безумный! Безумный!

Раниеро давно привык к этим крикам, они не обижали его; никем не узнаваемый, он медленно ехал по улицам Флоренции.

Но шалунам показалось забавным погасить свечу странного человека; один из них подпрыгнул и попробовал загасить ее.

Раниеро выше поднял свечу и поехал быстрее, чтобы шалуны отстали.

Но мальчишки не отставали, бежали за ним и всеми силами старались задуть свечу.

Чем ревностнее старался Раниеро уберечь огонь, тем дерзче и настойчивее становились они. Они вскакивали друг другу на плечи, надували щеки, тянулись к свече, размахивали руками, бросали в нее шапками. Только потому, что их было слишком много и они мешали друг другу, им не удавалось загасить свечу.

На улицах стало сразу оживленно и шумно. У раскрытых окон, на балконах стояли люди и от души смеялись над безумным, заботливо охранявшим свечу, и шалунами-мальчишками. Никто не испытывал сострадания к жалкому рыцарю в дырявом плаще, никому не приходило в голову помочь ему, все забавлялись его испугом и беспомощностью.

Наступало время обедни, множество богомольцев наполняло улицы по дороге в храм; прохожие останавливались и с любопытством смотрели на странное зрелище.

Раниеро высоко поднялся в седле, он теперь стоял на стременах. Вид его был ужасен. Капюшон упал с головы, открылось бледное, изнуренное, скорбное лицо; Раниеро походил на мученика. В судорожно сжатой руке он держал зажженную свечу, как мог, высоко.

Вся улица жила одним чувством, одним желанием: каждому хотелось погасить свечу. Даже взрослые люди приняли участие в жестокой забаве. Женщины махали платками, мужчины – шляпами. Каждый старался, как мог. Толпа все пребывала.

Раниеро поравнялся с домом, на балконе которого стояла женщина. В то мгновение, когда Раниеро проезжал мимо, женщина нагнулась через перила, схватила свечу из его руки и быстро скрылась с нею.

Оглушительный крик восторга толпы наполнил всю улицу. Насмешки и оскорбления со всех сторон посыпались на бедного рыцаря. Раниеро покачнулся – и без чувств упал на мостовую.

В ту же минуту улица опустела; все спешили поскорее убраться подальше, чтобы не быть в ответе, никто не подумал помочь несчастному. Он лежал один, возле него стояла лишь его лошадь.

Когда улица опустела, Франческа вышла из дому. Она была по-прежнему прекрасна, только в глазах светилась еще большая грусть; она несла в руке зажженную свечу Раниеро.

Франческа заботливо склонилась над рыцарем. Он лежал неподвижно, но в тот миг, когда пламя свечи осветило его лицо, Раниеро открыл глаза и пришел в себя. Казалось, этот свет имеет над ним какую-то особенную силу.

Когда Франческа увидела, что сознание вернулось к Раниеро, она сказала ему:

– Вот твоя свеча. Я видела, как дорожишь ты ее светом, и не знала, как помочь тебе. Если бы я не вырвала ее из твоих рук, ее, наверно, погасили бы…

Раниеро сильно расшибся; но ничто не могло удержать его тотчас снова двинуться в путь. Он попробовал встать, но ноги подгибались от слабости; Франческа помогла ему сесть на коня.

– Куда ты держишь путь? – спросила она.

– Я еду в собор, – ответил Раниеро.

– В таком случае, я провожу тебя, – сказала Франческа, – я только что собиралась идти к обедне.

Она взяла лошадь за повод и повела ее.

Франческа сразу узнала Раниеро, хотя он сильно изменился. Раниеро же даже не взглянул на нее, он думал лишь о священном пламени.

За всю дорогу до собора они не сказали друг другу ни слова. Раниеро все время думал только о том, как бы уберечь в эти последние минуты огонь свечи, Франческа боялась заговорить с ним, потому что думала, что он не вполне сознает все, что с ним происходит. Она гнала мысль, что Раниеро вернулся на родину безумным, не хотела верить этому, и все-таки боялась заговорить с ним, чтобы не убедиться в страшной догадке.

Раниеро вдруг услышал, что кто-то плачет возле него. Он обернулся и тут только узнал Франческу. Но он ни слова не сказал ей; он не хотел думать ни о чем другом, кроме священного пламени.

Раниеро подъехал к ризнице, сошел с коня, поблагодарил Франческу за помощь и со свечой в руках вошел в собор.

Франческа обошла вокруг и вошла в собор с главного входа.

Была Страстная суббота; в знак траура ни одна свеча не горела в огромном храме. Франческа подумала, что нынче угаснет последняя искра надежды, которой она жила долгие годы.

Шла торжественная служба. Множество священников во главе с епископом совершали богослужение; во время чтений они сидели полукругом за алтарем.

Вскоре заметила Франческа, что какое-то движение произошло среди духовных лиц.

Многие из тех, кто в данный момент не принимал участия в службе, один за другим ушли в ризницу, наконец туда же ушел и епископ.

Служба подходила к концу, когда вышел на середину храма один из священников и начал говорить народу. Он рассказывал, что рыцарь Раниеро привез во Флоренцию священный огонь из Иерусалима от Гроба Господня, передал, сколько страданий, лишений и испытаний претерпел доблестный рыцарь на своем пути, и чрезвычайно восхвалял его.

Люди с немым изумлением внимали словам священника.

Радости Франчески не было границ.

– О, боже мой! – шептала она. – Я не перенесу такого счастья! – и слезы текли по ее лицу.

Священник говорил долго и убедительно.

– Вам может показаться, – закончил он свою речь, – что подвиг Раниеро не так труден и велик. А я говорю вам: молитесь Создателю, чтобы Он и впредь посылал Флоренции носителей Своего вечного, милосердного света; тогда родина наша будет сиять правдой и истиной, исчезнут грехи и пороки, пред нами откроется источник всеосвящающего света и красоты!

Широко раскрылись главные двери собора, и в храм вошла торжественная процессия. Впереди шло многочисленное духовенство, певчие, – за ними шел епископ, а рядом с ним – Раниеро, в том же ветхом плаще, со свечой в руках.

Процессия остановилась перед алтарем. Едва Раниеро вошел в храм, поднялся старый, седой человек по имени Отто – отец того подмастерья, который когда-то повесился из-за Раниеро.

Старик подошел к епископу, поклонился ему и сказал громко, так что слова его были слышны всем:

– Великое дело совершил Раниеро, если привез во Флоренцию священный огонь от Гроба Господня. Никогда еще не удостаивалась Флоренция такой благодати; невольно закрадывается сомнение, возможно ли совершить человеку такой подвиг? Поэтому я считаю необходимым, пусть Раниеро докажет всему народу, что огонь этот он действительно привез из Иерусалима, от Святого Гроба Господня.

Услышав эти слова, Раниеро побледнел.

– Господи, помоги мне! – прошептал он и громко сказал, обращаясь к Отто: – Я всю дорогу ехал совершенно один, у меня нет ни доказательств, ни свидетелей…

– Раниеро – честный рыцарь, – промолвил епископ, – мы верим его слову.

– Раниеро должен был сам подумать о том, что могут возникнуть сомнения, – продолжал Отто, – нам необходимы свидетели.

Тогда вышла из толпы Франческа и сказала Раниеро:

– К чему доказательства? Все женщины Флоренции без колебаний поверят тому, что огонь этот – священный!

Раниеро улыбнулся ей, счастливый ее участием, но в то же мгновение лицо его снова омрачилось – он вспомнил о пламени, которому грозила беда.

Большое смущение поднялось в храме. Народ волновался. Многие говорили, что Раниеро не имеет права зажигать привезенным огнем светильник перед ликом Святой Девы, пока не докажет, что огонь этот действительно привезен им из Иерусалима.

Голоса против Раниеро принадлежали, главным образом, его прежним, многочисленным врагам.

Тогда поднялся отец Франчески, старый Джакопо, и сказал:

– Я думаю, вы все знаете, что между мною и моим зятем никогда не было дружеских, родственных отношений; наоборот, мы были с ним даже врагами. Однако я должен сказать, что слово свое он всегда держал честно, ему можно, безусловно, верить, и мы должны радоваться, что он совершил такой неслыханный, великий подвиг, и с радостью принять в нашу среду.

Но Отто и многие другие ни за что не хотели сдаваться и твердо стояли на своем. Они составили тесную толпу, и было ясно, что эти люди будут до последней возможности защищать свою мысль.

Раниеро видел, что неминуемо произойдет столкновение между обеими сторонами и, кто бы ни победил, во время схватки немыслимо будет оградить пламя свечи, – его загасят. Во время пререканий Раниеро поднял свечу, как только мог высоко над головой.

Силы Раниеро слабели. Со смертельной тоской смотрел он на пламя свечи, столь дорогое ему, и чувствовал всем существом, что минуты огня сочтены, а вместе со священным пламенем умрет и он. К чему теперь ему жизнь, когда весь труд, вся цель его жизни угаснет. Слова Отто были смертельным ударом для Раниеро. Раз сомнение закралось хоть в одну душу, оно будет расти и распространяться. Раниеро казалось, что слова Отто навсегда уже загасили священный огонь, которому Раниеро служил столько времени.

Маленькая птичка влетела чрез широко раскрытые двери храма и прямо направилась к свече Раниеро. Он не успел отстранить ее, птичка задела крылом и погасила священное пламя.

Бессильно опустилась рука Раниеро, слезы выступили у него на глазах. Но в ту же минуту он подумал, что такой конец даже лучше: пусть лучше невинная птичка погасит священное пламя, чем несправедливая злоба людская.

Птичка стала кружиться и носиться по храму, как бывает всегда, если пернатая гостья попадет в закрытое помещение.

Вдруг громкий крик огласил своды храма:

– Птичка горит! Огонь свечи зажег ее крылья! – слышалось со всех сторон.

Птичка металась во все стороны, как живой факел, потом стала кружиться над алтарем и вдруг упала, мертвая, перед изображением Святой Девы…

И люди увидели вдруг, что, падая, пламя коснулось светильника перед ликом Богоматери и светильник вспыхнул ярким огнем.

Епископ поднял свой посох и, указывая на Раниеро, громко сказал:

– Господь совершил чудо, чтобы доказать нам правоту доблестного рыцаря и рассеять сомнения.

Благоговейный шепот пронесся по храму.

– Господь благословил его дело… Господь отметил правоту его, – повторяли люди, глядя на Раниеро.

* * *

Остается сказать, что с этого времени Раниеро поселился во Флоренции и снова зажил со своей женой Франческой. Оба они долгие годы наслаждались мирным, тихим счастьем. Раниеро пользовался всеобщим уважением; народ сохранил за ним прозвище Паццо, что значит «безумный», в воспоминание о том, как совершал Раниеро свой долгий, тяжелый путь из Иерусалима.

Раниеро гордился своим прозвищем и передал его своему потомству. Род Паццо долгое время считался во Флоренции одним из самых славных и достойных.

До последних дней жизни Раниеро любил вспоминать о том, как кроткий свет от Гроба Господня преобразил его душу и дал ей счастье, тишину и покой.

Немало чудес сотворил Свет Господень, нет возможности всех их перечислить. Он и доныне творит чудеса в душе каждого верующего христианина.

Content

Сельма Лагерлёф
Легенды о Христе

Предисловие

Святая ночь

Видение императора

Колодец мудрецов

Дитя из Вифлеема

Бегство в Египет

В Назарете

В храме

Платок святой Вероники

Малиновка

Господь и апостол Петр

Светильник