Катрине Энгберг

Стеклянные крылья

Katrine Engberg

Glasvinge

© Katrine Engberg 2018

© Гоголева Д., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Сюссе Энгберг, героине и матери.

Суббота, 14 октября

Пролог

В запирающемся шкафу лежат стеклянные ампулы – бок о бок с одноразовыми шприцами и контейнерами для игл. Обезболивающие, антиаритмические, кроверазжижающие средства аккуратно упакованы в картонные коробочки и прозрачный полиэтилен. Обычные препараты кардиологической клиники Королевской больницы – путь к облегчению, улучшению качества жизни, а порой и исцелению.

Медсестра бросила беглый взгляд на лекарства и стала подсчитывать в уме. Сколько он может весить? Вес пациента указан у изголовья кровати, но у нее не было сил идти выяснять.

Ночь длилась целую вечность. Вчера ее рабочий день почти закончился, когда выяснилось, что одна из медсестер ушла на больничный, и ей пришлось остаться еще на одну смену. Вместо того чтобы провести вечер с семьей, она работала уже почти шестнадцать часов. В голове гудело от писка оборудования, требований и вопросов от волнующихся пациентов. Ноги, обутые в ботинки с эргономичной подошвой, болели, а затылок одеревенел.

Она зевнула, потерла глаза и поймала свое отражение в блестящей металлической дверце. У тридцатидвухлетних не должно быть мешков под глазами, работа ее выматывала. Всего час, и смена закончится, она сможет поехать домой поспать, а все члены семьи встанут и будут есть перед телевизором шоколадные шарики.

Она выбрала три ампулы, сунула их в карман халата и заперла шкафчик. Трех десятимиллилитровых ампул должно хватить. Вряд ли пациент весит больше семидесяти килограмм, значит, тридцать миллилитров препарата, применяемого при нарушении ритма сердца, в два раза превысят максимально допустимую дозу. Достаточно, чтобы вызвать внезапную остановку сердца и избавить его от страданий. «А заодно и всех нас», – подумала она и двинулась по коридору, пустующему по утрам, в сторону восьмой палаты.

Старик был требовательным, грубил и жаловался буквально на все – от скверного больничного кофе до высокомерия врачей. От его ворчания устало все отделение.

Она всегда была из тех, кто высказывает мнение и пытается изменить положение вещей. Популярности так не приобретешь, но что ей остается делать? Безучастно наблюдать и жаловаться на непомерную нагрузку и нехватку коек, как ее коллеги? И речи быть не может! Она стала медсестрой не для того, чтобы приносить кофе и заклеивать царапины. Ей хотелось что-то изменить.

По коридору, не поднимая глаз от линолеума, толкала тележку с ведрами и тряпками уборщица в платке. Медсестра прошагала мимо нее, сжимая в руке ампулы. Сердце заколотилось быстрее. Скоро она выполнит долг, реализует весь свой потенциал и попытается спасти жизнь. Внутри все трепетало в предвкушении – словно пульс забился, – что никак не вязалось с ощущением пустоты, обычно переполнявшим ее. В это мгновение она незаменима. Столько всего поставлено на карту, столько всего лежит на плечах. В это мгновение она была Богом.

Она заперла дверь туалета для персонала, быстро продезинфицировала руки и раковину и осторожно выложила в ряд ампулы аймалина. Опытные пальцы вынули из упаковки одноразовый шприц, набрали препарат и щелкнули по цилиндру – она по привычке проверила, не осталось ли внутри воздуха. Упаковку смяла в маленький шарик, который запихнула на дно мусорного ведра, после чего открыла дверь; шприц лежал в кармане халата.

Перед палатой номер восемь она бросила взгляд на коридор. Ни коллег, ни пациентов, которым приспичило бы в туалет. Распахнув дверь, она шагнула в темноту. Тихое похрапывание, доносившееся с кровати, сообщило ей, что пациент спит.

Можно спокойно работать.

Она подошла и стала разглядывать старика – тот лежал на спине, рот слегка приоткрыт. Седой, костлявый, высохший. В уголке рта пузырилась слюна, тихонько подрагивали веки. Есть ли в этом мире хоть что-то более бесполезное, чем вредный старик?

Она сняла крышку с катетера, висевшего на тыльной стороне его ладони, покрытой тонкой кожей, и вынула из кармана шприц. Доступ к крови, которая течет к сердцу, – открытые ворота для продолжения кончиков пальцев Бога.

Плюс антиаритмического препарата в том, что он быстродействующий – остановка сердца случится почти мгновенно. Она вставила иглу в катетер, прекрасно зная, что успеет убрать все до того, как сработает сигнал тревоги.

Пациент слегка заворочался во сне. Она нежно погладила его по руке. Затем надавила на поршень шприца.

Понедельник, 9 октября. За пять дней

Глава 1

– Ну как всегда!

Фредерик вытер со лба воду и снова надел кепку. Накинул капюшон плаща, проверил, закрыта ли седельная сумка велосипеда, и поехал. Всегда тяжело вылезать из постели, когда будильник звонит в 5:15, но утро на утро не приходится. Сегодня из-за ливня было трудно вспомнить, почему он вообще согласился развозить газеты. Шесть дней в неделю, пятнадцать семей Центрального Копенгагена, 620 ступенек – подняться и спуститься. К сожалению, это единственный шанс заработать денег на учебу в гимназии, и он не хотел его упускать.

Он покатил по брусчатке, в темноте за спиной растворился распределительный пункт, из телефона в кармане куртки в уши лилась музыка, придавая сил. I got my black shirt on, I got my black gloves on[1]. И все же как-то непривычно, ведь перед ним самая шумная торговая улица города. Он встал на педали и давил на них, пока не миновал Стрёгет, пока впереди не открылись Гаммельторв и Нюторв. Аккуратно отремонтированные многоэтажные дома со створчатыми окнами и медными водосточными желобами, которые сейчас заливал осенний дождь, тощие деревья и скамейки – в щелях между их темно-зелеными досками оставляли всякий мусор. В утренней полутьме над древними пивными, разместившимися в подвалах, сияли, словно вершина морали, песочные колонны Копенгагенского верховного суда. Днем площадь – важнейшая точка для курьеров, перемещающихся на велосипедах, туристов и продавцов украшений, содержащих никель. А сейчас на ней ни души.

Фредерик спрыгнул с велосипеда и прислонил его к фонтану в середине площади. Снял наушники и убедился, что в кармане куртки хватит монет на теплую булочку с корицей. Бросил взгляд на водную гладь фонтана, подрагивающую в темноте от капель.

В воде что-то было.

В воде вечно что-то валяется. Муниципалитет каждый день вылавливает пивные банки, полиэтиленовые пакеты и одинокие – по необъяснимой причине – ботинки.

Но это не ботинок.

Фредерика зашатало. В трех метрах от него в старейшем фонтане Копенгагена плавало человеческое тело – руки раскинуты в стороны, лицо опущено в воду. Дождь молотил по обнаженной спине, и капли отлетали в воздух, образуя сотни отдельных фонтанчиков.

Какое-то мгновение Фредерик не мог пошевелиться. Его парализовало, как в кошмарном сне, после которого ему бывало грустно просыпаться – все-таки он уже слишком взрослый, чтобы его успокаивала мама.

Затем он закричал – хрипло и бессвязно.

– Помогите! Эй, в воде человек.

Он знал, что должен прыгнуть в фонтан и перевернуть тело, оказать первую помощь, сделать хоть что-нибудь. Но по его бедру потекла теплая моча, давая понять, что сейчас он вряд ли способен хоть кому-то помочь.

Фредерик снова бросил взгляд на плавающее в воде тело. На этот раз он осознал, на что смотрит. Раньше он покойников не видел.

На дрожащих ногах он побежал к круглосуточному магазинчику. Автоматические двери раздвинулись, и до его ноздрей донесся аромат корицы – в ту же секунду он увидел напевающую светловолосую продавщицу. С козырька кепки Фредерику капало в глаза – он вытер пресную и соленую воду.

– Блин, да помогите же! Вызовите полицию!

Продавщица смотрела на него округлившимися глазами. Затем поставила поднос булочек с корицей и протянула свой телефон.

* * *

Копенгаген заливало дождем. Перед глазами размывались контуры черепичных крыш и расплывались очертания города. Небо обрушивало каскады неестественно теплой воды на брусчатку Гаммельторв и зонты.

Следователь Йеппе Кернер прищурился и посмотрел вверх. Просвета не предвидится. Возможно, мир и в самом деле вот-вот рухнет, а океаны отвоевывают остатки суши. Он вытер лицо мокрой рукой, подавил зевок и прошел под заградительной лентой. Резиновые сапоги пропускали воду в швах и хлюпали, когда он шел.

Сквозь завесу дождя он увидел укутанные в полиэтилен силуэты – возле фонтана ставили навесы. Такие берут в аренду, когда устраивают вечеринки в саду, – с надеждой, что они не пригодятся. Йеппе укрылся под ближайшим навесом и посмотрел на часы. Начало восьмого, и за облаками вот-вот взойдет солнце. Вряд ли что-то сильно изменится. Сегодняшний день способен только на оттенки серого.

На лежащее в фонтане обнаженное тело падал свет лампы криминалистов. Йеппе понаблюдал за происходящим, пока надевал защитный костюм поверх мокрой одежды. Голова трупа опущена – словно ныряльщик в Красном море. Тело женщины средних лет, насколько Йеппе мог судить по ширине плеч и изгибу позвоночника, обнаженное. Волосы темные, с седыми прядями, под которыми виднелась кожа головы.

– Ты знал, что он называется «Каритас»?

Йеппе обернулся и встретился взглядом с криминалистом Й. Х. Клаусеном. Морщинистое лицо прикрывал капюшон голубого защитного костюма, из-за чего он был похож на мокрого бойскаута в скафандре.

– Тебя это порадует: ответ – нет, Клаусен. Я этого не знал.

– На латыни «каритас» означает «милосердие». Поэтому наверху – фигура беременной женщины. Символ жертвенности, ну ты понял.

Клаусен смахнул с кустистых бровей дождевую воду и отряхнул руки.

– Меня больше интересует, почему в чаше плавает труп. – Йеппе кивнул в сторону фонтана. – Что у нас есть?

Клаусен огляделся и нашел зонтик, прислоненный к одной из опор навеса. Раскрыл его и шагнул наружу.

– Ну и погодка, работать невозможно. Пошли!

Йеппе пришлось согнуться, чтобы его длинное тело уместилось под зонт к низкорослому Клаусену. Возле каменного основания чаши фонтана они остановились и стали разглядывать труп. Из-за капель, растекавшихся по белой коже, тело напоминало мраморную статую. Фотограф из полиции пытался найти подходящий ракурс и прикрывал камеру от дождя.

– Разумеется, судмедэксперты достанут ее из бассейна и увезут на вскрытие, и только потом мы сможем что-то рассказать. Но это женщина, рост средний, думаю, ей около пятидесяти.

По телу ударил порыв ветра – оно подплыло к ним и стукнулось головой о край фонтана.

– Разносчик газет обнаружил ее в 5:40. Через две минуты из магазинчика на углу поступил звонок в скорую. Как предписывает протокол, ее пытались реанимировать. Не знаю, почему тело так и не достали из воды. Разносчик газет и продавщица сидят в магазинчике с полицейским – ждут допроса. Продавщица пришла на работу в пять часов, и она абсолютно уверена, что тогда в воде никого не было – значит, преступление совершили между пятью и пятью сорока.

– Думаешь, это место преступления? – Йеппе откинул капюшон, чтобы осмотреться получше. – Ее убили посреди Стрёгет?

Клаусен повернулся к Йеппе – зонт наклонился, и на них хлынули потоки дождя. Его волосы мгновенно промокли насквозь.

– Черт, Кернер, извини, а? Промок? Я неточно выразился. Вряд ли ее убили здесь. По многим причинам.

– Слишком рискованно… – Йеппе старался не обращать внимания на капли, стекающие по затылку под плащ.

– Велик риск, что кто-то будет проходить мимо. Одно то, что кто-то осмелился бросить труп в фонтан на Гаммельторв… мда, это выше моего понимания. – Клаус недоуменно покачал головой. – Но не только поэтому. Видишь порезы на коже у нее на руках? Они в воде, поэтому их трудно заметить.

Прищурившись, Йеппе попытался что-то рассмотреть сквозь завесу дождя. На запястье виднелись мелкие параллельные надрезы, образующие симметричный узор. Зияющие раны на белой плоти. Йеппе представил себе разлагающегося на пляже кита и подавил тошноту.

– В воде нет крови?

– Именно! – Клаусен кивнул в знак подтверждения. – У нее наверняка было сильное кровотечение, но следов крови нет – ни в воде, ни вокруг чаши. Идет дождь, но мы бы все равно что-то нашли – если бы что-то было. Она умерла в другом месте.

Йеппе оглядел фасады старых домов.

– Тут полно камер наблюдения, можем запросить данные. Если преступник сбросил тело в воду, то запись наверняка есть.

– Если? – с возмущением спросил Клаусен. – Она не резала себя и не прыгала в фонтан, это я тебе точно говорю.

– Чем это сделали? Ну, порезы.

– Пока не могу сказать. Сначала она отправится на стол к Нюбо.

Клаусен имел в виду профессора Нюбо – судмедэксперта, который, как правило, проводил вскрытия во время расследования важных дел об убийствах.

– Но в любом случае орудия убийства тут нет. Собаки здесь уже полчаса, но так ничего и не нашли. И ее одежду тоже.

У Йеппе завибрировал карман, он вытер ладонь о брюки и осторожно достал телефон. Увидел на экране слово «мама» и сбросил вызов. Что ей сейчас нужно?

– Другими словами, сегодня рано утром кто-то привез раздетый труп в центр Стрёгет и сбросил в фонтан?

– Да, похоже на то.

Клаусен придал лицу извиняющийся вид, как будто отчасти виноват в этой абсурдной ситуации.

– Кто до такого додумался?

Йеппе смахнул с затылка воду и потер слипающиеся глаза. Он поспал очень мало, и к тому же плохо. Не рассчитывал, что ему придется разбираться с трупом обнаженной женщины.

It’s raining again. Too bad I’m losing a friend.[2]

В голове крутилась надоедливая песня Supertramp о дожде, и Йеппе пожалел, что даже не может выбрать, какая музыка будет его мучить в тот момент, когда истощенный мозг устал. Чаще всего в голове крутились отрывки коммерческой поп-музыки. It’s raining again. Oh no, my love’s at an end.[3] Он накинул капюшон и зашагал к киоску, где ждал разносчик газет.

* * *

Невыносимый крик. Долгий, беспомощный плач – той же частоты, что вопль ужаса и жужжание бормашины. Самый отвратительный в мире звук.

Следователь Анетта Вернер перевернулась на другой бок и зажмурилась. Свенн ушел к малышке. Именно сейчас она должна хоть немного поспать – наверстать то, что не успела за ночь. Она положила подушку на голову, отсекая звук и внешний мир. Попыталась вспомнить, чем не готова была пожертвовать в обмен на ночь крепкого и долгого сна, но ей ничего не пришло в голову.

К плачу в соседней комнате добавился успокаивающий голос Свенна. Только бы он закрыл дверь. Может, встать и самой закрыть? Ей ведь еще пописать надо. До первого августа этого года она бы не обратила внимания на полный мочевой пузырь и спокойно спала бы дальше, но теперь больше не полагалась на то, что ее разваливающееся сорокачетырехлетнее тело ей подчинится.

Анетта с трудом села и свесила ноги с кровати. Когда уже уйдет это нескончаемое состояние похмелья и смены часовых поясов?

Она медленно встала, отмечая, что каждая часть тела проседает под весом скелета, который больше не поддерживали крепкие мышцы. Ныла грудь. Оглядев себя, она отметила, что даже не сняла на ночь обувь, и доползла по ковру, словно зомби, мимо детской до туалета. Как Свенну удается сохранять такое спокойствие и оптимизм? Она заперла дверь и посмотрела на себя в зеркало. «Я похожа на живой труп, – подумала она, садясь на унитаз, – вот бы умереть».

Примерно так же она думала около года назад, когда обнаружила, что беременна. Они не собирались заводить детей, давно договорились, что это не для них и вместо этого они станут лучшими в мире хозяевами для собак. Незадолго до ее сорокового дня рождения они вообще перестали об этом говорить. По иронии судьбы, видимо, именно тогда и стали небрежно относиться к предохранению; у них из головы начисто выветрилась мысль о том, что секс может привести к беременности. Долгое время Анетта просто-напросто думала, что больна, что унаследовала от отца проблемы с сердцем и что пульс у нее скачет навстречу шунтированию и кардиостимулятору. Результаты анализов принесли облегчение. Затем – шок.

«Вот бы умереть».

Вообще все шло хорошо. Свенна новость неожиданно обрадовала, и он все время ее поддерживал. Беременность протекала образцово, все показатели были в норме, роды прошли быстро и без осложнений. Она бросила вызов неутешительной статистике и побила все мыслимые рекорды женщин, которые в первый раз забеременели в возрасте за сорок. Но когда ей на руки положили маленькую девочку, чистую и красивую, которая сразу же принялась сосать грудь, Анетта ничего не почувствовала. Привязанность, которая должна была возникнуть инстинктивно, пришлось вымучивать, а почувствовать любовь оказалось трудно. Во всяком случае ей.

У Свенна было по-другому.

В последние два месяца его любовь к маленькому новому человечку лишь крепла. Его взгляд, когда он держал ее на руках! Светившиеся от гордости глаза. По морю семейной жизни Свенн плыл как рыба и уже стал настоящим отцом. Анетта пыталась, правда пыталась. Только бы не уставать все время.

Она опустила руки на бедра, наклонилась вперед и уронила лоб на ладони.

– Заснула, дорогая?

Анетта подняла голову рывком – шея напряглась, грозя головной болью. Из-за двери донесся голос Свенна – наверное, возле туалета стоит.

– Я писаю. А можно подождать две минуты?

Она слышала в голосе раздражение, обиду, которую наблюдала у других женщин, но сама затаивала редко. Теперь Анетта не могла от нее отделаться. Она встала, помыла руки и открыла дверь.

– Она голодная. Поэтому не успокаивается. Смотри! Ртом грудь ищет.

Свенн нежно поднял их дочь и поцеловал в лоб, после чего передал Анетте. Протягивая руки, она ощутила уже хорошо знакомый прилив страха от того, что может уронить малышку на пол. Те, кто сравнивают заботу о собаке с заботой о ребенке, ничего не знают, подумала она, хотя два с половиной месяца назад сама была из их числа. Она смотрела на плачущего младенца, лежащего на руках.

– Я скучаю по ребятам. Когда мы их заберем?

Свенн обеспокоенно на нее посмотрел.

– Собаки прекрасно поживут у моей мамы еще пару недель. Сейчас главное – малышка Гудрун.

– Хватит ее так называть! Мы еще не определились с именем.

Анетта грубо протиснулась мимо мужа – тот вжался в стену коридорчика перед туалетом.

– Я думал, ты хотела назвать ее Гудрун.

Анетта двинулась ко входной двери.

– Я посижу в машине, там покормлю. И не говори ничего, мне там будет лучше.

Она с силой захлопнула дверь – насколько это позволил лежащий на руках младенец. Побежала под дождем к машине, стоящей под навесом, и открыла ключом дверь. Малышка перестала плакать – возможно, из-за того, что ей на лицо вдруг закапал дождь.

В машине висел знакомый успокаивающий запах – работы и собак. Анетта уселась, задрала футболку и приложила дочь к распухшей груди. Она тут же взяла грудь и стала сосать. Успокоилась. Анетта тяжело дышала, пытаясь унять неуходящее чувство тревоги. Нежно стерла капли дождя с лица младенца и погладила мягкую головку. Когда она вот так спокойно и тихо лежит, с ней просто замечательно. Сложнее было свыкнуться с плачем и ночными пробуждениями. И декретом. Анетта скучала по работе.

Она бросила взгляд на дом. Свенн наверняка пылесосит или прибирается. Она торопливо открыла бардачок и достала полицейскую рацию. Вообще та должна была лежать на зарядной станции в управлении, но Анетта не стала ее сдавать. Когда в управлении обнаружат, что рация пропала, и отключат ее – вопрос времени, но она довольствовалась тем, что пока что может ее слушать. Она убедилась, что звук выставлен на минимальную громкость – ребенок не испугается, – и включила. От знакомых щелчков у нее засосало под ложечкой.

– …И нам нужно сопровождение для тела, которое обнаружено на Гаммельторв в Копенгагене. Его необходимо доставить в центр экстренной помощи, где проведут вскрытие. Мы перекроем Фредериксберггаде, Гаммельторв и Нюторв, пока криминалисты из Национального центра криминалистики собирают улики…

Убийство на Гаммельторв? Это дело будут расследовать ее коллеги из полицейского управления. Анетта сделала погромче и охнула. Почему столь естественная вещь, как грудное вскармливание, – это так больно?

– …Мы запросим данные со всех камер наблюдения. Следственная группа из полицейского управления под руководством следователя Кернера…

Следователь Кернер. Следователь Йеппе Кернер, сотрудник отдела по расследованию преступлений против личности, подразделение один, больше известного как отдел убийств. Ее напарник.

Кернер – он теперь без Вернер. Вернер – она теперь без работы. Анетта выключила рацию.

* * *

– Кто-нибудь в курсе, куда делась Сайдани?

Йеппе задал вопрос между делом, пока возился с компьютерным кабелем, стоя спиной к коллегам. В принципе, он должен лучше всех знать, где находится следователь Сара Сайдани, поскольку провел в ее постели бо́льшую часть ночи, но они договорились: остальных сотрудников отдела убийств это пока не касается.

– Может, у нее ребенок заболел, как обычно? Краснуха? Чума? Дети вечно всякую заразу цепляют, поэтому она на работу не может выйти.

Следователь Томас Ларсен бросил в мусорное ведро бумажный стаканчик от дорогого кофе навынос – тот описал элегантную дугу. У Ларсена не было ни детей, ни понимания к тем, кто их завел, – и он не стеснялся делиться взглядами с коллегами.

Йеппе посмотрел на висящие над дверью часы. Пять минут одиннадцатого. «Значит, начнем без нее». Он отметил, что в системе какой-то сбой, и отрегулировал яркость картинки, мерцавшей перед ним на экране в зале для совещаний, обернулся и кивнул ожидавшим двенадцати коллегам – все держали в руках блокноты и внимательно на него смотрели. Не каждый день в фонтане в Стрёгет находят обезображенный женский труп.

– Ну, хорошо! Итак, вкратце: звонок поступил в 5:42, и первая патрульная машина прибыла на место через шесть минут. Дежурный врач скорой помощи констатировал смерть в 6:15. – Йеппе сложил руки на груди. – Лима 11 сразу же классифицировал случай как подозрительный и вызвал нас.

Дверь в переговорку осторожно открылась – Сара Сайдани тихо вошла и села на стул у стены. Ее мокрые кудри блестели от воды, глаза у нее ясные.

Йеппе сразу приободрился – это ощущение было ему хорошо знакомо и появлялось всегда, когда она была рядом.

Она.

Сара Сайдани, коллега по отделу, мать двоих детей, разведенная, с тунисскими корнями и кожей цвета молочного шоколада.

– Добро пожаловать, Сайдани.

Йеппе бросил взгляд на лежащий перед ним блокнот, хотя прекрасно знал, что там написано.

– На данный момент в погибшей опознали соцработника Беттину Хольте, пятьдесят четыре года, живет в Хусуме. Вчера она пропала без вести, и поэтому ее фотографии есть в системе, но личность пока не подтвердили.

Он сослался на сведения внутренней системы обработки данных, где хранится вся информация о текущих и закрытых делах. На первый взгляд – разумно и эффективно. На самом деле – нет.

– Членов семьи вызвали на опознание, скоро нам сообщат о результатах. Тело было раздето и лежало лицом вниз, как на этой фотографии.

Йеппе выбрал зернистую фотографию, нажал на кнопку и вывел на экран изображение крупным планом – белое тело в черной воде.

– Согласно свидетельским показаниям, в пять часов утра тела в фонтане не было, поэтому мы исходим из того, что ее принесли туда между 5:00 и 5:40. Нам нужны все записи с камер видеонаблюдения…

– Кернер?

– Да, Сайдани?

– Я взяла на себя смелость – забрала записи с муниципальных камер видеонаблюдения и просмотрела их. Поэтому опоздала. – Сара Сайдани протянула флешку, держа ее двумя пальцами. – Запись с камеры видеонаблюдения, которая висит над киоском, удачная. Перемотай на 5:17!

Одобрительно кивнув, Йеппе взял флешку, открыл видео и стал перематывать. На экране замелькала картинка – темная и пустая площадь, где ничего не происходит, только от ветра упал велосипед. На отметке 5:16 Йеппе оставил обычную скорость воспроизведения, и через минуту в верхней части изображения появилась тень.

– Он приехал со стороны Студиетреде и поехал в сторону фонтана, – оживился Йеппе. – На чем он едет?

– Он или она едет на грузовом велосипеде. Да посмотри же! – Сара с раздражением указала на экран.

Темная фигура подъехала к фонтану и уличному фонарю, освещавшему Фредериксберггаде. Человек и вправду ехал на грузовом велосипеде, он закутался в темный плащ и накинул на голову капюшон. Непонятно, мужчина это или женщина – да и человек ли вообще. Возле фонтана велосипед остановился, и ездок ловко с него соскочил.

– Слезает как мужчина. Заносит ногу над седлом.

Ларсен встал и показал, что имеет в виду.

Сара тут же ответила:

– Я тоже так слезаю с велосипеда, это ни о чем не говорит. Смотри на платформу…

Фигура в плаще убрала темную ткань или полиэтиленовую накидку с продолговатой плоской платформы. Мертвое тело было хорошо видно в темноте, фигура быстро его подняла и без труда перенесла через край чаши фонтана. Труп уже лежал в воде, а фигура все стояла.

Йеппе отсчитал две секунды, пять.

– Что он делает?

– Любуется, – встрял Ларсен. – Прощается.

Через семь долгих секунд темный силуэт сел на велосипед и покатил от фонтана в том же направлении, откуда приехал. Йеппе выждал секунду, чтобы убедиться, что больше смотреть не на что, и остановил видео. Убийца на грузовом велосипеде, only in Denmark[4]! Он устало вздохнул.

– Сайдани, будь добра, передай записи с камер видеонаблюдения нашим друзьям-криминалистам из Национального центра судебной экспертизы и попроси их проверить камеры наблюдения в районе – отследим, откуда он приехал. Хорошо бы изучить его перемещения по всему городу.

Со второго ряда стульев на него смотрели карие глаза Сары. Вид у нее был довольный, лицо светилось от восторга. Влюбленность? Йеппе не смог истолковать ее взгляд и торопливо опустил глаза, пока на лице не появилась неуместная улыбка.

– Работаем по обычной схеме: как, почему и кто. Как обычно, мы с Фальком – напарники; Сайдани, ты будешь с Ларсеном.

Ларсен победоносно вскинул руки, и Йеппе на секунду даже разозлился, что этот дурак будет рядом с Сарой. Но по-другому нельзя – есть опасность, что вокруг начнут сплетничать.

– Мы с Фальком поедем на вскрытие, а потом допросим ближайших родственников Беттины Хольте. Естественно, при условии, что это вообще она. Сайдани, как обычно, занимается электронной почтой, телефоном и соцсетями.

Сара кивнула.

– Все ее вещи пропали? Сумочка, телефон, одежда, которая на ней была?

– Пока что мы ничего не нашли.

– Попроси родственников отдать нам ее компьютер и возьми ее номер телефона, чтобы я запросила информацию о звонках. Возможно, она общалась с убийцей.

– Попросим. Ларсен занимается свидетелями и допрашивает коллег, соседей, товарищей по гандбольной команде и всех, кого можно допросить.

Йеппе оглядел собравшуюся команду. Его собственная следственная группа плюс подкрепление – все готовы к работе по сбору свидетельских показаний, которая потребует немало сил.

– Нам нужно будет обойти все дома на Гаммельторв и допросить всех возможных свидетелей. Вдруг кто-то не спал и выглянул в окно в пять пятнадцать утра.

Один из сотрудников вытянул гигантскую руку вверх и кивнул, блеснула лысая макушка. Йеппе его узнал – Мортен или Мартин, один из новых молодых сотрудников.

– Я буду обходить дома.

– Отлично. Доложите напрямую следователю Ларсену, пожалуйста.

Лысый Мортен или Мартин снова кивнул.

– Надо будет заняться и велосипедом с видео. Можно ли узнать его марку? Кто ими торгует, заявлял ли кто-то о пропаже такого велосипеда в последние пару месяцев и так далее.

Вызвался Ларсен, как всегда дерзко и надменно.

Йеппе кивнул ему и перевел взгляд на комиссара полиции в первом ряду.

– Комиссар, на тебе пресса?

Ее уставшие глаза встретились с его. Комиссар, как ее все называли, уже давно грозилась уйти на пенсию, но, насколько Йеппе мог судить, была бодрее и внимательнее, чем когда-либо, и он считал, что она еще пару лет поработает.

Сейчас она по-юношески подняла большой палец. Для нее пресс-конференции не были поводом для особого беспокойства, а вот для Йеппе превращались в почти непреодолимые препятствия.

Он с благодарностью кивнул.

– Вопросы?

Он оглядел собравшихся и остановил взгляд на следователе Фальке – тот смотрел в стол, как будто от него ожидали чего-то такого, что он не сможет исполнить. Фальк – пожилой следователь, его усы соревновались с бровями по густоте и седине. Круглый живот, как правило, поддерживала пара ярких подтяжек, а скорость его работы колебалась в пределах от умеренной до черепашьей. Фальк только что вышел на работу после долгого больничного, связанного с перенапряжением, – на первый взгляд и не скажешь, что он в форме.

Йеппе хлопнул ладонью по столу.

– За работу!

Полицейские встали и потянулись к двери, взяв с собой блокноты и пустые кружки из-под кофе, беседовали и обговаривали детали. Сайра Сайдани и Томас Ларсен ушли вместе, Ларсен небрежно положил руку ей на плечо. Йеппе потрогал языком язву на внутренней стороне щеки и сжал зубы. Через минуту в переговорке остались только он сам и комиссар.

Она серьезно на него посмотрела.

– Кернер, мне нужно, чтобы ты сказал, что сможешь вести это дело. Что готов к этому.

– Ты о чем? Ты же сама меня выбрала.

Комиссар приподняла брови – ко лбу потянулись и тяжелые веки.

– Я не сомневаюсь в твоей компетентности.

– Тогда зачем ты спрашиваешь?

– Спокойно! У меня от этого дела плохое предчувствие. Его будет непросто раскрыть и преподнести прессе. А ты ведь без напарника…

Так вот чего она боится! Что у него не получится руководить расследованием крупного дела, когда рядом не будет Анетты Вернер. Йеппе одобряюще ей улыбнулся.

– Разве не получится раскрыть дело быстрее, раз Вернер не будет путаться у меня под ногами?

Комиссар полиции похлопала его по плечу и вышла. Похоже, он ее не убедил.

Глава 2

– С кем ты разговариваешь, Исак?

Юный пациент поднял бледное лицо от книги и удивленно на него посмотрел.

– Ни с кем. Я говорил вслух?

– Да.

Воспитатель Симон Хартвиг ободряюще улыбнулся, не стараясь заглянуть ему в глаза. Главное – вовремя заметить психотические симптомы, пока они не стали усугубляться. С виду Исак спокоен.

– Хорошо. Ну читай.

Стены общей комнаты выкрашены в оранжевый и украшены киноафишами. «Бриолин», «Красотка», «Тупой и еще тупее». Двое пациентов играли в кикер, в углу группа плела брелоки из ниток под руководством его активной коллеги Урсулы. По крыше барабанил дождь, пахло свежеиспеченным хлебом, скоро всем дадут посидеть в телефоне – до обеда. Здесь было даже хорошо. Стационарное отделение U8 предназначалось для наиболее тяжелых случаев – подростков с такими заболеваниями, как параноидальная шизофрения, – но тихим утром понедельника, как сегодня, вполне можно было решить, что это обычная школа. Школа с уроками игры на гитаре и круглосуточно дежурящим персоналом. Комнатой для творчества, домашней выпечкой и замками на окнах.

Симон сел на стул и посмотрел в окно, на больничный парк. С бука уныло капала вода, и из-за него парк вокруг Центра детской и подростковой психиатрии в Биспебьерге напоминал скорее кладбище, а не зону отдыха. Он злился, что на улице у подростков нет более благоприятных условий – природы, которая могла бы послужить средой для приобретения полезного опыта. Он долго боролся за то, чтобы разбить огород. Все современные исследования доказывают четкую связь между активностью на свежем воздухе, здоровым питанием и душевным здоровьем – разве не разумно разбить рядом с психиатрической лечебницей огород?

Система ужасно неповоротлива, он и раньше терпел поражение, когда предлагал перевести столовую на органические продукты и превратить закрытую часть больницы в досуговый центр. Но в этот раз появилась надежда.

Полгода назад он вместе с коллегой Гормом организовал комитет, который писал письма в городской совет и собирал подписи сотрудников и родных пациентов. Сейчас на огород удалось собрать 150 000 крон. К сожалению, план застрял в Департаменте техники и охраны окружающей среды, по мнению которого территория вокруг больницы является природоохранной зоной. Но комитет и не собирается сдаваться – уж он об этом позаботится.

Симон оглядел общую комнату и убедился, что все заняты и спокойны. Группа, которая делала брелоки, побросала нитки и пошла играть в карро́м[5], Исак по-прежнему читал, поджав под себя ноги.

Порой работать в секторе здравоохранения – все равно что делать ремонт с помощью пластилина. Он регулярно шел домой с дежурства с ощущением, что работа не приносит никакого результата, что он не справляется. Хотя он был молод и недавно получил образование, он уже замечал, как к нему подкрадывается бессилие. Здесь не помогут выжить инициативность и решительность. Но он не способен принять тот факт, что условий получше у пациентов нет и что красивые больничные помещения не используют должным образом. Как раз потому, что ему нравилось это место и он ценил старые здания, которые были спроектированы так, чтобы пережить своих строителей. Они напоминали ему о прошлом, когда проблема решалась раз и навсегда, а не временно.

Общество изменилось. Сегодня стиральные машины разваливаются через два месяца после истечения гарантийного срока, дома строят из изоляционного материала и штукатурки, а боль заглушают болеутоляющим, не думая о том, что стало причиной болезни. Лечат симптомы.

Победа лени, поражение системы. Он решил встать и пройтись.

– Кто выигрывает? Исольда, ты ведь не жульничаешь? Я за тобой слежу!

Он потрепал Исольду по руке и, улыбаясь, зашагал дальше. Одно из преимуществ молодости: пациентам проще общаться с ним, чем со многими его старшими коллегами. Он собрал нитки, хотя вообще-то они должны были сами этим заняться, и в итоге снова вернулся к стулу, где сидел Исак.

– Ты позавтракал?

Исак рассеянно кивнул.

Невинный, но на самом деле важный вопрос. Исак мог и забыть поесть – как следствие, нейролептик вызовет у него тошноту. В прошлый раз его вырвало сероквелем, и он несколько часов прятался где-то на территории больницы. Потом у пруда нашли четырех уток с оторванными головами.

Симон наблюдал за Исаком уже почти полгода и постепенно узнал, что с ним случилось. Шизофрения проявилась в раннем подростковом возрасте, но поскольку у него уже был диагноз «синдром Аспергера», родственники долго полагали, что происходящее – еще одна форма расстройства аутистического спектра. Прошло очень много времени, прежде чем ему подобрали терапию. Симон видел, как в глазах родственников медленно, но верно гаснет надежда – по мере того, как болезнь прогрессирует, а диагнозы копятся. Теперь его, как правило, навещал отец, приходивший один, иногда он приносил Исаку журнал или книгу – всегда с улыбкой, от которой у Симона сжималось сердце. Ему самому отец никогда такого внимания не оказывал. У Исака были любящие родители, чье бессилие лишь подтверждало, что болезнь их сына прогрессирует и он отдаляется от мечты жить нормальной жизнью.

– Посидишь в комнате отдыха, пока остальные телефонами заняты?

– Да, спасибо.

Исак резко встал.

Симон знал, что Исаку нравится небольшое помещение, в котором, благодаря комитету, появились обои в цветочек, эфирные масла и тихая музыка. Отчасти потому, что там можно спокойно почитать, а еще – потому, что там Исак не увидит, как остальные сидят в интернете, к которому у него самого доступа нет.

– Книжку возьмешь?

Исак показал потертый экземпляр «Мотылька». Под два метра ростом, тощий, как воин из племени масаи, он шагал неуклюже и прерывисто, как будто во время каждого шага пол подталкивал подошвы его стоп. В комнате отдыха он сел в кресло-мешок, поджал под себя ноги и снова стал читать.

Симон вышел и проверил карман, на месте ли тревожная кнопка. Исак скоро станет совершеннолетним – и его переведут во взрослую систему, а он к этому совсем не готов. Мысль об этом была совершенно невыносима. Где он будет жить? В общежитии для душевнобольных, где на десять пациентов днем дежурит один воспитатель? А если там места не найдется, то в интернате или приюте? Буквально на улице. Его будут госпитализировать и выписывать, ему будет все хуже и хуже, пока… Сколько пройдет времени, прежде чем все кончится плохо? Симон закрыл дверь, в крови закипал гнев. Ему было ясно: если он хочет что-то изменить, придется пойти на крайние меры.

* * *

Ножи висели на крюках у выложенной плиткой стены, рядом с электрическими и ручными пилами. Тяжелые и крепкие инструменты, предназначенные для вскрытия грудной клетки и черепа. Целый мир из стали и продезинфицированных поверхностей, клиническая точность в работе с выделениями, разложением и хаосом. На всех поверхностях и углах имелись отдельные отверстия для отведения телесных жидкостей и последних следов жизни. Промывочные шланги и нескользкие полы, магнитные доски и хорошее освещение.

Застегивая защитный костюм, Йеппе Кернер бросил взгляд на огромный коготь, свисавший с потолка. Он пожалел, что съел на завтрак сэндвич с чоризо – с колбасой вот-вот придется расстаться. Прозекторская Института судебной медицины – не то место, где хочется вспоминать вкус мертвой плоти.

Рядом с ним Фальк натягивал на седые волосы белую шапочку – теперь он больше, чем когда-либо, напоминал медвежонка из комиксов. Наверное, Паддингтона, попавшего в ледяной мир стали и трупов, ожидавших вскрытия.

– Начинается. – Йеппе кивнул в направлении дальней прозекторской и пошел туда. Паддингтон – за ним.

Профессор Нюбо стоял рядом с судмедэкспертом и фотографом из полиции возле стола в центре комнаты. В ярком свете они отбрасывали тени на тело покойной – кожа то светилась, как снег на солнце, то погружалась в сероватый мрак.

– Кто у нас здесь? – Нюбо поднял голову – из-за длинной морщинистой шеи он напоминал черепаху-аристократку. – Кернер и Фальк, подойдите поближе. Мы почти закончили внешний осмотр.

Йеппе подошел вплотную к столу и стал осматривать труп. Она лежала лицом вверх, подбородок приподнят, ладони раскрыты, по-прежнему обнаженная, кожа бледная, как воск, челюсти широкие. Ноги сильные, в узелках вен, волосы – и на голове, и в паху – седые и кудрявые. После капитуляции любой изъян беззащитного тела был хорошо заметен. И тем не менее в мертвой женщине, лежавшей на столе, была какая-то особая хрупкая красота.

– Личность установили?

– Как мы и предполагали, это Беттина Хольте, пятьдесят четыре года, соцработник, живет в Хусуме с мужем, есть двое взрослых детей. Родственники ее опознали.

Йеппе кивнул Фальку.

– Сообщишь, что ее уже не надо разыскивать?

Фальк отошел на пару шагов и повозился с защитным костюмом, ища телефон.

– А от чего она умерла?

Прежде чем ответить, Нюбо сосредоточенно провел ватной палочкой по соску трупа и убрал в стерильный пакет.

– Она умерла от остановки сердца, Кернер, как и все. Еще о чем-нибудь хочешь спросить перед вскрытием?

Йеппе подавил вздох.

– Просто расскажи мне, что тебе сейчас известно. Будь так добр.

– Добрый – мое второе имя.

Нюбо взял со стола за спиной металлическую палку. Вроде телескопической указки, которыми раньше пользовались учителя, показывая на карте мира Джибути. Нюбо указал ею на запястье жертвы.

– Порезы видишь? Вон там, там и там.

Он переместил указку на бедро. Йеппе наклонился поближе. На каждом запястье и в паху слева на коже зияли порезы шириной в сантиметр, расположенные параллельно друг другу. Всего двенадцать ран – точно вдоль важнейших артерий тела.

– Беттина Хольте истекла кровью. Кроме этих ран, других внешних повреждений я не нашел. Поэтому уже сейчас могу это утверждать с довольно высокой долей вероятности.

– Истекла кровью? – Йеппе изо всех сил старался не слушать, как Фальк разговаривает по телефону. – Разве такое обычно бывает не при самоубийствах, когда себе запястья режут?

– Не в этом случае. Могу тебя заверить: это точно не самоубийство.

Нюбо снова вернул указку на левую руку трупа.

– Видишь красные отметины под мышками? Женщину привязывали широкими ремнями. И за лодыжки тоже. Возможно, и ладони – во всяком случае кожа на них красная. – Он снова переместил указку.

– Почему ладони?

– Чтобы жертва не могла сделать вот так.

Нюбо поднял руку в перчатке, сжал в кулак и пригнул к запястью.

– Кровотечение приостановилось бы. По крайней мере на время.

Нюбо убрал указку и задумчиво прижал палец к подбородку.

– Судя по трупному окоченению, смерть наступила где-то между полуночью и тремя часами утра – к сожалению, из-за того, что она два часа пролежала в фонтане, более точно определить не получится. А еще женщина лежала на спине, когда умирала. Видимо, преступник связал ее, перерезал артерии и дождался, пока она истечет кровью.

Йеппе заметил, что Фальк снова стоит у стола, что-то записывает и, сам того не осознавая, неразборчиво напевает. Непрошеная передышка от музыки, звучавшей в голове у самого Йеппе.

– Преступник наверняка заткнул ей рот кляпом. Или вколол обезболивающее? Иначе она бы кричала, звала на помощь.

– Да, и кричала бы от боли.

Нюбо стал состригать покрытые красным лаком ногти в маленький пакетик.

– Она истекала кровью, и ей было больно. Возможно, не в первые десять-пятнадцать минут, но когда начинают отказывать сердце и другие жизненно важные органы, приходит очень-очень сильная боль. С такими ранами она умерла примерно через полчаса. Смерть наступила бы быстрее, если бы ей перерезали сонную артерию.

– Значит, это произошло не сразу?

Нюбо задумчиво кивнул и закрыл пакетик с ногтями.

– Да, в этом и смысл.

– Ужас! – Йеппе передернуло. – В таком случае преступник точно не вкалывал ей обезболивающее.

– Разумеется, это покажет токсикологическое исследование, но я тоже думаю, что он ничего ей не вкалывал.

Нюбо опустил висящий на лбу фонарь, открыл рот трупа и посветил туда.

– Зубы не повреждены, но ей наверняка воткнули в рот кляп – например, смятый полиэтиленовый пакетик или мягкий мячик. Нетрудно сделать так, чтобы человек не кричал.

Йеппе надолго закрыл глаза и представил себе эту картину. Раздетая и связанная женщина истекает кровью, не может даже закричать от боли, а жизнь медленно ее покидает.

– Есть признаки сексуального насилия?

Прежде чем ответить, Нюбо взял очень длинную ватную палочку, опустил ее в горло женщины и протянул судмедэксперту.

– Явных – нет. Такое вполне вероятно, раз ее нашли обнаженной, но признаков пенетрации и сопротивления, а также семени в полостях нет.

– Ясно. – Йеппе склонился над столом и посмотрел на запястья. – Зачем столько ран? Почему преступник просто не перерезал артерии?

Нюбо обернулся и стал искать что-то на рабочем столе.

– Ага, Кернер, на этот раз ты задал хороший вопрос.

Он поднял к глазам скальпель.

– Этого я не знаю. Для начала хотелось бы понять, чем вообще сделаны эти порезы.

Судмедэксперт приподнял голову трупа, Нюбо сделал разрез на затылке, отложил скальпель и опустил лицо женщины к груди.

Йеппе знал, что следующий этап – вскрытие черепной коробки; мозг вынут и взвесят, разрежут на тонкие пластины и изучат. В конце его поместят в желудок, к другим органам, а кожу зашьют. Черепную коробку заполнят волокнистым материалом и впитывающей бумагой. Если поместить мозг обратно в черепную коробку, есть риск, что во время похорон оттуда начнет сочиться жидкость.

– Дай руку!

Йеппе вытянул руку – она затряслась над трупом без лица, лежавшем на столе.

– Что ты придумал?

Нюбо закатал рукав Йеппе, повернул руку ладонью вверх и прижал к тонкой коже запястья лезвие скальпеля поменьше.

– Вряд ли я смог бы сделать такие симметричные разрезы, как бы ни старался. Даже самым маленьким скальпелем.

Йеппе убрал руку и опустил рукав.

– Другими словами, мы ищем нестандартное орудие убийства.

– Другими словами, да, Кернер. – Нюбо помахал скальпелем, поблескивавшим от яркого света. – Мы ищем нестандартное орудие убийства.

* * *

– Мысли о самоубийстве?

Эстер де Лауренти задумалась над вопросом.

Психиатр рассматривала ее – между стекол очков без оправы залегла морщина, и она снова задумалась, может ли она, женщина шестидесяти девяти лет, воспринимать всерьез такого молодого врача. Сколько ему? Чуть за тридцать?

Эстер оглядела кабинет, сознательно избегая его тяжелого взгляда. Стену за его спиной закрывал шкаф из полированного орехового дерева со стеклянными дверцами, забитый книгами по психиатрии и медицине, а на остальных – современное искусство и бабочки за стеклами.

– Вас посещают мысли о самоубийстве?

Она явно слишком долго раздумывала. Эстер обратила внимание, что вопрос он повторил громче – на тот случай, если она его просто-напросто не расслышала, и тут же решила, что он ей не нравится. Идти к нему было рискованно. Некоторые ее ученые друзья горячо его рекомендовали, другим не нравились его методы. Мнения о молодом психиатре Петере Деманте ходили неоднозначные.

Эстер взяла себя в руки.

– Нет… эм, вообще нет, давно не было.

– Но они у вас были?

Он указал в ее сторону толстой шариковой ручкой «Монблан», как адвокат из кино.

– Как я уже говорила, год назад у меня было сильное потрясение, я потеряла двух близких людей. Впоследствии… после того как…

Эстер потянулась за стаканом воды, сделала крошечный глоток и вернула стакан на место.

– Тогда же я переехала из дома детства – мне было непросто. В тот период я пережила несколько мрачных моментов. Но это было давно. Отвечу на ваш вопрос в настоящем времени: нет, меня не посещают мысли о самоубийстве.

Он записал что-то в блокнот и стал смотреть на нее сквозь стекла очков.

– Тем не менее вы пришли ко мне. Зачем?

Да, а собственно, зачем?

Депрессии у Эстер не было. Дни текли гладко, но ничего выдающегося не случалось. Она ушла на пенсию с должности преподавателя по литературе в Копенгагенском университете. Жила с комфортом в центре, в собственной квартире на Пеблинге-Доссеринген, которую смогла купить после продажи дома на Клостерстреде и которую делила со своим другом и съемщиком Грегерсом и двумя мопсами – Доксой и Эпистемой. Денег хватало, она была еще в форме и располагала кучей времени, чтобы реализовать писательские амбиции.

Только у нее не получалось ничего написать. Тот детектив, о котором она мечтала, Эстер забросила, а придумать что-то еще не могла. Идеи витали где-то далеко, всякий раз, когда она садилась за клавиатуру, на нее наваливались усталость и огромное нежелание работать. Вместо этого день за днем она тратила время на быт и повседневные дела: покупки, прогулки, чтение газет, обеды в компании друзей и так далее. У нее ничего не получалось. Шли дни.

– У меня ощущение, будто внутри все застыло. Остановилось. Мне не плохо, но я и не счастлива по-настоящему. Это о чем-то говорит?

Психиатр склонил круглое и гладко выбритое лицо набок и улыбнулся – улыбка быстро исчезла.

– Это о многом говорит, вы далеко не единственная. Депрессия – очень распространенное заболевание.

Эстер удивленно покачала головой – ее сережки даже задели шею.

– У меня не депрессия, просто… все остановилось.

– В каком смысле остановилось?

Она подумала, прежде чем ответить.

– Я как-то расклеилась летом, и мне сложно снова собраться. Не то чтобы я все время какая-то подавленная, просто…

– Бессоница? Как вы спите по ночам?

– Ну, я обычно просыпаюсь где-то в три-четыре часа.

– А как у вас с аппетитом?

Эстер пожала плечами. Вообще за последние пару месяцев она сбросила четыре килограмма, как-то не хотела есть.

Психиатр снял очки – отточенным движением, которое должно было продемонстрировать его авторитет, – и серьезно на нее посмотрел. Эстер тут же раскусила его прием, но с раздражением отметила, что он сработал.

– У вас полностью поменялась жизнь, когда вы вышли на пенсию, а кроме того, пережили две смерти. Вам тяжело есть и спать, и вас не отпускает ощущение подавленности. Я все верно понял?

– Да, верно.

– Мне кажется, у вас травма. Возможно, сами вы этой остроты не замечаете и не считаете, что у вас депрессия. Полагаю, вы привыкли сжимать зубы и идти вперед. В то же время вы из тех, кого я называю незрелыми. Те, кто не пасует перед трудностями и несчастьями, отказывается считать себя жертвой. Борец, крепкий орешек.

Эстер почувствовала, как теплая волна дурноты поднимается по горлу и растекается по лицу.

Она отвернулась от взгляда его колких глаз и стала рассматривать то, что висит на стенах. Кому вообще придет в голову собирать изувеченных бабочек?

– А теперь травма вас догнала. Так обычно бывает с непроработанными эмоциями.

Петер Демант снова надел очки.

– Давайте спланируем график на осень, будете приходить раз в две недели, чтобы добраться до того, что вас тормозит.

Эстер подняла руку.

– А таблетка не поможет? Таблетка счастья?

– Вы про антидепрессанты? – Он положил блокнот на полированный письменный стол у окна с видом на площадь Святой Анны и криво улыбнулся. – Они не делают людей счастливыми – просто дают возможность выздороветь тем, кто страдает депрессией. И я не прописываю их до тех пор, пока не оценю состояние пациента.

– Дело не в том, что я не хочу ходить на терапию, просто…

– Вас никто ни к чему не принуждает. Если вы хотите мое мнение, терапия позволит вам продвинуться вперед. По крайней мере поначалу. – Он встал. – Если хотите продолжить лечение, запишитесь на прием через пару недель. Но поторопитесь, сеансы быстро расхватывают.

Петер Демант обошел письменный стол и открыл дверь в приемную. В дверях он пожал ей руку.

– Спасибо вам.

Он передал Эстер улыбающейся ассистентке, сидевшей у платежного терминала. Она достала из сумочки кошелек, а пин-код ввела, даже не посмотрев на сумму; забрала чек и торопливо вышла на внушительную лестницу, украшенную золочеными завитушками. Она пробыла там три четверти часа и должна была взбеситься при виде четырехзначной суммы на чеке. В обычной ситуации так бы и случилось, в обычной ситуации ее возмутил бы подобный грабеж. Держась за перила, она стала быстро спускаться, мечтая поскорее выйти на свежий воздух. Возможно, это и есть путь вперед, хоть он будет тяжелым и затратным. Разве это не обыкновенная ребяческая гордыня – из-за нее она чувствовала, что оказалась незащищенной, почти униженной? Потому что психиатр был так уверен в диагнозе, что поставил его за секунду. Потому что от нее буквально исходила чернота.

Площадь Святой Анны встретила ее тяжелыми тучами и лужами на широких тротуарах. Дверь захлопнулась за ней с тяжелым грохотом, и она вышла навстречу ветру. На мгновение закрыла глаза и сделала глубокий вдох, после чего пошла. На другой стороне площади есть кафе Joe & The Juice. Она пересекла площадь и вошла в черно-розовое заведение, где гремели басы. Люди сидели на барных стульях и беседовали, перекрикивая громкую музыку, как будто так и надо. Эстер встала в очередь и смотрела, как молодые люди за барной стойкой жонглируют яблоками и весело подмигивают посетительницам. Выглядело это зрелище неестественно. Тем не менее в нем было что-то особенно успокаивающее.

Она заказала кортадо, и ей игриво улыбнулся юноша – да он как минимум в три раза младше. Его голубые глаза сияли доверием к жизни и интересом к миру, его воодушевление было заразительно. Уже доставая кошелек из сумки, Эстер сообразила, что так и держит в руке чек от Деманта. Без дальнейших раздумий она смяла его и бросила в ведерко, предназначенное для чаевых и номеров симпатичных девушек. Затем улыбнулась в ответ.

Глава 3

Оштукатуренная белая кирпичная вилла семьи Хольте располагалась в тихом жилом квартале недалеко от площади Хусум-торв. На каждом участке – бунгало и кирпичные виллы, в садах – песочницы и качели. Йеппе с нежностью подумал о собственной вилле в Вальбю – они с бывшей женой наконец-то ее продали. Теперь у кустов сирени, сарая и недостроенной террасы другие хозяева. Он по всему этому не скучал.

В конце длинной подъездной дорожки гостей встречал крепкий навес для машин из темного дерева, а еще лаванда в горшках и свежевыкрашенный забор. Видимо, жившая здесь семья умела ухаживать за домом и тратила на него много времени и сил. Йеппе и Фальк пошли по плитке, очищенной от мха, к белой входной двери – мимо ухоженных клумб.

На латунной табличке под звонком выгравированы имена Беттины и Микаэля, оба с фамилией Хольте. Йеппе позвонил и отступил на шаг, чтобы стоять рядом с Фальком, когда дверь откроют. На них смотрела женщина – из-за чересчур длинной челки казалось, что ее заплаканные глаза опустились ниже. Увидев их, она непроизвольно покачала головой и заплакала. Как будто от их присутствия нереальная ситуация стала более реальной, а вместе с тем и более болезненной.

– Добрый день, мы из отдела по расследованию преступлений против личности. Мы хотели бы поговорить с Микаэлем…

Женщина развернулась и стала уходить от открытой двери, но успела сделать всего пару шагов, прежде чем осознала, что этот поступок может показаться невежливым. Она снова повернулась к ним.

– Извините. Заходите, я сестра Микаэля. Рикке. Обычно в этом доме снимают обувь, но… вытрите хорошенько ноги, чтобы не оставлять следов. Беттина…

Она умолкла, обессиленно посмотрела на чисто вымытый деревянный пол и пошла дальше, в кухню, соединенную с гостиной, – помещение занимало бо́льшую часть первого этажа дома. Стены белые, почти совсем голые, на подоконниках – никаких безделушек, повсюду очень чисто. Судя по первому впечатлению, дом удобный, но не очень-то уютный.

Мужчина, который сидел склонившись над кухонным островом, казался прямым продолжением своего дома. Подернутые сединой каштановые волосы аккуратно причесаны, щеки гладко выбриты, а на груди белой рубашки – аккуратный автомобильный логотип.

– Микаэль, полиция пришла.

Микаэль Хольте поднял глаза и лишился доли своей аккуратности. Глаза с тяжелыми веками сидели глубоко, под ними залегли темные круги, но не скажешь, что они вызваны бессонницей или растерянностью или что он всегда так выглядит. Он встал – фигура у него отличная.

Несмотря на несчастные глаза, Микаэль Хольте оказался симпатичным мужчиной пятидесяти с небольшим лет. Симпатичнее, безжалостно подумал Йеппе, чем его погибшая жена – того же возраста.

– Руководитель следственной группы Йеппе Кернер. А это следователь Фальк. Сожалеем о том, что случилось с вашей женой. Знайте, что мы прекрасно понимаем: это последнее, что вам сейчас требуется. Просто мы обязаны задать вам несколько вопросов.

Микаэль Хольте понимающе кивнул и указал на белый диван.

– Давайте посидим в гостиной. Рикке, принесешь нам что-нибудь?

Он вопросительно посмотрел на Йеппе.

– Если можно, воды, пожалуйста.

Микаэль Хольте осторожно поправил отглаженные брюки, согнул колени и сел на диван выпрямившись – ему как будто даже неприятно сидеть на мягком. Рикке принесла кувшин и стаканы и села рядом с братом. Он инстинктивно чуточку отодвинулся от нее. Не настолько далеко, чтобы она это заметила – зато заметил Йеппе.

– Беттина пропала вчера. Расскажите, где, когда и кто видел ее в последний раз.

Прежде чем ответить, Микаэль Хольте сделал глубокий вдох.

– Беттина ходит танцевать каждое воскресенье в четыре часа. В школу танцев неподалеку от Хусум-торв. Джазовый танец, она такое любит. Вчера она ушла в половине четвертого пешком, как обычно, с зонтиком и спортивной одеждой. Потом она всегда пьет кофе с остальными. Я разговаривал с учителем танцев – он сказал, что Беттина была в хорошем настроении, когда попрощалась и ушла домой. С тех пор ее никто не видел. До того…

Он опустил глаза в пол. Подождав, Йеппе заговорил:

– Во сколько она со всеми попрощалась? Вы знаете?

– Думаю, где-то после шести. Я стал волноваться, когда она не пришла домой к ужину. Она не брала трубку, а те, кто ходит с ней на занятия, ничего не знали. В девять часов я позвонил в полицию. Думаешь ведь всегда о худшем.

Йеппе видел, что Микаэль Хольте осознал: случилось самое худшее.

– Ваша жена работала в больнице в районе Херлев, верно?

– Верно. В родильном отделении. Она занималась с будущими соцработниками. Работа Беттины всегда была каким-то образом связана с детьми.

– И она любила свою работу?

Микаэль Хольте мотнул головой из стороны в сторону, что не означало ни да ни нет.

– Наверно, не самая интересная из всех, что были у Беттины. Она много где работала, но ей хотелось чего-то не слишком утомительного. Предыдущая работа буквально выпила из нее все соки.

– Она ладила с коллегами? С начальством?

– Конечно. С этим никаких проблем не было. – Он выпил воды. – Моя жена – женщина решительная и не боится высказывать свое мнение, но она замечательный специалист. И все знают, какая у нее позиция.

Такие качества не обязательно приносят популярность, подумал Йеппе.

– Значит, у нее не было врагов как таковых? Она ни с кем не ругалась? Со старой подругой? Бывшим возлюбленным?

Микаэль Хольте пристально на него посмотрел.

– Мы с Беттиной вместе со школы. Никаких бывших возлюбленных у нее нет.

Йеппе слегка кивнул.

– Я спрашиваю, потому что у преступления… есть обстоятельства, которые говорят о том, что преступник действовал исходя из эмоций.

Сестра закрыла лицо руками и начала всхлипывать. Во взгляде брата было нечто похожее на раздражение.

– Ты не поднимешься в кабинет – свяжешься с похоронным бюро, о котором мы говорили? Будь так добра.

Растерянного посмотрев на него из-под тяжелой челки, она встала и торопливо вышла – на ногах у нее были только носки.

– В подобной ситуации плохо быть одному, – Йеппе понимающе улыбнулся, – даже если с окружающими бывает тяжело…

Его осадил усталый взгляд Микаэля Хольте.

Йеппе откашлялся.

– Какие еще у Беттины были увлечения? Кроме танцев.

– Увлечения? – Вид у него был растерянный. – Она любила работать в саду…

Он умолк.

– Сколько вы были женаты?

На стеклянном столике завибрировал телефон Микаэля Хольте, и он, бросив взгляд на экран, сбросил вызов.

– Мы с Беттиной были женаты двадцать семь лет и воспитали двух детей – они уже давно вылетели из гнезда. – Он заговорил тише, как будто хотел сообщить что-то личное. – Эмоции первой любви утихли, и у нас были трудности, как у всех, но мы решили справиться с ними вместе. Мы отличная команда.

– Другими словами, вы понятия не имеете, у кого мог быть мотив убить вашу жену?

– Моя жена… – Он сглотнул. – Мне даже в страшном сне не приснится, что это мог сделать кто-то, кроме какого-то ненормального. Психопата, которого надо держать взаперти.

Йеппе не стал это комментировать. Если верить близким, преступник – это всегда незнакомый психопат, несмотря на то, что, как правило, им оказывается кто-то из ближайших родственников.

– Где вы были вчера в четыре часа?

Последовала пауза, совсем короткая, затем он ответил:

– Здесь. Я немножко поработал, приготовил ужин, ждал Беттину.

– Кто-нибудь может это подтвердить? Мы обязаны спросить – надеюсь, вы понимаете.

Он помотал головой.

– К сожалению, нет.

– Ладно. Раз мы расследуем такое серьезное дело, мы вынуждены осмотреть вещи Беттины. Мы постараемся поскорее прислать группу криминалистов – кое-что они заберут на экспертизу.

Микаэль Хольте нерешительно кивнул. Йеппе не сказал ему, что в первую очередь криминалисты будут искать следы крови. Он бросил взгляд на старые часы «Омега» – наследство от отца, висевшее на правом запястье, исправно показывало время, запаздывая на минуту в сутки. Было 14:30.

– Еще мы хотели бы забрать компьютер вашей жены, если не возражаете, и попросить у вас ее номер телефона, адрес электронной почты и все известные вам пин-коды. А еще я попрошу вас составить список всех друзей, коллег, начальников и родственников вашей жены с контактной информацией. Я оставлю вам адрес электронной почты Фалька – пришлите туда. Лучше побыстрее.

Фальк стал медленно рыться в карманах, ища шариковую ручку, и Йеппе вдруг подумал: именно те качества Анетты, по которым он теперь скучал, обычно его больше всего бесили. Именно сейчас он был совсем не против активности и предприимчивости напарницы, хоть порой они и были невыносимы.

Микаэль Хольте встал.

– Я сейчас принесу ноутбук. Он наверху.

Он вышел из кухни. Йеппе услышал, как он сказал пару слов сестре. Сердито. Через мгновение он уже был в гостиной, держа под мышкой серебристый ноутбук.

– Спасибо. Пока мы оставим вас в покое. Наверняка вам нужно уладить кучу дел. Мы с вами свяжемся, как только что-то выяснится. И вы тоже звоните, если вдруг вспомните что-то, что покажется важным.

В коридоре Йеппе вдруг сообразил, что Фалька с ним нет. Вернувшись на шаг, он увидел, что тот спокойно сидит на диване и играется с колпачком шариковой ручки.

– Фальк, идешь?

– Да-да, уже иду.

Фальк с трудом встал с дивана, как будто круглый живот тянул его к подушкам. Следователю не обязательно быть похожим на триатлета, но умение встать, когда уже допросил свидетелей или родственников, – это преимущество.

Когда они проходили мимо Микаэля Хольте, стоявшего в дверях, Йеппе, несмотря на навязчивый аромат одеколона, уловил запах пота – резкий запах паники, не вязавшийся с опрятным мужчиной. Крепко пожимая ему руку, Йеппе подумал, что Микаэль Хольте, возможно, пытается скрыть не только запах пота.

* * *

В небольшой комнате отдыха за кабинетом старшей медсестры звякали чашки и раздавался хриплый смех. Етте – крупные плечи и шапочка в виде клубнички – праздновала день рождения и угощала пирогом и кофе в отделении 3144 кардиологической клиники. Наверное, с корицей или с глазурью – такие любят больше всего.

Трине Бремен было неприятно туда идти. Едва она переступила порог, смех стих, как будто остальные медсестры догадались, что она идет. Она чувствовала, как вспыхнуло лицо – признак стыда. Она уже давно перестала здороваться, а теперь вообще промолчала – просто подошла к шкафу за стаканом. Она отвернулась от коллег и быстро наполнила его, считая секунды. За спиной вновь возобновилась беседа, но натянутая – о погоде и пробках. Она прекрасно знала, что в ее отсутствие про нее говорят. А еще она знала, что поползли слухи; выдумывать всякие истории начала Етте. Потому что завидует ее способностям и молодости, с чего бы еще?

Трина закрыла кран и вышла из комнаты отдыха с поднятой головой. Они не увидят, что она повесила нос, – ни сейчас, ни когда-либо потом. Она торопливо пошла по коридору со стаканом.

На что она рассчитывала? Что ее вдруг угостят кофе и будут слушать с вежливым интересом?

Это место не отличалось от школы, центра досуга или колледжа. Всегда один и тот же механизм. Начиналось все, как правило, хорошо: доброжелательность и открытые лица. Но постепенно взгляды тускнели – сомнение, отстраненность и в конце концов презрение. Чем больше она говорила и пыталась найти сторонников, тем больше отталкивала от себя людей. Как будто от ее усердия и воодушевления становилось только хуже.

Трине нашла стул в пустой палате и села – вода выплеснулась на ботинки из белой кожи. Глядя на растекшуюся у ног лужицу, она вытерла глаза свободной рукой. Плакать бессмысленно. Раз за разом она встречала одинаковое сопротивление и прекрасно знала причину.

Диагноз. Эмоционально неустойчивое расстройство личности. Какой смысл быть талантливым и способным, если окружающие видят лишь отличия и изъяны?

Слава богу, есть Клаус! Они познакомились в тот вечер, когда она со своей группой пришла в ирландский паб – стояла у стойки и чувствовала себя дурой. Клаус оказался рядом. Он был на несколько лет старше, лысый и полноватый, но не обратил внимания на ее неловкость и полюбил прятавшуюся за ней чувствительную и усердную девушку. Он не обращал внимания и на ее особенности или разговорчивость – казалось даже, что Клаусу нравится, что ему самому не надо много говорить. Терпел ее перепады настроения. Вскоре они стали парой, и Трина довольно быстро дала ему понять, что хочет выйти замуж и родить детей.

Через месяц они поженились. Не пышная свадьба принцессы, как мечтала Трина, зато раньше, чем у всех ее одногруппниц.

– Ты не зайдешь в палату 16?

Подняв голову, Трина увидела добрые карие глаза Дюринга. Пожилой доктор, всегда бодрый и обаятельный – и с пациентами, и с коллегами. Создавал доброжелательную атмосферу, даже когда было много тяжелых больных или не хватало персонала. В целом врачи были выше сплетен и пересудов медсестер – по крайней мере, делали вид, что не замечают их. Для них важнее был профессионализм, а не то, выкрашены ли у сотрудника пряди волос в розовый, или хочется ли ему слушать дурацкие байки коллег, вернувшихся из отпуска.

– Конечно иду.

Трине поставила стакан, встала и пошла за заведующим отделением.

– У меня не перерыв, мне просто надо посидеть и дать ногам отдых. Смена была тяжелая. Не знаю, может, что-то в воду подмешали или с людьми что-то случилось, но пациенты сегодня какие-то тревожные…

Заведующий отделением кивнул и первым вошел в палату к пациентке с расслоением аорты, которую госпитализировали накануне, чтобы понаблюдать. Она была крепкая, с короткой стрижкой и не очень старая, где-то лет шестьдесят пять, однако она, казалось, злилась из-за того, что ей приходится лежать тут и ждать.

– Вибеке сегодня сделают компьютерную томографию, если в графике найдется место. Мы проверим, стабильно расслоение или усугубляется. А еще мы записали вас на электрокардиограмму – проверим работу сердца. – Заведующий отделением положил руку на плечо пациентке и дружески потрепал. – Верно, Вибека?

Она сдержанно кивнула в ответ.

Врач сделал вид, что не замечает ее враждебности.

– Вы ведь жалуетесь на онемение рук и ног. На боли в груди. Верно?

– Я не привыкла так долго лежать – наверно, поэтому мне нехорошо.

Дюринг тепло улыбнулся.

– Начнем с того, что если бы вам не было плохо, то вы бы тут и не лежали. А вам нужен покой, пока мы не будем знать степень расслоения и есть ли опасность разрыва аорты. Мы не можем такого допустить.

– Вот бы у меня была своя палата. – Она укоризненно посмотрела на пациентку с соседней кровати. – Я видела, в конце коридора есть свободная. Зачем всю жизнь платить налоги, если во время болезни не получишь нормального ухода?

Трина закатила глаза. Неправда, что есть свободные кровати. На самом деле в отделении не хватает мест – а еще персонала и оборудования.

Врач говорил как ни в чем не бывало:

– Мы быстро поставим вас на ноги и отправим домой. Для начала я попрошу Трину не давать вам кроверазжижающий препарат, пока мы не поймем, нужно вам делать операцию или нет.

Он повернулся к ней.

– Возобновим 75 миллиграмм ацетилсалициловой кислоты, как только ей поставят стент. При необходимости будем вводить 20 миллиграмм морфина в качестве обезболивающего; не забывайте аккуратно записывать количество, чтобы как можно скорее вернуться к фиксированной дозе.

Дюринг потрепал Трину по руке и вышел из палаты. Она стала проверять карту пациента и пакеты с лекарствами, чтобы избежать передозировки. Не то чтобы у нее возникло искушение резко увеличить дозу ацетилсалициловой кислоты именно этой пациентке, чтобы она поняла, каково это, когда тебе на самом деле плохо.

Трине записала препарат в карту и привычным движением подготовила катетер. Повесила капельницу и проверила сердечные показатели, пульс и давление. Она трудилась эффективно, вела себя профессионально, спасала жизни.

– Можно попросить попить или нужно самой куда-то идти?

Трина замерла, глядя на пациентку, – та смотрела с обидой. Снова это ощущение. Будто внутри что-то разбилось – возникло чувство, что она ничтожество, словно муравей, которого давит резиновый сапог.

* * *

У длинной лестницы, ведущей к двери церкви Святого Илии, две липы. Под ними можно посидеть и понаблюдать за площадью Вестербро-торв – вдали от транспорта и спрятавшись ото всех.

Мария Бирк сидела здесь часто. Ей нравилось смотреть на бесстрашных мотоциклистов, несущихся на красный свет, и школьников в желтых защитных жилетах, держащих друг друга за руки. На лестнице она могла посидеть спокойно и решить, насколько хочет включаться в то, что происходит вокруг.

Сегодня – несильно.

Она достала из кармана печенье и закуталась в куртку. Она была великовата и тонковата для этого времени года, на локтях протерлась ткань. Но Марию это не волновало. В младших классах зимой она так долго ходила в школу в шлепанцах, что дети постарше стали обзывать ее Шлепкой. Мама пыталась заставить ее надеть сапоги, но Мария отказывалась. В конце концов однажды ее отправили домой с запиской. Она по-прежнему почти никогда не мерзла. Даже когда летом спала ночью в Королевском саду, или когда рылась в мусорных баках за большим супермаркетом на Вестерброгаде, или сейчас, под липами на лестнице.

Печенье сухое, с каким-то овощем, но ей было плевать на вкус, если то, что она ест, полезно. Когда-то она любила жирную пищу и сладости. Мама прятала печенье в шкаф, где хранила швабру и тряпку, чтобы она не съела все сразу. Она гладила ее пухлые щечки и посмеивалась над ее аппетитом всякий раз, когда Мария намазывала нутеллой очередную булочку.

Они были обыкновенной семьей. Только папы у нее не было, но мама изо всех сил старалась это сгладить и сделать вид, что это обычное дело.

Донор.

Мария говорила в детском саду, что ее отец – робот, у него важная работа в далекой галактике, поэтому он не может жить дома. У них никогда не возникало ощущения, что его не хватает, – позже она осознала, что его все же чуточку не хватает. Они с мамой ездили на каникулы одни, праздновали Пасху с бабушкой и дедушкой, а Мария вступила в отряд скаутов. То время она вспоминала с теплотой.

Когда все изменилось?

Наверное, в то Рождество, когда мама забыла купить продукты и в канун праздника они ели куриную печенку в сливочном соусе. Мама то пыталась разрядить обстановку, подшучивая и смеясь, то злилась от того, что Мария сидит вся надутая. Теперь с этим ничего не поделаешь. Комок в горле – она едва могла сглотнуть. Даже теперь, столько лет спустя.

Она выплюнула сухое печенье за перила и вытерла губы рукавом. Однажды они пришли домой – наверное, из магазина или с продленки, – и мама просто легла на пол в прихожей, не сняв верхнюю одежду. Мария до сих пор помнила, как чувствовала шеей ткань толстовки с капюшоном в том месте, где собирается пот, пока смотрела на мать. Ее снова уволили с работы или возникли проблемы с возлюбленным? Мария не знала.

После того самого Рождества она начала аккуратно рвать бумажные полотенца и туалетную бумагу вдоль перфорированной линии – так, чтобы бумага не разорвалась, а с мамой не случилось ничего плохого. «Прекрати истерику!» – говорила ей мама. Но что противопоставить мыслям в голове и тревоге, поселившейся в теле? Когда мама лежала под одеялом в гостиной, обездвиженная несчастьем, и сеяла вокруг бледность. Когда не могла ее утешить.

Марии было девять, когда мама в первый раз прошла обследование. В том же году ее положили в психиатрическую лечебницу, и теперь Мария все чаще ночевала у бабушки. После этого привычная жизнь стала тихо рушиться. Ее друзья по играм перестали играть у нее, мама казалась им странной. Со временем она и сама перестала бывать дома – нашла на улице друзей постарше и пропадала допоздна. Приходя домой, накрывала маму одеялом, а потом шла спать. Пока в один вечер мамы там уже не оказалось.

Одиннадцатилетняя, я собирала вещи в коробку и чемодан, а женщина из муниципалитета за мной наблюдала. Мою морскую свинку взять было нельзя – в интернате ей не было места.

Скорая с мигалкой проехала по Вестерброгаде, и от воя сирены у нее подрагивала диафрагма – еще долго после того, как звук стих.

Она столько раз рассказывала эту историю – соцработникам и другим взрослым с широко распахнутыми глазами и влажными ладонями, – что уже не знала, сколько там правды. Она не врала – много просто уже не могла вспомнить. Детали потерялись в процессе вытеснения – все единогласно решили, что так и надо. Факт в том, что она стала бродяжничать. Ей встречалось немало взрослых, которые пытались помочь с 9:00 до 17:00, но она никогда не подпускала их близко.

Площадь вот-вот окутает темнота. Когда живешь на улице, учишься по-настоящему ценить мягкий летний свет и ненавидеть долгие осенние ночи. Но ей было где поспать ночью, была постель и крыша над головой. Ее беспокоило не это.

А женщина в фонтане.

* * *

В пять часов вечера Йеппе сломался. В целом день прошел приемлемо, но после обеда не заснуть было почти невозможно. Надо наоборот, дорогой организм, спи ночью, думал он, мечтая о чем-то покрепче, чем кофе. Но Йеппе с этим завязал. Он пошел в туалет и опустил голову под кран – холодная вода текла по волосам, пока уши не онемели. Вытерся жестким бумажным полотенцем, не смотрясь в зеркало, и вышел в переговорку. Фальк сидел с кружкой кофе и ноутбуком – с виду казалось, он не работал.

Йеппе распечатал фотографию Беттины Хольте и прикрепил магнитом на белую доску. Раздался металлический скрежет – доска рухнула на ногу Йеппе. Он попытался ее поднять и снова закрепить на опоре, но обнаружил, что не хватает гайки. Как будто здание и без того само не разваливается. После того как основная часть отдела по расследованию преступлений против личности переехала в новые здания в Тегльхольмене, старое словно начало рушиться на головы оставшихся следователей. Сыпались хлопья штукатурки, под ногами проваливался линолеумный пол с влажными пятнами. Постепенно стало казаться, что, работая здесь, они удерживают на плаву «Титаник» с помощью упаковки воздушных шариков и жвачки. Кроме того, подобными вещами всегда занималась Анетта.

Фальк развалился со своим кофе и наблюдал за его битвой с доской, даже не собираясь встать. Вот и разница между напарниками.

Когда доска кое-как встала, Йеппе маркером написал рядом с фотографией важнейшую информацию о жертве и убийстве.

– Дома криминалисты ничего не нашли. Ни крови, ни чего-то похожего на орудие убийства. Если ее и убил муж, то в другом месте. – Йеппе посмотрел на вяло бормотавшего Фалька. – Он вполне мог связать ее и положить в багажник машины. Увезти куда-то. Может, у него есть гараж, ну или помещение в яхт-клубе?

– Да, есть такая вероятность.

Фальк отпил кофе и незаметно вытер бороду рукавом.

– Может, ты это выяснишь?

Йеппе написал на доске «гараж?» большими буквами.

– У нас есть муж без алиби. Ларсен говорит, что, по словам соседей, супруги часто ссорились, в последние годы все больше.

– Кто не ссорится после двадцати семи лет брака? Это не обязательно что-то значит.

Фальк, не поднимая головы, записал что-то в блокнот.

Йеппе снова повернулся к доске и стал рассматривать фотографию Беттины Хольте. Решительная женщина, как говорил о ней муж. Она работала в родильном отделении больницы Херлева. Как можно нажить там врагов?

Фальк задумчиво прокашлялся.

– Ты знал, что у песчаных акул эмбрионы поедают друг друга в утробе матери, пока их не остается всего двое?

Он писал аккуратным почерком, как будто работал над мемуарами и мог писать их до конца жизни.

Йеппе вышел из переговорки, не поддавшись желанию хлопнуть дверью.

В его непривычно чистом кабинете письменный стол на двоих освободился от пакетиков из-под чипсов и кружек с кофе. Здесь царили тишина и порядок. Йеппе плюхнулся на офисный стул и позвонил Клаусену из Национального центра криминалистики.

– Кернер! Как раз собирался тебе набрать!

– Вы узнали, что там был за велосипед?

– Еще нет. Но у меня, кажется, появилась мысль насчет орудия убийства.

Йеппе выпрямился.

– Ну-ка!

– Не подумай, я не разбалтываю семье о текущих делах…

Казалось, рассказывает Клаус как-то боязливо.

– Разумеется, нет.

– Конечно. Но сегодня я обедал со старшей дочерью – может, ты ее помнишь, она хирург-ортопед – и упомянул те надрезы на запястьях жертвы. Чисто гипотетически, конечно.

– Конечно.

Йеппе откинулся на спинку стула.

– Моя дочь говорит, рисунок какой-то знакомый, просто не может понять, откуда он, и предложила позвонить ее подруге – она в Медицинском музее работает. Моника Кирксков. Она специалист по старинным медицинским инструментам.

– Ну ладно…

– Я пришлю тебе ее номер, хорошо? Еще поговорим.

Клаусен положил трубку, а Йеппе так и сидел с телефоном, глядя на его темный экран. Когда он еще был женат на Терезе, он сидел за обеденным столом на вилле в Вальбю и делился с ней, рассказывая о ходе расследования, хотя вообще-то это запрещено. Теперь она делит жизненные трудности с новым мужем, а на вилле живет молодая пара, выкрасившая фасад в желтый. Вещи Йеппе запаковали в коробки – через две недели его ждет новая квартира в Нюхавне. Жизнь шла дальше. Пока не остановилась.

Поток мыслей Йеппе прервал засветившийся мобильный телефон – визитка от Клаусена.

Моника Кирксков.

Некогда ворошить прошлое, жизнь продолжается. Йеппе набрал номер.

* * *

Навязчивый писк микроволновки сообщил, что ужин готов. Одна порция цыпленка тикка-масала, доставленная онлайн-супермаркетом и разогретая, – и можно подавать на простой эксклюзивной посуде психиатра Петера Деманта. Еда, наверно, жирновата, но сегодня ему нужно то, что можно есть из глубокой тарелки.

Он налил себе большой стакан молока и понес еду к журнальному столику, откуда открывался вид на черную воду вокруг Хольмена. Современная аудиосистема играла Шопена, и профессиональная литература, стоящая на встроенных полках, отражала звук с успокаивающим отзвуком опыта и мудрости. Голые пальцы ног утопали в длинном ворсе ковра, а довершало картину сочетание ледяного молока и пряной курицы. Постепенно он расслабился и почувствовал, что тело обрело покой.

Петер вымотался. Последние три недели он, помимо того, что посвятил множество часов собственной практике и консультациям, трудился над лекцией – на следующей неделе его пригласили в Амстердам. Ведущий мировой конгресс по психиатрии, его позвали в качестве key note speaker[6]. Прекрасная возможность представить свои теории о новых медикаментозных методах лечения самоповреждающего поведения. Ему нужны надежные, задокументированные результаты исследований, а такие исследования стоят денег. Конгресс – шанс быть увиденным и услышанным нужными людьми, возможность приобрести входной билет в международную суперлигу ученых. Кроме того, его доклад напечатают в виде статьи в престижном медицинском журнале – The British Journal of Psychiatry. Еще одно перо на шляпе. Но над этим текстом он тоже много трудился.

Правда в том, что он всю жизнь много трудился.

Одним людям все достается легко: апельсины падают с деревьев им в тюрбаны, а новые возможности открываются перед ними каждый день. У Петера было не так. В школе он не был ни самым умным, ни самым высоким, ни самым симпатичным; он не блистал ни в спорте, ни на сцене. Девочки быстро переросли его на целую голову и никогда не смотрели вниз. Но у Петера было одно качество, благодаря которому учеба в школе и университете увенчалась успехом. Он много и упорно трудился – никогда не падал духом. Сопротивление было своего рода топливом, благодаря которому он лишь прикладывал больше усилий. А теперь его труды стали приносить результат.

Он поскреб тарелку – звук вышел зубодробительный – и пожалел, что не купил шоколадку. Ему требовалось утешение, которое могут подарить только сладости. С самого раннего детства Петер делил дни на три категории, исходя из настроения, и не бросил эту привычку даже после в общей сложности восьми лет учебы в медицинском, ординатуры, специализации в психиатрии и получения ученой степени.

Сегодня, ясное дело, тройка: серость и дурные мысли, не подчинившиеся, когда он их прогонял.

Интернет-издания подробно описали, как ее нашли голой и искалеченной – именно последнее слово употребляли чаще всего – в фонтане на Гаммельторв. Фотографий пока не было, но Петеру они были не нужны – он и так помнил ее широкие скулы, дряблую кожу на руках, ее мокрый, жадный рот. От этой мысли у него внутри все скрутило. У него не было ни малейшего желания воскрешать все это в памяти.

Он отнес посуду на кухню, где в стальных и черных глянцевых поверхностях отражались его редеющие волосы и потный лоб. Он рано поел и мог еще пару часов поработать. Или сначала в ванную?

Он прошел в гардеробную, где уже лежал раскрытый чемодан, ожидая, когда его соберут к поездке в Амстердам. Разделся и бросил одежду в корзины для грязного белья – темное отдельно, светлое отдельно, – после чего ступил на подогреваемую плитку ванной комнаты. По телу лилась теплая вода, пенилось мыло. Петер подставил лицо струям и заставил себя расслабиться.

Глава 4

Осенью Копенгаген особенный. Отсутствие света, нехватка воздуха. Город отказывается обращать внимание на погоду, как будто ему слишком больно смириться с тем, что лето прошло. Порой низкое давление и безнадега уступали место погожему дню – чистому небу и расцвеченным кронам деревьев. Но не сегодня.

Йеппе смотрел на темные деревья Цитадели и поднял воротник, прячась от дождя. Обход домов вокруг Гаммельторв ничего не дал, а неработающая камера на Тегльгордстреде лишила их возможности отследить, откуда приехал преступник. Однако криминалисты были вполне уверены в том, что грузовой велосипед наверняка новый, возможно, брендов Winther, Bullitt или Acrobat. Это не разглядеть на видеозаписях – нечетких из-за дождя, – а пока его коллеги изучали продажи этих брендов за последние три года. Вполне возможно, велосипед старый, Йеппе особо ни на что не надеялся. Предполагаемое место преступления он поместил в радиусе нескольких километров от того места, где нашли труп. На грузовом велосипеде далеко не ездят. Особенно с трупом.

В кармане завибрировал телефон – ровно в тот момент, когда Йеппе зашагал по Бредгаде. Он бросил взгляд на экран, спрятался под маркизой отеля и, удивленный, снял трубку.

– Вернер, что за дела? Я думал, ты в подгузниках погрязла. Разве не так обычно бывает, когда рождается младенец?

Она сухо хохотнула.

– Спроси кого-нибудь еще. Я просто так устала, что не отличаю ведро для подгузников от Свенна. – В трубке послышалось чавканье и ворчание. – Она как раз ест. Я же ведь теперь как молокозавод.

– Очень мило.

– Ну да. Ты занят?

Йеппе посмотрел на часы. Восемь пятнадцать. Музей давно закрылся, но подруга дочери Клаусена, Моника Кирксков, работает допоздна и обещала, что дождется его. Ей всё равно надо доделать выставку.

– Есть такое. Что-то случилось? – На другом конце стало тихо. – Эй, Анетта, у тебя все нормально?

– Да-да. – Она откашлялась. – Просто мне скучно.

– А, вот как, ну можно ведь телевизор включить или кроссворды поразгадывать?

– Труп в фонтане. – Она оживилась. – Расскажи про него!

Йеппе колебался.

– Смеешься, что ли? Ты в декрете! Хочешь быть в курсе событий – читай газеты. Займись… дочерью. Скоро вы ей имя придумаете?

– Да-да, мы хотим сначала узнать ее получше. – Анетта охнула. – Она кусается. Ну расскажи! Кто та женщина в фонтане? От чего она умерла?

– Зачем тебе это знать?

– Ну же! – Она заговорила серьезно. – Ну давай, Йеппе!

– Анетта Вернер, я никогда не научусь тебя понимать.

Йеппе зашагал по тротуару, прикрывая телефон от дождя другой рукой.

– Жертву звали Беттина Хольте, она была соцработником. Преступник надрезал ее артерии в нескольких местах по всему телу, после чего она истекла кровью.

– Садист! Подозреваемые есть?

Йеппе посмотрел на номер дома.

– Нет, пока у нас на примете никого. А теперь я пойду побеседую со взрослыми, а ты корми ребенка!

– Беттина Хольте, говоришь?

– Передашь привет Свенну? Позже поговорим!

Йеппе положил трубку и зашагал быстрее. По диагонали от золотых куполов церкви Святого Александра Невского за автобусной остановкой виднелся неприметный фасад песочного цвета – за ним и скрывается Медицинский музей. Неоклассические колонны у входа – единственная выдающаяся деталь простого, чуть ли не застенчивого фасада. Йеппе поднялся по шести ступенькам до двери, нашел звонок, и его сразу же впустили.

Внутри, в прохладных мраморных стенах, было зябко и пусто. Выкрашенные в белый цвет ступени по обеим сторонам помещения уходили наверх, в темноту; широкая лестница посередине вела в холл. Йеппе, посомневавшись, пошел по ним. В гнетущей тишине, непоколебимой, словно стены и колонны, его шаги звучали тихо. Оказавшись в холле, он проверил телефон. Опять мама звонила. Два раза. Свет от экрана телефона блеснул в стеклянной витрине. Он подошел поближе и посветил внутрь. Желтоватая кожа, рот покойника, вытянутые пальцы и пустые глазницы.

Йеппе ахнул и отступил. Что он только что увидел?

Он осторожно осветил помещение. Его окружали витрины с мертвыми человеческими зародышами. Тела мутировавших младенцев с двумя головами и вспоротыми животами плавали в формалине, прижимая головы к стеклу, словно пытались до него добраться.

– Русалочку видели?

Йеппе вздрогнул. Голос раздался из темноты за витринами. Он посветил туда и при свете, отражающемся от гладкого мрамора, увидел, что к нему приближается чья-то фигура.

– Моя любимая. Жемчужина нашей тератологической коллекции.

Фигура встала рядом с Йеппе, взяла его за руку и направила телефон так, что свет попал на небольшую витрину в углу. За стеклом лежал зародыш младенца, чье тело суживалось, а не оканчивалось ногами.

– Тератология – наука об аномалиях. Музейная коллекция эмбрионов и младенцев с уродствами – одна из лучших в мире.

Голос мягкий, пальцы, державшие руку Йеппе, – тоже.

– Можно свет включить?

Йепппе отнял руку. По ее голосу он понял, что она отошла, а потом холл залил яркий свет.

– Все нормально, большинство людей эти дети пугают.

Женщина вернулась к нему. На ней была белая рубашка, а распущенные темно-каштановые волосы, казалось, сияют сами по себе; ноги длинные, между передними зубами – щель. Йеппе сразу подумал, что она из тех редко встречающихся людей, чья красота почти избыточна.

– Вы, наверно, Йеппе Кернер? Извините, что подшутила над вами. Ученые редко выходят в свет, и у нас так мало удовольствий.

Йеппе ответил на улыбку Моники Кирксков и ненадолго задумался о том, как несправедливо устроен мир: из-за внешности ее поступок, как по мановению волшебной палочки, стал казаться очаровательным, хотя всего секунду назад, в темноте, он вызывал тревогу.

– Спасибо, что согласились сразу со мной встретиться. Клаусен говорит, вы ведущий эксперт по медицинским инструментам.

– Клаусен очень добр. Пойдемте в аудиторию наверху.

Она пошла первой по маленькой лестнице, затем Йеппе шел за ней по узкому коридорчику до помещения с высокими потолками.

– Здание построено в 1785 году, и раньше здесь размещалась Королевская академия хирургии. В аудиториях проводили вскрытия.

Йеппе огляделся. Деревянные скамейки, выставленные полукругом вокруг кафедры, тянулись до самого верха. Из центра сводчатого потолка с кессонами свисал светильник с яркими лампочками.

Он сел на краешек кафедры.

– На театр похоже.

– Точно, – одобрительно кивнула Моника Кирксков. – Пару столетий назад вскрытия были маленькими пьесами. Потолок сделан по образцу римского Пантеона.

Она села рядом с ним – пахло от нее сиренью и смятой постелью.

– Вы здесь работаете?

Он мгновенно пожалел, что задал излишний и глупый вопрос.

– Я преподаю историю науки и философию истории. То есть я преподаю, занимаюсь исследованиями и курирую выставки в музее.

– И можете просветить меня насчет орудия убийства?

Йеппе откинулся назад, чтобы достать телефон из кармана.

– Все зависит от того, что вам известно заранее. – На ее лице появилась озорная улыбка. – Но да, моя специализация – старинные медицинские инструменты.

Йеппе нашел на телефоне фотографию.

– Это запястье жертвы, порезы оставило орудие убийства. Зрелище так себе…

– Я не испугаюсь.

Она наклонилась вперед и стала рассматривать фотографию руки Беттины Хольте. Затем встала и вышла из аудитории. Йеппе было слышно, как она открывает ящики в соседнем помещении. Через минуту она вернулась с каким-то предметом. Она держала его на раскрытой ладони, словно драгоценность.

Йеппе нахмурился. В руках у Моники Кирксков была маленькая латунная коробочка размером с кубик Рубика.

– И что это?

– Скарификатор. Конкретно этот собрание музея получило от моей бабушки по материнской линии, она выросла в Веннсюсселе и унаследовала его от своей бабушки по материнской линии. Это уже середина XIX века. – Она поставила коробочку на стол. – Прежде чем попасть в собрание музея, он служил мне как пресс-папье.

– А как им пользовалась бабушка вашей бабушки?

Йеппе потянулся за коробочкой.

– Стойте! Да, извините, но вы можете нечаянно его запустить, если нажмете не туда.

Йеппе убрал руку.

– Запустить? Скажите, что это за штуковина?

– Как я уже сказала, скарификатор. Давайте покажу.

Моника Кирксков осторожно взяла коробочку и нажала на кнопочку сбоку.

Дзынь!

Кристально чистый звук не оставлял сомнений: так выпрыгивает нож. Точнее говоря, ножи. Из коробочки торчало двенадцать маленьких лезвий. Они засверкали на ярком свете – блестящие и острые.

– Думаете, это и есть наше орудие убийства? Эти ножички даже краску на машине не обдерут.

– Конечно, об этом судить вам, но перфорированная артерия есть перфорированная артерия. – Она повернула ручку на верхушке коробочки, и ножички вернулись на место. – Как известно, не размер…

– Для чего он нужен? – перебил Йеппе.

Она села на кафедру рядом с ним и осторожно поставила механизм подальше.

– Это старинный медицинский инструмент. Скарификатор использовали при кровопускании, когда врачебная наука рассматривала болезнь как нарушение баланса, которое можно устранить. Вплоть до XX столетия люди соглашались на кровопускания – с помощью не только скарификаторов, но и, например, чаш, которые ставили на кожу, или толстых игл. Ходили к парикмахерам и пускали кровь, когда надо было побриться или постричься.

Она откинулась назад, опираясь на руки, – грудь натянула ткань рубашки.

Йеппе чуточку отодвинулся.

– Значит, изначально он предназначен не для того, чтобы ранить или убить?

– Точно нет. Убить скарификатором – то же самое, что играть Бетховена на флейте Пана. – Она продемонстрировала соблазнительную щель между передними зубами. – Им пользовались для того, чтобы очистить тело и вернуть баланс.

– Каким образом?

Она убрала волосы за плечи и стала объяснять:

– За один раз выпускают небольшое количество крови, например, десятую часть литра, и таким образом поддерживают в организме баланс. Считалось, что кровопускание выводит дурные соки. При серьезном заболевании могли выпустить значительное количество крови. Иногда кровотечение не останавливали, пока пациент не падал в обморок.

Она скрестила ноги. В воздухе повисло напряжение.

Йеппе вдруг перестал понимать, куда ему смотреть. Обстановку разрядил зазвонивший у него в кармане телефон.

– Извините, надо ответить. – Он встал и протянул ей свою визитку. – Позвоните мне, если вам придет в голову что-то, что может оказаться полезным. Спасибо, что уделили время, я сам найду выход.

Она улыбнулась.

– Не за что. Удачи в расследовании.

Йеппе бегом спустился по лестнице – ее глаза буравили его затылок, надрывался телефон. У двери он сбросил вызов и вышел на Бредгаде.

Мама. Опять.

* * *

Эстер де Лауренти убиралась, съев лишь половину ужина, и с удовольствием куталась в волшебную паутину, которую плела вокруг нее Мария Каллас, – Эстер даже не услышала, что в дверь позвонили.

Mi chiamano Mimì, il perché non so. Sola, mi fo, il pranzo da me stessa.[7]

Так красиво, так ужасно грустно, ведь впереди болезнь и смерть. В дверь снова позвонили. Она убрала иглу проигрывателя с пластинки и пошла к входной двери, возле которой уже лаяли собаки. Прежде чем открыть, она пригладила короткие, окрашенные хной волосы.

На лестничной площадке вполоборота к ней стоял мужчина – раньше Эстер его не видела. Услышав, что дверь открылась, он повернулся и удивленно на нее уставился, будто ожидал увидеть кого-то другого. Высокий, светло-зеленые глаза, глубокие ямочки на щеках, сильный подбородок, широкие плечи. Она непроизвольно засмеялась от восторга, но потом взяла себя в руки.

– Да? Вам чем-нибудь помочь?

Мужчина не ответил – просто стоял, улыбаясь.

Она отметила, что у него короткие седые волосы и что на лестничной площадке, застеленной линолеумом, он стоит босиком. Докса и Эпистема зарычали, и она завела их внутрь, оставив дверь чуть приоткрытой.

– Совсем забыл о правилах приличия. – Голос низкий и ясный, с легким акцентом. – Я ваш новый сосед снизу. Ален. На французский манер. – Он протянул ладонь и крепко пожал ее руку. – Да, извините, что вот так ворвался, но я распаковывал вещи и услышал музыку…

– Извините, слишком громко? Я иногда включаю.

– Можно ли слишком громко включить «Богему»? Вряд ли. Особенно когда Родольфо просит Мими рассказать о себе и признается ей в любви.

Он любит оперу. Эстер улыбнулась.

– Согласна. Пуччини много не бывает. Но обязательно говорите, если музыка будет вам мешать. И добро пожаловать в дом. Чудесное место.

– Начинаю подозревать.

Подмигнув ей, он рассмеялся; слишком широкая и открытая улыбка – ей стало неловко.

– А вам взамен придется терпеть запах моей еды. Вообще-то я пианист, но когда есть свободное время, всегда готовлю. Вот такой я повар, скажу я вам; вечно у меня то пот-о-фё, то стейк.

Пианист, который умеет готовить. Эстер почувствовала, как внутри – чуть ниже живота – что-то опустилось; такое же бывает на американских горках. Она осадила себя: он наверняка женат.

– Я недавно развелся. Без всякой драмы, но все равно в нашем возрасте нелегко переезжать в другой район.

Он ей польстил, и они оба это знали. Сколько ему может быть лет? Где-то пятьдесят пять? На десять или пятнадцать лет младше нее. Он никак не может с ней флиртовать, тут просто-напросто французский шарм.

– Не так уж легко переезжать в другой район, если долго жил на одном месте. Но вообще даже приятно попробовать что-то новое. Мы живем здесь девять месяцев, и я постоянно нахожу новые места…

Ей показалось, что по его лицу пробежала тень. Он улыбался, но глаза потухли.

– Вы замужем?

В этот момент Грегерс – одет он был в пальто и старую клетчатую кепку – открыл дверь, встал за ее спиной и удивленно на них уставился.

– У нас гости? – спросил он. – Что это за павлин?

Грегерсу было восемьдесят четыре, но вел он себя как четырехлетний ребенок. Эстер он очень нравился, и обычно она смотрела на его грубости сквозь пальцы, но именно сейчас прекрасно бы без них обошлась.

– Грегерс, это Ален, наш новый сосед снизу. Ален, это Грегерс Германсен, мой сосед по квартире, он снимает у меня комнату.

Ален протянул руку.

– Ален Якольбе, очень приятно.

Грегерс прищурился и застыл в дверях – повисла мучительная тишина. Затем он медленно кивнул.

– Мы ведь уже встречались, разве нет? Я лица не забываю.

Она знала, что это откровенное вранье. Грегерс забывал почти всех, кто ему встречался, за исключением симпатичных девушек из пекарни на Блогордгаде – видимо, они производили на него неизгладимое впечатление, когда протягивали булочки и брали деньги.

Ален смущенно засмеялся и убрал руку.

– Вряд ли. Я бы запомнил.

Грегерс что-то ей пробормотал – можно было разобрать только слово «балбес» – и пошел мимо них к лестнице.

Ален удивленно смотрел ему вслед.

– Грегерс родился грубияном, не принимайте на свой счет.

Ален пожал плечами.

– Мне все равно надо к вещам. Но рад был пообщаться… увидимся.

Он все стоял. И эти ямочки на щеках.

Эстер не знала, что сказать. Да под взглядом этих глаз она стеснялась, как школьница! Такое не подобает женщине, которой почти семьдесят.

Он взял ее руку, прежде чем она успела хоть что-то сделать. Испытывая одновременно потрясение и восторг, Эстер наблюдала, как он поднес ее ладонь ко рту и поцеловал тыльную сторону – нежно и как-то даже слишком интимно. Она отдернула руку и торопливо скрылась за дверью, попрощавшись второпях. Она слышала, как он медленно спускается по лестнице, и у нее, в отличие от него, подскочил пульс.

Всего секунду назад мир был невыносим, а день никак не заканчивался, все остановилось. Теперь она бурлила, кипела.

Ален.

Какая дурочка! Чистый абсурд.

Мелкими, осторожными шагами Эсстер подошла к проигрывателю и поставила иглу в бороздку. Комнату наполнила музыка, и она закрыла глаза. Слушала.

Si! Mi chiamano Mimì, ma il mio nome è Lucia. La storia mia è breve. A tela o a seta ricamo in casa e fuori…[8]

Поразительное ощущение. Ощущение опасности.

Глава 5

Вряд ли можно обвинять новоиспеченных родителей в том, что они не подготовились к двум самым важным событиям жизни: рождению ребенка и смерти. Они не были полными идиотами и предвидели, что им будет особенно тяжело перестроиться, ведь они не очень молоды. Анетта Вернер, новоиспеченная мать средних лет, читала книги, как будто снова готовилась к экзамену. Ритмы сна, кормление, одноразовые салфетки против ватных дисков – все это они перепроверяли и обсуждали, доходя до абсурда. К удивлению Анетты, инициатива принадлежала ей. Возможно, потому, что она лучше всех понимала, что их жизнь в корне изменится – все-таки ребенок рос у нее в животе, – возможно, потому, что именно она больше боялась перемен. Когда двадцать пять лет счастливо живешь в браке, то готовишься к появившемуся на горизонте торнадо, чтобы он не вывернул все с корнем.

Но когда она шла по темной улице среди вилл с коляской, предназначенной для прогулок по пересеченной местности, имеющей множество преград и способной со временем превратиться в прогулочную, она осознала, что вся подготовка оказалась напрасной.

Ребенок пришел, увидел и победил. Кричал, пока они не отказывались от намерений поспать, поесть и посидеть, терроризировал их своими насущными потребностями и крал их свободное время. Анетта уставала настолько сильно, что и не думала, что подобное возможно, – она даже не обращала внимания на дождь, бивший в лицо. Она передвигала ноги, настроившись катить коляску, пока дочь не перестанет плакать. Только в ближайшее время этого не случится – да и случится ли вообще.

Свенн предлагал ходить на прогулки по очереди, и Анетта знала, что он не подсчитывает, кто из них гуляет больше. А вот она подсчитывала. И сильно отставала. Она брала коляску, сжимая зубы от обиды, и уходила, переполненная противоречивыми эмоциями: безусловная любовь к ребенку и гнев взрослого человека, попавшего в, судя по всему, бесконечный цикл потери личности и скуки.

Ведь Анетте было до смерти скучно. На уровне инстинкта она стремилась защитить свое дитя – тяга была настолько сильной, что пугала ее, – но жизнь в декрете сводила ее с ума. Тот, кто считает, будто налоговые декларации и смена уплотнителя на трубе – это скучно, никогда не сидел в декрете.

Горит звезда на небе голубом… ммм-мм-ммм, поднимает хобот. Обещаю, дум-дум-дум, злые мыши, тра-ля-ля-ля, ля-ля-ля, хобот… Она подбирала слова, клала руку на животик младенца, пытаясь успокоить, и решительно катила коляску дальше. Ее дочь в ответ издала яростный вопль, достойный дьяволенка.

Анетта покачала головой. Дом семейства Хольмео излучал тепло и уют, а она, как развалина, ходит по темноте и поет переутомившемуся ребенку.

Кто ты вообще такой, если не добиваешься успеха? Или завести ребенка – это уже само по себе достижение?

Задача, с которой сталкиваешься абсолютно неподготовленным, поскольку тратишь всю жизнь на то, чтобы научиться чему-то другому, ожидая, что с этим справишься интуитивно. Тем временем ребенок чувствует полную несостоятельность и страх сделать что-то не так и, как следствие, начинает капризничать. Все сложно.

Анетта напевала, пытаясь дышать спокойно. Постепенно ее дочь перестала плакать – просто смотрела на нее огромными темно-голубыми глазами. Крохотный человечек!

Пока Анетта брела по району вилл Греве-Странн, ее мысли перескочили на то, о чем у нее не было времени подумать: на дело. В перерывах между сменой подгузников, кормлением, укладыванием, снова сменой подгузников и стиркой белья Анетта отчаянно пыталась вспомнить, где же раньше слышала имя жертвы.

Беттина Хольте.

Когда Йеппе назвал имя, Анетта тут же поняла, что оно ей знакомо, но воспоминание потонуло в сонной каше, в которую теперь превратился ее мозг. За ужином она вкратце рассказала Свенну о трупе в фонтане, слабо надеясь, что имя припомнит он. Напрасно.

Анетта замедлила шаг и остановилась. Ну конечно! Родильное отделение в Херлеве, Бетинна там работала.

Стоп, она же встречалась с жертвой, которую бросили в фонтан! Разговаривала с ней, спрашивала совета. Наверное, это она! Седая и полная, надежная и простая, говорила она уверенно, что шло на пользу нервничающим роженицам. Голос разума. А еще она резковатая, отчасти с раздражением вспомнила Анетта. Беттина Хольте отчитала ее за нежелание воспользоваться эпидуральной анестезией – и неужели этот вопрос касается соцработника?

Почему же она оказалась в фонтане, а к тому же истекла кровью?

Анетта обнаружила, что ребенок заснул. Она с облегчением улыбнулась спящей дочери, которая теперь напоминала марципанового ангелочка в красивой упаковке, развернула коляску и побрела назад к дому. Если повезет, до очередного кормления у нее будет час у компьютера – она разузнает побольше о Беттине Хольте.

* * *

Запыхавшийся Йеппе перекатился на спину и закрыл глаза. Пусть дыхание восстановится, пока идет выброс дофамина, а удовольствие разливается по телу. В висках стучал пульс, мозг очистился от мыслей. Легкая голова и тяжелое тело. Разве нельзя с помощью качественного секса лечить от зависимости наркоманов? Разве бывают удовольствия сильнее этого?

Где-то между эйфорией и сном он украдкой бросил взгляд на часы. Скоро ему придется уйти. Йеппе повернул голову и посмотрел на лежащую рядом женщину. Каким красивым бывает тело женщины, когда она лежит, повернувшись спиной, обнаженная, словно натянутая струна.

Йеппе осторожно провел пальцем по ее позвоночнику, от волос на затылке до копчика, и почувствовал, как у него сжимается сердце. Она уснула. Всегда такая уставшая – даже сильнее, чем он. Вот что такое иметь детей, говорила она, когда он жаловался.

Надо бы ему тихо уйти, пока он сам не заснул.

Они шли навстречу друг другу осторожно – так ступают обжегшиеся дети. Вернее говоря, двое разведенных взрослых. Сближались медленно и деликатно, постоянно переживая, что слишком навязчивы, и опасаясь новой раны. Поэтому удивление по отношению к вспыхнувшей между ними страсти только росло. Когда они впервые ей поддались, желание хлынуло, словно весенний ручей, и быстро потянуло за собой чувства. По мере того как к Йеппе возвращалась вера в любовь, у него сами собой прошли боли в спине, а тяжелый жизненный кризис, вызванный разводом, испарился – так выгорает на солнце фотография, висящая на доске.

Они решили подождать, прежде чем знакомить его с детьми как возлюбленного мамы, пока не будут уверены, что это действительно так. Особенно потому, что дети и так знают его как маминого начальника. Естественно, тут крылась другая проблема: они вместе работают, она его подчиненная. Хотя ближайшие коллеги постепенно узнали об их отношениях, им приходилось вести себя очень осторожно. А значит, взгляды украдкой над письменным столом и свидания после того, как дети лягут спать, затем – возвращение домой по ночному городу.

Йеппе решил, что будет получать удовольствие от романтики полутайного романа, вместо того чтобы злиться. В целом ему это удавалось.

Помывшись и завернувшись в полотенце, он вернулся в спальню и поцеловал Сару, после чего осторожно закрыл за собой дверь квартиры на Бурмейстерсгаде. В Кристиансхавне выдался тихий сырой вечер – насколько тихим район вообще бывает, – и Йеппе снял замок с велосипеда, ощущая воодушевление и в то же время покой.

Цепь велосипеда гремела, пока он ехал по Индре-Бю, через мост королевы Луизы и до площади Санкт-Ханс-торв. У Йеппе замерзли пальцы, но под пальто он весь вспотел. Он остановил велосипед у велопарковки возле церкви Святого Иоанна и проверил телефон. Имейл от Нюбо: жертва не принимала алкоголь или наркотические вещества. Из-за кровопотери это было сложно установить, теперь все стало ясно. Беттина Хольте была в сознании, пока медленно и мучительно истекала кровью.

Йеппе пересек Нёрре-алле и посмотрел на четвертый этаж. Горит свет.

Она еще не легла.

Лестница казалась бесконечной и в то же время слишком короткой, ключ чересчур громко гремел в замке. Йеппе запер входную дверь и задержал дыхание. На мгновение он подумал, что она оставила свет в коридоре для него, но потом услышал медленные шаги. Вот черт. «Ты поздно вернулся!» Слегка обвинительный тон. Она с мрачным видом запахнула халат.

– Где ты так задержался?

Стоя к ней спиной, он расстегнул пальто и повесил его на крючок, развязал шнурки и снял ботинки. Это уже невыносимо.

– Не надо было ждать. Я тебя не просил.

Он попытался говорить вежливо, однако нельзя было не заметить укоренившиеся в голосе нотки раздражения.

– Ты же знаешь, я работаю допоздна, тебе не надо меня дожидаться. Я же не ребенок.

Она наклонила голову, как провинившийся щенок.

Йеппе подошел и обнял ее.

– Мама! Прекрати!

Он крепко держал ее худые плечи. Она казалась хрупкой, в миг постаревшей.

– Все хорошо, просто мне не нравится, что приходится перед тобой отчитываться, потому что я сейчас здесь живу. Я не злюсь, просто немного устал. Понимаешь?

Она храбро улыбнулась.

– Я за тебя переживаю. Знаешь, из головы не идет. Не случилось ли с тобой чего, все ли у тебя хорошо? Ты не берешь трубку, когда я звоню…

– Мам, я полицейский. Я не всегда могу ответить, когда ты звонишь. Ты же прекрасно это знаешь… Вид у тебя усталый.

– А я и устала, – зевая, произнесла она. – Пойду спать. Спокойной ночи, сынок.

Она поцеловала его в щеку, ушла в спальню и закрыла за собой дверь.

Йеппе сел на жесткий деревянный стул у круглого обеденного стола и подпер голову руками. Первого ноября он забрал ключи от новой квартиры и мог оставить унизительную главу жизни позади. Переезжать к матери после развода было не слишком весело, хотя временное решение оказалось удобным. Удивительно, как близко скрывалась подростковая раздражительность, хотя он уехал из дома много лет назад. Одно то, каким тоном его мать могла попросить его выжимать тряпку вот так, снова превращало его в запуганного мальчишку, каким он был двадцать пять лет назад.

Но он напоминал себе, что это большое подспорье – возможность пожить несколько месяцев между продажей дома и переездом в новую квартиру через пару недель. Скоро все это закончится, он сэкономил и силы, и деньги благодаря матери – она предложила ему то, что по какой-то причине звала убежищем. К тому же бесплатно. Пока что его единственные расходы – ежемесячная плата за хранение мебели.

Йеппе открыл холодильник и достал холодное пиво. Звук, с которым открылась банка, прогнал остатки злости. Он просто-напросто избалованный козел.

На дне рюкзака нашлась пачка сигарет. Недавно он с большим удовольствием взялся за старую привычку. Пока он курит только время от времени, это не вреднее, чем дышать во время ежедневных поездок на велосипеде по Копенгагену. Он открыл окно, впуская прохладный воздух и басы ночного клуба «Ржавчина», сел на стол с банкой пива и закурил сигарету.

Церковные колокола пробили полночь – влажный вечерний воздух прорезал кристально-чистый звук. Йеппе представил Беттину Хольте, привязанную за запястья и лодыжки к койке с крепкими ножками: рот в крови, тело бьется в судорогах, в расширенных глазах – паника. Когда человек истекает кровью – процедура неприятная; под койкой постелили полиэтиленовую пленку? И куда стекала кровь? В сливное отверстие?

Койка, сливное отверстие в полу, укромное место, откуда можно незаметно вынести тело и погрузить в прицеп велосипеда. Помещение, откуда можно доехать до Гаммельторв на велосипеде.

Йеппе отогнал мысли, глотнул пива и перечитал имейл от старого друга Йоханнеса. Он писал из Чили, где пытался спасти брак после, мягко говоря, непростого периода. Пока все нестабильно, писал он, но никогда не знаешь, что будет завтра.

Да уж, подумал Йеппе, швыряя окурок во двор. Никогда не знаешь, что будет завтра.

Вторник, 10 октября

Глава 6

Гевьон[9] щелкала кнутом над зелеными спинами быков – своих сыновей. Статуя богини плодородия небольшая – лишь одна шестая статуи у фонтана Гевьон в парке Лангелиние, – а чаша довольно скромная. Небольшой фонтан Гевьон возле больницы Биспебьерга был скорее симпатичным, чем впечатляющим. Но сегодня ничего симпатичного в нем не увидишь.

В чаше перед быками плавал обнаженный труп мужчины. Судя по всему, высокого и дряблого, темные волосы, борода, на обеих руках – цветные татуировки. Тело плавало лицом вверх, благодаря чему были отлично видны раны на обоих запястьях и слева от паха. Двенадцать маленьких симметричных надрезов. В открытом рту виднелся проколотый язык, а мертвые темно-карие глаза смотрели в небо, как ртутные озерца.

– Ну хоть дождя сегодня нет.

Судя по голосу, на самом деле Карлсен не считал, что это что-то меняет. Два зверских убийства за два дня. Такую ситуацию не сгладит прекращение осеннего дождя.

– Кто-то подает нам сигнал. Боюсь только, что это еще не все.

Йеппе протер глаза, пытаясь убрать из них песок. Не надо было вчера вечером столько курить – наверное, поэтому он вчера пролежал в раздумьях до половины четвертого.

– Вот жесть!

Двое мужчин склонились над мертвым телом – рассмотреть поближе. В воде плоть побледнела, и раны зияли, словно странные двери, ведущие к давно улетевшей душе. Мертвый мужчина походил на персонажа с картины Иеронима Босха, предзнаменование из ада.

– Ты связался с Моникой Кирксков? – с улыбкой спросил Клаусен.

– Да, спасибо, она рассказала кое-что интересное о предполагаемом орудии убийства. Скарификатор. Нюбо разбирается.

Йеппе сфотографировал на мобильный лицо и татуировки трупа и переслал по электронной почте Саре. Новая жертва, убит так же. Проверь, можно ли установить личность. Рабочее – по электронной почте, личное – в эсэмэсках. И в постели. Йеппе убрал телефон и огляделся.

За белыми навесами, которые ставили криминалисты, находилось здание больницы из красного кирпича, которое из-за прошедшего ночью дождя стало коричневым. Окна с декоративной раскладкой, синие деревянные двери и деревья – их коричневые листья старались уцепиться хотя бы ненадолго. Полная идиллия.

– Кто его нашел?

Клаусен показала на пожилого господина, сжавшегося на ступеньке, уронив голову на руки; на поводке он держал нетерпеливую таксу. Капюшон его темно-синего плаща прилип к макушке. Рядом на корточках сидел сотрудник полиции – успокаивал и мужчину, и собаку.

– Он выгуливал пса и решил срезать дорогу, пошел по территории больницы. Обычно он там не ходит, и телефона у него с собой не было, поэтому пришлось пойти в отделение скорой помощи и поднять тревогу. Он сильно перенервничал.

– Во сколько?

Йеппе нашел в кармане жвачку. От вкуса сигарет так просто не избавиться.

– Звонок поступил в 6:08. Ночью территорию больницы патрулирует частная охрана – охрана проходила мимо фонтана примерно в пять двадцать. Все было хорошо.

– Итак, труп снова могли бросить в фонтан в ограниченный период времен.

Йеппе стал оглядывать водостоки.

Клаусен проследил за его взглядом.

– Да, интересно, что нам даст видеонаблюдение.

– Я послал Фалька за видеозаписями – тут ведь должны быть камеры. Вдруг будет что-то полезное.

В фонтан упала капля. Оба мужчины наблюдали, как по воде расходятся круги, задевая мертвое тело, и одновременно надели капюшоны – на ткань закапал дождь.

– Зачем он бросает тела в фонтаны?

Клаусен поколебался.

– Может, мысль дурацкая, но во многих религиях покойных обмывают, чтобы смыть их грехи перед путешествием в царство мертвых. Возможно, вода – это ритуал?..

– Ритуал. Или скрытый смысл.

Йеппе вынул изо рта жвачку и стал задумчиво мять ее большим и указательным пальцем.

– Вчера труп бросили в фонтан посреди Стрёгет. Почему сегодня он поехал в Биспебьерг?

– Может, испугался, что его увидят в городе, после того как пресса стала писать о преступнике на грузовом велосипеде? Рискованно ведь…

Из-за кустов неподалеку Клаусена позвал криминалист.

– Ну, Кернер, мне надо к криминалистам. Мы нашли отпечаток протектора велосипедной шины – попробуем сделать слепок, пока дождем не размыло.

Клаусен торопливо ушел размашистой походкой – маленькое тело в плаще напоминало подпрыгивающую палатку.

Йеппе стоял у чаши и смотрел на мертвого мужчину, смотрящего в небо пустым взглядом. У покойного был секрет, которого живые никогда не узнают. Какая связь между Беттиной Хольте, пятидесятичетырехлетним соцработником из Хусума, и молодым человеком с проколотым языком?

Судмедэксперты установили палатку и помогли приступить к первичному осмотру жертвы – его проводят там, где обнаружено тело. Йеппе отошел на пару шагов, пропуская их. Когда профессор Нюбо надел маску и склонился над трупом, у Йеппе зазвонил телефон.

Сара.

– Да?

– Привет. Кажется, я кое-что нашла об убитом. Загрузила фотографии его татуировок в новую американскую программу идентификации изображений, и она дала результат. Та красотка, которая у него на левой руке, совпала с одним профилем. Я нашла его в системе POLSAS.

– POLSAS? Он уже был судим?

– Нет. Видимо, заполнял форму, чтобы работать с детьми, и добавлял фотографию в систему, ну ты знаешь. Это было пару лет назад. Если это он – хотя сейчас у нас есть только татуировки, – то его зовут Никола Амброзио, родился в Италии, в Неаполе, в 1983 году. Живет по адресу Амагерброгаде, 42, шестой этаж, правая сторона.

– Никола?

Мужчине по имении Никола в Дании жить не очень-то весело[10].

– У тебя есть время съездить на Амагерброгаде и разузнать?

– Уже еду.

– Хорошо. Позвони, когда выяснишь.

Йеппе хотел кое-что ей сказать – всего одно слово, личное, что могло стать мостиком между сухими рабочими фразами, разделявшими их.

– Сара?..

Она не ответила. Прошла пара секунд, прежде чем он сообразил, что она положила трубку.

* * *

– И о чем вам говорит такая реакция?

Петер Демант смотрел первому на сегодня пациенту прямо в глаза именно тем взглядом, который, как ему известно, кажется людям пронзительным. Он тренировал его. Когда говоришь правду, сложно сосредоточиться, сказала сидевшая перед ним девушка. Не то чтобы с ней было интересно работать, скорее наоборот. Она начала ходить к нему на терапию три месяца назад, когда ее семья устала ждать помощи, которую готово оказать государство. Ей недавно исполнилось семнадцать, и у нее появились симптомы расстройства личности, но точный диагноз не поставили. Тяжело понять молодых людей, которые и так борются за место в жизни и пытаются разобраться в себе. Какое поведение считается нормальным для подростка? Когда оно отходит от нормы?

У этой девушки прогрессировало обсессивно-компульсивное расстройство, из-за чего семья и забеспокоилась. Когда она стала мыть руки больше пятидесяти раз в день, мама связалась со школьным психологом. Прошло уже три года, и лучше ей за это время не стало.

Поначалу на сеансы терапии с ней приходила мама, что серьезно тормозило процесс. Теперь она приходила одна, и дела пошли лучше.

– Что я…

Юная девушка набрала полную грудь воздуха.

– Что я злюсь на свою мать.

Мать. В неустойчивости всегда виновата она. Иногда отсутствующий отец, но почти всегда – несовершенная мать.

Петер отпил воды из стакана, стоящего рядом на инкрустированном столике, и заметил, что у него дрожат пальцы. Сегодняшний день – очередная тройка, неудобства и тревоги. Его мучали мысли о смерти. Он рискует лишиться всего. Клиники, исследований, выгодных консультаций. Статуса ведущего врача психиатрического отделения – и в Глострупе, и в Биспебьерге. Престижа. Денег и уважения.

– Я виновата?

Девушка выжидательно на него смотрела.

– Извини, будь добра, повтори, что ты сказала. Я записать хотел.

Петер улыбнулся.

– Может, мне просто переехать? Говорят ведь, что перемены – лучшее лекарство, разве нет?

Она удрученно покачала головой.

– Лучшее лекарство – это лекарство.

Петер потянул руку за рецептурным бланком, но осекся. Нельзя, чтобы его тревога мешала профессиональной эмпатии, которая требуется пациентам. Надо взять себя в руки.

– Почему ты заговорила о переезде? Спроси себя: ты хочешь перемен и улучшений – или сбежать?

Она со всхлипом опустила голову.

– Ты так продвинулась – стала смотреть трудностям в глаза и нести ответственность за свою жизнь. Ты так упорно трудилась и столького достигла – тебе не от чего бежать.

Говорил он ласково.

– Спасибо. Вы правы.

Он обошел стол, сел на корточки и осторожно коснулся ее щеки.

– Все нормально?

Она кивнула и вытерла нос рукавом. Как милый щеночек, невинный и хорошенький. Петеру захотелось взять ее на руки.

– На сегодня наше время истекло. Но мы увидимся через две недели, верно?

Он проводил ее мимо пустой стойки администратора, приобнимая за плечи.

– Луиза сегодня опаздывает, позвони завтра и запишись на прием. Береги себя. И спасибо, что пришла.

Он долго и ласково ее обнимал. Потом закрыл за ней дверь и постоял в приемной, почти не дыша. На мгновение доверчивость и теплота пациентов дарили покой, который теперь, казалось, вот-вот испарится со скоростью света. Петер заставил себя дышать глубоко, пока не почувствовал, как забурлила кровь и застучало сердце. Ни к чему терять самообладание.

Он осознал, что грызет ногти. Раздраженно сплюнул и ушел в туалет, побрызгал в лицо холодной водой и как следует вытер. Отражавшееся в зеркале лицо было круглым, как у ребенка, и таким же неуверенным. Порой он ненавидел это отражение. Он нащупал выключатель, не отводя взгляда от него, и порадовался, что можно потушить свет.

До следующего пациента еще полчаса, пока можно поработать над докладом. Он взял на мини-кухне стакан молока и вернулся в кабинет, открыл дверь и вошел.

В кабинете было темно – наверное, он задел выключатель, когда выходил. Из окна, открывающегося на площадь Святой Анны, лился тусклый дневной свет – пройдя над письменным столом, он оказывался на стене, где висели бабочки под стеклом. В сумерках казалось, что они живые, что могут взлететь и упорхнуть в любой момент. Электрические крылья голубой морфо, леопардовые пятна перламутровки и великолепная павлиноглазка атлас. И, конечно, маленькая, незаметная стеклянница. Хрупкая и легкая, почти прозрачная. Но это только с виду. Гусеницы накапливают в себе яд от ночного жасмина, поэтому для врагов они смертельно опасны.

Опаснее всех та бабочка, что привлекает к себе меньше внимания.

* * *

Амагерброгаде шумела от плотного транспортного потока. У 42 дома Йеппе остановился и бросил взгляд на современное многоэтажное здание. Нижняя часть фасада выкрашена в горчично-желтый, а рядом с входной дверью расположился магазин украшений – из тех, что продают гремящие браслеты из девятикаратного золота. У него за спиной разозлившийся водитель фургона стал сигналить женщине с коляской – очевидно, та слишком медленно переходила дорогу, она же, не стесняясь ребенка, ответила целой россыпью бранных слов.

Малена Педерсен, девушка Николы Амброзио, показала Саре Сайдани фотографии, подтверждавшие, что в маленьком фонтане Гевьон нашли мертвым именно его. Не вдаваясь в подробности, Сара предупредила, что с ним, возможно, произошел несчастный случай, и обещала Йеппе остаться до его прихода, чтобы вместе сообщить известие и допросить.

– Кернер! Мы тут!

Голос Сары донесся с тротуара слева. За группой старичков, которые посреди дороги оживленно обсуждали футбол, показалась Сара, за ней шла высокая черноволосая женщина. На ней была яркая мятно-зеленая куртка, в зубах – сигарета, на поводке – совсем маленькая собачка.

– Собаку выгулять надо. Я думала, мы до тебя успеем.

Голос у Сары усталый – так бывает, когда у нее заканчивается терпение. В том, что ты умнее большинства людей, есть недостаток: приходится часто ждать окружающих. Эту не самую приятную черту такого разностороннего человека, как Сара, Йеппе особенно любил.

– Малена Педерсен, девушка Николы, и Йеппе Кернер, следователь Копенгагенской полиции.

Малена Педерсен протянула свободную руку для приветствия – левую, – и они поздоровались. Затем она бросила недокуренную сигарету на велодорожку и достала из глубоких карманов куртки ключи.

Она была красива, как соседская дочка, с искусственными длинными ресницами, а грудь, несмотря на силу земного притяжения, почти упиралась в подбородок. Украшения отчасти лишали ее природного обаяния, но, видимо, добавляли чего-то другого, чего Йеппе не понимал.

Они поднялись на шестой этаж и сели на бирюзовый велюровый диван. Собака запрыгнула ей на колени и спрятала крошечный хвост между лап.

Йеппе аккуратно, насколько это вообще возможно, рассказал об убийстве. При каждом произнесенном им слове по щекам Малены Педерсен скатывалась слезинка. Через пару минут она перестала их вытирать.

– Тело осматривают, и нам нужно, чтобы вы поехали с нами и опознали Николу. Чтобы не осталось сомнений, что это он. У него родные есть?

– Его семья в Италии живет… боже мой, его мама.

Она поправила на затылке наращённые волосы, казавшиеся настоящими.

– Как думаете, где он был сегодня ночью?

– На работе. Уехал после ужина, как всегда по понедельникам. Никола работает на неполную ставку в яслях, а по ночам водит такси, чтобы подзаработать.

– Он вел себя как обычно?

– Абсолютно.

Собака пискнула, и Малена рассеяно почесала ей живот.

– Мы расследуем смерть Николы как убийство. Вы знаете кого-нибудь, у кого были основания его убить? Отомстить? Кто-то ревновал, вымогал деньги; может, старая семейная вражда? Все что придет в голову.

Йеппе успокаивающе кивал.

– Никола крупный, сильный парень с татуировками и пирсингом, в то же время никого добрее него во всем мире нет. Он из тех, кто на семейных праздниках играет с детьми. Мои племянники его любят.

Сара протянула ей бумажное полотенце, и та высморкалась.

– Может, это сделал клиент, который к нему в машину сел?

Посомневавшись, Йеппе спросил:

– Вы слышали о Беттине Хольте?

Вид у Малены был растерянный.

– Которую в фонтане нашли? Никола о ней упоминал! Он ее знал, его все это очень потрясло. Как она связана со смертью Николы?

Йеппе заговорил осторожно.

– Между убийствами есть сходства. С этого момента мы расследуем их, исходя из того, что преступник один и тот же. Откуда Никола знал Беттину Хольте?

Малена Педерсен смотрела в никуда, раскрыв рот.

– Они вместе работали. Кажется, два-три года назад.

– Как это – вместе работали?

Собака свалилась на диван, испуганно залаяв, когда Малена резко вскочила и пошла к старому кожаному чемодану в углу, раскрыла его и стала рыться. Папки и письма она кучами выкладывала на пол, и вскоре вернулась к дивану с брошюрой.

– Какое-то время Никола работал воспитателем в интернате. По образованию он не педагог, но, как я уже говорила, хорошо ладит с детьми. Там он с ней и познакомился. С той, которую в фонтане нашли. Это было до нашего знакомства, поэтому я мало что об этом знаю, но вчера, когда мы говорили об убийстве, он показал мне брошюру.

Йеппе взял цветной проспект. В половину листа бумаги, около двадцати страниц, с сильно потрепанными краями, потускневший. Фотография с первой страницы – фахверковый дом, оштукатуренный в синий, среди высоких деревьев, вверху подпись – «Бабочка», интернат для детей и подростков с психиатрическими заболеваниями.

Йеппе быстро его пролистал. В конце нашлась общая фотография сотрудников, выстроившихся, как улыбающаяся футбольная команда, на газоне, возле флагштока. Беттина Холте была крайней справа в первом ряду и улыбалась с закрытым ртом, Никола Амброзио – широкоплечий и белозубый – возвышался в заднем ряду.

– Можно я возьму?

Малена Педерсен пожала плечами.

– Спасибо. – Йеппе посмотрел на Сару. – Вы кому-нибудь позвонили?

– Мама Малены уже едет. Она живет в Драгёре, скоро будет.

– Хорошо. – Он осторожно сжал руку Малены. – Моя коллега побудет у вас, пока ваша мама не приедет. Передадите ей имена родственников и друзей Николы. Хорошо?

Она спрятала лицо в ладони. Йеппе знал, что будет дальше, знал стадии шока, принятия, гнева и депрессии. Знал, что не сможет помочь, и вышел из квартиры с вполне привычным ощущением никчемности.

Пока он спускался по лестнице, зазвонил телефон. Имя на экране приподняло ему настроение.

– Вернер, ты без меня совсем не можешь?

– Нет, Кернер, я как прыщ на заднице – так просто не избавишься.

Йеппе заулыбался против собственной воли.

– Чего ты от меня хочешь, Анетта?

– Хочу узнать, что там со вторым убийством. Убили так же?

Он услышал, как вдалеке захныкал ребенок.

– Зачем это тебе? Скажи, мне попросить Свенна привязать тебя к креслу, чтобы ты отдохнула и насладилась декретным отпуском?

Йеппе дошел до двери и вышел на Амагерброгаде, к шуму двигателей и визгу тормозов.

– Отдохнуть? Это последнее, что можно сказать о декрете. Блин, вообще-то это тяжелый труд!

Она поправила телефон и переложила ребенка.

– Ну же, Йеппе, дай мне хоть что-нибудь! Сейчас в моей жизни мало что происходит, мне надо поразвлечься.

Йеппе шел к Норгесгаде, где припарковал машину.

– Поразвлечься? Да пожалуйста. Что ты хочешь узнать?

Ответила она быстро.

– Между убийствами есть связь?

Йеппе обошел группу подростков с мобильными телефонами.

– Анетта, я тебя знаю! Ты ведь не успокоишься, если влезешь в дело.

– Ну хватит! А что, по-твоему, я собираюсь делать? Катать коляску и вести свое расследование?

– Похоже на тебя!

Йеппе остановился и на секунду задумался.

– Ладно, дам тебе всего одно слово. Одно! Если захочешь еще поразвлечься, оформи подписку на «Нетфликс». Ясно?

– Да, черт возьми. Ну же!

Йеппе посмотрел на брошюру в руке.

– Ты услышишь от меня всего одно слово и ПООБЕЩАЕШЬ им не пользоваться, – «Бабочка». Интернат «Бабочка». Видишь, ты из меня вытянула два слова. А сейчас я еду на вскрытие. Передашь привет Свенну и малышке?

– Йеппе? Знаешь, о чем я думаю?

– Нет, и о чем же?

– Я думаю, ты по мне скучаешь.

Глава 7

Анетта Вернер отложила телефон и посмотрела на маленькую девочку, заснувшую у нее на груди. В первую половину дня ребенок делал это регулярнее всего – если о регулярном сне вообще можно говорить. Как правило, до обеда он спал час или два, и Анетта обычно ложилась в то же время, чтобы наверстать ночной сон. Надо бы и сейчас поступить так же.

Она осторожно вынула изо рта дочери свой чувствительный сосок и отнесла ее на тот край дивана, где лежали подушки и который она по какой-то причине предпочитала дорогой дизайнерской коляске.

Не дыша, она переложила ребенка на диван – все прошло гладко. Анетта застегнула бюстгальтер для кормления, поправила футболку и села за компьютер, стоявший на обеденном столе рядом с непрочитанными газетами и молокоотсосом. Она все быстренько прочитает, а потом ляжет.

«Бабочка». Судя по поиску в гугле, это название интерната для психически больных подростков, владелица и руководитель – некая Рита Вилкинс, а расположен он неподалеку от городка Гуннсёмангле. Значит, частный, не муниципальный, рассчитан на небольшую группу подростков с психическими заболеваниями, в частности специализируется на шизофрении и расстройстве личности. Сайт «Бабочки» не открывался, и дальнейший поиск показал, что интернат закрылся два года назад, но в архиве изображений гугла нашлись уютные комнаты для подростков, футбольное поле и живописные угодья с лесом и озером позади дома.

Подсказка Йеппе – намек на то, что жертвы связаны с этим местом. Беттина Хольте была соцработником – если не знать профессию новой жертвы, разумно предположить, что они там вместе работали.

Естественно, ей это было неинтересно. Анетта закрыла крышку ноутбука и легла на диван рядом с новорожденной дочерью, взяла подушку и одеяло и устроилась на боку, согнув одну ногу и положив голову на руку, – так, чтобы поменьше тревожить ноющую грудь. Она закрыла глаза и попыталась расслабиться, слушала легкое дыхание младенца, в голове бродили мысли.

Беттина Хольте, будь с ней рядом во время одного из первых неспокойных кормлений, успокаивала бы ее и отвлекала от боли в сосках. Говорила о трудностях родительства и том, что надо жить настоящим. Анетта без колебаний пропустила бы все это мимо ушей.

Она перевернулась на спину, сделала глубокий вдох уложила ступни. Приподняла голову и стала смотреть на подрагивающие веки младенца. Что ей снится? То, о чем она думает, когда не спит?

Кстати, ей самой надо отдохнуть. А она решила потратить скудный промежуток времени, предназначенный для сна, на то, чтобы думать о деле, над которым она и не обязана работать. Как будто Йеппе заразил ее разговорами об интуиции и шестом чувстве. Он нес всякую чушь о том, что шестое чувство откроется в момент родов. Космическое пробуждение.

Анетта выпрямилась. У нее от таких мыслей начиналась изжога. Расследование – это девяносто процентов тяжелого труда и десять процентов удачи, по-другому никак.

Она раздраженно откинула плед и встала с дивана. Раз заснуть не получается, можно и поработать. Она снова открыла крышку ноутбука и успела только записать на старом конверте адрес закрывшегося интерната, когда из кабинета вышел Свенн.

– Я думал, ты поспишь, когда Болтунья уснет. Разве не устала до смерти?

Свенн умеет давать прозвища. Одно из многих качеств мужа, которые она вообще-то любила, теперь стало раздражать.

– А нельзя просто звать ее младенцем, пока мы не дали ей имя?

Она со щелчком захлопнула ноутбук.

– Слушай, можно я сам решу, как называть собственную дочь? – Нахмурившись, он посмотрел на ноутбук. – Что делаешь?

– Ничего.

Анетта сунула конверт в карман спортивных штанов и встала – стул загремел.

Ребенок захныкал.

Свенн склонил голову набок. Обвиняюще.

– Да ладно, не так уж она и устала. Я ее возьму.

Анетта торопливо подошла к дочери и взяла на руки. Маленькая щечка оказалась горячей, на девочке слишком много одежды. По мнению Анетты, объективно оценить трудно; то слишком мало, то слишком много.

В самый раз – никогда.

– А обед мне готовить?

Обед? Ей едва удавалось удовлетворить обычные физические потребности – она вполне могла умереть.

– Да, спасибо, было бы здорово. Я пока попробую ребенка успокоить.

Свенн развернулся и прошел на кухню.

– Давай просто назовем ее Гудрун в честь твоей мамы? Гудрун – хорошее скандинавское имя. И передадим привет бабушке по материнской линии.

Они уже это обсуждали. Много раз. Анетта знала, что он признается ей в любви, предлагая назвать их дочь в честь ее покойной матери. Тем не менее это предложение ее почему-то жутко бесило.

– Сама мама это имя ненавидела. Как думаешь, почему все звали ее Диддер? Кому охота носить имя Гудрун?

Увидев взгляд мужа, Анетта умолкла. Она его обидела. Теперь такое случалось по несколько раз за день. Он старался понимать и уступать. Становилось только хуже.

– Омлет подойдет? У нас в холодильнике мало что осталось.

Она кивнула и стала качать ребенка на коленях, пытаясь его успокоить. Свенн ушел на кухню, а она продолжала прерывисто раскачиваться и поворачиваться, главное – двигаться.

Ребенок быстро успокоился. Анетта выглянула в ухоженный сад – на снежноягодник, буддлею, привлекающую бабочек, и мрачные тени между кустарниками.

«Бабочка». Конверт с адресом жег ей карман.

* * *

Трудно сказать, почему Эстер стала готовить равиоли на обед в самый обыкновенный вторник. Она уже много лет не готовила домашнюю пасту и не ждала гостей. Тем не менее она – сперва полежав подольше в ванне, надев любимый свитер цвета лаванды и выгуляв собак – начала день с того, что открыла кулинарные книги, составила список покупок и сделала крюк, чтобы дойти до хорошей сырной лавки за настоящей рикоттой. Она проголодалась. Впервые за очень-очень долгое время ей хотелось есть: хотелось итальянской домашней еды, компании и вина.

Мария Каллас пела, пока Эстер насыпала на столе горкой муку, разбивала яйца, добавляла масло и месила тесто. Время от времени она, проникаясь музыкой, позволяла себе подпевать тонким сопрано – Докса и Эпистема подвывали из своей корзинки. Ей было все равно, она снова хотела петь, смеяться, жить. Эстер налила себе бокал вина и с чистой совестью опустошила. Было время, когда она пила столько, что уже подвергала здоровье опасности, но за последние полгода ей удалось взять тягу к алкоголю под контроль. В основном она пила много, когда ей было хорошо.

Равиоли получились неровные, но вкусные. И когда она погрузила их в приправленный шафраном соус из сливочного масла и щедро добавила соли и пармезана, вкус оказался просто восхитительным – такой бывает только у домашней пасты.

Эстер присыпала горячие равиоли мелко нарубленной петрушкой, захватила бутылку вина и стала спускаться по лестнице – тогда и осознала, что именно так она и собиралась поступить с самого начала. Когда она нажала на кнопку звонка, сердце в груди колотилось как у девочки-подростка, которая успевает умереть сто раз, прежде чем дверь откроется и она узнает, что ей ответят.

Сегодня Ален выглядел еще лучше. Расслабленный и сексуальный – напоминает греющегося на солнышке хамелеона. Щетина, отяжелевшие веки, растрепанные волосы – она его разбудила? Он растерянно на нее смотрел, но затем вышел на лестничную площадку и прикрыл за собой дверь.

– Chérie[11]! Везет же мне сегодня!

Если бы мужчины знали, что приобретут, если будут говорить женщинам приятные слова.

– Я готовила обед, а потом подумала, что надо поприветствовать нового соседа снизу.

Ален долго медлил.

Эстер успела несколько раз пожалеть и опустила тарелку, но тут он наконец заговорил. Голос у него был хриплый.

– В Дании со мной ничего приятнее не случалось. Конечно, это вы готовите еду, конечно, это вы приходите поприветствовать меня. Вы… – он приложил руку к груди, – вы magnifique[12]. Спасибо!

Ален протянул руки к тарелке, из-за чего Эстер вдруг засомневалась, не решил ли он просто забрать еду и съесть без нее у себя в квартире. Снова возникла неловкая пауза: оба держали тарелку, а она не знала, может, надо развернуться и уйти.

– Поедим вместе! Вы и вино принесли, браво! Но у меня нельзя… вся квартира заставлена коробками, и… нет, так не годится. Нельзя ли подняться к вам, chérie?

Эстер с улыбкой забрала тарелку.

– Это можно, хорошая идея.

– Я только рубашку надену. Накрывайте на стол, буду у вас через две минуты.

Он снова открыл дверь в квартиру, проскользнул внутрь и заперся, прежде чем она успела заглянуть. Конечно, он не хочет пускать постороннего в неприбранную квартиру. Он же перфекционист.

Она поднялась к себе и поставила пасту в духовку на невысокую температуру, чтобы не остыла. Ее нужно есть сразу после приготовления, но тут уж ничего не поделаешь. Она торопливо вытерла обеденный стол и поставила на него большие белые тарелки с синим узором, посмотрела на свое отражение в зеркале и посетовала на румянец, всегда выдававший ее волнение. А зажечь свечи – это уже слишком?

Она испугалась, когда за спиной что-то шевельнулось. Она забыла запереть дверь?

– Что ты приготовила?

Грегерс!

– Новый сосед снизу пообедать придет. Мы не будем тебе мешать…

Грегерс подошел к духовке и открыл ее.

– Фу, не хочу макароны. А еще что-нибудь есть?

– Больше ничего нет, и я только…

В дверь негромко и вежливо постучали. Про две минуты Ален не шутил.

– Я открою. Увидимся позже, да, Грегерс?

Эстер заторопилась в прихожую с надеждой, что по ней не очень заметно, что у нее скачет пульс. Ален и надел мятую коротковатую рубашку, и пригладил седые волосы, и надушился сногсшибательным одеколоном. В руке у него была палочка, на одном конце которой – скрученный лист фольги. Он протянул ее Эстер как цветок – она поняла, что именно на цветок палочка и должна походить.

– В цветочный магазин я не успел. Такая женщина, как вы, заслуживает цветов каждый день.

Эстер смущенно взяла розу из фольги. Она не могла решить, из-за чего ей больше не по себе: из-за неуклюжего цветка или из-за произнесенных слов.

– Ну, заходите. Вы как раз вовремя, сразу сядем и поедим, пока не остыло. Потом покажу вам квартиру.

Ален улыбнулся в знак согласия и подмигнул.

У Эстер появилось ощущение, как будто она, сама того не желая, начала флиртовать. Нет, она крепкая! Она повела его на кухню и вдруг с ужасом осознала трещины на ровной поверхности жизни: морщины на лице, пыль, собаки, рычащие на постороннего. Как вообще можно думать о романтике, когда ты старый и изможденный?

Грегерс удобно устроился, заняв одно из мест за накрытым обеденным столом. Ален сразу же подошел к нему и вежливо поздоровался – Грегерс обиженно посмотрел на Эстер, как будто присутствие нового соседа снизу каким-то образом нарушало договоренности.

– Он с нами есть будет?

Эстер была готова его придушить.

– Грегерс, друг мой, ты забыл? Я же говорила, что Ален придет на обед.

Повисла тишина – плотная, как холодная овсяная каша. И столь же неприятная. Мутные глаза Грегерса смотрели то на нее, то на него. Затем он опустил взгляд, кивнул пару раз и схватился за край стола, чтобы встать. Эстер не смела смотреть ни на него, ни на Алена. Поэтому о том, что что-то не так, ей сообщил звук. Низкий и хриплый стон, словно сдерживаемый вой умирающего волка.

Она посмотрела на Грегерса. Он стоял – обе руки прижаты к груди, лицо пепельно-серое, глаза пустые и отсутствующие.

– Грегерс, все нормально?

Он не ответил – вообще не отреагировал.

– Грегерс, ответь мне!

Эстер вдруг поняла, что трясет старого друга за руку – возможно, чересчур грубо – и кричит на него.

Он так и не отозвался.

Она разжала руки, лишь когда Ален тронул ее за плечо.

– У него сердечный приступ. Надо скорую вызвать.

Двенадцать тревожных минут – с того момента, как набрали номер 112, и до того, как Грегерса вынесли из квартиры, пристегнутого к носилкам и с кислородной маской, – пронеслись быстро и в то же время казались вечностью. У Эстер и раньше возникало ощущение нереальности – когда смерть так близко, что можно почувствовать ее дыхание. Тем не менее она оказалась не готова к охватившему ее страху и желанию сбежать. Лишь когда за врачами скорой захлопнулась дверь, он смогла снова дышать, слышать, видеть мир вокруг. Ален заключил ее в теплые объятия, утешая и успокаивая.

– Мне надо в больницу. У Грегерса никого, кроме меня, нет, мне надо быть там, если он… Если я буду ему нужна.

Она нехотя высвободилась из его объятий. Ален понимающе кивнул и стер с ее щеки слезу.

– Вы хороший человек, Эстер.

Она достала сумочку и тонкую непромокаемую куртку, мобильный и симпатичные резиновые сапожки.

Ален смотрел, как она собирается, но сам уходить не хотел. Когда она уже стояла в дверях, на его щеках снова появились ямочки.

– Эстер, даже жаль, что такое чудесное блюдо пропадет. Можно я его просто съем?

* * *

Человек в капюшоне медленно свернул с Эстре-Ленгдевей на Линдрингсвей. На багажнике велосипеда под брезентом лежал сверток. Когда он проехал по луже, переднее колесо окатило водой. Затем велосипед скрылся.

– Пока что мы нашли одну-единственную видеозапись, на которой видно преступника. У частной охраны больницы, видимо, не такая уж качественная система видеонаблюдения, хоть она и уверяет в этом своих клиентов. Эта запись сделана в 5:43. Других записей с этой ночи нет. Он снова будто из воздуха появился.

Йеппе глотнул кислый кофе и пообещал себе сменить старые кофейные зерна в автомате.

– Стали опрашивать персонал больницы, но кому-то из нас надо бы поехать и помочь полицейским, когда мы здесь закончим.

Он опустошил стаканчик, смял его и бросил в мусорную корзину, стоявшую под письменным столом. Следственная группа сидела у него в кабинете, глядя на экран компьютера.

– Сейчас ситуация совсем другая. Два убийства за два дня, один и тот же почерк. Нюбо подтвердил, что орудие убийства, по всей вероятности, скарификатор. Значит, нам надо уделить особое внимание связям между жертвами. Это я поручаю…

Йеппе отвел взгляд от трех лиц коллег. На торцевой стене висела картина, которую он до сих пор считал новой, хоть она появилась там больше года назад. Подозреваемого вели на вопрос, тот взбесился и разбил предыдущую – «Кувшинки» Моне – вместе с рамой. Теперь на их месте висела репродукция Густава Климта – обнаженные люди и скелеты парят в облаках. Роспись потолка; находится в Вене; Йеппе пытался вспомнить, как она называется. Может, «Медицина»?

– Мы с Фальком были на вскрытии тела Николы Амброзио; если коротко, то он умер точно так же, как Беттина Хольте. Раны от скарификатора на обоих запястьях и в районе паха, следы от веревок и кляпа, нарушение работы жизненно важных органов и остановка сердца как следствие кровотечения. Смерть наступила между полуночью и тремя часами ночи. Я ничего не упустил, Фальк?

Фальк еле заметно покачал головой, почти не пошевелившись. Томас Ларсен наклонился к Саре и что-то ей сказал так, чтобы остальные не слышали.

Она улыбнулась в ответ.

Йеппе откашлялся.

– Сегодня утром мы с Сайдани допрашивали девушку погибшего, Малену Педерсен. Он итальянец, жил здесь, ему тридцать четыре года, работал в детском саду, а по ночам водил такси. Она считает, он был на работе. Его машину нашли?

Ларсен пригладил волосы.

– Ее нашли на парковке на Тагенсвей, недалеко от того места, где обнаружили тело. Припаркована у бордюра и заперта. Криминалисты уже туда едут.

– Хорошо, но мне кажется, они там ничего не найдут. На жертвах нет следов сопротивления: ни царапин, ни синяков, ни чужих ДНК под ногтями. Думаю, они были знакомы с преступником и встретились с ним или с ней добровольно.

Утверждение Йеппе основывалось только на интуиции, а кроме того, он не привык делать таких заявлений – это было по части Анетты Вернер. Но раз ее нет, кому-то придется взять это на себя.

– Родных в Неаполе известили, родители едут в Копенгаген. По словам девушки, характер у Николы был спокойный, он не заводил врагов и ни с кем не ссорился. Ни о каких вредных привычках ей не известно. Но у жертв есть кое-что общее: они работали в интернате для психически больных подростков, – Йеппе заглянул в свои пометки, – «Бабочка», Дюбендалсвей в городе Гуннсёмагле, недалеко от Роскилле. Интернат закрылся два года назад.

– Что таксист делал в интернате?

– Вопрос на миллион, Ларсен. Оказывается, не обязательно иметь педагогическое образование, чтобы работать с детьми и подростками, у которых психические заболевания.

– Издеваешься?

– Ничуть, Ларсен, это правда. Никола Амброзио подменял воспитателей в нескольких учреждениях и интернатах, среди прочего и в «Бабочке». По понятным причинам, пока что мы ничего не знаем о пациентах интерната, но нам известны имена сотрудников. Сара, ты про них что-нибудь выяснила?

Йеппе поздно спохватился: на работе они звали друг друга по фамилии.

Сара взяла брошюру интерната и стала показывать на лица:

– Беттина Хольте, наша первая жертва, была соцработником «Бабочки» с того момента, как интернат открылся пять лет назад, и до закрытия. Как уже было сказано, Никола Амброзио подменял воспитателей полтора года, и у него были фиксированные смены каждую неделю. Руководитель и владелец интерната Рита Вилкинс поделилась сведениями о сотрудниках…

Йеппе поднял руку, собираясь ее перебить.

– Где она живет?

– В Вируме. Если быть точнее, то рядом, в Бреде, в частном секторе. У нее новое учреждение, название – что-то такое про лес. У меня записано.

– Допросим ее первой. Кто со мной?

Ларсен взмахнул указательным пальцем.

– Хорошо, Ларсен, поедем вместе, когда тут закончим. Продолжай, Сайдани!

– Остальные сотрудники, – она показала на лысого мужчину в футбольной форме, – Ким Сейерсен, педагог, работал на полную ставку, а рядом с ним… – Сара переместила палец на высокую светловолосую женщину, – медсестра Танья Крусе и психиатр Петер Демант.

Она показала на круглолицего мужчину с темными кудрями.

– Свяжешься и договоришься с ними? А потом мы с Фальком допросим.

Она кивнула.

– По словам Риты Вилкинс, еще в интернате было две медсестеры, но они работали на неполную ставку. Имен она не помнит, но пообещала заглянуть в архивы и поискать. Еще в интернате работал повар, но его на фотографии нет.

– Повар?

– Да, как выразилась владелица, главный по кухне. Его звали Алекс. Фамилию она не вспомнила – еще не оправилась после новостей.

Сара положила брошюру поверх стопки бумаг на письменном столе.

– Я осмотрела компьютеры жертв – компьютер Николы Амброзио пока только бегло, – но не нашла ничего подозрительного в электронной почте или социальных сетях. А вот судя по списку звонков, в день убийства обоим звонили с телефона с предоплаченной сим-картой – разговор продолжался соответственно одиннадцать и семь минут.

Йеппе закрыл крышку ноутбука.

– Думаю, это подтверждает идею о том, что жертвы знали преступника. Рассматриваем все версии. Интернат считаем связующим звеном, но пока рано делать выводы. Родственников жертв вычеркивать не будем. Наблюдаем за Микаэлем Хольте и покопаемся в прошлом Николы Амброзио – вдруг найдутся скелеты в шкафу или враги.

Сара постукивала шариковой ручкой по подбородку.

– Где вообще можно купить такой скарификатор? Кто-нибудь знает?

– Специализированные интернет-магазины оставьте мне. Такие наверняка по всему миру есть, так что вероятность найти место, где преступник купил скарификатор, довольно мала.

Она задумчиво сжала губы.

– Я все же проверю, если ты не против.

– Конечно, Сайдани. – Йеппе повернулся к Фальку. – Поедешь в Биспебьерг говорить со свидетелями? Там уже работает группа полицейских, но я хотел бы отправить туда кого-нибудь из отдела убийств – понаблюдать.

Фальк, казалось, задумался, стоит ли за это браться, а затем кивнул. Йеппе встал и подошел к окну. Дождь не прекращался.

– Думайте, как именно интернат мог стать причиной таких жестоких убийств. Будьте начеку! Два убийства за два дня – велик риск, что он снова кого-то убьет. Давайте постараемся успеть его остановить. Или ее.

Зазвонил телефон Йеппе, лежащий на столе. Ларсен наклонился и, проявив неделикатность, посмотрел на экран.

– Мама звонит. Я отвечу?

Йеппе усмехнулся.

– Я сам справлюсь, спасибо. Выезжаем через десять минут.

Пока коллеги шли к выходу, Йеппе сбросил вызов и со злостью швырнул телефон на стол. Анетта, будь она здесь, сказала бы что-нибудь едкое и смешное, поставила бы Ларсена на место. А может, Ларсен, это твоя мама звонит – поблагодарить за вчерашний вечер? Что-то вроде этого.

Йеппе покачал головой. Пора ему всему этому научиться.

Глава 8

– Если мы поднимем руку, то я смогу…

Медсестра Трина Бремен пыталась уговорить пожилого пациента, но он ее не слушал – растерянно оглядывал палату влажными старческими глазами. Он только поступил в больницу с болями в груди и желудочковой тахикардией, и ее коллеги наверняка давали ему успокоительное. А может быть, у него деменция.

Она посмотрела в карту, висевшую в изножье кровати. Пока ему давали только ацетилсалициловую кислоту.

– Здравствуйте, Грегерс! Проснулись? – Трина погладила его по руке, постаралась поймать взгляд. – Признаков инфаркта нет, слышите? Можете быть совершенно спокойны. Мы подержим вас пару дней и обследуем коронарные артерии, чтобы понять, откуда у вас боли в груди.

Пациент медленно сфокусировал на ней взгляд.

– Здравствуйте, меня зовут Трина. Водички хотите?

Он кивнул и осторожно отпил из протянутого пластикового стаканчика. Затем показал на сердце и откашлялся.

– Мне делали операцию – баллонная ангиопластика… я не помню когда.

– Год назад. У вас в карте указано. Не волнуйтесь, мы все знаем, все в порядке. Как вы себя чувствуете? Болит?

Он с трудом приподнялся на локтях и как будто задумался.

– Сейчас вроде получше… Я пить хочу.

Трина налила еще воды в пластиковый стаканчик и снова подала ему. Он двигался как в замедленной съемке, вид у него был растерянный.

– Мне надо задать вам несколько вопросов, Грегерс. Вы готовы?

Помедлив, он кивнул.

– Вам резко стало плохо, вы можете описать, что именно случилось? Головокружение? Боли в груди?

Он снова кивнул, чуть неуверенно.

– Грудь сдавило. А потом я потерял сознание.

Трина написала angina pectoris[13].

– Вы потеряли сознание?

Он раздраженно дернул рукой, как будто сам не совсем понимал, что с ним случилось.

– У вас раньше такое было?

Он уклончиво пожал плечами.

– Нечасто. Может, один-два раза.

Трина понимала, что это значит: по всей вероятности, он уже давно плохо себя чувствует. Многие пациенты, особенно мужчины, отказываются признавать, что больны.

– Вы курите?

Снова раздраженный взмах рукой.

– Бросил много лет назад. Скажите, а здесь нельзя выпить кофе?

– Придется воздержаться, Грегерс. Сегодня никакого кофе.

Она погладила его по руке.

– А теперь будьте добры помочь мне. Надо вставить вам в руку катетер.

Он недоверчиво на нее посмотрел.

– Что это значит? Кто это решил?

Трина посчитала про себя до десяти. Вчера они с Клаусом поругались, орали друг на друга – даже дети проснулись и заплакали. Как и всегда, началось с глупого недоразумения. Потом все пошло как обычно. Спорили о том, кто больше работает, о поездке детей за город и о неоправдавшихся ожиданиях. Иногда казалось, что выстроить для их маленькой семьи обыкновенную сносную повседневную жизнь – невыполнимая задача. Теперь она устала, ноги в компрессионных чулках опухли, и на всяких нытиков ее уже не хватало.

– Вам в вену введут контрастное вещество, чтобы сделать перфузионную сцинтиграфию, как только в графике появится время. Поэтому придется воздержаться от еды, поэтому я должна поставить вам катетер.

– Я хочу поговорить с врачом! С тем, кто принимает решения!

Он смотрел прямо перед собой, как будто ее не существовало.

Трина чувствовала, как не находящее выхода разочарование собирается в комок в животе. Перед ней вырастает стена. Препятствие, на которое она натыкается всю жизнь, которое тормозит ее всякий раз, когда она считает, что достаточно ловкая, достаточно красивая, популярная и успешная. Видимо, она при рождении вытянула несчастливую карту. Она решительно ухватила руку пациента и стала протирать ее спиртом.

Он вырвал руку.

– Что вы делаете? Я хочу поговорить с вашим начальством!

– Вам скажут то же самое, что и я: вам нужен катетер, чтобы мы могли вводить лекарство и болеутоляющее.

Она снова крепко сжала его слабую руку и коснулась иглой тонкой кожи на тыльной стороне ладони.

Он закричал – якобы от боли.

– Что за методы лечения? Я буду жаловаться!

– Да я до вас даже не дотронулась. – Трина не видела, как в пальцах дрожит игла, и сдержала подступившие слезы. – Если я пораню вас, вы сами будете виноваты. Придется полежать спокойно.

– А с чего это я должен ваши приказания выполнять!

Когда он оттолкнул ее руки, сработал сигнал тревоги. Не пациент вызвал кого-то из персонала – такое случалось, когда требовалось подать судно, – а сигнал тревоги. Значит, что-то серьезное.

Трина выпустила из рук катетер и побежала на звук. Сигнал вогнал ее в состояние стресса – и коллег тоже. Для этого он и придуман: для немедленного реагирования. На мгновение она обрадовалась. Ее навыки могли решить вопросы жизни и смерти.

Она бежала изо всех сил по бело-серому коридору мимо открытых дверей, стульев и коек. Когда она, запыхавшись, добежала до палаты 17, организм вырабатывал эндорфины – она прекрасно себя чувствовала.

Небольшая группа уже стояла у кровати, которая была ближе всего к двери, – там, если Трина правильно помнила, лежала слабая женщина с инфекцией, начавшейся после замены кардиостимулятора. Врач Бух реанимировал пациентку вместе с санитаром и двумя медсестрами – ее коллегами: Пия делала искусственную вентиляцию легких, а Ребекка держала наготове дефибриллятор. Звучали резкие указания.

– Какой ритм?

– Дифибрилляция, пульса нет!

– Разряд. Не останавливаемся!

– Продолжаем реанимацию.

Они были единым организмом – сгустком энергии, хорошо смазанным механизмом, притягательным клубом. Трина подошла к кровати.

– Готовить адреналин?

Врач бросил на нее взгляд. Молодой, ненамного старше нее, недавно отучившийся.

– Спасибо, Трина. Мы справимся.

Отказ ранил. Но лишь вполсилы – если сравнить с тем, как быстро переглянулись над кроватью Пия с Ребеккой. Ее здесь не ждали.

Трина развернулась и вышла из палаты, ничего не сказав. За спиной остались голоса и лихорадочная спешка, она вернулась в тихий коридор. Они не увидят, как она плачет, – такого удовольствия она им не доставит.

* * *

– Это разве здесь?

Йеппе съехал на обочину и посмотрел в окно.

Идиллическая картина: среди плакучих ив и буков, чьи ветви тянулись к висящим на небе низким облакам, лежала блестящая и темная гладь озера. Листья – от бутылочно-зеленых до ярко-желтых и темно-красных – начинали увядать.

По другую сторону, за Ларсеном, расположились белые здания – Бред-Верк, колыбель датской промышленности, – а чуть ниже текла река Мёллеоэн, когда-то снабжавшая энергией производство меди и швейную фабрику. Теперь здесь музей – ни людей, ни машин, ни грохота поршней и конвейеров.

Йеппе припомнил выставку, посвященную Китаю, на которую его притащила сюда мама, когда в списке приоритетов одно из первых мест занимало культурное воспитание. Тогда они каждые выходные бывали в «Луизиане»[14] и Национальном музее или проводили время на театральных постановках, за чтением или просмотром художественных фильмов на языке оригинала. Бедная мама. Наверное, то, что он стал полицейским, – главное разочарование в ее жизни.

– Навигатор говорит, чуть дальше, в сторону музея под открытым небом.

Ларсен ткнул в запотевшее ветровое стекло.

– Прямо, затем на холм и направо.

Они переехали реку и направились к высоким деревьям. Когда дорога привела их к холму, снова пошел дождь.

– Должно быть справа.

Йеппе припарковал машину перед белой виллой с глянцево-черной крышей, живой изгородью и металлическими автоматическими воротами. Скромная табличка под звонком сбоку от ворот подтверждала, что перед ними центр «Опушка». Они вышли из машины, и Ларсен захлопнул дверь так, что в тишине среди деревьев отдалось эхо. В лесу уныло капал дождь – больше не раздавалось ни звука. Это одновременно успокаивало и пугало.

Ворота открылись, прежде чем они успели позвонить, у входной двери стояла женщина шестидесяти с небольшим лет. Коротко стриженная, в очках, среднего роста, одета в практичную застиранную повседневную одежду. В одной руке она держала зажженную сигарету.

– Заходите! Ворота автоматически закроются.

Судя по голосу и серой коже лица, сигарета в ее руке явно не первая. Похоже, Рита Вилкинс много работает, и жизнь у нее непростая.

– Мы сегодня день рождения празднуем, на кухне остались кофе и пирог. Давайте там посидим.

Рита Вилкинс в последний раз жадно затянулась и привычно затушила окурок пяткой, после чего подала им руку, рассеянно глядя в другую сторону, и повела через прихожую, где обнаружилось столько ветровок, сумок и ботинок, что стен было почти не видно. В огромной кухне на столе лежала скатерть в цветочек, на верхних шкафчиках висели детские рисунки, а в раковине стопками громоздились тарелки, липкие от уже упомянутого именинного пирога. Кухня была похожа на кухню обычной семьи – только размерами больше.

– Думаю, кофе еще горячий, вы угощайтесь.

Она указала на термос, стоящий на длинном столе в окружении разноцветных кружек, а сама стала споласкивать тарелки и ставить в посудомоечную машину. Двигалась она неловко, почти скованно, не думая о том, что гремит или что может разбить посуду.

Они сели, Ларсен налил обоим кофе, а Йеппе достал блокнот.

– Как следователь Ларсен объяснял по телефону, мы приехали поговорить о двух убийствах, которые произошли за последние два дня в Копенгагене. Обе жертвы раньше работали у вас – в интернате «Бабочка». – Йеппе умолк, давая ей возможность ответить, но она лишь кивнула и продолжила возиться с посудой. – Не расскажете нам немного об интернате?

Она заговорила, не оборачиваясь.

– Если вкратце, то интернат «Бабочка» занимался реабилитацией детей и подростков с психическими и социальными проблемами: шизофрения, тревожность, расстройства пищевого поведения и так далее. Серьезные случаи, которые тем не менее не давали права на стационарное лечение. Мы с моим тогдашним мужем Робертом открыли интернат пять лет назад, набрали небольшую группу энергичных сотрудников. У нас было место максимум для шести пациентов.

– Но интернат закрылся два года назад. Как так получилось?

Она выключила воду и стала рыться в шкафчике под мойкой, достала губку и снова выпрямилась.

– Всему свое время. Подростки выросли. Когда им исполняется восемнадцать, они переходят в разряд взрослых… – Йеппе коснулся бумаги ручкой, но ничего не написал.

– Можно ведь принять новых?

Она пожала плечами и снова включила воду.

– С персоналом были проблемы?

– Никаких, сотрудники стали отличной командой. Нам приходилось много работать вместе – нужно было сработаться.

Тем не менее всего через три года интернат закрылся.

– Значит, в интернате все было благополучно?

Стоявшая к ним спиной Рита секунду помедлила.

– Когда имеешь дело с душевнобольными, всегда возникают трудности. Иногда работа тяжелая. Но да, «Бабочка» была хорошим местом.

В ее голос закралась нотка грусти, которую Йеппе не совсем понимал.

– Было несколько медсестер…

– Три. Одна – на постоянной основе, две приходили на замену. Танья Крусе работала на полную ставку и… – Она устало помотала головой. – Я не успела найти имена остальных и фамилию Алекса тоже. Старые договоры лежат в какой-то коробке на чердаке, у меня не было времени там покопаться.

– А четверо пациентов? Куда они переехали, когда «Бабочка» закрылась?

Она замерла у раковины, после чего отстраненно ответила:

– Их разбросало по системе. Как и всех нас.

– Возможно ли, что кто-то из подростков… – Йеппе подыскивал слова. – Имел ли кто-то основания отомстить старым сотрудникам?

На этот вопрос она не ответила.

Переглянувшись с Ларсеном, Йеппе хотел было снова задать вопрос, когда Рита Вилкинс сбросила столовые приборы с тарелки в раковину, а потом застыла, держа руки под краном. Йеппе с удивлением понял, что она плачет.

– Извините нас за прямоту…

Она подняла руку, перебивая его.

– Понимаю. Конечно, так надо. Просто это все… болезненно.

Она выключила воду, вытерла руки о брюки и подошла к столу. Впервые посмотрела Йеппе в глаза.

– Вы спросили, что случилось с нашими подопечными.

Она сделала глубокий вдох и выдохнула. Села на краешек стула и положила руки на стол, словно верила, что ладони успокоятся, если она будет их видеть.

– Вы о Пернилле слышали?

– Нет.

– Пернилла Рамсгорд – одна из четырех подопечных «Бабочки». У нее было расстройство пищевого поведения – случались очень тяжелые периоды.

Рита Вилкинс отвела взгляд и повернула руки ладонями вверх – так, чтобы, разговаривая, смотреть на них.

– Чуть больше двух лет назад Пернилла покончила с собой. Ей было всего семнадцать. Грустно, когда они теряют веру в то, что им будет лучше.

Рита Вилкинс взяла кружку и протянула Ларсену – тот сразу же вскочил со стула и налил ей кофе. Когда кружка наполнилась наполовину, она резко убрала ее – ему пришлось тут же вернуть кофейник в вертикальное положение, чтобы не залить скатерть.

– К сожалению, такое бывает. Мы сделали для Перниллы все, что было в наших силах, но она уже больше ничего не хотела. Трагедия. Настоящая трагедия…

– Вы поэтому закрыли «Бабочку»?

Она подняла глаза.

– Родители обвиняли в ее смерти нас.

– Нас?

Йеппе поднес ручку к пока еще чистому листу бумаги.

– Нас с Робертом. Всех сотрудников. – Она глотнула кофе, отставила от себя кружку и вновь положила руки на стол. – По их мнению, мы допустили ошибку. И мы несем ответственность за смерть Перниллы. Их горе и гнев можно понять…

– На то были основания?

Она пожала плечами.

– Они подали на нас в суд, но ничего не добились. Но нам это стоило интерната. Нас перестали финансировать. Круглосуточное пребывание одного пациента стоит 150 000 крон в месяц. Мы больше нигде не могли взять такие деньги.

Рита Вилкинс поджала подбородок.

Йеппе колебался. Сидевшая перед ним женщина явно расстроена. Откуда у него ощущение, что она тщательно выбирает, что рассказывать, а что нет?

– Беттина Хольте и Никола Амброзио были особенно близки с Перниллой? Больше, чем с остальными?

– Нет, не особо.

Она резко встала, вернулась к раковине и продолжила бросать столовые приборы в посудомоечную машину – к грязной посуде.

– Единственный, к кому Пернилла была привязана сильнее, чем ко всем остальным, – ее куратор.

Йеппе полистал назад свой блокнот.

– Ким Сейерсен? Воспитатель?

– Да. Но к лечению мы все имели отношение. Как одна большая семья.

Она захлопнула дверцу посудомоечной машины и нажала на кнопку – машина загудела.

– Вы сказали Рамсгорд? Пернилла Рамсгорд?

– Ее отца зовут Бо, мать – Лисбет. Они до сих пор мне регулярно звонят, у меня есть их адрес и номер телефона – вдруг вы захотите с ними поговорить.

Рита Вилкинс подошла к комоду, выдвинула ящик и достала записную книжку. Йеппе наблюдал за тем, как она пишет на клочке бумаги, и сделал знак Ларсену – пусть заберет.

– Позвони и спроси, можно ли нам сейчас приехать.

Пока Ларсен звонил, Йеппе достал телефон. Моника Кирксков из Медицинского музея написала, что у нее есть дополнительные сведения и она хотела бы с ним встретиться. Кроме того, два раза звонила мама. С чего вдруг такая настойчивость? Йеппе вернул телефон в карман и поднялся.

– Спасибо, что уделили время. Позвоните нам, когда найдете имена старых сотрудников или вспомните что-то, что нам нужно знать. И берегите себя! Преступник на свободе – не стоит гулять одной в ближайшие несколько дней.

Рита Вилкинс уже шла в прихожую. Они шли следом до открытой входной двери, где она тут же закурила еще одну сигарету. Между буков во влажном лесном воздухе клубился дым. Отойдя от двери на пару метров, Йеппе обернулся.

– Как она совершила самоубийство? Ну, Пернилла.

Морщинистое лицо сморщилось, жадно затягиваясь сигаретой.

– Она стащила нож во время дежурства по кухне, а ночью легла в ванну. Перерезала себе запястья. Мы ее только утром нашли. В воде.

Глава 9

Один полицейский был в форме, высокий, как модель из каталога, второй – пониже, пожилой мужчина в цветастых подтяжках. Они представились: офицер Труэльсен и следователь Фальк. Хоть они сами старались не выделяться, для отделения они были непривычным явлением – привлекали внимание, как маяк в море, и пациенты нервничали. Симон Хартвиг пожал им руки вспотевшими ладонями. Форме полицейских не место в психиатрическом отделении. Труп, найденный утром в больничном фонтане, и так поднял переполох. Хартвиг повозился с замком комнаты отдыха для сотрудников и торопливо завел туда полицейских. В помещении пахло остатками обеда – у раковины стояла стопка грязных тарелок, которые он обещал помыть. В присутствии двух представителей власти ему было ужасно неловко от запаха салями и печеночного паштета. Иногда в отделении бывали сотрудники полиции – сопровождали новых пациентов. Но сегодня все иначе.

– Мы полагаем, вы в курсе, что на территории больницы сегодня утром нашли труп?

Вопрос задал тот, что похож на модель. Симон кивнул.

– Мы беседуем с сотрудниками всех отделений больницы – вдруг кто-то из вас что-то видел. Может, сядем?

– Извините, конечно.

Он подвинул стул и сел.

Полицейские последовали его примеру.

Воцарилась тишина, и он сообразил: они ждут, что он что-нибудь скажет.

– Конечно, я в курсе про труп, но, к сожалению, ничего о нем не знаю и не видел и не слышал ничего, что имеет к нему отношение.

– Во сколько у вас началась смена?

– Вчера в 22:00. На этой неделе у меня в основном ночные смены.

Высокий посмотрел на часы.

– Долгая смена?

У Симона резко подскочил пульс. Почему кажется, что полицейские видят тебя насквозь?

– Нет, я освободился в 12:00, но встречался с коллегой – обсуждали проект огорода. Я, в общем-то, собирался домой…

– Значит, вы не видели ничего подозрительного ни в отделении, ни на улице?

– Ничего. – Он откашлялся и сглотнул – в горле словно застрял комок. – Было очень тихо. Мы с коллегой почти всю ночь болтали и играли в карты.

– На территории больницы не появлялся грузовой велосипед?

– Э, нет… – Симон замотал головой.

Двое полицейских переглянулись и медленно встали. Пожилой посмотрел на него, сдвинув брови над переносицей.

– Где нам найти старшую медсестру отделения?

Симон быстро вскочил на ноги.

– Она у себя в кабинете, я ее приведу.

Он пошел по коридору. Коллега сидела за письменным столом. Она встала – как всегда, улыбалась она нервно.

– Моя очередь?

– Да, они хотят с тобой поговорить. Я поеду домой, только верхнюю одежду заберу.

– А, да, у тебя же сегодня опять ночная смена.

Они пошли в комнату отдыха для сотрудников, и старшая медсестра отделения поздоровалась с полицейскими, сидевшими за обеденным столом. Симон взял с вешалки плащ и рюкзак, но уйти не успел – услышал за спиной голос медсестры.

– Симон, ты рассказал полиции про Исака?

– Про Исака? – Он обернулся и постарался говорить непринужденно. – Ты о чем?

Она помолчала.

– Ну, о том, что он знал жертв по интернату «Бабочка».

Он замер, надев один рукав плаща и держа в руке рюкзак. Пожилой следователь серьезно на него смотрел – между бровей залегла вертикальная морщина.

– У вас не получится задержаться на минутку?

Своим тоном он явно давал понять, что отказ исключается. Симон снял плащ и сел. Плечи отяжелели, словно гири.

Следователь откашлялся.

– Правильно ли я понял, что в отделении есть пациент, который жил в «Бабочке»?

Старшая медсестра покосилась на Симона, но он избегал ее взгляда. Затем она кивнула.

– Да, есть. Исак Брюггер, семнадцать лет. Скоро исполнится восемнадцать. Он попал к нам весной, а до этого жил в интернате в Нестведе, куда переехал после того, как закрылась «Бабочка». Его куратор – Симон. – Она повернулась к нему. – Ты ведь лучше всех его знаешь…

Он нехотя кивнул. Казалось, полицейские изучают его, не показывая, о чем думают.

– Будьте добры, расскажите нам об Исаке…

Он пожал плечами.

– Что с ним?

Вмешалась старшая медсестра.

– Мы не можем сообщать подробности о конкретном пациенте. Но у большинства наших подопечных – шизофрения, и она осложнена другими диагнозами. Расстройством личности, например.

– Исак опасен?

Симон смотрел в стол. От злости у него скрутило живот. В определенных обстоятельствах к насилию можно подтолкнуть всех людей – неважно, с диагнозом или без. Он испытал это на себе.

Судя по голосу старшей медсестры, ее вопрос тоже не оставил равнодушной.

– У Исака может случиться приступ, когда он чувствует, что на него давят. Но он проходит терапию, и рядом всегда есть кто-то из сотрудников.

Пожилой полицейский оглядел обезличенную комнату отдыха для сотрудников, как будто надеялся найти ответ получше в углах.

– «Может случиться приступ» – это более деликатная замена слова «опасен»?

Старшая медсестра перевела взгляд на Симона, словно искала поддержки. Он не ответил, и она вздохнула.

– Исак может проявить агрессию, если на него чересчур сильно давят.

Полминуты двое полицейских молча на них смотрели. Затем тот, что похож на модель, наклонился вперед, опираясь на локти, и прищурился.

– Он считает себя двумя разными людьми?

– Шизофрения – общее название психических расстройств, при которых нарушаются мыслительные процессы и эмоциональные реакции. Другими словами, страдают эмоции и мышление, а не личность. – Старшая медсестра отделения не смогла удержаться от сарказма. – Исак – милый, одаренный мальчик. Просто у него бывают трудности.

– Он может выходить из больницы, когда хочет?

Вопрос задал пожилой полицейский – он не сводил глаз с Симона.

Тот избегал его тяжелого взгляда и обращался к цветастым подтяжкам полицейского.

– Исака поместили сюда принудительно. Он может выйти из отделения больницы, но только если едет домой и по договоренности.

– Бумаги красные или желтые?

Когда пациента госпитализируют принудительно, то заполняют желтый бланк, если благодаря госпитализации пациент может выздороветь, и красный, если пациент опасен для самого себя и окружающих.

– Я не понимаю, зачем вы столько спрашиваете об Исаке. Он неделями не выходил из больницы, все могут это подтвердить. Какое отношение к убийствам имеет его связь с закрытым интернатом?

Он слышал в своем голосе раздражение, хотя и пытался сдерживаться.

– Убиты два бывших сотрудника интерната, один из них обнаружен в сотне метров отсюда. Поэтому нам важно разузнать о нем как можно больше. Так красные или желтые?

В голосе пожилого полицейского появилась резкость.

– Красные. А значит, он дурачок, правильно? – Симон выпрямил спину. – Люди не становятся убийцами только потому, что у них шизофрения.

Полицейские снова переглянулись и встали.

– Проверим, не захочет ли Исак с нами поговорить.

Старшая медсестра отделения нервно заулыбалась.

– Да, посмотрим, есть ли у Исака настроение разговаривать. Но я не могу не подтвердить слова коллеги. На этой неделе Исак выходил только во двор больницы на короткие прогулки в сопровождении кого-то из сотрудников, и, как уже было сказано, пациенты не могут покидать отделение без нашего ведома.

Симон встал, распахнул дверь и первым двинулся к комнате Исака, постучал и заглянул.

Старшая медсестра и двое полицейских встали у него за спиной.

– Боюсь, он отдыхает. – Симон обернулся к ним. – Иногда Исак плохо спит ночью, поэтому неудивительно, что он устает днем.

Пожилой следователь кивнул.

– Нельзя его разбудить?

– Если он заснул, его не разбудишь.

– Тогда мы позже придем. – Полицейский перевел взгляд на старшую медсестру. – Еще мы хотели бы вместе с вами изучить систему безопасности отделения, а потом допросить остальных сотрудников. Можно прямо сейчас?

– Конечно.

Двое полицейских пожали ему руку и попрощались, после чего старшая медсестра повела их к себе в кабинет. Он смотрел, как они сворачивают за угол, и чувствовал, что по телу разливается облечение. Когда они скрылись, он осторожно открыл дверь и вошел в комнату. Исак лежал неподвижно, повернувшись спиной. Прозрачная кожа на щеках обтягивала угловатые кости, а тело даже во сне подрагивало от избытка энергии.

Симон сел на край кровати и стал смотреть на спящего мальчика. Понимал ли Исак, что ему приходится делать ради него?

* * *

Горе пропитывает собой жизнь и лишает ее красок. Горе – это пустота, пронизывающая вены, стебли и кирпичи, оставляя только оболочку. Йеппе с тревогой смотрел на дом семьи Рамсгорд. Таунхаус не казался неухоженным. Тем не менее над домом нависла печаль – это было видно даже из машины. То ли из-за раскачивающихся от ветра качелей, которые уже позеленели от плесени и из которых живущие в доме дети давно выросли; то ли из-за таблички, на которой спустя два года после смерти Перниллы все еще значилось ее имя.

Даже дверной звонок оказался грустным – тонкий, неуверенный звук, еле слышный из-за входной двери.

Йеппе откинул капюшон плаща и стал прислушиваться, не идет ли кто. Ларсен подошел к нему – в этот момент дверь приоткрылась. С уровня живота на них, не сказав ни слова, испуганно смотрело крохотное личико.

– Привет, мама и папа дома? Мы с ними встретиться договаривались.

Ребенок убежал в дом, оставив дверь открытой. Йеппе осторожно ее распахнул и вошел в темную прихожую. Вдоль одной стены громоздились пустые коробки для вещей, лампочка перегорела. Они прошли мимо них и оказались в гостиной, где повсюду валялись газеты и кучи одежды, а на горизонтальных поверхностях сероватой пленкой лежала пыль. На этажерке стояла семейная фотография: маленькая девочка, видимо Пернилла, улыбалась закрытым ртом, стоя между отцом, матерью и двумя детьми. Наверное, снимок сделали много лет назад. На диване с выцветшей обивкой, закрыв глаза, лежал мужчина в наушниках. Тонкие пряди его подернутых сединой волос падали на лоб, указывая на всклоченную бороду. Ему было где-то около шестидесяти, и он, судя по виду, давно махнул рукой на свою внешность.

– Папа отдыхает.

Ребенок – при более внимательном осмотре оказалось, что это девочка, – говорил шепотом. Ей было лет десять – одиннадцать, но она была невысокой и худенькой.

– Мамы нет дома.

Она не стала ничего уточнять – лишь со страхом наблюдала за ними большими глазами.

Йеппе пытался ободряюще улыбнуться.

– Нам надо с твоим папой поговорить. Разбудишь его?

Не ответив, девочка выбежала из комнаты.

Перешагнув кучи вещей на полу, Йеппе осторожно опустил руку на плечо мужчины. Бо Рамсгорд открыл глаза и растерянно посмотрел на Йеппе. Он снял наушники, сел и откинул волосы со лба.

– Вы, наверно, из полиции.

– Вы Бо Рамсгорд? – Тот вяло кивнул. – Мы обязаны сообщить, что вам могут быть предъявлены обвинения и что вы имеете право хранить молчание.

– Да-да! – Он протянул руку и выключил аудиосистему, стоящую за диваном. – Лисбет нет дома.

Йеппе огляделся, ища, куда бы сесть, но быстро отбросил эту мысль.

– Вы переезжаете?

– Наверно.

Он шумно потянулся и откинулся на спинку дивана.

– Как вам объяснил по телефону мой коллега, следователь Ларсен, мы пришли поговорить по поводу двух убийств, которые произошли в Копенгагене сегодня и вчера. Жертв объединяет то, что они работали в интернате «Бабочка», когда там жила ваша дочь Пернилла…

– Аллилуйя!

Бо Рамсгорд вскинул руки к небу и замахал ими.

– Прошу прощения?

– Забудьте. Это было неуместно. У вас какие-то вопросы?

Йеппе искал объяснение восклицанию отца Перниллы, но ничего не увидел в глазах, спокойно смотревших на него из-под серых прядей.

– Сожалею, что ваша дочь умерла. Можно я для начала спрошу, почему она жила в «Бабочке»?

Отец пару раз моргнул.

– Потому что она слишком тяжело болела, чтобы жить дома.

– Что у нее было? Ничего, что я спрашиваю?

Бо Рамсгорд мучительно улыбнулся.

– Я готов поговорить о Пернилле, ведь не говорить о ней – это еще хуже… У Перниллы была булимия. Она профессионально занималась гимнастикой и очень старалась не набирать вес. Чуть ли не в эйфорию впадала, когда избавлялась от съеденной еды, а потом себя ненавидела. В тринадцать она стала себя резать.

Отец поднял с пола подушку и положил на колени. О болезни дочери он говорил обыденным тоном, но Йеппе чувствовал, что за его словами прячется боль. Боль родителей, которые не смогли помочь своим детям.

– Мы перепробовали все. Подростковый возраст Перниллы – это целая череда госпитализаций и постоянное лечение. До «Бабочки» она провела месяц в Биспебьерге. Интернат нам посоветовал работавший в отделении психиатр. Петер Демант. Он и в «Бабочке» работал.

Отец провел руками по жидким волосам и тяжело вздохнул. Он сжал рот, словно губы сдерживали поток эмоций.

– Пернилла была хрупкой девушкой, чувствительной и ранимой. Одаренной и целеустремленной, как я уже говорил, занималась гимнастикой на очень высоком уровне. Дело шло к национальной сборной и Олимпийским играм, пока… Мы с женой ее поддерживали, она лечилась, и, хотя случались срывы, постепенно ей становилось лучше.

Он говорил и гладил подушку, лежавшую на коленях, снова и снова проводил рукой по одному и тому же месту.

– Сначала в «Бабочке» все шло хорошо, но потом… она снова стала худеть, неважно спала по ночам. Мы осознали, насколько ей плохо, когда было уже слишком поздно.

– Что пошло не так?

Казалось, Бо Рамсгорд не слышал вопроса.

– Надо было ее оттуда перевезти, мы это обсуждали, но… сделать это было не так просто. А в то время у нас дома тоже возникли кое-какие сложности. – Он поднял глаза. – Трудно оценить со стороны, ребенок попал в непростую ситуацию или у него просто сложный период. Пернилле нравился интернат и методы, она ничего нам не рассказывала.

Йеппе помолчал.

– Что там произошло?

– В июле 2015 года она была дома на каникулах. Все шло нормально, она была слабой, но все-таки ела и включалась в дела семьи. Когда Пернилла вернулась в интернат после каникул, то выдержала там всего неделю. Больше не смогла.

– Она перерезала себе запястья?

– Да.

На лице отца отразилась боль. Но по его выражению считывалось не только это. Он был в ярости.

– Что она больше не могла терпеть?

– Не знаю. Она не оставила предсмертной записки, а сотрудники интерната не могли объяснить, почему это случилось.

– Как я понял из разговора с Ритой Вилкинс, потом вы подали на «Бабочку» в суд…

– Мы очень хотели поговорить о смерти Перниллы и понять, что произошло, но нам отказали. Сотрудники были очень любезны в первые дни после случившегося, когда мы собирали ее вещи и пытались осознать, что ее больше нет. Но едва начали задавать вопросы, они отправили нас к Рите, а Рита отказывалась с нами разговаривать. – В его глазах мелькнула тень, из-за чего взгляд стал жестким и отстраненным. – Всегда задаешься вопросом, можно ли было что-то сделать. Мы тоже спрашивали себя, могли ли они что-то сделать. То, чего сделано не было. Иначе почему они отказывались с нами разговаривать? Что пытались скрыть?

Йеппе сдвинул кучу вещей, лежавшую на круглом обеденном столе, и присел на краешек. Ноги отдыхали, зато в голове роились мысли.

– Какое отношение к этому имеют Беттина Хольте и Никола Амброзио? Пернилла была сильно к ним привязана?

Отец нехотя пожал плечами.

– Не особо. Пернилла со всем ладила. Она не предъявляла высоких требований к окружающим. Только к себе.

– Насколько я понимаю, ваша жена их знала? Расскажете нам о них? Какими они были?..

Бо Рамсгорд поднял брови – они даже спрятались под седыми волосами.

– Что мне сказать? Дружелюбные, но свою работу делали не очень хорошо.

Йеппе попытался представить, что творится внутри у сидящего на диване мужчины. Он казался измученным и, как ни странно, упрямым. Пытался что-то скрыть?

– Я вполне понимаю, что вам тяжело говорить о Пернилле, но мы расследуем два убийства – два отвратительных убийства, – и ваша дочь знала жертв…

Бо Рамсгорд сердито замотал головой и отвернулся.

Йеппе помолчал.

– Мне нужно понять: вы считаете, что Рита Вилкинс и ее сотрудники несут ответственность за смерть Перниллы?

Лицо отца перекосило, будто кто-то провел мелом по вымытой доске.

– Рита явно знала нужных людей в муниципалитете и убедила выделить ей деньги на то, чтобы открыть у себя в частном доме интернат. Несколько воспитателей даже не имели педагогического образования! Люди были либо некомпетентны, либо слишком беспомощны, чтобы что-то делать…

Бо Рамсгорд уронил руку на подушку.

– Где вы были в ночь с воскресенья на понедельник и с понедельника на вторник?

Отец абсолютно спокойно смотрел Йеппе в глаза.

– Здесь. Обе ночи. С дочерью и женой. Мы спали. Или пытались. С тех пор как Пернилла умерла, засыпать стало не очень просто.

– И ваша жена может это подтвердить? Что вы были здесь?

Он снисходительно развел руками. Йеппе счел жест утвердительным ответом.

– Где Лисбет?

– На курсах. Недалеко от Векшё, в Швеции. Вернется домой в четверг.

– Мы попросим у вас номер ее мобильного телефона, чтобы связаться с ней.

– На курсах запрещено пользоваться телефонами. Но там есть стационарный для экстренных случаев…

– Папа.

Худенькая девочка прокралась в комнату и встала у края дивана.

Она помолчала.

– В школе попросили на кое-какие вопросы ответить.

Бо Рамсгорд устало улыбнулся дочери.

– Да, милая, я сейчас приду.

Отец демонстративно посмотрел на часы.

– Да, извините, но мне надо сделать кое-что для школы и приготовить ужин.

– Мы почти закончили… – Йеппе поднял палец, прося еще одну минуту. – Вы знаете что-нибудь об остальных подростках, которые жили в интернате?

– Мария, Кенни и Исак. После того как Пернилла покончила с собой, мы пытались и с ними поговорить, но к ним было не пробиться. Каменная стена. Понятия не имею, где они сейчас. – Он встал и бросил подушку на диван. – Пора готовить ужин. Я могу еще что-то для вас сделать?

– Если можно, дайте нам номер телефона той организации, куда ваша жена поехала на курсы.

Йеппе встал и протянул отцу блокнот – тот нашел номер в телефоне и записал.

– Кстати, у вас есть грузовой велосипед?

– Грузовой велосипед? Нет. В саду полно детских и взрослых велосипедов, но без прицепа. Вам надо что-то тяжелое перевезти?

Йеппе не стал обращать внимания на шутку, и отец повел их к выходу мимо коробок. В дверях Йеппе на секунду остановился, чтобы застегнуть плащ, и обернулся, как будто ему только что пришла в голову мысль.

– Как думаете, кто убивает сотрудников «Бабочки»?

Бо Рамсгорд посмотрел на него мрачным взглядом.

– Понятия не имею. Но если вы это выясните, я буду первым, кто скажет этому человеку спасибо.

Глава 10

Есть два типа людей: одни едят для того, чтобы жить, другие живут, чтобы есть. За те двадцать пять лет, что они прожили вместе, Анетта часто говорила это Свенну, и оба знали, что он относится ко второй категории. Открывая глаза утром, первым делом Свенн думал о том, что приготовить на ужин. Он нередко ставил тесто или начинал готовить рагу сразу после завтрака. Одно из тех качеств, за которые она любила его еще сильнее.

Анетта гоняла по тарелке остатки куриной грудки – полуфабрикат в панировке. Ценить что-либо начинаешь тогда, когда этого больше нет.

– Ты все?

Свенн, держа на руках дочь, вопросительно на нее посмотрел и потянулся за ее тарелкой.

Она кивнула, и он стал убирать со стола, а она выпила стакан воды из-под крана. Когда кормишь грудью, надо пить много воды, литра два в день.

– Не самый выдающийся обед, я это отлично знаю, но с этой принцессой времени готовить почти не остается.

Свенн поцеловал младенца в пухлые щечки и по-дурацки рассмеялся.

– Все нормально. Я совсем не против, если скоро снова смогу влезть в джинсы.

Анетта посмотрела на некрасивые складки на бедрах. Живой инкубатор, дойная корова. Когда вернется ощущение, что тело принадлежит ей?

– Ты не забыла купить памперсы?

Памперсы! Единственное, о чем она должна была помнить.

– Нет, черт, забыла. Извини. У нас вообще не осталось?

– Хм, ну, вроде бы еще…

Анетта подскочила.

– Я могу успеть в магазин, пока он не закрылся. И заодно салфетки куплю.

Она торопливо вышла в прихожую и сняла с вешалки плащ.

– В морозилке есть молоко, можешь покормить ее из бутылочки.

Свенн подошел к ней с ребенком, начинавшим хныкать.

– Да не надо тебе никуда ехать. У нас еще пара штук осталась…

– Я съезжу! Хуже нет, когда памперсы заканчиваются. Все хорошо, мне надо проветриться.

Анетта поцеловала дочь в лоб и побежала к машине. Уже выжимая сцепление, она поняла, что забыла поцеловать на прощание Свенна.

Гуннсёмагле. Если посильнее давить на газ, она будет там через двадцать минут. Примерно столько же, сколько до магазина в Кёге. Надо прикинуть, успеет ли она потом заехать туда за памперсами.

Анетта достала из кармана адрес интерната и вбила в навигатор, вполглаза глядя на дорогу. Если бы руководство знало, что во время декретного отпуска она в одиночку едет заниматься расследованием, ее бы тут же отстранили. К счастью, начальство не в курсе.

Через несколько минут она оказалась на шоссе и вдавила педаль газа. По ветровому стеклу метались дворники, она включила радио, но не обращала на музыку особого внимания. Хоть в этот раз не надо думать, куда она направляется.

Анетта никогда не размышляла о любви. Или она есть, как это было со Свенном и собаками, или же ее нет. В реальности любовь родителей к детям – относительно новое явление. Она готова была поспорить, что ее прабабушка с прадедушкой относились к роли родителей с большим прагматизмом; думали о дополнительной рабочей силе и о том, что о них позаботятся, когда они сами состарятся. Обмен товарами и услугами, как и в других отношениях, чья цель в конечном итоге – обеспечить выживание вида.

Анетта проехала Эструп и снова разогналась. Любовь может быть как ношей, так и даром, особенно когда ее ждут и требуют.

Неподалеку от Гуннсёмагле расположилось шоссе Дюбендалсвей, напоминавшее ложбину между двумя вспаханными полями. Найти закрытый интернат оказалось легко: возле дороги стоял только один дом – к тому же с табличкой «Продается». «Бабочка» стояла чуть в глубине, за подросшей живой изгородью, в конце неровной подъездной дорожки. Главное здание и два крыла, оштукатурены в ярко-голубой цвет, красная черепичная крыша, белые окна и флагшток во дворе. Первое, что давало понять, что дом необитаем: фанера на окнах и кустарники, начавшие захватывать двор. Раз интернат закрыли два года назад, то почему дом до сих пор не продали?

В лицо Анетте бил дождь. Она ничего не добьется, если будет просто мокнуть в кромешной темноте. Она подошла к главному зданию и дернула дверную ручку.

Запертая дверь скрипнула, но не поддалась. Анетта бы сильно удивилась, если бы в такой дом не забрались бездомные и тусующиеся подростки; наверняка как-то можно попасть внутрь.

За домом она обнаружила лестницу в подвал – та вела к двери, замок на которой оказался взломан. Она осторожно ее распахнула и вошла в подвал с низким потолком. Включила фонарик на телефоне и пошла по пыльному серому коридору, мимо большого помещения, где стены были выложены плиткой, и ряда металлических полок, которые никто не захотел забрать.

Она обошла стоявший у стены морозильник с открытой крышкой и подошла к металлической двери рядом с лестницей, которая ведет на первый этаж. Анетта взялась за ручку – дверь оказалась заперта. Наверное, в подвале все же оставили какие-то полезные вещи.

Анетта подошла к лестнице и, держась за перила, стала подниматься по покрытым плесенью ступенькам. Нога задела бутылку – та, позвякивая, скатилась на бетонный пол, а у нее по спине побежал холодок. Она вдруг поняла, что у нее слабое тазовое дно и отсутствуют мышцы живота. Хорошо, она в курсе, что дом заброшен!

Первый этаж, с высоким потолком, оказался приятнее, а вот влажный запах и кучи хлама – как в подвале. Она посветила фонариком и увидела зияющую дырами кухню. Бытовая техника слишком дорогая – ее не оставили. От голых стен пустых комнат эхом отдавались ее шаги. Что же здесь произошло, раз это стоило жизни двум людям – зверски убитым?

Пройдя кухню, Анетта вошла в длинный коридор с дверьми по обе стороны. Она распахнула первую – ванная комната. Затем – комната со встроенным шкафом; на обоях остались следы – там, где раньше стояла кровать. Она обошла ее, внимательно осматривая и пытаясь что-то увидеть – так всегда поступал Йеппе, – но не замечала ничего, кроме набухающей груди. Скоро придется поехать домой.

Следующая комната выглядела точно так же. Анетта посветила фонариком на голые стены. У самого пола – там, где стояла кровать, – на стене обнаружилась надпись. Она подошла поближе. Одно предложение – детская рука вывела фломастером большие буквы: «Никто не видит Марию».

Мария? Анетта включила вспышку и сфотографировала предложение. Повинуясь порыву, она пощупала внешнюю сторону дверного косяка. Старая табличка. В комнате жила Мария Бирк.

Анетта осмотрела и другие двери, но больше нигде табличек не нашла. Кто такая Мария Бирк и почему ее никто не видел?

Анетта услышала, как в темноте что-то царапнуло пол, вздрогнула и врезалась грудью в дверной косяк. От боли она рухнула на колени и охнула. Наверно, она уже старовата, чтобы пугаться резких звуков в заброшенном доме. Анетта громко выругалась. Она бродит одна по пустому дому в связи с расследованием убийств, за которое не несет ни малейшей ответственности, а своей маленькой дочери она нужна дома. Ерунда какая-то.

В темноте она на ощупь двинулась ко входной двери, мечтая побыстрее выйти на улицу. Когда ладонь коснулась дверной ручки, она так вспотела, что едва сумела открыть замок.

Тишину нарушил рев двигателя – Анетта гнала по проселочной дороге, не обращая внимания на ямки в щебне и перебегающих дорогу животных. Когда она доехала до шоссе, часы в машине показали, что в интернате она пробыла больше получаса. Магазин детских товаров закрылся. Теперь придется нестись обратно, сильно превышая разрешенные восемьдесят километров в час, а дома либо соврать, либо выложить все как есть. Ее не привлекал ни один из вариантов.

* * *

Мария Бирк закрыла глаза и вдыхала морской воздух, пока глазам не стало легче. Запах соли, свежий и приятный, с нотками дизельного топлива, водорослей, дерева и клея. Запах рисовал на сетчатке приключения и далекие горизонты. После того как у нее появилась книга о японских куколках, она разбила на подоконнике у себя в комнате японский садик. Собирала камешки и ветки, находила лоскутки и месяцами резала, клеила и складывала картон у окна своей комнаты. Едва придя из школы, она скрывалась в саду. По-домашнему уютном и в то же время наполненным ощущением тоски. Увидев его, мама заплакала. Через пару месяцев она его выкинула.

Мария встала со скамеечки дома на колесах, наполнила кастрюлю водой и зажгла примус. Все лето она собирала в Рефхалеёэнне травы, миррис и тысячелистник, сушила под потолком и теперь пила вместо чая.

Пить чай ее научила Пернилла. Она его пила, чтобы заглушить голод. Ведра горячего чая безо всяких калорий – в перерывах, когда она пропускала приемы пищи. Для удовольствия – чай, при голоде – чай, запить таблетки – чай.

Мария залила травы кипящей водой – та окрасилась. От чашки к низкому потолку поднимался пар – так всегда бывало, когда мать долго принимала ванну, в ванной комнате часами висел густой пар. Однажды дверь так долго не открывалась, что Мария решила войти. Мать она обнаружила на табурете: махровый купальный халат нараспашку, в руке полная горсть таблеток. Нижняя губа неприятно тряслась. Увидев ее, мать швырнула таблетки в мусорное ведро и легла в постель.

Утром мать ее обняла. Я для тебя стараюсь, дорогая моя. Я так для тебя стараюсь, что иногда мне самой не остается места.

Мария выловила из чашки миррис, обжигая горячим чаем пальцы. Села на скамеечку и стала смотреть на отражение города в темной воде. Двое мертвы. Тем не менее ей было спокойно.

Если большую часть жизни тебя мучают панические атаки, покой ты никогда не будешь воспринимать как нечто само собой разумеющееся, панические атаки не отпускают тело до самой смерти. Мария помнила каждую. Однажды утром она проснулась в «Бабочке», бедра в крови – первые месячные, а матери, с которой можно об этом поговорить, нет. Она оказалась не готова и не знала, что делать с испачканной простыней. Беттина разобралась с происшествием в свойственной ей манере: выдала прокладки и молча поменяла постельное белье. Но на кухне за завтраком поделилась новостью со всеми. Никола поздравил ее и спел песенку. Марию передернуло.

Приступ спровоцировало то, что ее перед всеми разоблачили, – ее личная неуверенность?

Или что-то не то было с успокоительным, которое давали после завтрака и которое, казалось, вторгалось в нее? Как инородное тело, пытающееся разрушить ее изнутри; поселить в голове и теле навязчивые мысли о самоубийстве и клаустрофобию?

Как бы то ни было, у нее случился приступ и пришлось лечь на пол – на живот, чтобы заглушить тошноту и унять холодный пот. Ее вырвало завтраком; пока она пыталась объяснить, что с ней, во рту пересохло. Он приходил, сидел у нее. Слишком близко – стало неприятно, – она отодвинулась, чтобы он ее не касался. Что он сказал? Говорил ласково, гладил ее по лбу, ладони буквально прилипли к ее коже. Не надо бояться, Мария, я тебе помогу. Все снова будет хорошо.

Она мелкими глотками пила чай, горький на вкус и полезный.

Страх, который годами ее калечил, теперь, казалось, остался далеко позади. Как будто смерти исцелили ее истерзанную душу. Стерли грубые руки Беттины и Николы, неуклюже играющего на гитаре, они превратились в слабую рябь. Но ей повезло, что она вышла из системы и смогла сама о себе позаботиться. Теперь все по-другому.

Ей надо его навестить, хотя ее мутило от одной мысли, что придется войти в больницу и поговорить с медсестрами и воспитателями.

Пути назад нет.

* * *

– Тебе что-нибудь?

Эстер де Лауренти старалась говорить вежливее, чем ей того хотелось бы. В Грегерсе было нечто такое, из-за чего иногда ей было сложно – нет, невыносимо – проявлять обычные вежливость и заботу.

– Побыть в тишине и покое – это очень высокие требования?

Грегерс посмотрел на соседа – бедолагу, которого угораздило оказаться с ним в одной палате. Эстер перенесла поднос с грязными тарелками с кровати на столик у стены. Она принесла Грегерсу домашней пасты, а остальное отдала Алену.

– Разве ты не рад, что тебе сделали все анализы и снова можно есть?

– Эти штуки были холодные. – Грегерс натянул одеяло до подбородка, как избалованный ребенок. – И я не люблю макароны!

– Ну извини, у твоей кровати я их не разогрею. Мог бы съесть на ужин куриную грудку, которую дали в больнице, раз домашние равиоли тебе не угодили.

Она задернула занавеску между кроватями, виновато улыбнувшись пациенту, лежавшему на соседней. Слушать чужую перебранку примерно так же весело, как лечить корневой канал зуба.

– Если хочешь, чтобы тебя оставили в покое, Грегерс, просто скажи. Я здесь не ради удовольствия сижу.

Грегерс ворчал, глядя в темные окна. Затем указал на кресло в углу палаты.

– Побудь еще немножко.

– Ну и ну, как мило с твоей стороны.

Он откашлялся.

– Пожалуйста, останься, Эстер. У меня какие-то глупые мысли появились.

Она знала, что более искреннего извинения от Грегерса все равно не дождешься. Она села в кресло и улыбнулась ему.

– Хочешь мне про них рассказать – про мысли?

Он опустил взгляд.

– Ну, знаешь, выйду ли я отсюда живым. О таком. Не стоит и говорить.

Она помолчала, размышляя, не будет ли ее следующий вопрос неуместным.

– Грегерс, а ты не думал, может, с твоими детьми связаться? Если теперь…

– И речи быть не может!

Грегерс перестал общаться с тремя взрослыми детьми, когда двадцать лет назад развелся с женой; что бы ни было причиной разрыва, рана оказалась настолько глубокой, что ее, видимо, уже ничто не исцелит. Эстер – она сама сразу после родов отдала ребенка на усыновление и не имела возможности с ним общаться – было очень трудно его понять. Не проходило и дня, чтобы она не жалела о том, что отказалась от ребенка, и не мечтала поступить по-другому.

– Я могу просто посидеть и почитать газету, пойдет?

Грегерс благодарно кивнул. Вид у него был усталый.

Она достала из сумочки айпэд и открыла сайт газеты «Политикен». Побродила по нему и нашла последнюю статью о трупах, обнаруженных в фонтанах. У нее была привычка первым делать читать материалы о культуре и криминальную хронику. Вдруг к ней чудесным образом придет вдохновение и она снова начнет писать?

Полиция подтвердила, что, скорее всего, за обоими убийствами стоит один преступник, и искала свидетелей, видевших грузовой велосипед – якобы он имеет какое-отношение к убийствам. Кроме того, просили обратиться в полицию людей, которые знакомы с работниками закрывшегося интерната – двумя медсестрами и поваром по имени Алекс. Журналист нашел и разговорил их бывшего коллегу. Эстер удивилась, прочитав имя. Петер Демант. Психиатр, у которого она сама побывала вчера, работал с жертвами. По коже побежали мурашки, ее бросило в дрожь – отчасти приятную.

Она нашла в мобильном контакты Йеппе Кернера и набрала номер. Они общались с тех пор, как год назад пересеклись в связи с расследованием убийства. Да, более того, они подружились.

– Кернер.

Кажется, у него куча дел. Такое часто бывало.

– Привет, Йеппе. Извини, ты ведь, конечно, занят делом.

– Здравствуйте, Эстер. Да, есть такое. Я постоянно в участке торчу. Все хорошо?

Она вдруг осознала, как давно они не разговаривали. За последний год между ними возникла дружба, удивлявшая обоих. Как правило, раз в неделю они созванивались и регулярно вместе обедали или ходили в театр. К ее огромному удивлению, оказалось, что Йеппе, как и она сама, увлечен театральным искусством, и ей приходилось внимательно изучать афишу сезона, чтобы найти интересный им обоим спектакль. Несмотря на разницу в возрасте и то, что жизни у них совершенно разные, они сблизились. Но она не успела рассказать Йеппе о том, что подавлена и ходила к психиатру, – было бы странно говорить, что теперь ей снова хорошо. Стоит ли тратить его время на пространный рассказ о совпадениях, когда он расследует двойное убийство? Только потому, что ее разбирает любопытство.

Эстер решила рассказать самое важное.

– У Грегерса что-то с сердцем. Он рядом со мной, его положили в Королевскую больницу.

На другом конце линии вздохнул Йеппе.

– О нет. Жаль. Он нормально себя чувствует?

– Да. Или будет, надеюсь. Сначала ему проведут диагностику, а потом решат, делать операцию или нет.

– Мне приехать?

От его заботы сердце Эстер растаяло.

– Спасибо, Йеппе, то, что ты предложил, много для меня значит. Я знаю, как ты загружен. Может, мне тебе писать, держать тебя в курсе? Посмотрим, станет ли ему лучше.

Она попрощалась с Йеппе и убрала телефон. Затем бросила взгляд на Грегерса – тот заснул. Бедняга! Вот бы врачи снова предложили ему баллонную ангиопластику, чтобы артерии еще хоть немного послужили. Возраст, конечно, играет против него, но вообще он здоров, как уличный музыкант. Жаль будет, если он не сможет до конца жить полной жизнью.

Она собрала вещи, надела непромокаемый плащ и чуть не столкнулась с медсестрой, которая принесла в палату таблетки.

– Здравствуйте. Я как раз ухожу. Грегерс заснул, – с улыбкой прошептала она, обходя медсестру.

– Вы его жена?

– Нет, близкая подруга. Приносила ужин.

– О, как мило с вашей стороны. Будем надеяться, ночью он будет крепко спать. Если проснется, у меня есть то, что поможет ему заснуть.

Медсестра прошла в палату.

Эстер неуверенно обернулась и посмотрела на нее. На бейджике имя – Трина. Она мерила давление пациенту, который лежал ближе к двери, – улыбалась, работала умело. Через полминуты она бросила вопросительный взгляд на Эстер – она никуда не ушла.

– Вам чем-то помочь?

– Ой, нет, я только… Грегерсу снотворное не нужно, он всегда как сурок спит.

– Мы позаботимся о вашем друге.

Медсестра улыбнулась.

Эстер кивнула и закрыла за собой дверь – у нее осталось странное ощущение, что надо было остаться в больнице.

* * *

– Ух, свинина была огонь! Прямо половые губки министра!

– Ларсен, не надо заимствовать шуточки Анетты Вернер только потому, что ее здесь нет.

Сара хлопнула Томаса Ларсена по плечу. Но Йеппе отметил, что она все же рассмеялась.

В маленькой столовой отдела убийств висел тяжелый запах жареной свинины. Йеппе приоткрыл окно, собрал остатки ужина и выбросил в мусорное ведро. Ни к чему еще раз кормить кого-то таким ужином.

Фальк широко зевнул, не прикрыв рот, а Ларсен разносил бумажные стаканчики с кофе. Даже Сара взяла себе стаканчик, хотя обычно кофе не пьет.

Йеппе налил в свою чашку молока и тоже зевнул.

– Ладно, ребята, давайте подведем итоги и распределим задачи на завтра, а потом поедем по домам спать.

Он посмотрел на часы «Омега» – почти 21:00.

– Фальк, что было в Биспебьерге? Есть свидетели?

Фальк вдруг выпрямился и заговорил.

– К сожалению, полезных показаний нет. Мы там почти весь день провели. Зато выяснилось, что один из пациентов отделения подростковой психиатрии жил в «Бабочке» и знал обоих убитых.

Он замолчал, давая всем переварить услышанное.

– Исак Брюггер? – заговорил Йеппе.

Фальк кивнул – видимо, расстроился, что ему испортили важный момент.

– Увы, Исак спал, и его нельзя было разбудить, поэтому поговорить с ним нам не удалось. Сотрудники говорят, что он всю неделю не выходил из больницы. Дверь в отделение запирают на замок, там круглосуточно дежурят. В ближайшее время мы его допросим.

Йеппе прищурился.

– Возможно, это совпадение.

– Да. Или нет. Посмотрим.

Фальк поднял кустистые брови и засунул большие пальцы под подтяжки.

Заговорила Сара.

– Я нашла психиатра Петера Деманта и медсестру Танью Крусе. Оба живут и работают в Копенгагене…

– Их мы допросим завтра.

Йеппе кивнул Фальку, давая понять, что об этом нужно договориться.

– Но мне пока не удалось найти повара. А это трудно, раз у нас нет ничего, кроме имени Алекс. То же самое относится к двум медсестрам, которые работали на неполную ставку, – их имен даже владелица не помнит.

Сара будто оправдывалась, словно ее раздражало, что она не до конца справилась с задачей.

– Рита Вилкинс обещала поискать имена. Надо ей позвонить, чтобы двигаться дальше. Еще кто-то из персонала есть?

– Один человек. Воспитатель Ким Сейерсен. Мы попросили профсоюз помочь нам его найти.

Йеппе встал и пошел закрывать окно. До него дошел тонкий запах дождя, падающего на асфальт, и на секунду он замер, вдыхая его, затем закрыл задвижку и повернулся к остальным.

– Мы с Ларсеном допросили Бо Рамсгорда, отца Перниллы – она в интернате жила. Его дочь совершила самоубийство, когда ей было всего семнадцать, хоть она и лечилась. Он говорит, что персонал наплевательски относился к работе и обманывал подростков; он считает, что они не оказали вовремя помощь его дочери. Они с женой, Лисбет, подали на Риту Вилкинс в суд, и интернат закрыли, но на том все и кончилось. Они пытались заявить на руководительницу интерната в полицию, но им не хватило доказательств. Видимо, остальные сотрудники не захотели выступить свидетелями.

Йеппе подошел к стулу и сел.

– Но у семьи Рамсгорд есть отличный мотив – месть.

– У них есть алиби?

Сара наклонилась вперед, опираясь на локти, как нетерпеливый подросток.

– Трудно сказать. Мать в Швеции, на занятиях по медитации, где участникам не разрешают пользоваться телефоном, типа цифровой детокс. Отец утверждает, что они вместе были дома, но пока информация не подтвердилась. И он, видимо… я даже не знаю. Ты что думаешь, Ларсен?

Мотнув головой, Ларсен откинул волосы, залезавшие в глаза.

– Мне кажется, он раздавлен.

Йеппе пожал плечами.

– Согласен, потому что… Но если брать за основу золотое правило – мотив плюс возможность, – то надо приглядывать за Бо Рамсгордом. Я попросил на эту ночь установить за его домом наблюдение.

Он посмотрел на часы.

– Поехали по домам, хоть немного поспим. Мы с Фальком завтра допросим Танью Крусе и Петера Деманта из «Бабочки». Ларсен, съездишь к Рите Вилкинс за недостающими данными?

– Съезжу. – Ларсен взмахнул пальцем. – Я думал еще повидаться с ее бывшим мужем, Робертом Вилкинсом. Он, кажется, был совладельцем интерната.

– Отличный план. – Йеппе поймал взгляд Сары. – А Сайдани…

Она улыбнулась и перевела взгляд на свои бумаги.

– Я ищу тех, кто жил в интернате: Исак Брюгер в Биспебьерге, Мария Бирк, видимо, живет на улице, и Кенни Эвальд переехал куда-то в Азию. Я еще думала разузнать насчет Перниллы…

Сару перебил негромкий стук. Дверь открылась, прежде чем кто-то успел ответить, и вошла вымокшая под дождем Моника Кирксков. При виде Йеппе она расплылась в широкой улыбке.

– Вот и вы!

Йеппе встал.

– Моника. Что вы тут делаете?

Он чувствовал на себе любопытные взгляды других следователей, уголком глаза заметил, как выпрямился на стуле Томас Ларсенс – улыбаясь, он внимательно смотрел на них. Она снова была необычайно красива, Йеппе прекрасно это видел. Темные, влажные от дождя волосы обрамляли лицо, изгибы тела подчеркивал ремень на талии, надетый поверх плаща.

– Да, вы же говорили, что я могу звонить в случае чего. Я даже сегодня днем звонила, но… и полицейское управление мне по пути – я все равно иду из музея домой…

Она видела только его.

Смущенный Йеппе обернулся к коллегам.

– Это Моника Кирксков, специалист по старинным медицинским инструментам, среди прочего скарификаторам.

– Я помешала?

– Все хорошо, мы вообще почти закончили. – Йеппе хлопнул в ладоши. – Давайте на сегодня закругляться.

Он искал глаза Сайдани, чтобы дать ей знак – пусть она его подождет, – но она ловко избегала его взгляда и вышла из столовой не попрощавшись.

Проходя мимо Йеппе, Ларсен нескромно подмигнул, из-за чего Кернер чувствовал себя плейбоем, которого застукали во время интрижки и давным-давно раскусили.

Йеппе протянул ей руку, приглашая пройти.

– Что у вас? Я имею в виду сведения.

Моника хитро улыбнулась.

– Я только плащ сниму, если вы не против?

– Извините, у меня день был долгий.

Йеппе пододвинул ей стул, но сам не сел.

– Я решила зайти, потому что слышала в новостях: в деле замешан Петер Демант.

– А вы с ним знакомы?

Она закивала.

– Где-то десять – двенадцать лет назад мы вместе учились в медицинском, но я бросила. С тех пор я с ним не общалась и не очень хорошо его знаю, но… – Она наморщила лоб и улыбнулась себе, как будто точно не знала, о чем говорить дальше. – Вы что-нибудь знаете о гуморальной теории?

– Почти ничего.

– В античности верили в гуморальную теорию – то есть в то, что в теле человека циркулируют четыре жидкости. Чтобы организм был здоров, им нужен баланс. Эти жидкости – кровь, слизь, желтая желчь и черная желчь.

– Мило.

Она хихикнула.

– Да уж. Все методы лечения строились на жидкостях, а смысл в том, чтобы восстановить в организме баланс – например, пациентам давали рвотное. Или пускали кровь – как вариант, скарификатором.

Йеппе навострил уши.

– Четыре жидкости тела связаны с четырьмя временами года и четырьмя элементами – картина в самом деле получалась очень цельная, – таким образом, в человеческой природе выделяли четыре разных темперамента – в зависимости от того, какая телесная жидкость преобладает. Например, у задумчивых меланхоликов – избыток черной желчи, у дружелюбных, но отчасти пассивных флегматиков – избыток слизи, ну и так далее.

Она выжидательно посмотрела на него.

Йеппе улыбался. Ее приятный голос словно бил ему в живот.

– Все это очень интересно, но я не совсем понимаю…

– Возможно, это полная чушь. Я и сама понимаю, но вообще… – Она наклонилась вперед – он смог как следует рассмотреть ее декольте. – Холерики, у которых избыток желтой желчи, что связывали с кровообращением, – люди агрессивные и горячие. Быстро соображают, очень независимые и решительные.

В античности большинство преступников причисляли к холерикам.

– Сегодня у нас все же по-другому классифицируют преступников.

Йеппе пытался понять – неужели она правда пришла ради того, чтобы рассказать про античные представления о человеке.

– Это я понимаю. Но пустить человеку кровь скарификатором, пока тот не умер от ее потери, – не слишком современный способ убийства. Поэтому, возможно, есть смысл изучить вопрос с исторической точки зрения. Возможно, нет, это вам судить. – Она подняла руку, давая понять, что переходит к сути. – Учение о связи четырех жидкостей организма с болезнями и темпераментом восходит к античности и Гиппократу, но со временем оно развилось до четкой антропософской типологии темперамента – среди прочих этим занимался Рудольф Штейнер. Согласно типологии, у холериков определенная внешность. Они небольшого роста и крепкого телосложения, с прямой спиной, черты резкие, глаза темные. Ходят уверенно и быстро; волосы, как правило, рыжие или темные.

Йеппе откашлялся. Она замахала руками, давая понять, что не договорила.

– Возможно, это глупости, но когда-то мы за глаза звали Петера Деманта холериком, потому что внешность у него именно такая и характер сложный.

Йеппе смотрел на нее, но не отвечал.

Она с улыбкой покачала головой.

– Ладно, наверно, неопровержимым доказательством это все не назовешь, но вдруг вам эта информация для чего-то пригодится?

Моника Кирксков улыбалась, а Йеппе в тот момент было неясно, для чего ему все это может пригодиться. Он протянул ей руку.

– В любом случае огромное спасибо вам за то, что пришли.

Она медленно встала, взяла плащ и оделась, не переставая загадочно улыбаться. Лишь застегнув плащ, она взяла его руку – рукопожатие слегка затянулось, – после чего они пошли к лифту.

– Спасибо, что пришли, было… интересно.

Они долго стояли, глядя друг другу в глаза, затем двери лифта открылись, и она вошла в кабину. Последнее, что он увидел, перед тем как двери закрылись, – ее улыбка.

В кабинете Сары – никого, ее вещей не было. Этого и следовало ожидать – ей надо домой, сменить сидевшую с детьми маму. Йеппе проверил телефон. Она не звонила и не писала, а когда он набрал ее номер, не сняла трубку. Он подождал, попробовал еще раз – снова безрезультатно. Сегодня ночью они точно не будут спать вместе.

Ну ладно! Йеппе закинул на спину рюкзак, поднял капюшон и вышел под дождь, к велосипеду.

Домой, к маме.

Среда, 11 октября

Глава 11

Ранним утром в комнате раздался визг ржавых тормозов мусоровоза, и время от времени засыпавший Йеппе проснулся. Первым делом он взял телефон – проверить, не нашли ли сегодня утром труп в каком-нибудь копенгагенском фонтане. К счастью, не нашли. Зато Моника Кирксков прислала эсэмэску, сообщавшую, что он может звонить, если у него возникнут вопросы. Anytime[15].

От Сары ничего не было, и пока Йеппе просыпался, он раздумывал, в какой ситуации они оказались. Он снова влюбился, как подросток, постоянно мучился от неуверенности. Чего она от него хочет? Чего, строго говоря, он сам от нее хочет? Стать семьей или поразвлечься, пока есть возможность? Связать себя – или пусть любовь вспыхивает и сама же гаснет?

Йеппе посмотрел на женский портрет, который мама повесила над гостевой кроватью. Волевое лицо с широкими бровями и осуждающим взглядом, не отпускавшим, куда бы ты ни шел. Как же все тяжело и трудно, когда взрослеешь, думал он, свешивая ноги с кровати.

Стоя под душем, Йеппе пытался привести мысли в порядок. Он плохо спал, спина болела, навалились ненужные переживания – вот такие подарки преподносит взрослому человеку жизнь. Мама ушла рано, наверное, в бассейн, и оставила ему на столе завтрак: хлеб и вареные яйца. А еще она достала банку скумбрии с истекшим сроком годности и пакет риса. По утрам она иногда все путала. Трогательный жест, Йеппе оценил и его, и то, что ее нет дома. По утрам он предпочитал быть один. А иногда и весь день.

Йеппе сделал себе кофе и сел к компьютеру проверить электронную почту. Его знакомый из Интерпола подтвердил, что брата и сестру, которых долго искали, через Франкфурт отправили домой, чтобы они предстали перед судом, а скрывались они в Австралии. Сложно было и найти их, и добиться выдачи. Йеппе с довольным видом щелкнул пальцами и, ощутив прилив сил, написал ответ в Интерпол.

В 8:45 следователь Фальк подъехал к бордюру на углу Нёрре-алле и Санкт-Ханс-торв – за Йеппе приехал принадлежащий полиции черный «Опель-Вектра». Крупный живот Фалька упирался в нижний край руля, и машина казалась непропорциональной по отношению к водителю.

Йеппе скептически на него смотрел.

– Может, я поведу?

– Нет-нет, все хорошо. Садись.

Йеппе сел на пассажирское сиденье и застегнул ремень. Лишь когда он замер, Фальк включил поворотник и тронулся с места. Со скоростью примерно двадцать километров в час он подкатил к перекрестку, причем как раз вовремя – загорелся красный свет. Фальк ударил по тормозам, и лоб Йеппе оказался в опасной близости от ветрового стекла.

– Оп-па, красный.

Йеппе выпрямился на сиденье и не стал обращать внимания на то, как шевелятся брови Фалька.

– Почему динозавры не могут хлопать в ладоши?

Йеппе вздохнул.

– Я не знаю, Фальк. Потому что у них слишком короткие лапы?

– Потому что они вымерли!

Фальк расхохотался.

Йеппе уперся щекой в боковое стекло и наблюдал, как оно запотевает от его дыхания.

Когда они доехали до Латинского квартала, Фальк свернул на Санкт-Педерс-стреде и стал искать, где бы припарковаться. В маленьких домах XIX века размещались бары, вегетарианские рестораны и странные секонд-хенды; в узких улочках чередовались разные стили – от идиллии до панка. Жители ласково называли свой квартал Писсуаром – благодаря не только многочисленным заведениям, но и тому, что когда-то скот справлял нужду прямо на улице.

Фальк заглушил мотор и указал на пастельно-зеленый особняк, где на первом этаже разместился секс-шоп.

– На втором этаже у нее мастерская. Я сказал, что мы приедем в девять.

Он выбрался из машины и зашагал по тротуару. Йеппе смотрел, как он звонит в звонок возле таблички с надписью «Реборны / Танья Крусе». Их почти сразу впустили на узкую лестничную площадку, и они поднялись на второй этаж по кривым старым ступеням.

У красно-коричневого дверного косяка стояла высокая, полная женщина в пестром пончо и розовых лосинах – она ждала их с кружкой кофе. Ей было где-то лет тридцать пять, ненакрашенная, волосы еще не высохли после душа. Когда она их увидела, на лице засияла широкая улыбка, а глаза превратились в две узкие щелочки.

– Доброе утро, добро пожаловать. Я кофе заварила.

Их провели в однокомнатную квартиру с низкими потолками и неровным деревянным полом, на окнах – защита от сквозняков. Они словно оказались в Копенгагене XIX века, если бы не электричество и цифровые устройства.

Стены квартиры закрывали полки и стеллажи с выдвижными ящиками, которые буквально ломились от разноцветных тканей, металлических каркасов, красок и инструментов непонятного назначения. В центре комнаты на старомодном верстаке стоял кофейник горячего кофе, а рядом лежал спящий ребенок.

– Давайте я уберу Амалию, посидим здесь.

Танья Крусе нежно взяла малыша на руки и перенесла на стоящую в углу кровать. Лишь когда она положила сверток, Йеппе понял, что младенец ненастоящий. Танья пересеклась с ним взглядом и гордо улыбнулась.

– Хотя это просто куклы, для тех, у кого они есть, они как живые. Я прекрасно знаю, что это трудно понять, но это правда.

– Можно посмотреть?

Она кивнула.

Йеппе подошел поближе и склонился над куклой. Круглые щечки, губы трубочкой, пухлые ручки, мягкие, как у младенца, волосы и крошечные пальчики. Йеппе с трудом убедил себя, что это кукла, ведь с виду – настоящий младенец.

Танья увидела его вопросительный взгляд.

– Одни люди коллекционируют модели самолетиков, другие – кукол. Нам – тем, кто не может иметь детей, они дают огромное утешение.

– Вы их тут делаете?

– Да. Амалия – моя, но я делаю кукол и отправляю коллекционерам по всему миру. Работаю на заказ. Рынок большой.

Она придвинула барные стулья к верстаку и налила им кофе. Йеппе сел и заметил еще одну куклу – она лежала в корзине под столом. Без волос, кожа нереалистичного оттенка – видимо, еще не готова. К животу прикреплена фотография настоящего младенца.

– Клиентка из Северной Каролины – ее ребенок родился мертвым. Теперь мы делаем виниловую копию малыша Мики, чтобы было легче пережить горе.

Йеппе подавил дрожь и выложил блокнот, поискал ручку и привел мысли в порядок. Не сказать чтобы он любил кукол. А уж кукла, сделанная по образу мертвого ребенка, ему и вовсе казалась вещью неприемлемой.

– Значит, больше вы медсестрой не работаете?

– Нет. – Она снова улыбнулась, и глаза скрылись. – После «Бабочки» я решила серьезно заняться куклами и открыть свое дело.

Йеппе кивнул.

– Ну, вы ведь знаете, почему мы сюда…

Она склонила голову набок.

– Да, и подумать страшно… Уму непостижимо, что они так погибли.

– Будьте добры, расскажите нам об интернате.

– Что вы хотите узнать?

Йеппе старался не замечать пристальный взгляд куклы, лежащей в корзине.

– Там было приятно работать? Какими были ваши коллеги и подростки, которые там жили?

Она задумчиво сжала губы, будто они пересохли. Похоже на вредную привычку.

– Прошло уже несколько лет, но с людьми ведь сближаешься. Никола, ужасно милый парень, и тот психиатр, Петер Демант, – талантливый, этого у него не отнять. У начальницы Риты железная рука. Но там это тоже нужно.

– Железная рука – что вы имеете в виду?

Йеппе подвинул стул, чтобы кукла из корзины его не видела.

– Чтобы иметь дело с такими подростками, нужна сила. Работать с ними трудно! С каждым по-своему. Чудесные и очень милые, но… со своими сложностями. И добавляют трудностей.

– Вы говорите об Исаке Брюггере?

Она старалась не смотреть ему в глаза.

– Я не буду плохо отзываться ни о ком из своих пациентов.

Йеппе поднял обе руки, давая понять, что все понимает.

– Я ни в коем случае не прошу вас делиться чьими-то секретами или кого-то оговаривать. Но у нас два убийства – след, похоже, тянется к «Бабочке». Двое ваших бывших коллег погибли…

Он посмотрел на нее – пусть додумывает сама.

Ее лицо исказилось, что можно было истолковать по-разному – то ли она пытается что-то вспомнить, то ли ей неприятно.

– Исак. Невероятно милый, чудесный мальчик, но когда у него наступал тяжелый период, он становился неуправляемым. Взрослых было не очень много, поэтому иногда нам приходилось его ограничивать, пока он не успокоится.

– Вы его связывали? – Йеппе услышал в своем вопросе возмущение, но сдержаться не смог.

– Легко строить из себя специалиста по психиатрии, когда сам не имел дела с психически больными людьми. Вы все самодовольные – ждете, что кто-то будет держать под контролем всех, кто не вписывается в норму. – Последние слова она произнесла с издевкой. – Как обеспечить всем должный уход, если рук вечно не хватает?

Йеппе кивнул.

– Я не хотел вас ни в чем обвинять.

Танья Крусе тяжело вздохнула.

– Иногда это было необходимо, чтобы Исак пришел в себя и успокоился. И для этого был способ – так он не накидывался на окружающих.

– Не расскажете немного об остальных пациентах?

– У них такого не было. Мария – милая девочка, только очень закрытая, ее мучили тяжелые панические атаки. В основном она держалась сама по себе, я думаю, ей вряд ли было спокойнее рядом с нами, взрослыми. Когда ее о чем-то спрашивали, она всегда замыкалась в себе и не отвечала. Ее мама покончила с собой – ей тогда было одиннадцать. А вот Кенни был совсем другим. Он из большой любящей семьи, они жили на ферме неподалеку от Лемвига, у него СДВГ и он буквально на месте не мог усидеть, но с ним почти всегда все было в порядке. Просто он не вписывался в рамки, и ему было очень сложно хоть на чем-то сосредоточиться.

Казалось, Танья Крусе снова взяла себя в руки.

– А еще была Пернилла, она потом покончила с собой. Что вы можете рассказать о ней?

Она сходила на крошечную кухню, налила себе стакан воды и снова села к верстаку.

– У Перниллы было расстройство пищевого поведения. Чудесная девушка, но невероятно чувствительная, у нее не было никакой защиты. Могла петь и танцевать при всех, а через несколько минут впасть в уныние.

Она бросила взгляд на свою куклу, словно получала от нее столь необходимое подтверждение.

– Как думаете, почему она покончила с собой?

Ей не дал ответить зазвонивший телефон Фалька. Он посмотрел на экран, с трудом встал и снял трубку уже в прихожей. Танья Крусе посмотрела ему вслед и задумчиво ответила:

– Меня об этом много раз спрашивали. Я не знаю. На самом деле никто не знает. Но ключевое событие – смерть Кима.

Она налила себе еще кофе и вытерла большим пальцем край чашки.

– Кима?

– Кима Сейерсена, ее куратора. Он внезапно умер три года назад, Пернилла покончила с собой меньше чем через год после его смерти. Она была к нему очень привязана. Такая трагедия. Хорошая была девочка, она мне так нравилась.

Значит, вот почему они не смогли его найти. Еще один умерший сотрудник интерната. Почему Рита Вилкинс не упомянула, что он умер?

– Кто спрашивал?

Она растерянно на него посмотрела.

– Вы сказали, что вас много раз спрашивали о смерти Перниллы. Кто спрашивал?

– Ну, семья, конечно! Отец Перниллы много раз звонил. Не только мне, всем сотрудникам. Утомительно это все, но ведь у него горе…

Йеппе записал в блокноте имя Бо Рамгорда и подчеркнул.

– Где вы провели две последние ночи?

– Я вернулась домой вчера днем – мы устроили себе в Имстаде длинные выходные для влюбленных. Там дешевле отдыхать с воскресенья по вторник. Спа-отель, отличное место…

– Полагаю, это могут подтвердить?

Она улыбнулась.

– Я дам вам номер моей девушки – позвоните и спросите. Ее зовут Урсула Вихман.

Йеппе встал.

– Спасибо за кофе. Возможно, мы с вами снова свяжемся. И берегите себя. Не хочу вас пугать, но, судя по всему…

Она нервно кивнула.

– Постараюсь в ближайшее время не оставаться одна.

Танья Крусе проводила Йеппе до входной двери, держа на руках куклу, и попрощалась. Йеппе гадал, ездила ли кукла на уик-энд в спа-отель или ей пришлось остаться дома – в полном одиночестве.

Фальк все еще разговаривал по телефону на улице. Увидев Йеппе, он положил трубку и открыл машину. Они сели: Фальк – за руль, а Йеппе – с неохотой – рядом.

– Ларсен и Сайдани связались с родителями Кенни Эдвардса – они рассказали, что он живет в Маниле, – пробормотал Фальк, возившийся с ремнем безопасности. – Работает в ночном клубе и уже почти год не был в Дании.

– Значит, его вычеркиваем. А Мария Бирк?

– Как сквозь землю провалилась. Семьи у нее нет, и, видимо, она не обращалась в государственные учреждения с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать. После «Бабочки» след обрывается. Сайдани предположила, что она околачивается в районе вокзала, но местные полицейские ее не знают. – Фальк завел двигатель. – Непростая дама, эта Танья.

Удивленный Йеппе даже улыбнулся. Фальк редко говорил вслух то, что думает.

– Да уж, выдающаяся.

– Не нравятся мне куклы.

Йеппе снова улыбнулся.

– Согласен, Фальк, я их тоже не люблю.

* * *

– Блин, что за хрень!

Симон Хартвиг выругался, продолжая рыться в карманах. Кроме велосипедного фонарика и старой резинки там ничего не оказалось. Он двинул кулаком по белой стене комнаты отдыха для персонала и начал все сначала. Снова ничего не найдя, он вспомнил, что положил таблетки в передний карман рюкзака. Расстегнул молнию, достал таблетку и проглотил ее без воды, не отходя от вешалки.

– Ты утром хлеб пёк?

Он обернулся и увидел в дверях Горма – тот приподнял брови.

– Ха-ха, да, ну надо же чем-то заняться во время ночного дежурства.

Горм закрыл за собой дверь и взял булочку из стоявшей на столе хлебной корзинки.

– Печь – дело трудоемкое, у тебя правда хватает времени? Мука спельтовая?

Горм намазал булочку маслом и откусил кусочек.

Симон покачал головой.

– Смесь двух сортов пшеницы. Смолота на своей мельнице, пёк я на закваске.

– Вкусные.

Симон смотрел на него, стоя у вешалки.

– Надеялся, вам понравится.

Горм сел и стал рассматривать его своим особым взглядом. Горм такой странный! Дружелюбный, профессионал, но его так просто не раскусишь. Обжегшийся ребенок, часто думал о нем Симон, когда Горм шел по отделению, надвинув на лоб велосипедный шлем, – взгляд у него пронзительный, тревожно мечущийся из стороны в сторону.

Но сейчас взгляд не метался – Горм пристально смотрел на него.

Симон отошел от вешалки, подошел к раковине и стал мыть посуду.

– Если тесто присохнет, его потом не отмоешь…

Он бросил взгляд на Горма через плечо – тот держал в руке булочку и смотрел на него. В комнате воцарилась тишина.

Старшая медсестра отделения открыла дверь и нарушила неловкую паузу.

– М-м-м, какой аромат. Вы сегодня утром Исака видели?

– Нет, наверно, он у себя в комнате.

Он выключил воду.

– К нему пришли! Девушка – говорит, она его знает. Ждет в приемной. – Медсестра нервно улыбнулась. – Даже жалко, если он такое пропустит. Может, ты проверишь. Вдруг не спит?

– Конечно! – Симон с облегчением поставил миску, где месил тесто, и вытер руки о штаны. – Пойду приведу его.

Когда он вошел в комнату, Исак лежал в постели и смотрел в потолок. Симон потормошил его.

– Эй, приятель. У тебя гостья.

Исак медленно перевернулся и посмотрел на него.

– Девушка. Говорит, вы знакомы.

– Девушка?

Исак оделся меньше чем за минуту. Выходя за дверь, он на автомате остановился и достал с полки книгу.

В комнате отдыха на розовом кресле-мешке ждала девушка. Невысокая и худенькая, в многослойном одеянии из шерсти и кожи, а из-под вязаной шапочки торчали взлохмаченные дреды. Штанины были коротковаты – снизу виднелись грязные лодыжки и пара потертых мокасин. Симону она показалась знакомой, но он не понял, кто это.

– Привет, Исак.

Исак молча уставился на нее.

– Вечно с книгой, таким я тебя и помню.

– Привет. Я Симон. – Он протянул ей руку. – Приятно познакомиться.

Она не пожала его ладонь – просто настороженно смотрела. Его поразили ее огромные серые глаза. Взгляд! Все такой же острый и опасный, такой же непредсказуемый.

Давно это было. Тогда у нее была короткая стрижка, а она сама была полнее. Имя стерлось, но он в ту же секунду понял, кто она такая.

Он помахал Исаку и ушел из комнаты отдыха, забрал одежду и торопливо вышел под дождь. Дышал глубоко, как будто последние десять минут на груди лежало что-то тяжелое. А она его тоже узнала?

Симон постарался как можно быстрее доехать на велосипеде домой – на улицу Ханса Эгеде в Нёрребро. Когда он запер за собой дверь квартиры на третьем этаже, был весь мокрый и от дождя, и от пота, в висках неприятно стучало. Звонил отец – опять оставил сообщение. Симон стер его, даже не послушав. Стащил с себя одежду и бросил в стирку, достал сухую футболку и задернул затемняющие шторы – тусклый дневной свет исчез. Лег на широкую односпальную кровать, накрылся одеялом и закрыл глаза.

Вот оно. Худшее время суток. То самое, когда должен прийти сон – такого никогда не случалось, он мог лежать часами: по крови гуляет метилфенидат, а он слушает свой пульс.

Скоро придется положить этому конец. Он больше не выдержит.

Глава 12

Из-за особенностей течения озера Сортедамс ее нашли только в половине десятого. Несильным восточным ветром ее отнесло к маленькому островку в середине – кто-то дал ему странное название Рыбий, – и она оказалась вне зоны видимости. Остров – маленькое разросшееся пятнышко посреди городской системы озер, где птицы могут укрыться и спокойно выводить птенцов. Она спряталась у камней, пока на нее не наткнулся проплывавший мимо смотритель, и Кен Томас, управлявший лодкой, даже спрятал голову между коленями, чтобы не потерять сознание, – ему и без того было несладко.

Когда полиция оцепила территорию и криминалисты приступили к работе, они отметили, труп уже начали поедать лысухи и крысы. Главным образом глаза и те участки тела, где на коже было сделано двенадцать симметричных надрезов.

Коллеги из «Опушки» не удивились, что ее нет. По средам она занималась верховой ездой – все решили, что она поехала к лошади. Сотрудники интерната утверждали, что вчера после ужина она отправилась домой. По крайней мере они ее больше не видели.

Йеппе и Фальк стояли на берегу озера, за ними – сотрудники городской больницы; они смотрели, как специалисты из Национального центра криминалистики вылавливают тело Риты Вилкинс. Обнаженная, раны на запястьях зияли, как жабры у дохлой рыбы.

За три дня – три убийства. Рано он радовался, когда решил, что сегодня ничего не будет.

– Фальк, надо родственникам сообщить. Попроси Ларсена съездить к Роберту Вилкинсу и поговорить с ним. А еще нужно взять под охрану остальных сотрудников «Бабочки». Петера Деманта и Танью Крусе будем охранять круглосуточно, пока не найдем преступника. Приступаем!

Дело превращалось в настоящую катастрофу, а он ни на шаг не подошел к разгадке. Комиссар говорила о подкреплении, что бы это слово ни значило. Пресса прижимала к стенке ее и бегала за ним. Надо бы связаться с Мосбеком и попросить о встрече.

Мосбек – один из постоянно сотрудничавших с полицией психологов, с точки зрения Йеппе – самый толковый. К сожалению, с ним же Йеппе консультировался и сам, когда полтора года назад от него ушла жена и жизнь покатилась под откос. С ним Йеппе испытывал неловкость – того рода, когда открываешь перед человеком душу, – но тут оставалось только сожалеть. Ему нужно понять, что движет преступником, и побеседовать с Мосбеком было бы неплохо.

Полицейские, дежурившие ночью у дома Бо Рамсгорда, подтвердили, что он не выходил из таунхауса в Эстербро с того момента, как вернулся с работы после обеда во вторник, и до того, как снова уехал утром. Машина всю ночь простояла перед темным домом. Возможно, он ускользнул через заднюю дверь и перелез через забор во дворе? Удрал на велосипеде? На грузовом велосипеде? Йеппе провел рукой по лицу. В кармане не умолкая звонил телефон. Ну и пусть звонит.

Мотив плюс возможность. У кого, кроме отца Перниллы, было и то, и другое?

Исак Брюггер находится под круглосуточным наблюдением в отделении больницы Биспебьерга. Вычеркиваем возможность. Сара дозвонилась до Кенни Эвальда сегодня рано утром – он действительно в Маниле. Вычеркиваем возможность. Мария Бирк по-прежнему как сквозь землю провалилась. Он попросил Фалька начать поиски.

Из-за тяжелых облаков на все словно легла темная тень, но над озером вспыхнул яркий свет – ему пришлось прищуриться.

Йеппе прошелся по берегу. Мама учила, что во время прогулки думается лучше. Пока шевелишься, не утонешь, пришла ему в голову лаконичная мысль, – он пинал гальку в воду и смотрел вверх, на облака – казалось, в любую минуту может пойти дождь.

Дул легкий ветерок, неестественно теплый для этого времени года.

Снова зазвонил телефон. На этот раз он снял трубку.

– Анетта? А сейчас ты чего хочешь?

– А правда, что в озере нашли третий труп? И кстати, привет.

– Скажи, тебе больше нечем заняться, кроме как переговоры по рации слушать? – Йеппе бросил в воду еще камешек. – Но да, нашли еще один труп, поэтому я чуточку занят, ты ведь понимаешь…

– Кто это? Снова кто-то из интерната?

– Анетта, я кладу трубку: три, два…

– Имя Мария Бирк тебе о чем-нибудь говорит?

Йеппе с растущим нетерпением смотрел на озеро.

– Она жила в интернате. А что?

– Вы ее нашли?

– Нет, она пропала. Возможно, живет у вокзала. Зачем она тебе?

– Это я всегда могу объяснить, когда ты не будешь занят. Привет подтяжкам!

Она положила трубку.

Покачав головой, Йеппе убрал телефон в карман и вернулся к месту, где обнаружили тело. Заметил на берегу группу полицейских, а Фалька нашел у машины: тот был занят – чесал ухо.

– Фальк, поехали! Где работает Бо Рамсгорд? Надо с ним поговорить.

– В аэропорту. Ты туда собираешься? В час пик?

– Надо его прижать насчет алиби. Поехали!

Йеппе сел в машину.

Фальк неторопливо пристегнул подтяжки и втиснулся за руль.

Йеппе вздохнул. Наличие в группе подтяжек не упрощает расследование трех жестоких убийств. Возможно, это и имела в виду комиссар, говоря о подкреплении.

– Поехали. Фальк! Будь добр, поддай газу!

Фальк вдавил педаль, но не переключил передачу. Он растерянно смотрел вправо, а машина скользила в противоположную сторону. Затем она остановилась.

– Упс. Дай мне две секунды.

Йеппе откинулся на спинку сиденья и закрыл газа. Возможно, к тому моменту, как он медленно досчитает до миллиона, они как раз доедут.

Фальк выругался на машину, завел ее и поехал – с закрытыми глазами сам Йеппе оценивал их темп как неторопливый. В кармане звонил телефон. Наверняка опять мама. Придется с ней серьезно поговорить и объяснить, что не надо мешать ему на работе – звонить, только если дело серьезное. Он не стал брать трубку.

Поездка стала казаться бесконечной, как контрольная по физике, и тут машина остановилась.

– Можем тут припарковаться. Он работает в зоне досмотра.

– В службе безопасности?

– Да. В зоне досмотра.

Они вышли из машины и пошли в третий терминал, где путешественники объезжали тележки с багажом и растерянно смотрели на табло. На посту охраны Йеппе нашел дежурного, и тот провел их мимо огромной очереди к шестому пункту досмотра, где Бо Рамсгорд – в форменной белой рубашке и темно-синем галстуке – объяснял людям, что и в какой контейнер класть и что туалетные принадлежности должны быть в отдельных пакетиках. На фоне аккуратной формы всклоченные волосы и борода казались неухоженными. Он не рад их видеть.

– Простите, что побеспокоили на работе, но нам нужно с вами поговорить. Это не ждет.

Он не ответил – только прервал свое занятие и отошел, чуть кивнув коллегам. Йеппе и Фальк пошли за ним в небольшое помещение для персонала – без окон, отделанное панелями под дерево, из-за чего оно напоминало сауну.

– В чем дело? До обеда у меня есть десятиминутный перерыв.

Он сел на квадратный стол, занимавший почти все помещение, – Йеппе и Фальку ничего не оставалось, кроме как тесниться у двери.

Какой чуткий человек, подумал Йеппе, сесть предложил.

– Где вы были сегодня ночью?

Он озадаченно улыбнулся.

– Дома с Наталией, младшей дочкой. А что?

– Ваша дочь может это подтвердить?

– Да. – Он провел по бороде большим и указательным пальцем. – А что случилось?

Йеппе не видел повода рассказывать ему о Рите. Возможно, он проглотит их наживку и сболтнет лишнего, если ему есть что скрывать.

– Это к делу не относится. Вы говорили, что ваша жена была дома вечером и ночью в воскресенье и понедельник?

Бо Рамсгорд ответил без колебаний.

– Нет, вы меня неправильно поняли. Лисбет уехала на курсы в понедельник. Но на этой неделе я каждую ночь был дома с дочкой. Ну и если уж на то пошло, на прошлой неделе тоже.

Йеппе помолчал. Пока он придерживается версии, что был дома, с этим особо ничего не поделаешь. Придется каким-то образом связаться с центром медитации в Швеции, где находится Лисбет Рамсгорд. Никто не снимал трубку стационарного телефона – придется им туда поехать, если возникнет необходимость. Возможно, она соучастница.

Йеппе скрестил руки на груди.

– Насколько я понимаю, у Перниллы был куратор – Ким Сейерсен, он три года назад умер. Что вы можете о нем сказать?

У Бо Рамсгорда затряслось веко.

– Ким был хорошим воспитателем. Пернилла его очень любила, привязалась к нему. Мы были благодарны за то, что он ее поддерживал и столько ей помогал. Первое время в «Бабочке» ей стало получше: она набирала вес и стала счастливее – давно такой не была.

– А потом?

– У нее начались панические атаки, и она стала худеть.

Йеппе слышал, что голос отца дрогнул, и задумался, не всем ли родителям хочется винить кого-то за то, что их ребенок покончил с собой. Все что угодно, лишь бы самому с той виной не жить.

Йеппе вежливо перебил Рамсгорда.

– Как умер Ким?

Отец посмотрел на Йеппе и Фалька так, будто они должны были это знать. Наверное, и правда должны.

– Несчастный случай. Он утонул.

У Йеппе защекотало затылок – будто по нему долгоножка пробежала.

– Пернилле, наверно, тяжело пришлось?

– Тяжело? Таким подросткам тяжело, если на обед подают не то, на что они рассчитывали. А смерть – это катастрофа.

– А может, смерть Кима подтолкнула Перниллу к самоубийству?

– Прекратите! – Бо Рамсгорд резко ударил кулаком по столу. – Проблема не в том, что Ким умер. По крайней мере не только в этом, хотя, конечно, его смерть стала тяжелым ударом.

– Тогда в чем?

Йеппе видел, что отец Перниллы вот-вот взбесится.

– То, что тогда мы не смогли ничего доказать, не значит, что Рита и весь остальной персонал не несут в какой-то степени ответственность за смерть Перниллы. Они плохо выполняли свою работу. А может, делали и кое-что похуже. Просто мы слишком поздно об этом узнали…

Он умолк и спрятал лицо в ладонях. Так и говорил.

– Во время вскрытия судмедэксперты обнаружили свежие порезы на запястьях Перниллы. Она и раньше себя резала, но потом прекратила. Она была с нами дома за неделю до самоубийства – тогда на руках не было никаких отметин. Наверно, она снова стала себя резать, когда после каникул вернулась в «Бабочку».

– И что это значит?

Отец удрученно покачал головой, будто объяснение отнимало у него все силы, а он считал, что они будут потрачены напрасно.

– Это ведь доказывает, что ей стало намного хуже после возвращения в интернат. Персонал не сообщил нам, что она снова себя режет. Либо не заметили, либо не сочли нужным рассказывать – в любом случае это ужасно. Моя дочь продержалась всего неделю. А потом свела счеты с жизнью.

В маленьком помещении было тепло и душно. Запах перегара и уныние отца – становилось трудно дышать. Йеппе и Фальк переглянулись.

– Если жена с вами свяжется, попросите ее немедленно позвонить нам. Возвращайтесь к работе. Спасибо, что уделили нам время.

Отец выставил указательный палец.

– Спросите Петера Деманта, что там творилось! Он так и не захотел поговорить с нами о смерти Перниллы. Почему он отказал? Попросите медкарту моей дочери, я разрешаю.

– Ладно…

Йеппе помолчал, сомневаясь в том, как следует трактовать его слова. Совет – или несчастный родитель хочет отомстить?

* * *

– Не будет пары крон на еду?

Задававший вопрос мужчина, что удивительно, хорошо одет, ему максимум тридцать лет, но, судя по потемневшим зубам и запаху разложения, он явно не из тех, кому повезло в жизни.

– В Дании, как тебе известно, попрошайничество запрещено. Да и что ты купишь на две кроны? Теперь за эти деньги даже горчица к хот-догу не продается.

Анетта Вернер отмахнулась от мужчины и попыталась составить представление о бурной жизни Центрального вокзала. Она уже долго не бывала в местах, где так много людей, отвыкла от шума и постоянного невольного физического контакта.

– Эй, подожди! Вернись! У меня вопрос.

Обернувшись, мужчина нахмурился.

– Ты из полиции? Я и не сообразил.

– Марию Бирк знаешь? Девушка, сюда иногда приходит.

Он двинулся прочь.

– Эй, подожди, возьми!

Она нашла в кармане смятую купюру в двести крон и протянула ему. Мужчина так быстро выхватил ее, что Анетта и не заметила, как она исчезла.

– Я ее не знаю. Но если она и правда здесь бывает, загляни в арки.

– Какие марки?

– Арки! Вдоль путей у станции Вестерпорт, перед кинотеатром «Паладс». Загляни в арки! Там все что угодно найдешь. Иди вдоль первого пути в сторону станции Вестерпорт.

Мужчина развернулся и привычно шагнул в толпу путешественников. Через десять секунд он скрылся.

Анетта пошла к железнодорожным путям. В киоске она купила себе французский хот-дог с острым кетчупом и пошла на перрон. Приятное ощущение – как в старые добрые времена. Сегодня она должна была идти с ребенком в бассейн, но Свенн отпустил, чтобы она могла поспать днем. Вместо этого она пришла сюда – и на секунду вновь почувствовала себя собой. Что как минимум так же приятно, как и поспать.

На перроне она осмотрелась – проверяла, нет ли охраны – и торопливо двинулась под здание вокзала. Ей пришлось пересечь пути и проигнорировать недвусмысленный знак «Доступ запрещен». Платформа сузилась до узкой тропинки, идущей вдоль путей, вокруг нее сомкнулась темнота. Время от времени в стене попадалась запертая дверь, размалеванная неинтересным граффити и освещенная мощной лампой. Когда она дошла до открытого участка возле вокзальной площади, над головой появилось небо, но снова скрылось, когда Анетта пошла под Монументом свободы и отелем.

Она специально шла быстро – насколько это позволял узкий проход. Никто ее не увидел и не окликнул, несмотря на то что присутствие нарушало все мыслимые правила.

У станции Вестерпорт пути тоже шли под открытым небом. Анетта шла вдоль них до самой Хаммериксгаде и оказалась возле упомянутых арок в фундаменте, напоминающих итальянские виадуки.

Арок было много, около двадцати. Под каждой висел экран – для рекламы, которую недавно убрали. Анетта заглянула в первую арку и увидела помещение около метра глубиной – абсолютно пустое. Ни следа чьего-то присутствия. Она пошла дальше и заглянула в следующую – с тем же результатом. К платформе подошла электричка. Анетта пнула экран, надеясь, что похожа на человека, у которого есть основания здесь находиться. Электричка пошла дальше, а она заглянула в следующую арку, затем в следующую. Там не было ничего, кроме сухих листьев и пустых железных банок.

Ей повезло лишь с последней аркой, перед мостом у Кампманнсгаде. В стене открылось два отверстия в форме полумесяца с решетками, оба примерно в полметра шириной, но разные по высоте: первое – полтора метра, второе – всего полметра.

Анетта взялась за решетку бо́льшего отверстия, но она не сдвинулась с места, а вот маленькая, напротив, поддалась. Она достала телефон и посветила. В фундамент на три-четыре метра уходил желоб – затем он резко оканчивался.

Анетта выругалась про себя. Ей ничего не оставалось, кроме как заползти внутрь и проверить, есть ли что-то дальше.

Она легла на живот и двинулась вперед, держа телефон в руке. От пыли у нее зачесался нос, а грудь оказалась не готова к тому, что ее вдавят в твердый бетон. В конце желоба оказалось небольшое помещение, где она смогла выпрямиться в полный рост. Здесь она обнаружила признаки присутствия людей: пакеты с одеждой, матрас, в углу – мусор, оставшийся после еды. Анетта посветила телефоном и обнаружила, что вдоль железнодорожного полотна идет проход. Что это, блин, за лабиринт?

Она запомнила, откуда пришла, и, скрючившись, шагнула в темноту. Воняло мочой, сладковато пахло гнилью, от звука ее шагов по темным углам разбегались пищащие крысы.

Через пять метров она оказалась на перепутье: коридор пересекался с еще одним и с желобом, который вел вниз. И куда ей идти?

Она навострила ушли, но услышала лишь крыс и визг рельсов. Будь здесь Йеппе, он бы прислушался к себе – нацепил на лоб кристалл и доверился интуиции. Анетта задумалась – прав ли он в том, что, родив ребенка, она стала более чувствительной. Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

– Ты, блин, что тут делаешь?

Анетта подпрыгнула. Голос недружелюбный, а его обладатель прятался в тени.

– А кто спрашивает?

Она сжала кулаки.

Стало тихо. Потом слева, из коридора, донесся шум шагов – медленных, шаркающих.

Вышел мужчина.

Увидев его, Анетта с трудом сдержалась, чтобы не заорать. Напугать ее было не так-то просто, но все же вид у него был ошеломляющий. Лысый и мускулистый, он шел пригнувшись, как и она сама, и его мощные плечи закрывали весь проход. А еще он был синий.

Лицо и макушка, шея и ладони; вся видимая поверхность кожи плотно покрыта цветными татуировками, превратившими его в великана из фантастического романа. Лоб, щеки и нос проколоты в нескольких местах.

– У тебя десять секунд на то, чтобы рассказать мне, что ты тут делаешь!

– Скажи, а я на газоне перед твоим домом стою или что? – Анетта знала, что его пугающая внешность не должна сбивать ее с толку. – Я просто не знала – железная дорога тебе принадлежит?

– Ищешь, где ширнуться? – он заговорил спокойнее.

– Я ищу пропавшую девушку. Ходят слухи, что она здесь живет.

Несомненно, синий великан обдумывал происходящее. Затем обернулся и пошел от нее – верхняя часть тела оказалась почти параллельна низкому потолку.

– Пошли!

На секунду Анетта в нерешительности застыла в коридоре. Затем двинулась следом. Великан шел долго, повернул направо и спустился на этаж ниже – в помещение примерно четыре на три метра. Здесь потолок был высокий – оба смогли выпрямиться. Вдоль одной стены лежал матрас со спальным мешком, рядом – полки, набитые книгами и одеждой. На шатком письменном столе светились три монитора – у каждого имелись клавиатура, жесткий диск и мигающий системный блок. Если не обращать внимания на отсутствие окон, там было почти уютно. Как в логове сквоттеров[16].

Великан обернулся к ней и закрыл руками ширинку, как солдат. На темно-синем лице блестели глаза.

– Ты легавая?

Анетта не смогла удержаться от улыбки.

– Давно я этого слова не слышала. Но да, я действительно из полиции.

– Вам здесь не рады, надо бы тебе об этом знать. Здесь мы все дела сами улаживаем.

Анетта скрестила руки. Она смутно помнила историю о том, как на путях у станции Вестерпорт нашли труп – поговаривали, что он из Колонии. Видимо, это здесь.

– Я тут по личному делу, не как сотрудник полиции. – Это не совсем ложь. Анетта бросила взгляд на многочисленные мониторы. – Скажи, что это вообще за место?

– Ты про Колонию? Тайный город в городе. Копенгаген столько раз горел и восстанавливался на руинах, что под ним появились тоннели и помещения. Это место для нас – тех, кто не выносит света.

Он улыбнулся.

Анетта пожала плечами, давая понять, что ее не интересует, какими противозаконными вещами он занимается – хакерством или продажей наркотиков.

– Как я уже говорила, я ищу девушку, ее зовут Мария Бирк. Ей девятнадцать лет, и она жила в интернате для подростков «Бабочка» в Гуннсёмагле.

Понять хоть что-то по его выражению лица было невозможно. Сложно было даже говорить о том, что у великана есть выражение лица. По крайней мере в темноте его не разглядишь.

– Девятнадцать лет. Так она уже взрослая. Она что-то натворила?

Анетта колебалась.

– Я о таком не слышала. Я ищу ее потому, что погиб кое-кто из ее знакомых, а Мария, возможно, знает, почему это произошло. Возможно, нет.

Великану что-то известно. Она видела это по тому, как он стоит. Черт возьми, она это почувствовала! Он знает Марию. Возможно, она ему нравится.

– С понедельника в Копенгагене произошло три убийства, и преступника не нашли. Мария знала погибших. Возможно, преступника тоже знает. Я хотела бы найти ее первой.

Он отвернулся, подошел к полке и порылся в книгах. Затем вернулся к ней с папкой.

– Она здесь больше не живет. Если мы говорим об одном и том же человеке.

– Но она здесь жила?

Анетта не могла скрыть нетерпение.

– Опять же, если мы говорим об одном и том же человеке. Прошлой зимой она жила в комнате чуть дальше по коридору. А весной ушла – стала жить на улице.

– Но ты ее знаешь! С ней все нормально? Она выздоровела?

Великан поднял бровь – даже пирсинг звякнул.

– Ты меня спрашиваешь, выздоровела ли она? На меня посмотри!

Анетта даже рассмеялась.

Он посмеялся с ней – явно оттаял.

– Здесь живут только те, кого потрепала жизнь. Марии пришлось непросто, но она хорошая девушка.

– Ты знаешь, где она сейчас?

Он стал перекидывать папку огромными ладонями. Затем, видимо, решил ей довериться.

– Она живет у графа. Во Френеденс-хавне, рядом со Свободным городом Христианией.

– Твою мать! – вырвалось у Анетты.

– Всегда пожалуйста! – сказал великан.

Она увидела, как в темноте сверкнули его зубы, и решила, что он улыбается.

– Да, извини, вообще-то я и не ожидала, что найду ее…

– А ты ее еще не нашла. Но если найдешь и это та самая Мария, которую я знаю, отдай ей это. Общий проект, мы над ним вместе работали. Если не найдешь, то просто выброси.

Анетта забрала у великана папку.

– Сама дорогу назад найдешь? Мне не охота подниматься на платформу днем.

– Найду. Спасибо.

Она пробралась по коридору, по которому пришла, и с трудом выбралась на уровень улицы – осталось проползти последние метры к свету. К клаустрофобии у нее предрасположенности нет, но когда она вновь стояла под аркой и вдыхала свежий воздух, глядя на темные облака на небе, чувствовала огромное облегчение. Что побуждает людей жить под землей?

Что побудило девушку спуститься к монстрам тьмы?

Анетта могла придумать лишь одну уважительную причину: Мария Бирк спасалась бегством. Почему она пряталась?

Анетта заглянула в папку, которую ей дал великан. Совершенно обыкновенная, потертая, с резинкой. Она приподняла обложку и увидела толстую пачку бумаг, вроде бы какие-то медицинские термины… текущее расширение подгрупп аффективных расстройств… диагностические категории в психиатрии…

Она закрыла папку и оглядела себя. Если не успеет домой раньше Свенна и ребенка, будет трудно объяснить, каким образом ее одежда окрасилась в темно-серый от пыли и грязи, раз она спокойно спала на диване. Внутри жгло от вранья.

Фреденс-хавн. Как бы ей туда попасть?

Глава 13

Йеппе успел два раза обойти забитый посетителями ресторан на Стуре-Страндсгаде, прежде чем нашел Петера Деманта на улице – во дворике под навесом. Он сидел один за столиком на двоих и читал, держа книгу над тарелкой с остатками стейка. В открытом очаге горел огонь – видимо, ради одинокого психиатра и его книги. Йеппе пришли на ум художники прошлого столетия, жившие в Париже.

В крепком темноволосом и кудрявом мужчине, который сидел один, была некая меланхолия – романтика и в то же время грусть.

Фальк остался в управлении – организовать наблюдение за сотрудниками интерната и просить шведскую полицию найти Лисбет Рамсгорд. По правде говоря, у Йеппе не было сил тащить его с собой, хотя ему не следовало бы допрашивать подозреваемого одному. Но про это не обязательно кому-то знать.

Когда Йеппе подошел к столику, психиатр медленно поднял глаза от книги, держа палец на странице в том месте, где он остановился.

– Да?

Не то чтобы недружелюбно, но и не особо доброжелательно.

– Йеппе Кернер. Из Копенгагенской полиции. В вашей приемной мне сказали, что вас можно найти здесь.

– Я обедаю.

Его лицо по-прежнему ничего не выражало.

– Приятного аппетита. – Йеппе сел. – Мне нужно задать вам несколько вопросов: убиты ваши бывшие коллеги – вы вместе работали в интернате «Бабочка». Так как есть вероятность, что вам могут быть предъявлены обвинения и ваши слова могут быть использованы против вас в суде, вы имеете право не отвечать. Естественно, мне бы хотелось, что вы нам посодействовали.

Демант загнул уголок страницы и отложил книгу. Затем отставил тарелку, положил руки на стол и кивнул.

– Где вы были последние три ночи?

– Дома. В своей постели. Вчера в 22:00 у меня была сессия по видеосвязи с клиентом, который живет во Франции.

– Как зовут клиента?

Психиатр усмехнулся.

– Вы прекрасно знаете, что я не могу ответить на этот вопрос. Я врач и обязан хранить врачебную тайну.

Может так случиться, что эти обязательства с него довольно быстро снимут, подумал Йеппе, но не стал развивать тему.

– Насколько близкие отношения связывали вас с убитыми?

– Их не было. Я не общался с теми, кто работал в интернате Риты, с тех пор, как он закрылся. А тогда я более-менее знал только саму Риту. Я был консультантом, а не постоянным сотрудником – приходил и уходил.

Говорил он спокойно – даже бровью не повел.

– Вы не поддерживали отношения ни с одним коллегой из «Бабочки»?

Он пожал плечами.

– С чего бы? Я человек занятой. «Бабочка» – лишь одно из учреждений, с которыми я сотрудничал, а когда два года назад интернат закрылся, мои услуги стали не нужны.

– Ну а когда вы работали – какими были ваши отношения с коллегами?

Психиатр снова улыбнулся. Похоже, он из тех, кому приходится прилагать усилия, чтобы не говорить с собеседником снисходительно.

– Помимо того, что у меня есть частная практика, я работаю с Биспебьергом и Глострупом, а кроме этого, консультирую клиники и журналы – и это помимо деятельности на международном уровне. Вы представляете себе, со сколькими людьми я общаюсь по работе – в той или иной связи? Боюсь показаться высокомерным, но я едва помню сотрудников «Бабочки».

– Могу я спросить, почему такой занятой человек, как вы, решил поработать в маленьком частном интернате за городом? Вроде бы не самый очевидный выбор.

Он приподнял брови.

– По-вашему, не очень престижно? А может, я предан своему делу, хочу изменить к лучшему жизнь психически больных подростков…

Йеппе не мог понять, есть ли в его тоне тень сарказма.

– А Рита Вилкинс? Она вас наняла.

Демант налил себе воды из зеленой бутылки и вопросительно посмотрел на Йеппе – тот отказался, махнув рукой.

– Рита, к счастью, одна из многочисленных неравнодушных жителей этой страны; одна из тех, кто стремится предложить подросткам, которые страдают психическими заболеваниями, условия лучше тех, что предоставляет государство. Возможность выздороветь.

Йеппе помолчал.

– Сегодня ночью Риту Вилкинс убили. Мы нашли ее утром.

Демант склонил голову.

– Печальная новость.

– У вас нет предположений, у кого могли быть основания ее убить?

Ответил он не сразу – покусывал корень ногтя большого пальца, что совершенно не вязалось с тем, насколько профессионально он держался.

– Нет.

Йеппе рассматривал круглое лицо психиатра.

– Полагаю, вы в курсе, что Пернилла Рамсгорд покончила с собой?

– Разумеется. Одна из моих пациенток в «Бабочке». Трагическая история.

– Вам известно, почему она совершила самоубийство?

– Я не могу об этом говорить. Смерть пациента не отменяет необходимость хранить врачебную тайну.

Йеппе решил, что нет смысла скрывать, что ему известно.

– По словам ее отца, в интернате за ней плохо ухаживали, что и привело к ее гибели.

Психиатр грустно улыбнулся.

– Эту песенку он последние два года поет. Мне ужасно жаль семью, но, честно говоря, утомительно, когда на тебя постоянно нападают.

– Значит, Бо Рамсгорд не прав насчет «Бабочки»?

– Нет! – Он удрученно покачал головой. – Абсолютно не прав. Рабочая атмосфера в интернате была ровная и профессиональная, а для подростков, с моей точки зрения, были созданы все условия, чтобы им было комфортно и они могли выздороветь. Отцу Перниллы надо на кого-то переложить вину за ее смерть. Может, ему стоит в себя заглянуть? Но иногда это влечет за собой неприятные открытия…

– Кофе?

К их столику подошла официантка. Петер Демант тепло ей улыбнулся.

– Как мило, Фредерикка. Два эспрессо, пожалуйста. Ну и молока к ним, ты знаешь.

– Конечно, Петер.

Юная официантка унесла его тарелку. Психиатр смотрел ей вслед. Когда она скрылась, он задумчиво произнес:

– К сожалению, люди часто видят…

Йеппе поднял руку.

– Подождите минутку – Бо Рамсгорду стоило заглянуть в себя, что вы имели в виду?

– Пернилла росла без присмотра. У родителей, которые перенесли все свои нереализованные амбиции на детей. Толкали их вперед, к достижениям, но самих детей не замечали. Особенно отец. Спортивная гимнастика, частная школа и так далее.

– Причины болезни Перниллы надо искать в семье?

Демант чуть заметно улыбнулся.

– Давайте просто скажем, что это был дополнительный, возможно, провоцирующий фактор. Вот что интересно: она провела каникулы дома, а потом решила свести счеты с жизнью. Но не бывает, что причина всего одна – разум не настолько просто устроен.

Он глотнул воды и покачал головой.

Огонь пригревал Йеппе щеку. Он достал и открыл блокнот.

– Три года назад умер один из воспитателей «Бабочки», Ким Сейерсен.

Демант кивнул.

– Он утонул в озере возле интерната. Была вечеринка…

– Вечеринка?

– Насколько я понял. Но меня там не было, и я, к сожалению, ничего не знаю об этом несчастном случае. Был едва знаком с тем человеком.

Йеппе бросил взгляд на блокнот.

– Ким был куратором Перниллы, и она, видимо, очень к нему привязалась. Вам что-нибудь известно об их отношениях? Когда он умер, она сильно горевала?

По лицу психиатра пробежала тень.

– Я уже сказал больше, чем следовало. Как я уже говорил, я не могу нарушать врачебную тайну.

– Позвольте напомнить, о чем речь. Убиты трое ваших коллег, а преступник на свободе.

Демант опустил глаза. Тяжело вздохнул.

– Я могу рассказать о том, как психически больные подростки взаимодействуют с миром.

Йеппе щелкнул ручкой.

– Давайте начнем с этого и посмотрим, далеко ли зайдем.

– Прежде всего, надо понять, что многим психически больным подросткам очень тяжело отличить реальность от фантазий. Неотъемлемая часть диагноза «шизофрения».

– По словам отца Перниллы Рамсгорд, у нее было расстройство пищевого поведения, – перебил Йеппе. – У нее ведь не было шизофрении…

Демант поднял руку.

– В целом у подростков с психическими заболеваниями довольно нечеткие представления о реальности. Если кто-то из взрослых – например, сиделка – проявляет к подростку особый интерес, он легко может решить, что это намек на более тесную связь. Например, на романтические отношения.

Официантка поставила на столик две маленькие кофейные чашки и кувшинчик теплого молока. Демант налил молока в свою чашку и взял ее в руки.

– А если взрослый человек отвергает подростка – пусть даже ведет себя профессионально и заботливо, – тот может решить, что его обманули и предали.

– Вы намекаете на то, что Пернилла влюбилась в Кима Сейерсена и он ее отверг?

Йеппе повторил манипуляции с молоком и скептически посмотрел на темно-коричневую жижу в чашке. Казалось, она способна разъесть зубную эмаль.

Демант сделал вид, будто Йеппе ничего не говорил.

– Когда психически нездоровый подросток чувствует, что его предали, у него может возникнуть желание отомстить. Что может проявляться через внешнюю агрессию или самоповреждающее поведение.

– Значит, вы говорите, что Пернилла Рамсгорд совершила самоубийство, потому что влюбилась в куратора и горевала о его смерти?

– Я такого не говорил.

Психиатр опустошил чашку и тщательно вытер рот полотняной салфеткой.

– Но вы же сказали, что привязанность психически больных подростков к тем, кто за ними ухаживает, может обернуться разочарованием и гневом, разве нет? – Йеппе осторожно попробовал крепкий кофе.

– Я говорю лишь в общих чертах.

Йеппе отставил чашку.

– Если учесть, что убиты три человека, которые ухаживали за подростками, теория интересная.

– Это не теория, а домыслы. Можете сами связывать мои слова с делом об убийствах.

Он все-таки это сказал.

Йеппе улыбнулся психиатру.

– Если мы представим, что теория верна, то кто из подростков мог так поступить? Пернилла умерла, Кенни живет в Маниле, но Исак и Мария – в Копенгагене… Может ли у кого-то из них двоих быть желание отомстить, подобное тому, о чем вы рассказали?

Демант сделал вид, будто отмахивается.

– Я не обсуждаю своих пациентов. Никогда!

Побарабанив по столу, он наклонился вперед, словно хотел поделиться с Йеппе секретом.

– Не забывайте: эмоции не существуют отдельно. Месть неразрывно связана с угрызениями совести, вина идет об руку с обидой от того, что вас вынудили совершить поступок, за который вы себя вините. Обоюдоострый меч, чей владелец чувствует себя и жертвой, и палачом.

Он кивнул пару раз, будто подтверждая сказанное.

– Ладно, спасибо.

Йеппе решил, что не вытянет из психиатра ничего конкретного, и встал.

– Пока вам разумнее не встречаться ни с кем, кто хоть как-то связан с «Бабочкой». Или с психически неуравновешенными людьми.

Он улыбнулся.

– Вы же не забыли, что я психиатр? Психически неуравновешенных людей мне избегать довольно тяжело.

– Вы знаете, о чем я. А еще в ближайшее время вас будут охранять. Двое полицейских. Они будут держаться в стороне, но мы не можем рисковать…

Демант прервал его кивком.

Йеппе договорил:

– Мне нужно подтверждение вашего алиби на вчерашний вечер – что вы беседовали по видеосвязи с пациентом из Франции. Я понимаю, что вам неприятно просить о таком пациента, но тут, к сожалению, ничего не поделаешь. А еще Бо Рамсгорд разрешил полиции посмотреть медкарту его дочери – за тот период, пока она жила в интернате.

Демант пару раз моргнул.

– Я не знаю, где ее медкарта. Времени много прошло.

– Два года – разве у вас нет ее в электронном виде? Принесите завтра утром в полицейское управление. Давайте в районе восьми? Найти успеете?

Он нехотя кивнул, и, прощаясь, Йеппе протянул ему руку. Ладонь у психиатра небольшая, но сильная.

– Да, и последний вопрос. В «Бабочке» работали повар и две медсестры – их имен Рита Вилкинс не помнит. А вы?

– Нет. К сожалению.

Петер Демант ответил сразу, без колебаний. И тем не менее Йеппе не сомневался, что тот соврал.

* * *

В барабанные перепонки лилась органная музыка. Мария Бирк подняла глаза к сводчатому потолку Хольменской церкви и старалась следить, как играет органист. Она улеглась, и под ней затряслась деревянная скамейка. В дождь хорошо прятаться в церквях. Обычно там тихо и пусто, но иногда репетирует хор – почти концерт для одного слушателя.

Обрушившаяся на нее музыка приятно щекотала нервы. Иногда она так сильно злится. Хотя знает, что злиться бесполезно, что хуже делается ей самой. Со временем она научилась себя уговаривать. Но получалось не всегда.

Вспомнить только все те случаи, когда она стояла перед запертой дверью кабинета и покорно дожидалась врача, который слишком занят бумагами, чтобы поговорить. Вспомнить только повернутые к ней спины, торопливые взгляды и перегруженные отделения больниц, где не хватает сотрудников, – там нечего предложить, кроме вымученного сочувствия. И лекарств.

Извините.

Вы же все понимаете.

Мы увеличим вам дозу.

Она сжала руки в кулаки и прижала их к глазам.

Ким был другим, он не жалел времени на долгие разговоры и помогал ей понять саму себя. То, что после «Бабочки» она освободилась от надзора психиатров и могла жить одна, – целиком и полностью его заслуга. Она до сих пор злилась, вспоминая о еженедельном обходе в отделении со свободным режимом – врачи пытались за пятнадцать минут выстроить разумные планы на будущее. У психиатрических больниц нет ресурсов на лечение – они представляют собой парковки, где пациенты живут рядом со множеством других пациентов, которые тоже не получают необходимую помощь. Знаний и отзывчивости в избытке – а вот времени и рук не хватает.

Она уже потеряла счет, сколько раз с группой пациентов узнавала, что во всем Копенгагене осталась лишь одна больничная койка и что им самим предстоит решить, кому она нужна больше.

Мария не сама захотела жить на улице – ее вынудили. Для ее болезни в обществе не нашлось места – теперь, когда она стала взрослой. Напротив, она стала замечать недоверие, даже агрессию окружающих – тех, кто прежде хвастался заботой о людях, страдающих психическими заболеваниями. Эта ложь предназначена для здоровых людей, чтобы не разрушать им представления о собственной правильности и внимательности. Для неполноценных сочувствия не нашлось; для дурачков, которые молотят головами об стену. Они опасны.

«Когда я стала опасной?» – думала она. Закрытая, тихая, ранимая Мария. Со временем тревожный ребенок избавился от страха и вобрал в себя гнев. Она уже не боялась темноты, одиночества, теней. Теперь она сама стала темнотой и тенями, безо всяких сомнений давала сдачи, когда ее обижали. Когда это произошло? Когда ее тело стянули ремнями и она кричала среди голых стен? Под воздействием непонятной химии? Когда Ким умер?

Если нужно раз за разом выносить невыносимое, приходится делать боль своим союзником.

Приведи меня, бедного грешника, к праведности Твоей…

Где-то над головой звенело чистое сопрано. Она села, собрала вещи и двинулась к выходу.

Еще много чего предстоит сделать.

Глава 14

The party’s over, it’s over, the party’s over, it’s fucking over now…[17]

В усталом мозгу Йеппе крутилась нигилистская рок-мантра Prophets of Rages, сам он шагал по Готерсгаде в сторону моста Королевы Луизы. Раньше ему часто хотелось принять таблетку, чтобы заглушить внутренний саундтрек. Таблетки не существует – это он мог заявить с полной уверенностью, испробовав на себе большинство, но пока медицинские исследования финансируются, остается надежда. Пока ему ничего не оставалось, кроме как устранить напряжение, которое и включало в голове музыку. Раскрой дело, амиго, поспишь ночью – и внутренний музыкальный автомат включаться не будет!

Он перешел по пешеходному переходу Фаримагсгаде и достал телефон. Нюбо написал по электронной почте – подтвердил, что все три жертвы умерли одинаково и примерно в один и тот же промежуток времени трех последних ночей, то есть где-то между полуночью и тремя часами.

А еще звонила комиссар. Ей придется подождать. Йеппе не нужно напоминать, как важно найти преступника, который режет жертв и оставляет их в городских водоемах.

Сквозь игравшую в голове мелодию пробился шум машин – в том месте, где на Готерсгаде открывался маленький кусочек Парижа, Копенгагенские озёра. На берегу озера, рядом с мостом, ждал психолог полиции.

Мосбек принадлежал к тому типу людей, которые похожи на оживший детский рисунок. Лысую макушку подчеркивал редкий венок волос, а в густой бороде играла не сходящая с губ улыбка. Вид у Мосбека располагающий. Особенно теперь: на поводке он держал щенка – старался его угомонить, чтобы тот перестал носиться.

– Такой вот щенок – лучшее в мире лекарство от плохого настроения, Йеппе. Нет, Маслоу[18], рядом!

Мосбек попытался обнять Йеппе, но ему, к счастью, помешал щенок, описывающий вокруг них круги.

Ухмыляющийся Мосбек выпутался из поводка.

– Надеюсь, ты не против, что я собаку привел? Это ведь щенок, я его и на работу беру, пока он не научится оставаться один. Сегодня мне только с тобой встретиться осталось, а с ним как раз надо погулять в четыре часа.

Йеппе скептически посмотрел на собаку. Уже неважно, что он думает о присутствии крохи, которая скачет по их ногам.

– Пройдемся?

– Австралийская овчарка. Охраняет стада. Можешь погладить.

Йеппе предостерегающе поднял руки и пошел по берегу озера под осыпающимися кронами каштанов. За ним брели Мосбек с собакой. Как и всегда, берега озера кишели бегунами в вызывающе обтягивающей одежде, и Мосбеку приходилось лавировать, чтобы никто не запутался в поводке.

– Да, Йеппе, ну и дело.

Йеппе притормозил и кивнул Мосбеку.

– Три убийства за три дня. По-прежнему никаких свидетелей или весомых доказательств. Мне нужна твоя помощь – хочу понять, почему кто-то решил убивать таким вот образом.

Мосбек потянул поводок.

– Полагаю, начать надо с того, что между всеми жертвами есть связь – интернат?

– Именно. Ты в курсе про девушку, которая совершила самоубийство?

– Пернилла Рамсгорд, да.

– У ее отца, да и матери тоже, есть явный мотив – желание отомстить, но, похоже, на сегодняшнюю ночь, когда убили Риту Вилкинс, у них есть алиби. Отец же говорит, что персоналу интерната не удалось помочь пациентам. Тот психиатр, который…

– Петер Демант.

– Ты его знаешь?

– Пошли, Маслоу, пошли! – Мосбек покрутился, чтобы распутать поводок. – Я с ним несколько раз встречался. Непростой парень.

– Согласен. Но независимо от того, помог он пациентам «Бабочки» или нет, у него ведь нет повода убивать коллег? – Йеппе остановился и подождал Мосбека с собакой. – Ну и сами пациенты. Один из них, Исак, находится в психиатрическом отделении под круглосуточным наблюдением, еще одна, Мария, пропала – ее ищут. К тому же есть две медсестры и повар, которых мы найти не можем, плюс воспитатель, он погиб…

– Погоди, Йеппе. – Мосбек пригладил свободной рукой бороду. – Иногда мы слепо смотрим на все, что нам не известно. Давай начнем сначала – переключимся на то, что точно знаем… Убийца выбрал необычный метод. Смерть от потери крови – типичный для самоубийц метод, так обычно не убивают.

– Кстати, именно так юная девушка и покончила с собой – перерезала запястья, – вставили Йеппе.

– Хорошо, возможно, тут кроется связь. Комментарий от преступника. Насколько я понимаю, орудие убийства тоже необычное. Скарификаторами людей лечили, а не убивали. Рядом, Маслоу! У-у-умница.

Мосбек дал щенку лакомство и глупо улыбнулся.

– Где нашли тела?

– Городские фонтаны, озеро. Очевидно, трупы мы должны найти в воде.

– И о чем тебе это говорит, Йеппе?

– Ты о чем?

Мосбек раскрыл ладонь, будто показывая спрятанную там подсказку.

– Перниллу Рамсгорд нашли в ванне…

Йеппе тут же вспомнил, почему всегда звонил Мосбеку, когда дело не двигается с мертвой точки.

– В любом случае мне кажется, нужно рассматривать версию, что места, где вы нашли тела, – комментарии к самоубийству. Когда преступник оставляет тело в городе, он сильно рискует – его же могут увидеть. Третью жертву где-то здесь нашли, верно? – Мосбек остановился и кивнул в сторону здания на противоположной стороне Сёгаде. – Знаешь, что в том здании?

Йеппе бросил взгляд на большой фасад из желтого кирпича, который прорезали горизонтальные полосы красного. Над крышей возвышался зеленый медный купол.

– Какое-то отделение университета?

– Сегодня – да. Но до нулевых годов там была муниципальная больница. А вон то здание, – Мосбек показал на фасад, смотревший на озеро, – когда-то было известно как шестое отделение для лечения душевных и нервных расстройств. Другими словами, психиатрическое отделение.

Йеппе обернулся и оглядел Рыбий остров. Облака спустились на крыши домов и дальше, к воде, окрашивали все вокруг в темно-серый цвет и тянули в глубину. От острова больницу отделяли лишь несколько сотен метров.

– Значит, места, где нашли жертв, связаны с психиатрией. Иди сюда, Маслоу, сидеть!

Мосбек увел неугомонного щенка от навязчивого боксера.

– Это дело рук больного человека?

Мосбек вздохнул.

– Что такое больной человек, Йеппе? Ты сам-то здоров?

– Вполне здоров, чтобы людей не убивать, да.

– There is no health; physicians say that we, at best, enjoy but a neutrality.[19] – Мосбек вопросительно посмотрел на Йеппе. – Знаешь Джона Донна? Английский поэт эпохи барокко.

– У меня такого в списке прочитанного нет.

– Зря. «Анатомия мира» – это классика. Среди прочего Донн говорит следующее: «We are born ruinous…» «Больными мы рождаемся…»

Мосбек подыскивал слова.

– Смысл вот в чем: кто болен, а кто здоров? Можно приводить аргументы в пользу того, что любое отклонение от общественных норм – это болезнь. Но можно доказывать и обратное.

– Ты знаешь, о чем я…

– Да, я не придираюсь к словам. Просто в этой истории много мутной воды.

Йеппе скептически на него посмотрел.

– Да, извини, кажется, от темы воды никуда не денешься. Но как раз об этом и речь. Может быть, вода – символ очищения, а значит, возможна следующая интерпретация: у преступника мания чистоты – это лишь часть общей картины заболевания. Например, существует тесная связь между боязнью бактерий и обсессивно-компульсивным расстройством.

– То есть он психопат? – Йеппе выставил палец. – Как я вижу, ты в это не веришь.

– Нет, не обязательно. Убийства слишком хорошо спланированы, вплоть до мельчайших деталей, и действует он аккуратно. Чтобы оставить труп посреди Стрёгет, нужны расчет и смелость.

Мосбек сел на корточки и ласково погладил щенка.

– Так что за человек наш преступник – или преступница? Об этом можешь что-то сказать?

– Да, с осторожностью. Составлять профиль я не возьмусь. – Он поднялся и вытер собачью слюну о штанину. – Это человек невероятной силы духа. Три убийства за три дня – подобное предполагает наличие огромной мотивации, за которой стоят яркие эмоции. Думаю, преступник собирался с силами, если можно так выразиться. Долго планировал и копил гнев, который за всем этим и кроется.

– Согласен. Что еще?

– Хм-м… люди, которые решаются на насилие, как правило, имеют одно слабое место: одновременно чувствуют себя хозяевами мира и полными ничтожествами.

Они подвинулись, пропуская группу молодых солдат в спортивной одежде, которые быстро бежали вдоль озера: за плечами снаряжение, взгляд сосредоточен.

– Почему преступник оставляет жертв истекать кровью?

Мосбек смотрел на него чуть ли не извиняющимся взглядом.

– Ты прекрасно знаешь, Йеппе. Перед смертью они должны страдать.

Они снова вышли на дорожку. Приближающаяся головная боль давила Йеппе на глаза. Самый явный мотив был у Бо Рамсгорда. Он потерял дочь и открыто возлагал вину за это на тех людей, которые теперь погибали один за другим. К тому же алиби у него ненадежное. Это очевидно. И все-таки что-то тут не сходится – Йеппе никак не мог понять, что именно.

Он смотрел на мутную воду – на поверхность озера легли темные тени, помогая осознать слова Мосбека. Щенок вскочил и, виляя хвостом, прыгнул ему на ногу – Йеппе чуть не упал. Мы все больны с рожденья.

* * *

Эстер де Лауренти стучала по клавиатуре, даже не глядя на слова, мгновенно появляющиеся на экране. Ей наконец улыбнулась удача – не было времени подумать, поредактировать или сходить попи́сать. Она понятие не имела, откуда это все, – ее вдруг переполнили слова, которые, наваливаясь друг на друга, спешили оказаться на бумаге.

С небес на землю ее вернул звонок в дверь.

Она быстро подошла к входной двери и распахнула ее. На лестничной площадке стоял Ален – испуганно смотрел на нее, ошарашенный внезапностью.

Она подняла брови, словно нетерпеливо задавала вопрос, но он на несколько секунд застыл, ничего не говоря. В руках он держал ее тарелку, на нем были рыбацкий свитер и потертые джинсы, ноги снова босые. Он чересчур, даже раздражающе, красив, подумала она и, прежде чем осознать, что делает, взяла его за руку и втащила внутрь.

Когда дверь захлопнулась, они оказались в тесной прихожей – совсем рядом; он на голову выше и лет на пятнадцать моложе, в Эстер бурлила энергия.

И желание.

Она забрала тарелку и поставила на пол.

Он смотрел на нее с улыбкой во взгляде, а она снова стала шестнадцатилетней, двадцатитрехлетней, тридцативосьмилетней, сорокашестилетней чувственной женщиной – той, кем была всегда. Она все еще была женщиной, а не высохшей, подавленной, тревожной тенью самой себя.

Затылок у него оказался мягкий, и он не сопротивлялся, когда она притянула его к себе. Их первый поцелуй был не поцелуем – скорее нежным соприкосновением щек, носов, губ. Следующий был головокружительным и влажным и длился целую вечность – и в то же время всего секунду.

Эстер почувствовала, как у нее подкосились ноги. Ее уже много лет так не целовали, а может, и никогда.

Ален взял ее на руки и понес по квартире. Она смущенно уткнулась лбом ему в плечо, чтобы не встречаться с ним взглядом и не испортить волшебный момент.

В спальне он осторожно уложил ее на постель, и Эстер вдруг охватила паника. Кто вообще этот мужчина? Она его совсем не знает – понятия не имеет, что ему нужно.

За страхом пряталась и добрая порция тщеславия. Она действительно собирается снять одежду перед незнакомым французом? Обнажить возрастные пятна и сетку сосудов, дряблую кожу и хрупкие кости?

Он стал расстегивать ее блузку.

Видимо, да. Он двигался медленно и сосредоточенно, чуть неловко, и то, что он, видимо, тоже нервничал, помогло ей преодолеть собственную неуверенность.

Она снова его поцеловала. Он тоже ее хочет, с чего бы ему притворяться?

Ален уложил Эстер на спину – неожиданно грубо – и улегся сверху. Она закрыла глаза. От роившихся в голове мыслей задрожало тело.

Все произошло быстро, потом им стало неловко.

Вот как бывает, когда не знаешь друг друга, подумала она, не смея протянуть руку и погладить его по щеке. По крайней мере она еще на что-то годится.

Они недолго полежали рядом, после чего он встал и начал одеваться, не глядя на нее. Ясное дело, он пожалел, и Эстер отчаянно думала о том, как бы сгладить неловкость.

Одевшись, он обернулся и посмотрел на нее печальным взглядом.

– Извини! Я был слишком груб. Наверное, просто переволновался. Ты…

Он выдохнул и улыбнулся, говоря тем самым, что она потрясающая.

– Я всегда любил зрелых женщин. Умных. Красивых, опытных. Ты… выше моего уровня.

От удивления Эстер чуть не свалилась с кровати. Он не уверен?! Насчет нее?

Она рассмеялась.

– Я волновалась не меньше твоего. Ты просто невероятный человек, Ален. Правда! А я просто старая тетка…

– Стоп! Не смей так о себе говорить!

Он нежно поцеловал ее ладони и перешел к животу. На мгновение она подумала, что он собирается соблазнить ее еще раз. Тут он остановился.

– Сколько сейчас времени? Хотел спросить, можно у тебя машину взять? Мне надо перевезти из старой квартиры комод – его грузчики забыли.

Смеясь, она села в постели.

– Ты всегда вот так просишь соседей об одолжении?

Он небрежно развел руками.

– В нашем доме ты будешь пользоваться популярностью. Но у меня, к сожалению, нет машины.

– Ладно, voilà, что-нибудь придумаю. – Он наклонился вперед и целовал Эстер в губы – долго, – после чего отпустил ее и встал. – Мне надо бежать, chérie, но мы скоро увидимся. Очень скоро!

Она закуталась в одеяло. В дверях он обернулся.

– Chérie, а ты не дашь мне наличных взаймы? Пятьсот крон, тысячу? У меня друг есть, он нелегально такси водит – вдруг и мне с комодом поможет.

Эстер встала и потянула за собой одеяло.

– Я верну, только до банкомата дойду.

Из стоявшей в коридоре сумочки она достала тысячу крон и протянула ему купюру. Он взял ее и убрал в карман.

– Ты просто сокровище, спасибо! Я потом верну.

Он осторожно поцеловал ее в щеку и вышел за дверь.

Эстер стояла, завернув обнаженное зацелованное тело в одеяло, и слушала, как у нее колотится сердце – она едва могла дышать.

Глава 15

Когда Свенн с ребенком вернулись из бассейна, Анетта приняла ванну и, сделав глубокий вдох, рассказала ему о деле. Она не могла и дальше врать – количество напрасных поездок в магазин детских товаров все-таки ограничено.

Свенн восторга не выказал.

Она не могла его в этом винить. Пыталась объяснить, что это просто идея и ей хочется ее копнуть. Ясное дело, она не занимается расследованием всерьез, ей просто нужно проводить какое-то время без ребенка. А для нее это работа. Она пообещала вернуться к ужину. Свенн подставил щеку, и она поцеловала его на прощание.

Фреденс-хавн – одно из менее известных незаконных поселений Копенгагена, и расположен он совсем рядом с самым знаменитым, то есть Христианией. На Эрдкельгравен, возле леса удочек Рефсхалевей, в воде, в пятидесяти метрах от берега, островками плавали старые лодки, бревна, мусор и дома на колесах. Горстка обитателей уже десять лет игнорировала требование береговой администрации очистить гавань – вместо этого люди шли на все ради ее процветания. За листы гофрированного железа цеплялись растения в горшках, а над домишками развевался пиратский флаг.

Лишь припарковавшись возле газона, Анетта сообразила, что туда можно добраться либо вплавь, либо на лодке. Она подошла к берегу и стала смотреть на воду. Через пару минут на берегу, в десяти метрах от нее, появился молодой человек. На спине у него был футляр – неопытному глазу Анетты показалось, что внутри виолончель или контрабас, – а в руках он нес надувную лодку с Человеком-пауком и весло. Он спустил на воду лодку длиной максимум два метра, привычно опустился на колени и стал грести.

– Эй! Эй, там!

Молодой человек с футляром растерянно огляделся.

– На твоем судне еще одно место найдется?

Он заметил ее и сощурился.

– Ты к кому?

– К Марии.

Он замялся, стоял на коленях в надувной лодке – вид у него был довольно глупый.

– Она знает, что ты к ней идешь?

Анетта развела руками.

– Насколько я поняла, я должна была стоять на берегу в пять часов.

Когда врешь, лучше не вдаваться в подробности.

Он развернул лодку с Человеком-пауком и снова подгреб и берегу.

– Тесно будет.

– Сойдет. – Анетта подошла к кромке воды. – Что делать?

– Вставай на колени у меня за спиной и держись за футляр. И ноги чуть расставь.

Анетте удалось перебраться за спину молодого человека с футляром и не перевернуть лодку, но пока он греб к Фреденс-Хавну, Анетта вдруг увидела их со стороны и захихикала.

Он посмеялся вместе с ней.

– Блин, хватит, мы так в воду свалимся.

Сдерживая смех, Анетта уткнулась в футляр и попыталась вспомнить, когда смеялась в последний раз.

– Прошу, добро пожаловать на ослиный остров. Мария вон там живет.

Он показал в сторону маленького дома на колесах, размалеванного граффити, а сам двинулся в противоположную сторону, к старой деревянной лодке. Понтон, куда они сошли с лодки, был покрыт искусственной травой, а на высоких грядках, спрятанных в деревянные ящики, аккуратными рядами росли съедобные растения.

Анетта осторожно зашагала к фургону по нетвердой поверхности. Над дверью розовой краской было написано: Murder she wrote[20].

Когда до фургона оставалось пройти всего пару метров, дверь распахнулась, и на Анетту недружелюбно посмотрела тощая девушка.

– У тебя есть тридцать секунд на то, чтобы объяснить, кто ты и зачем сюда пришла, а потом Граф спустит собак.

– Граф? Мы что, в Шервудском лесу?

Анетта улыбнулась ей, хотя пьянящая легкость морской прогулки уже почти испарилась.

– Двадцать секунд.

Кажется, она не шутила. Рост – не больше метра шестидесяти, хилая, насколько Анетта могла судить – девушка закуталась в многочисленные одеяла. Волосы напоминали клочья кошачьей шерсти.

– Меня зовут Анетта Вернер. Я следователь копенгагенской полиции, но здесь по личному делу. Оружия у меня нет. – Она показала, что под курткой не висит пистолет. – И кстати, тебя ищет полиция. С тобой хотят побеседовать в связи с тем, что убиты сотрудники «Бабочки».

– Я не буду разговаривать ни с полицейскими, ни с тобой. Пока!

Девушка закрыла дверь.

Анетта постояла, раздумывая, кто такой Граф и что у него за собаки. Затем крикнула – закрытая дверь такая хлипкая, что через нее наверняка все слышно.

– А еще у меня есть кое-что для тебя. Папка. От твоего друга, который весь в татуировках.

В фургоне было тихо.

Затем дверь приоткрылась, и из-за нее высунулась рука.

Анетта достала папку, которую ей дал синий великан, и вложила в руку девушки.

Дверь снова закрылась. Прошла минута. Затем девушка открыла дверь.

– Заходи.

Анетта вошла в крошечный фургон, дрогнувший под ее весом. Обстановка примитивная, но внутри чисто и уютно; кто-то потратил время на то, чтобы сделать скамейку, уместившуюся в углу, на ней лежали подушки.

– Кто, говоришь, тебе ее дал?

Девушка держала в руках папку.

– Я присяду. – Анетта плюхнулась на скамейку. – Для начала скажи: ты Мария Бирк?

Она сдержанно кивнула.

– Тебя ищут в связи с расследованием убийств. Как я уже говорила, я пришла не для того, чтобы официально тебя допрашивать, но не могу скрывать, что знаю, где ты находишься. Полиция точно захочет тебя навестить.

По лицу Марии пробежала тень.

– Когда полицейские придут, она меня не найдут. Я с ними не разговариваю. Где ты взяла папку?

– Мне ее дал один парень – я встретила его в Колонии у Вестерпорта. Он просил передать ее тебе, когда я тебя найду. Что это такое?

Мария мельком улыбнулась, но не ответила. Она открыла стоявший под столом шкафчик, достала два авокадо, разломила пополам и стала резать на ломтики на пластмассовой доске.

– Что ты делаешь?

– Это в благодарность за то, что ты принесла папку. Ты ведь грудью кормишь?

– Откуда ты узнала?

Мария улыбнулась сама себе и дорезала авокадо.

– Тебе нужны витамин D и жиры. Грудь перестанет набухать и так сильно болеть.

В кои-то веки Анетта не знала, что сказать. Поступок странный, но в то же время трогательный.

Мария поставила перед ней пластмассовую тарелку с ломтиками авокадо.

– Эта папка очень много для меня значит. Спасибо, что принесла.

Анетта, не очень-то любившая авокадо, покорно взяла кусочек. Кажется, Мария Бирк не совсем обычный человек.

– Как так вышло, что ты здесь живешь?

– Фреденс-Хавн – не просто место, где можно поселиться. Это место, где можно жить. Здесь легко отключиться от шума. – Говорила она механически, словно повторяла выученное наизусть. – Поешь обязательно!

Анетта взяла еще кусочек.

– Но ты ведь жила в Колонии под Вестерпортом. Там довольно шумно?..

Мария не обратила внимания на вопрос. Наверное, лучше было начать с другого. Анетта достала из кармана телефон, открыла фотографии и показала девушке экран.

– Это ты написала?

При виде фотографии из интерната Мария отпрянула – видимо, ей стало не по себе.

Анетта отложила телефон.

– Зачем?

– Никто не видит Марию. Что тут объяснять? Раз тебя не видят, тебя не существует.

Анетта нехотя проглотила кусочек авокадо.

– Я встречалась с одной женщиной – ее зовут Беттина Хольте. Она работала в «Бабочке», когда ты там жила.

Мария отрешенно на нее смотрела. Казалось, она приняла решение.

– Ладно, я поговорю с тобой, но только с тобой… Беттина подшучивала над тем, что я написала. Меняла слова местами: «Мария не видит никого». Ха-ха.

Видимо, воспоминание ее не развеселило.

– А теперь ее нет в живых. Николы и Риты тоже.

– Мне казалось, ты говорила, что пришла по личному делу, не как следователь?

К Марии вернулся враждебный тон.

Анетта сменила тему.

– В «Бабочке» было хорошо?

– Нет. Рита, владелица, как она сама выражалась, человек старой закалки. То есть жесткая и экономная. Не надо ни на что тратить деньги.

– И что же это значит, к примеру? Насколько я понимаю…

Мария снисходительно посмотрела на Анетту.

– Что она нанимала людей без педагогического образования, которые за нами и присматривали. Людей, которые понятия не имели, что делать с ребенком, у которого истерика. Людей, которым обещали, что они будут спать во время ночных дежурств, поэтому пациентам давали щедрую дозу снотворного. Ведь в противном случае за дежурство полагается дополнительная плата. Когда приходил психиатр, становилось только хуже. Петер Демант.

У Марии раскраснелись щеки, оживляя серый цвет лица.

– Почему из-за него становилось хуже?

– Петер увеличивал дозу антипсихотических препаратов. Сильно. Видимо, такая у него была теория – мол, общие рекомендации системы здравоохранения слишком консервативны. Еще я подозреваю, что он менял препараты. У многих из нас начинались панические атаки и сильные галлюцинации. Когда мы жаловались, у него всегда находилось объяснение, а на нас он не обращал внимания.

Анетта посмотрела на остатки авокадо, поблескивавшего на тарелке.

– Он придумал связывать нас ремнями. Знаете, что это такое?

Мария вытянула одну руку и крепко ухватила запястье другой ладонью.

– Пациента привязывают к койке кожаными ремнями, чтобы он не мог двигаться. – Слова буквально вылетали из нее – так камешки скачут по поверхности моря. – Вот так и лежишь, пока не успокоишься. Или пока у воспитателя не появится время и он тебя не развяжет. Иногда полчаса вот так лежишь, а иногда всю ночь.

Анетта слушала ее с нарастающей тревогой.

– Но… это вообще законно?

Мария грустно улыбнулась.

– Не в частных интернатах и не так, как это делали у нас. Нас оставляли без присмотра, беспомощных. Иногда связывание – это и правда единственный способ успокоить буйного пациента. В психиатрии уход понимают по-другому, не в общепринятом смысле. Но все нужно делать по правилам. Документировать.

– Вы не могли кому-то пожаловаться? В муниципалитете…

– Частное учреждение предполагает свободу действий. А кроме того, кто поверит шизофренику?

В последней фразе прозвучала безысходность – у Анетты ком встал в горле. Раньше ее было сложно задеть за живое.

– Но… взрослые ничего не говорили? Ничего не делали?

– Большинство ничего другого и не видели. Против них были красноречивая начальница и опытный психиатр – что они могли сказать? Кто-то поддерживал жесткие методы, например, Беттина, остальные просто не вмешивались. Как Никола. Единственный, кто пытался что-то изменить, – Ким.

Анетта не знала, кто такой Ким, но не стала спрашивать и решила подождать – пусть девушка сама расскажет. Сработало.

– У Кима было педагогическое образование, и он знал, что правильно, а что нет. Он не боялся Риту, спорил с ней, объяснял, что нельзя играть нашими жизнями. Думаю, он угрожал пойти в полицию. Но тут удобно получилось – Ким утонул, прежде чем успел далеко зайти, поэтому всего мы никогда не узнаем.

– А ты не веришь, что это был несчастный случай?

Мария смотрела в окошко фургона и долго ничего не говорила. Затем помотала головой.

– Но я до сих пор не знаю. Спроси Танью, нашу медсестру. У меня есть ощущение, что ей что-то известно…

В дверь постучали, и к ним заглянул молодой человек с футляром. Он улыбнулся Анетте.

– Я плыву обратно. Ты со мной?

Мария встала, и Анетта восприняла это как сигнал, что аудиенция окончена.

– Да, спасибо, очень мило с твоей стороны. Дай нам две минуты попрощаться.

Он закрыл дверь, и Анетта поймала взгляд Марии.

– По-моему, ты прекрасно знаешь, что тебе грозит опасность, поэтому и прячешься в подобных местах. От кого бы ты ни бежала, тебя все равно найдут. Защитить тебя сможет только полиция. Я прекрасно понимаю, что огромного доверия к системе у тебя нет, но, может, полицейских ты все-таки допустишь?

Мария прошла мимо Анетты, не ответив. Посмотрев на небо, она сделала глубокий вдох.

– Опять дождь будет, а? Ураган, и гром, и очень сильный дождь…

Она кивнула самой себе. Потом вернулась в фургон и закрыла дверь.

* * *

Йеппе открыл окно кухни, зажег сигарету и курил, глядя на накрытый стол с остатками ужина. Он купил матери лазанью, и она очень обрадовалась – Йеппе даже отругал себя за то, что не делал этого чаще, раз он теперь у нее живет.

Она почти ничего не съела. Большим любителем поесть его мать никогда не была, но сейчас это бросалось в глаза. Она еще сильнее похудела. Раньше в длинных руках и ногах чувствовались сила, выносливость и упрямство. Теперь она стала слабой, тонкой и хрупкой, как стекло.

Йеппе потушил сигарету, швырнул ее под дождь, притворно извинившись перед вселенной и смотрителем дома, и стал убирать со стола. Все как с ума посходили. В частности, убийца, который, если верить Мосбеку, затаил обиду на систему здравоохранения. Комиссар усилила патрулирование. Полиция дежурила у городских фонтанов, вдоль каналов и вокруг озер. Центр временно объявили особо охраняемой территорией, и по всему городу патрули останавливали грузовые велосипеды, фургоны и другие подозрительные транспортные средства.

Отправив остатки лазаньи в холодильник и перемыв руками посуду, Йеппе уселся на стол и закурил еще одну сигарету. Последнюю! Сара как раз укладывает детей, но скоро он поедет к ней, надеясь, что она не учует запах дыма. Ему нужно побыть рядом с ней, успокоиться и поспать, не просыпаясь все время, но он знал, что прямо сейчас это невозможно. Придется ему довольствоваться сексом. При этой мысли он заулыбался и затянулся сигаретой, наполнив легкие дымом.

– Что за дела, Кернер, ты опять курить начал?

Йеппе чуть не выпал из окна. На кухне рядом с его матерью, скрестив руки на груди, стояла Анетта Вернер. Он машинально выкинул сигарету, не затушив ее, и понадеялся, что она не попала никому в голову. Невозможно повзрослеть настолько, чтобы не скрывать от матери, что куришь.

– Ты что тут делаешь? Неожиданный визит.

– Я была рядом. Меня твоя мама впустила. Ты звонка не слышал?

Анетта заговорщицки подмигнула его матери.

– Твоя чудесная коллега как раз проходила мимо, – отозвалась мама.

Йеппе спрыгнул со стола.

– А нельзя нам поговорить наедине?

– Конечно, птенчик. Пойду новости посмотрю.

Мать закрыла за собой дверь, и Йеппе послал Анетте предостерегающий взгляд – пусть даже не начинает шутить над его ласковым прозвищем.

– Как тебя занесло в Нёрребро?

Она посмотрела на часы.

– Я на минутку, не волнуйся, мне пора домой – ребенка кормить. Но я нашла Марию. Хотела сразу тебе рассказать.

– Марию Бирк?

Ключевого свидетеля, которого они разыскивали всеми силами, Анетта взяла и нашла. Йеппе чувствовал, что его охватывает кипящая в крови злость.

– А ты не можешь хоть пять минут побыть в декрете?

Анетта удивленно приподняла брови.

– Боже мой. Я и не думала, что ты так рассердишься. Я бы тогда позвонила. – Она подошла к нему и протянула руку. – Дай закурить.

– Разве можно курить, когда кормишь грудью?

– Курить нельзя во время беременности. Я и не курила. Ни единой сигареты с тех пор, как забеременела.

Йеппе вздохнул.

– Йеппесен, ну прекращай. Просто ко мне пришла мысль – и я решила проверить, даже не знала… да, я ее нашла. Прекрасно знаю, что сначала надо было с тобой поговорить, ну так я здесь.

Йеппе протянул сигарету и зажигалку – и не поджег ей брови. Если учесть все обстоятельства, с его точки зрения, все даже удачно сложилось.

Она сделала глубокую затяжку и задержала дым, а потом выдохнула.

– Эх, до чего же приятно!

Йеппе улыбнулся против воли и подвинул ей стул.

– Анетта Вернер, ты хуже, чем заноза! Выкладывай, что знаешь! Как ты ее нашла?

– Начнем с того, что Беттину Хольте я вспомнила – видела ее в родильном отделении в Херлеве; поэтому меня разобрало любопытство, и я поехала в «Бабочку», ты ведь о ней упоминал. На двери комнаты до сих пор осталось имя Марии. У Вестерпорта я встретила… нет, сложно объяснять. Но Марию Бирк я нашла во Фреденс-Хавне.

Йепе кивнул.

– Знаю это место. Мини-город на воде, там придурки живут.

– Придурками они не кажутся. Мария живет в доме на колесах у человека, который называет себя Графом. Но она отказывается разговаривать с полицией. Поверь. Если вы туда нагрянете, то просто спугнете ее. Если она уже не удрала.

Йеппе заглянул в холодильник. Ему хотелось выпить пива.

– Как ты ее разговорила?

– У меня была папка – от ее друга, с которым я познакомилась под землей у Вестерпорта.

– Папка? Под землей?

– Не суть. Она обрадовалась папке и в благодарность накормила меня авокадо. Скажи, ты пива дашь или просто развлекаешься, холод из холодильника выпускаешь?

Йеппе был вполне уверен, что алкоголь кормящим матерям нельзя, и закрыл холодильник.

– Извини, есть только молоко.

Анетта жадно затянулась сигаретой, встала и намочила окурок под краном.

– Она говорит, в интернате подростков держали в узде грубыми методами. Увеличивали дозу лекарств, связывали и оставляли без присмотра. Противозаконными методами. По ее словам, ответственность за это лежит на Рите и психиатре по имени Петер Демант. Мне окурок в ведро бросить или как?

Йеппе кивнул.

– Я такое уже слышал. Сам Демант говорит другое.

– Алиби?

– Говорит, что три последних вечера и ночи был дома. Вчера он полтора часа беседовал по видеосвязи с пациентом, который живет за границей. Вытрясти из Деманта имя было непросто, но пациент все подтвердил. Консультация закончилась в 23:30 – после ему было бы затруднительно встретиться с Ритой на месте преступления и успеть убить ее с полуночи до трех ночи – установлено, что смерть наступила в этот промежуток.

– Но не невозможно?

Анетта снова села к столу.

– Нет.

– Мария упоминала воспитателя по имени Ким, он погиб в результате несчастного случая. Она более чем явно намекнула на то, что его убили.

– Кто? – Йеппе сел напротив напарницы. Вид у нее был усталый. – Кстати, выглядишь хреново.

– А ты попробуй не спать по ночам.

– Я? Да я год не спал. Я только этим и занимаюсь – не сплю по ночам.

Они улыбнулись друг другу.

Улыбка Анетты переросла в широкий зевок.

– Если Кима убили и если мотив – заткнуть ему рот, чтобы он не болтал о происходящем, то все указывает на Риту Вилкинс или Петера Деманта.

– Из них двоих жив только один. По иронии судьбы, этот самый Демант выдвинул теорию, что сотрудников убивает кто-то из подростков. То есть Исак или Мария. Все указывают друг на друга.

Йеппе склонил голову набок, и у него хрустнула шея.

– Завтра утром я снова увижу Деманта – попробую из него еще что-нибудь вытянуть.

– Жутко интересно. Вот бы мне с тобой. – Анетта моргнула. – Но я могу поискать про Деманта в интернете, вдруг тебе пригодится…

– Анетта Вернер, ну что мне с тобой делать? – Йеппе удрученно покачал головой. – Кстати, Мария Бирк не упоминала девушку по имени Пернилла?

– Нет.

– Она тоже жила в интернате. Покончила с собой два года назад – через год после смерти Кима. По словам Деманта, именно из-за этого. Ее отец подал на Риту и Роберта Вилкинс в суд и вынудил закрыть «Бабочку». Он до сих пор горюет. И злится.

Йеппе развел руками и вопросительно посмотрел на напарницу.

– Кажется, тут все очевидно.

– Увы, к нему не подкопаешься – у него алиби на прошедшую ночь.

– Еще одно шаткое алиби, ну как у Шерлока Холмса.

Она улыбнулась – показались ее неровные зубы. Давно Йеппе их не видел. Он тут же заметил, что и сам улыбается.

– Ну, мне пора домой к семье. Или моя грудь взорвется.

Йеппе встал.

– Этого допустить нельзя.

В дверях Анетта остановилась и смущенно посмотрела на Йеппе.

Тот хлопнул ее по плечу.

– Передавай привет своим. Я зайду посмотреть на малышку, как только поймаю психопата, который выкашивает сотрудников лечебных учреждений Копенгагена.

– Или когда тебя уволят за то, что ты его не поймал.

Анетта стала спускаться по лестнице. Прежде чем скрыться, она крикнула на весь подъезд:

– Спокойной ночи, птенчик!

Глава 16

– Привет, Горм! Все нормально?

Он прошел мимо коллеги к вешалке. Горм сидел в комнате отдыха для сотрудников с чашкой кофе и с усталым видом скручивал в трубочку бесплатную газету.

– Да, спасибо. Хорошо бы пойти домой и отдохнуть. День был какой-то долгий.

Симон Хартвиг снял мокрый плащ, стараясь не закапать пол.

– Что-то случилось?

– Ну, они до сих пор нервничают из-за всех этих разговоров про труп в фонтане. Визит полиции не остался незамеченным. Но вроде бы начинают успокаиваться, поужинали.

Горм встал и отнес чашку в посудомоечную машину.

– Я обойду всех, пожелаю хорошего вечера, а потом домой поеду. Пойдешь со мной, поздороваешься?

– Только переобуюсь сначала.

Он достал из рюкзака кроссовки и стал завязывать шнурки. За его спиной откашлялся Горм.

– Хочу тебя кое о чем спросить. Вчера я заходил в помещение, где хранятся лекарства, – судя по журналу учета, их не хватает. Три коробочки психотропного, 10 миллиграмм, 30 штук. Тебе об этом что-то известно?

– В смысле?

– Успокойся, вдруг ты просто записать забыл?

– Нет, конечно!

Симон попытался говорить спокойно.

– Не знаю, куда они делись. А этому нет логичного объяснения? Их не могли соседнему отделению одолжить?

Горм покачал головой.

– Я проверил… боюсь, их кто-то взял.

Симон опустил глаза в пол.

– Кто это мог быть? Я?

Горм примирительно развел руками.

– Я этого не говорил. Но приходится спрашивать. Ты же знаешь, кража медикаментов – серьезное дело!

– Хорошо. Просто я об этом ничего не знаю.

Он вымученно зевнул, пытаясь скрыть взволнованное дыхание. Затем встал и указал на дверь.

– Обойдем всех?

Он торопливо скрылся от взгляда Горма и вошел в общую комнату, где шумел телевизор, а от кикера доносился смех. Одна из девочек подбежала к нему и обняла – ее искренняя радость слегка его успокоила.

– Вот это прием, как же здорово. – Он еще обвел взглядом стоящие в комнате диваны. – А где Исак?

– У себя. Он сегодня не голодный, хочет один побыть.

Последнюю фразу девочка произнесла с издевкой, будто уже много раз все это слышала.

– Пойду его проведаю.

Он подошел к комнате Исака, постучал и открыл дверь. Заглянул внутрь. Никого.

– Ты разве не говорил, что Исак у себя?

Подошел Горм – он как раз застегивал велосипедный шлем.

– Исака там нет. Где он может быть?

– Я не знаю.

Симон зашагал прочь, за ним – Горм. Комната отдыха, туалеты, ванные, комната для творчества, кухня, администраторская. Казалось, после каждого помещения он шагает все тяжелее и тяжелее. Исака нигде не было. Наконец они вернулись к его комнате. Снова никого. Горм открыл шкаф – они знали, что он слишком маленький, чтобы там прятаться, – и заглянул под кровать, слишком низкую, чтобы улечься под ней. Исака там не было.

– Где он?

Симол слышал в голосе Горма панику.

– Да где ему быть? Что нам делать?

Он подошел к окну, выходившему на сад и бук. Окна закрывались на ключ, которым также открывали и двери, и шкафы. Такой был у всех сотрудников. Симон похлопал по карману, где лежал его ключ. Затем толкнул створку окна – она тут же распахнулась.

В ту же секунду завыла сирена – он все понял, не смея додумать мысль до конца.

* * *

– Ты в курсе?

Сара встретила его вопросом, а не поцелуем, которого он так ждал. Она прислала сообщение, что дети скоро уснут.

– Да. Мне позвонили из управления, сказали, что он пропал. По всему северо-западу разослали патрульных с собаками. Пока ничего.

Йеппе притянул ее к себе и поцеловал. Почувствовал, как к его телу прижимается ее мягкая грудь, и вдохнул запах ее волос и кожи.

– Привет. Вот и ты. Я скучал.

– Но это же безумие! – Она высвободилась из объятий. – Фальк ведь был там вчера, пытался с ним поговорить.

Йеппе расстегнул плащ.

– Куда повесить? Он мокрый.

– Да можно в прихожей… Но ты только подумай: психически больной подросток сбегает из отделения больницы и одного за другим убивает своих воспитателей. Прямо как в кино!

Сара подобрала с пола белье, которое собиралась стирать, – она держала его в руках, когда он позвонил в дверь. Длинные смуглые ноги, торчащие из-под застиранного свитера, кудри, собранные в хвост, – она сама словно из кино. Даже понятия не имеет, насколько она красива.

– Само по себе то, что ему удалось сбежать, не означает, что он кого-то убил.

– Нет, конечно. Но с чего бы ему не ненавидеть людей, которые держали его взаперти и довели до самоубийства его подругу?

Она ушла в ванную и стала загружать белье в стиральную машину.

– У него шизофрения. Не то чтобы у меня были предрассудки, но он, вполне возможно, опасен.

– Но это и есть предрассудок.

Йеппе зашел в ванную и поцеловал ее, дабы смягчить свои слова. Он чувствовал, как сильно устал. Настолько, что мог лечь на пол в прихожей и проспать сто лет.

– Все нормально? – Она щелкнула пальцами. – Спишь на ходу?

Он встрепенулся.

– Я просто… пива не дашь? Вдруг станет легче.

– От тебя и так пахнет, как будто ты из бара. – Хихикая, она обнюхала его и скорчила рожицу. – Пепельница! Тебе бокал нужен?

– И в банке сойдет.

Йеппе сел на диван, а она ушла на кухню. От ее шуточек веяло неким покоем. Пепельница. Так могут назвать друг друга любящие люди.

Она вернулась в гостиную с пивом и села рядом на диване, закинув ноги ему на колени.

– Как твой день?

Йеппе открыл пиво и стал пить. Самочувствие сразу улучшилось, и его стало еще сильнее клонить в сон.

– Противный. Бесконечный. А у тебя?

– Удачный, по-моему. Я даже удивилась: Ларсен будет очень приличным следователем. Он сообразительный.

– Да? Раньше тебе так не казалось.

Она задумалась и глотнула пива.

– Возможно, я ошибалась. Он и в финансовых делах разбирается. Он умный, просто, может, у нас тут все слишком быстро меняется, но работает он внимательно, и с ним очень весело. Мы отлично ладим.

Йеппе не смог придумать ответ, который не показался бы ребяческим или неподходящим, поэтому ничего не сказал. Они пили пиво молча.

Если Йеппе когда-то и умел любить, то он этого не помнил. Для него период до взаимных обещаний любви – время, для описания которого романтики пользуются такими выражениями, как «бабочки в животе» или «падающие звезды», – всегда было тернистым путем, на котором неожиданно попадаются ямы. Его тревожило, что он точно не знает, пара они с Сарой или нет. Ему не хотелось ревновать, когда она хорошо отзывается о другом мужчине. Он не такой человек.

Йеппе опустошил банку и, довольно вздохнув, улегся затылком на спинку дивана. Если он полежит с закрытыми глазами десять секунд, то поймет, что сказать.

– Йеппе. Йеппе! Тебе нельзя тут спать.

Йеппе очнулся, ничего не понимая, – над ним стояла Сара. Она снисходительно улыбалась.

– Кажется, ты слишком устал – тебе надо поспать. Поезжай домой и ложись в постель.

– Все нормально, я не устал.

– Ты храпел двадцать минут, друг мой. – Она поцеловала его в щеку. – Пошли, одевайся и садись на велосипед. Нам всем завтра рано вставать.

Йеппе, словно зомби, вышел в прихожую. Плащ, прощальный поцелуй – и вот он уже стоит на улице рядом с велосипедом. Под дождем. С мучительным чувством, что его выгнала девушка. Ну или как ее еще назвать. Она даже не спросила про красивую сотрудницу музея, которой он явно интересен.

Он поехал на велосипеде к Книппельсбро. Дул ветер, небо расчерчивали суетливые молнии. Его мысли метались между молодым человеком, страдающим шизофренией, и красивой женщиной – сотрудницей полиции родом из Туниса. Один сбежал ночью из отделения больницы в Биспебьерге, вторая держала его на расстоянии вытянутой руки – попеременно то любила, то испытывала непредсказуемыми потоками тепла и холода.

Ни то ни другое не имело значения; и то и другое погружало его в состояние бессилия и растерянности.

Йеппе миновал одну из многочисленных патрульных машин, наводнивших Копенгаген и ищущих душевнобольных юношей и грузовые велосипеды. Оставалось надеяться, что завтра его найдут и все прояснится.

Йеппе тревожило то, что Сара тоже поддалась искушению и автоматически стала подозревать больного человека. Благодаря диагнозу будет просто объяснить то, что мы не хотим считать обычным человеческим поступком.

Но оставались вопросы, на которые Йеппе не мог найти ответы, когда пытался представить, что преступник – семнадцатилетний пациент психиатрического отделения.

Где он убивал жертв? Каким образом убеждал пойти с ним? Где оставлял грузовой велосипед, на котором перевозил тела?

Йеппе давил на педали, замечая, как в висках стучит пульс. Проще тыкать пальцем, чем искать ответы.

Когда он переехал Эстервольд, то вдруг осознал, что поступает точно так же с Сарой. Тычет пальцем. Потому что проще обвинять ее в том, что у него нечеткий статус, чем признаться в наличии у себя сомнений. Медлит не она, а он сам – боится погружаться в жизнь семьи с двумя детьми, которых совсем не знает. Он уже обжегся. А еще есть Моники Кирксков – они откидывают волосы и посылают сигналы, опуская веки. С женщинами, у которых нет требований и есть любовь, необременительно и легко. Легкость – разве не этого ему хотелось больше всего?

Порыв ветра чуть не сшиб его с велосипеда – Йеппе закачался, чуть было не упав. Над озерами сверкнула синеватая молния.

Завтра все прояснится. Надо надеяться.

* * *

Когда Трина Бремен накормила семью, сложила выстиранное белье, уложила детей и наплакалась в туалете, она сказала мужу, что у нее болит голова и она сходит прогуляться. Клаус – человек понимающий, ну или же он просто испытал облегчение от того, что сможет спокойно посмотреть футбол, – точно не скажешь. Иногда казалось, что он к ней равнодушен и не понимает, что его безразличие – составляющая проблемы.

Трина вышла под дождь. Он даже не спросил, взяла ли она зонт.

Она пошла к воде и двинулась вдоль пристани. Их квартирка на Фредерисиягаде тесная, зато все близко. Они часто обсуждали переезд за город, где за те же деньги можно иметь больше: место, плодовые деревья, сад с батутом для детей, но так ни на что и не решились.

На самом деле скорее Трина боялась того, что с ней сотворит спокойная жизнь за городом. Даже на пристани тишина была неприятной, огромной, давала простор нежелательным мыслям, ходившим в голове по кругу. Тяжело оставаться наедине с ними. Она пожалела, что не захватила наушники – можно было послушать музыку и заглушить рассуждения в голове о том, какая она неудачница. От успокоительного она располнела и покрылась прыщами, но требуемого эффекта от него уже не было. Трина чувствовала, как все ближе подступает неконтролируемая тревога.

Она бросила взгляд на воду, вытерла глаза – слезы в них, видимо, никогда не иссякнут – и миновала патрульную машину, медленно ехавшую по Нюхавну. Полицейские даже не удостоили взглядом молодую женщину с длинными волосами и большими голубыми глазами. Неужели она и правда настолько непривлекательна?

Трина перешла велосипедный мост. На работе надо срочно что-то делать. Со временем обстановка накалялась – у нее начинал болеть живот, едва она переступала порог Королевской больницы.

Остальные медсестры с ней почти не разговаривали и даже перетянули на свою сторону двух санитаров. Обыкновенная травля, напомнившая ей время работы в «Бабочке». Клевета, недоверие, вокруг – молчание. Тогда все дело было в женщине, которая запустила травлю, уничтожила ее репутацию и сделала работу в интернате невыносимой. Рита. От одной мысли о ней Трину передернуло.

Она слишком разоткровенничалась насчет своего диагноза «пограничное расстройство личности» и того, что принимала успокоительное. Она-то решила, что этот факт покажется безобидным и поможет выстроить доверительные отношения, но эффект вышел противоположный. Они воспользовались ее слабостью против нее же самой – стреляли из того оружия, что Трина сама вложила им в руки.

Она дошла до Хольмена, до дома с современными роскошными квартирами, и бросила взгляд на окна верхнего этажа. Там горел свет. Однако перед входом стояла машина, в которой сидели двое полицейских. Они за ним приглядывают. Трина улыбнулась самой себе и пошла по грязному газону, обходя здание. Пока она держится поодаль, в темноте, ее никто не заметит.

Оказавшись у стены, которая смотрела на воду, она по узкому причалу дошла до задней двери. Ее редко запирают. Трина потянула ручку, и дверь с тихим скрипом открылась – перед ней оказалась темная лестница, чьи ступеньки вели на самый верх. Она прошла мимо выключателей и стала подниматься в темноте.

Глядя в стеклянный фасад, она видела, как в угольно-черной воде отражаются вспышки света. В том, что она прокралась мимо стражей порядка, было что-то неприличное. Неожиданность. Ее охватило возбуждение, и на мгновение она забыла уныние, которое изначально и привело ее сюда. В кармане Трина потной ладонью сжимала маленькую коробочку.

Неужели он не почувствует, что она пришла? Догадается, что она идет?

* * *

Петер Демант прислушался. Кто-то стоит у двери? Быть такого не может. Он минут десять-пятнадцать простоял в темной библиотеке, глядя на патрульную машину у входа. Из нее никто не выходил, и никто не подходил к подъезду. Никто не звонил. Разумеется, мог зайти сосед, но за те пять лет, что Петер здесь прожил, соседи ни разу не стучались в его дверь. А ведь уже начало одиннадцатого.

В дверь снова постучали – сомнений не осталось. Привычка являться без предупреждения была лишь у одного человека, и он не хотел его видеть. Сделав пару шагов, Петер замер.

Возможно, в итоге она уйдет, но потом начнутся звонки – всю ночь, до самого утра, а в конце концов она явится к нему в клинику.

Петер посмотрел в глазок и нехотя отпер дверь. Она – промокшая под дождем, закутанная в черный плащ, достойный кинозвезды.

– Привет, Трина, как ты вошла?

Она загадочно улыбнулась и прошла мимо него в квартиру, не разувшись. Петер отметил, что она оставляет на деревянном полу мокрые следы, но ничего не сказал.

– Поздно уже. Чем я могу тебе помочь?

Трина, не снимая плаща, села на диванчик, подходивший к его белому кожаному стулу Eames, и скрестила ноги. Он разглядывал ее с растущим отвращением. Рыхлое, покрытое шрамами лицо, которое, по ее мнению, можно сделать более привлекательным с помощью пудры и румян; хитрый взгляд, выдающий тот факт, что она сильно переоценивает свои умственные способности; пышное тело в дешевой одежде, которое заняло его диван. Он вспомнил тот вечер в «Бабочке», когда Беттина Хольте стала к нему приставать. От нее воняло кислым вином – она слишком много выпила, чтобы чувствовать границы, и предложила ему себя. От воспоминания о том вечере его до сих пор мутило.

Глядя на Трину Бремен, Петер уже не в первый раз подумал: насколько было бы легче, если бы она перестала существовать.

Четверг, 12 октября

Глава 17

Если вы проводите ночи без сна больше четырех недель, возможно, у вас хроническая бессонница – разумеется, если вам не мешают спать младенец или новый возлюбленный. У тех, кто лежит без сна просто так, бессонницу могут вызвать следующие причины:

Стресс.

Нездоровый образ жизни (в том числе курение).

Неправильная гигиена сна (к примеру, неудобная кровать для гостей в маминой квартире).

Психические заболевания.

В четверг, в восемь утра, сидя у себя в кабинете в полицейском управлении, Йеппе был готов поставить галочку напротив каждого пункта из этого списка, в том числе напротив последнего. Поскольку даже если изначально у тебя нет психического расстройства, то оно появится, если не спать по ночам. После каждой бессонной ночи усиливалось ощущение, что он вечно пьян, мучается от смены часовых поясов и его укачивает, хотя одна из причин усталости – во всех отношениях приятные ночные свидания с Сарой.

Йеппе казалось, что он болеет.

Сейчас по столу, словно зловредный вечный двигатель, крутилась чашка кофе. Он не помнил, видел ли ночью мать, когда вставал в туалет. Или она, растерянная, все же стояла в темном коридоре? А он довел ее до кровати. Или все это привиделось ему в текучих снах?

Йеппе знал, что постепенно это ощущение пройдет. Он выпьет кофе, позавтракает, пообщается с людьми и вновь почувствует себя нормальным человеком. Уставшим, но хоть на что-то годным – до ночи, когда все начнется сначала. Он бросил взгляд на скелеты с ввалившимися глазами с репродукции Климта – и решил заменить ее, как только представится возможность.

Он бросил взгляд на часы – Петер Демант задерживается. Йеппе он не показался непунктуальным. Наоборот, от него буквально веяло сверхчеловеческим умением держать все под контролем; даже мера профессиональной вежливости тщательно высчитана.

Послышался хруст, и Йеппе поднял глаза.

В дверях стоял Фальк – ел из пакета булочку. Сегодня на нем были подтяжки с красными и зелеными машинками, в бороде застрял кусочек глазури.

– Ну?..

Вот и все. «Ну» с вопросительной интонацией, сопровождаемое усердным жеванием. Йеппе чувствовал, как закипает раздражение – с его языка уже готовы были сорваться насмешки.

– Что – ну? Какой вопрос, Фальк? Ну, ты сегодня ночью спал? Или, может быть: Ну, сегодня утром труп нашли? Или, например: Ну, как прошло с Петером Демантом, он уже ушел? На что я могу ответить: спалось мне плохо, новых жертв не нашли, а Демант меня обманул. Еще вопросы есть?

Фальк будто и не заметил, что Йеппе не в настроении. Он развалился на стуле Анетты с противоположного края стола.

– Хеллоуинскую булочку хочешь?

Нет, подумал Йеппе. Я хочу, чтобы преступник сидел в тюрьме, хочу выспаться ночью и чтобы у меня была девушка, в которой я не буду сомневаться.

– Да, спасибо.

Фальк вынул из пакета, из которого ел сам, нечто в оранжевой глазури и протянул через стол.

Голод победил страх перед бактериями. Они молча жевали, и тут Фальк закашлялся.

– Знаешь, куда привидения ездят в отпуск?

Йеппе проглотил булочку и подумал: куда бы они ни ездили, Фальку надо бы составить им компанию.

– На Мертвое море.

– Ага.

В половину девятого Йеппе отряхнул с пальцев крошки и позвонил Петеру Деманту. Сразу включился автоответчик. Йеппе уже знал, что он не принесет бумаги Перниллы Рамсгод. И все же он позвонил в клинику Деманта – автоответчик вежливо сообщил, что клиника откроется на следующей неделе, в четверг.

– Думаешь, он удрал?

Фальк смял пакет и положил на стол. В бороде так и висела глазурь.

– Или удрал, или плавает где-нибудь в городе – просто его еще не нашли. Я уже ни в чем не уверен.

Фальк задумчиво кивнул.

– Мы же у дверей его дома оставили патрульных. Для защиты.

Произнося последнее слово, он изобразил руками кавычки – дал понять, что скорее имел в виду наблюдение.

– Узнаешь, кто там дежурит, и позвонишь им?

Поворчав, Фальк встал и вышел из кабинета. Когда стало тихо, Йеппе попытался очистить голову от копошащихся там мыслей – пусть самое важное само проявится. Озарение – вот чего он ждал.

Он спокойно дышал с закрытыми глазами, расслабился и постарался избавиться от раздражения. Избавиться от ощущения, что бежит за лучом света, который на самом деле всего лишь вспышка.

Фантом. Озарение. Тут возникла картинка.

Никаких размышлений или объяснений. Но недвусмысленная картинка, возникшая на сетчатке Йеппе, – лицо Перниллы Рамсгорд с портрета в доме родителей. Бледная кожа, большие глаза и смелая улыбка.

Йеппе поднял взгляд. Возле письменного стола стоял вернувшийся в кабинет смущенный Фальк, словно при виде Йеппе, сидящего с закрытыми глазами, ему стало неловко. Он покашлял в кулак и забормотал голосом плюшевого медвежонка:

– Патрульные всю ночь провели возле квартиры Деманта и не видели, чтобы кто-то входил или выходил. Свет погас в одиннадцать тридцать – они решили, что он лег спать. Но недавно звонили ему в дверь – удивились, что утром он не пошел на работу. Никто не открыл. Его машина на месте, но есть задняя дверь – выход к воде.

– То есть он уплыл – ты это хочешь сказать? – Йеппе удрученно покачал головой. – Сначала убегает Исак Брюггер, а теперь и Демант пропал. А мы так и не поговорили с Марией Бирк.

– Да, не везет нам.

Трое убиты, трое пропали, преступник на свободе. Не везет – не слишком-то подходящее описание.

Йеппе встал. Какой смысл сидеть на месте и слать сигналы вселенной, раз они ждут следующей катастрофы – либо очередной труп, либо выговор от начальства.

– Пошли, Фальк, прокатимся.

Фальк взял сохнущий на стуле плащ.

– Ладно, куда?

– Во Фреденс-Хавн – к Марии Бирк. Может, мы ее и напугаем, но надо же нам хоть что-то делать.

От управления до Эрдкельгравена ехали молча. Фальк не спросил, откуда Йеппе знает, где живет Мария Бирк, – просто вел машину и сосредоточил внимание на дороге. Йеппе отпустил мысли – те мелькали, как мельтешившие за окном автомобили. Они припарковались у воды на Рефсхалевей, вышли из машины и бросили взгляд на самовольно построенные дома, прячущиеся за деревьями.

С другого берега виднелись перестроенные лодочные сараи, а чуть дальше, левее, – современные многоэтажные дома, в одном из которых живет Петер Демант. Неподалеку от берега расположились понтоны, лодки и кемперы. Йеппе узнал дом на колесах, который описала Анетта.

Они подошли к воде. Возле шлюпки тихо беседовали двое мужчин. При виде Фалька и Йеппе они замолчали и подозрительно нахмурились. Йеппе подошел к ним.

– Доброе утро, мы из копенгагенской полиции. Ищем одну молодую женщину, она вроде бы здесь живет. Марию Бирк.

Двое мужчин переглянулись, но не ответили.

– Ее подозревают в убийстве. Скрывать информацию о ее местонахождении – это преступление.

Один из мужчин нерешительно заговорил. Тот, что с длинными волосами, собранными в хвост, и толстом свитере, который, казалось, жадно всасывал влагу из воздуха.

– Вы опоздали. Мария жила в моем доме на колесах, но она уехала.

Видимо, это и есть Граф.

– Когда?

– Вчера. Вроде бы после обеда. Собрала в сумку все вещи и попрощалась.

– Она случайно не сказала, куда поедет? – Йеппе спрашивал, заранее зная, что не получит ответ. – Вы не знакомы с ее родственниками? Друзьями? Где ее можно поискать?

Граф помотал головой. Йеппе и так догадывался, что тот ему все равно ничего не скажет.

– Если она объявится, передайте, чтобы немедленно с нами связалась.

Йеппе протянул свою визитку.

Граф взял ее с улыбкой, ясно дававшей понять: этого ни за что на свете не случится.

Йеппе и Фальк пошли обратно к машине. Двое мужчин так и стояли на берегу, глядя им вслед.

Йеппе достал сигареты. Фальк приподнял бровь – огорченно вздохнув, Йеппе снова убрал их.

– Ладно, давай до Биспебьерга прокатимся. Ты знаешь, с кем там можно поговорить. Если Исак Брюггер раньше убегал и возвращался в больницу, возможно, так случится и в этот раз.

* * *

Утром в четверг Эстер навещала в Королевской больнице совсем другого Грегерса. Еще в коридоре она услышала доносящиеся из палаты веселые голоса, а когда дверь открылась, перед ней предстало неожиданное зрелище: улыбающийся Грегерс беседовал с соседом. Он сидел в постели, на щеках появился румянец.

– Вот она, моя юная соседка по квартире. Эстер, заходи, познакомься с Джоном!

Грегерс показал на пациента с соседней койки – тот так широко улыбался, что блестели стекла его очков без оправы.

– Представляешь, оказывается, Джон работал наборщиком в «Берлингске», ну как тебе? – Грегерс и сам всю жизнь проработал типографом газеты «Политикен». – И вот два старых печатника оказались в одной палате. Забавно.

Эстер подошла к соседней кровати и представилась, немного смущаясь от того, что стоит одетая перед человеком в больничной рубахе, из-под которой торчат бледные ноги. Рукопожатие у Джона было крепкое, ладонь – теплая. Она невольно подумала, что с виду он не похож на человека с тяжелой болезнью. Да и Грегерс тоже. Эстер подвинула стул и сняла плащ.

– Кажется, спал ты крепко?

– Как младенец!

Она засмеялась, хотя ей было не слишком весело. Ален не объявлялся со вчерашнего дня – с того момента, как выпорхнул из ее квартиры с тысячей крон, а ее стала мучить неуверенность. Здорово видеть Грегерса в хорошем настроении, хотя к этому надо привыкнуть.

– Пришли результаты сцинтиграфии?

– Недавно обход был. – Грегерс весело ей подмигнул. – Как раз собирался сказать. Баллонная ангиопластика на трех артериях – и я протяну еще десять лет. Как минимум. Операция в понедельник.

Эстер сжала его руку.

– Чудесная новость! Удачи тебе, друг!

– Если все будет хорошо, я в этот же день вернусь домой. Даже общего наркоза не будет, им нужен только катетер в паху. – Грегерс улыбнулся, чувствуя облегчение. – Через неделю я снова принесу нам булочки, вот увидишь. Все будет как обычно.

Эстер тепло улыбалась другу, хотя понимала, что у нее как раньше уже ничего не будет.

– Замечательно, Грегерс. Может, ты и уставать будешь меньше. Я приеду в понедельник – побуду с тобой после операции. Сделаю все, чтобы ты спокойно приехал домой.

– Вряд ли Грегерс хочет домой – в отделении столько милых девушек. – Джон искренне рассмеялся. – В любом возрасте можно оценить…

Дверь в палату открылась, тут же разрушив веселую атмосферу. Вошла медсестра с длинными розовыми волосами. Эстер узнала в ней Трину.

– Завтрак. Сыр или салями? – Она покосилась на Эстер. – Ваша подруга с вами поесть не сможет.

Эстер безобидно улыбнулась.

– Все в порядке, я завтракала…

– Что вы будете? Сыр или салями?

Грегерс поднял указательный палец.

– Я хотел бы поинтересоваться, кто повар – тот самый, кто приготовил пережаренную куриную грудку без соли и перца, которую я пытался пропихнуть в глотку вчера вечером? В таком случае мне только кофе, спасибо.

– И мне тоже! – откликнулся улыбающийся Джон.

Медсестра даже бровью не повела. От нее веяло разочарованием – столь явным, что можно резать и подавать на завтрак. Последовала длинная пауза – затем она мотнула головой, принесла два закрытых фольгой контейнера и поставила на столики у кроватей.

– Если бы вы только знали, как мы устаем и какая напряженная у нас работа, вы бы над нами не смеялись… Приятного аппетита!

Медсестра вышла из палаты, не оглянувшись.

– Я вел себя чересчур грубо? – В кои-то веки Грегерс искренне засомневался.

– У нее выдался трудный день, Грегерс, не обращай внимания. – Эстер встала. – Завтракайте спокойно. Я пойду домой – надо с собаками погулять.

– А мы с Джоном спокойно обсудим мужские дела. – Грегерс подмигнул соседу. – Кстати, я тут задумался – где я эту обезьяну раньше видел?

Эстер застегнула плащ.

– Придется уточнить, что за обезьяну ты имеешь в виду, – они тебе часто попадаются.

– Новый сосед снизу. Который клянчил еду, когда мне плохо стало.

Ален! Эстер невольно покраснела.

– Где же ты его видел?

– На кухне ресторана, вернее гриль-бара. На Нёрреброгаде.

Грегерс стал снимать с еды фольгу.

– Фу, и это салями? Она же прозрачная.

– Ты о чем? Ален – музыкант.

Грегерс откусил кусок булочки и попробовал пожевать.

– Очень может быть, но полгода назад он жарил картошку фри на Нёрреброгаде. Я лиц не забываю. Джон, а вот эти мелкие жесткие штуковины – это что такое? Редиска, что ли?

Эстер вышла из палаты, тихо пожелав им приятного аппетита, – в душе у нее крепла тревога.

* * *

Исак не вернулся в отделение U8 больницы Биспебьерга. Его комната пустовала – если не считать криминалиста, ползавшего у окна с порошком и кисточкой.

Атмосфера в отделении царила тревожная, как будто побег одного пациента разбередил и напугал всех. Страх перед возможностями, страх их упустить.

Йеппе осекся. Наверное, он фильмов насмотрелся. На самом деле тревогой веяло в основном от бледной старшей медсестры отделения. Сжав губы, она стояла перед ними в дверях пустой комнаты – похоже, она вообще не спала. Йеппе о таком знал не понаслышке.

– Значит, вы по-прежнему понятия не имеете, где он может быть? – удрученно спросила она. – Неужели его никто не видел и он ни с кем не общался?

– К сожалению, пока нет.

Фальк поднял палец, собираясь задать вопрос.

– Нельзя ли пойти туда, где мы сможем поговорить наедине? Может, в комнату отдыха персонала, где мы были в прошлый раз?

Медсестра рассеянно кивнула.

– Вообще вам надо бы еще с Симоном поговорить. Я его приведу.

Она провела их по коридору к комнате отдыха персонала, включила свет и ушла. Через две минуты дверь открылась и вошел Симон Хартвиг. Если у воспитательницы просто был усталый вид, то воспитатель скорее напоминал покойника. Нездоровый блеск кожи лица – как будто за ночь его не раз прошибал пот.

– Хотите кофе?

Он не поздоровался и даже не взглянул на них.

– Да, спасибо.

Зашумел чайник, и они сели на холодные пластмассовые стулья. Фальк аккуратно расстегнул верхнюю пуговицу на брюках. Йеппе сделал вид, что ничего не заметил.

– Вы вчера дежурили, когда Исак пропал?

– Нет. Он пропал, когда я заступил. – Закипевший чайник щелкнул, и воспитатель встал. – Но именно я обнаружил, что его нет.

– На окнах есть замки. Вы знаете, как ему удалось их открыть?

– Ключом. – Симон захлопнул дверцу шкафа и поставил на стол чашки. Вид у него был подавленный. – Боюсь, моим ключом. Понятия не имею, как он у него оказался. Я-то думал, ключ у меня в кармане, я с ним вчера весь день проходил. Оказалось, это ключ от велосипедного замка.

– Значит, вчера Исак украл ключ, а когда вы это обнаружили?

– Только когда пришел на дежурство и мы увидели, что он сбежал. Не скажу, что я неаккуратен, со мной ничего подобного никогда не случалось. Ключ всегда лежал в кармане брюк. Я просто ничего не понимаю.

Йеппе смотрел на воспитателя. Похоже, ему уже и так пришлось оправдываться. Руководству не понравится сотрудник, который небрежно отнесся к правилам безопасности.

– Есть ли какое-то место, куда он наверняка мог пойти? Может ли ему кто-то помогать, вы не знаете?

– Не родители, это совершенно точно. Я с ними разговаривал – и вы наверняка тоже. Они его не видели, и он не давал о себе знать.

– Он еще к кому-то привязан?

– Да ни к кому особо.

Воспитатель беспомощно развел руками.

– К воспитателям или медсестрам из отделения?

Симон нерешительно покачал головой.

– Исак очень замкнутый, ему нелегко привязаться к людям. Он с трудом выстраивает близкие отношения.

Воспитатель насыпал в три кружки растворимый кофе, залил кипятком и поставил кружки на стол, а еще принес литр органического обезжиренного молока.

– Спасибо. А остальные пациенты из «Бабочки»? Исак поддерживает с ними отношения? Например, с Марией Бирк?

Симон сел за стол и задумчиво наморщил лоб.

– Вообще вчера в обед Мария заходила проведать Исака. – Он помешал кофе и постучал ложкой по краю чашки. – Кажется, он был рад ее видеть.

– Вы знаете, о чем они говорили?

Симон покачал головой.

– Когда она пришла, я с ней только поздоровался. Моя смена закончилась, и я сразу поехал домой. – Он пил, ставил чашку, а потом снова пил, словно погрузился в свои мысли. – Она на бездомную похожа. Ну, вы знаете, дреды, одежда грязная.

Йеппе не сводил глаз с воспитателя. О Марии ему вряд ли известно больше, чем им самим. Однако он не просто переживает из-за Исака. Может, совесть мучает?

– Как я понимаю, вы не знаете, откуда у Исака ваш ключ, но каким образом он умудрился выпрыгнуть из окна так, что его никто не заметил? Я думал, за пациентами присматривают круглые сутки…

У воспитателя раскраснелись щеки.

– В отделении круглосуточно дежурят сотрудники, но никто не следит за каждым пациентом в отдельности. У нас на это персонала не хватает.

– Как думаете, почему он сбежал?

Симон поднял руки, демонстрируя бессилие. Его залил румянец – даже сбоку на шее выступило пятно. В комнате воцарилась тишина. На стене тикали старые часы, напоминая, что жизнь не бесконечна.

– Ладно. – Йеппе встал. – Разумеется, мы на связи – вдруг кто-то увидит Исака или что-то о нем узнает.

Воспитатель быстро вскочил.

– Я вас провожу.

Они прошли по общей комнате с оранжевыми стенами, где на них во все глаза смотрела группа подростков, а затем по выкрашенному в белый цвет коридору с административными помещениями ко входной двери.

– Секретарь в приемной вас выпустит.

Симон Хартвиг кивнул на прощание и ушел по белому коридору.

В дверях Йеппе достал телефон и увидел, что его мать звонила три раза, а Томас Ларсен – один. Йеппе перезвонил Ларсену. Он взял трубку после первого же гудка.

– Привет, Кернер. Я выяснил имена сотрудников «Бабочки». Медсестер и повара.

– Как ты их нашел?

Йеппе сделал знак Фальку, что сначала он договорит, прежде чем они выйдут под дождь.

– Съездил в интернат Риты Вилкинс в Бреде и поискал в коробках на чердаке. На самом-то деле все просто.

Просто. Ну конечно. Браво, Ларсен!

– Ну хорошо. Диктуй имена.

– Одну из медсестер, которые работали на неполную ставку, зовут Андрея Йёргенсен. Мы ее нашли, теперь она работает в больнице Хольбека. Но сейчас она проходит Путь святого Иакова[21]. Она с конца сентября в Испании. – Йеппе слышал, как Ларсен шуршит бумагами. Вторую зовут Трина Бремен. Она работает в Королевской больнице, в кардиологическом отделении.

Йеппе повторил имена и места работы Фальку – тот тут же достал телефон.

– Пойду позвоню из машины.

Йеппе показал ему большой палец и продолжил беседовать с Ларсеном.

– Хорошо, а повар?

– Его Алекс Якобсен зовут. Увы, его мы пока не нашли. – Судя по голосу, он был этим недоволен. – Но Сайдани продолжает поиски.

– Мы его найдем.

Йеппе хотел было положить трубку, но его окликнул Ларсен.

– Я тут еще кое-что нашел… На чердаке были счета «Бабочки». Я не успел в них как следует покопаться, но они как минимум странные.

Йеппе смотрел на дождь, связавший небеса и парковку серой лентой.

– Что думаешь?

– Не знаю. Или дела велись небрежно, или кто-то подделывал счета – пока не могу сказать. Но я вижу, что муж Риты во многих документах значится как официальный владелец интерната.

– Ясно. Покопайся в бумагах и сообщи мне, что найдешь.

Йеппе положил трубку и побежал по парковке к машине – Фальк уже сидел за рулем.

– Я ее нашел. – Фальк завел машину и переключил передачу. – Трина Бремен действительно работает в кардиологическом отделении Королевской больницы. Она не берет трубку, но можно рискнуть – вдруг она на смене?

– Отлично, Фальк. Поехали.

Фальк медленно провез их по Идре-Нёрребро – по ветровому стеклу метались дворники. Когда они доехали до Обулевара, он нарушил царящее в машине молчание.

– Я бы с ума сошел.

Йеппе удивленно на него посмотрел.

– С ума сошел? От чего?

– Если бы работал в таком месте. В дурке.

Услышав это слово, Йеппе громко расхохотался.

– Дурка! Да там современная больница, где есть все условия и любое мыслимое оборудование.

– Да, понимаю. Но рядом постоянно находятся люди, которые живут в другом мире. Со временем и сам перестанешь понимать, что к чему.

Неожиданный выпад удивил Йеппе. Но возможно, что-то в этих словах есть.

Глава 18

Трина Бремен воткнула вилку в контейнер из фольги. Она стояла в проходе за комнатой отдыха персонала, где могла подслушать, как коллеги сплетничают за обедом. Курица оказалась сухой, но сейчас у нее не было сил идти в столовую за чем-нибудь повкуснее, хоть она и знала, что Етте непременно сообщит старшей медсестре, что она ест еду, предназначенную для пациентов. Клаус затеял скандал утром – прямо при детях, которые сидели за столом, потупив взгляды в тарелки с хлопьями. Он устал от того, что все должны подстраиваться под перепады ее настроения, устал, что ее болезнь вытесняет собой все. Болезнь.

Он исковеркал слово, как будто не верил ей, как будто в ее силах было это прекратить.

– Может, она где-то здесь?.. – Етте открыла дверь, высунула голову с коротко стриженными красными волосами и попыталась сделать вид, что удивилась. – А, вот где ты прячешься! Тут полиция пришла. С тобой хотят поговорить.

У Трины в груди заколотилось сердце. Она выбросила остатки еды в мусорное ведро и прошла мимо коллеги в комнату отдыха, где за круглым столом молча сидели четыре медсестры, два врача и один санитар, переводя взгляд с нее на полицейских – словно Уимблдон смотрят.

– Трина Бремен? Нам нужно задать вам несколько вопросов, мы расследуем одно дело. Можем где-нибудь поговорить?

Говорил один полицейский – молодой и худой.

Бросив на следователей красноречивый взгляд, Трина решительно вышла.

– Пойдемте в палату в конце коридора, там тихо.

Хоть она и не могла ничего услышать, но почувствовала, как в комнате отдыха персонала все зашушукались, едва за ними закрылась дверь. Визит полиции – не очень-то приятное событие, раз коллеги и так подозревают тебя во всем подряд. Трина чувствовала, что ее буквально распирает упрямство. Идти по коридору в сопровождении двух полицейских – это все равно что стоять на краю десятиметровой вышки: страшно, но то же время заманчиво.

Они расположились в палате без окон, единственным признаком жизни в которой, помимо столов и стульев, был грязный игрушечный пиратский корабль.

– Чем я могу вам помочь?

Трине казалось, что все идет неплохо, что она уверенная и ловкая. Сомнения, мучившие ее за обедом, остались далеко позади.

– Меня зовут Йеппе Кернер, а это мой коллега, следователь Фальк. Мы пришли сюда в связи с расследованием дела об убийстве Беттины Хольте, Николы Амброзио и Риты Вилкинс.

Говорил снова молодой и худой. Фальку, пожилому, судя по виду, надо было поспать после обеда, прежде чем приходить.

– Верно ли, что вы работали в интернате «Бабочка» до того, как он закрылся два года назад?

Трина отметила, что он красив – холодной, поэтичной красотой. Она убрала волосы за плечи и грустно кивнула.

– В голове не укладывается. Вы нашли тех, кто это сделал?

– К сожалению, пока преступник на свободе. Могу я спросить, где вы были по ночам с воскресенья до среды?

У него серьезные серо-голубые глаза и темные брови. Она слегка втянула щеки.

– Дома. С мужем и детьми. У меня всю неделю были дневные смены.

– Напишите номер вашего мужа, мы с ним свяжемся.

Пожилой полицейский пододвинул к ней блокнот, и она аккуратными печатными буквами написала имя и номер телефона Клауса.

– Как вам работалось в «Бабочке»?

Снова молодой, симпатичный.

– Нормально. Интернат маленький, условия, может, неидеальные. Владельцы, как говорится, умели обращаться с деньгами. Я там недолго проработала.

– Вы общаетесь с бывшими коллегами?

Прежде чем ответить, она склонила голову набок.

– Нет, с тех пор как «Бабочка» закрылась. Никола мне нравился, он милый. Женщины вели себя резковато, особенно с теми, кто помоложе, вроде меня.

Следователь наклонился вперед и пристально на нее посмотрел.

– А пациенты? Какое у вас сложилось впечатление о них?

– Милые. Очень разные, совсем юные.

Ее мозг лихорадочно работал. А вдруг она скажет что-то не то?

– До «Бабочки» у меня не было большого опыта работы с пациентами, которые страдают психическими расстройствами, поэтому для меня стало потрясением, как с ними тяжело. Такое не совсем по мне.

Последняя фраза повисла в воздухе. Она не успела занервничать из-за того, что сболтнула лишнего, когда следователь снова заговорил. В его глазах вспыхнул интерес. Ей было приятно.

– Значит, вы не общались ни с кем из сотрудников или пациентов «Бабочки»?

Трина теребила пальцами прядь волос. Колебалась.

– Я вижусь с Петером Демантом. Это он тогда взял меня на работу, и мы до сих пор иногда общаемся.

Следователь улыбнулся, словно она наконец дала ему то, что он хотел.

– Когда вы видели его в последний раз?

У Трины подскочил пульс, в ушах стоял неприятный громкий шум. Много ли ей им рассказывать?

– Я виделась с ним вчера. Вечером. У него дома.

Полицейские не шевелясь смотрели на нее. И тем не менее она заметила, что атмосфера изменилась. Появилась напряженность.

– Скажу по секрету, Петер – мой врач-психиатр. Вчера я ходила к нему домой продлить рецепт.

– Когда?

– Поздно.

– Вчера вечером перед домом Петера Деманта дежурила патрульная машина…

У Трины пересохло в горле, ей пришлось откашляться.

– Я ее вроде и не заметила.

– А это нормально, что вы приходили за рецептом домой к психиатру поздно вечером?

От грохота пульса у Трины закружилась голова. Ее тянуло опрокинуть стол и избить мужчин тяжелым стулом, пока они не заткнут рты. Знакомая тяга – такое иногда случалось, когда на нее давили.

– Не знаю, что нормально, а что ненормально в вашем мире, но мы с Петером хорошо друг друга знаем. Он милый – подстраивается под мой график работы.

– Возможно, вы знаете, где он сейчас? Я договаривался встретиться с ним сегодня утром, но он не пришел, не берет трубку, и его нигде не могут найти.

Трина сложила руки на коленях и ущипнула свою ладонь. Сильно. Благодаря боли она отвлеклась и смогла усидеть в палате.

– К сожалению, понятия не имею, где он. Вчера я была у него десять-пятнадцать минут, забрала рецепт и ушла.

– Когда вы пришли к себе домой?

– Не знаю. Я спокойно прогулялась, никуда не спешила. Наверно, около одиннадцати вечера.

– И ваш муж может это подтвердить?

– Конечно! Мне пора возвращаться к пациентам, так что если у вас все…

Она поднялась. Двое следователей тоже встали на ноги. Стоя рядом, они напоминали комиков Лорела и Харди. Молодой смотрел на нее с любопытством – у Трины даже защекотало в животе.

– Не отключайте телефон, чтобы мы смогли с вами связаться. У отделения мы оставим двоих сотрудников – они проводят вас домой после работы и подежурят у дома ночью. Троих ваших коллег уже убили.

Выходя из палаты, Трина пропустила полицейских вперед и улыбнулась на прощание.

– Будем надеяться, больше никто не погибнет.

* * *

Всю дорогу с автокресла доносился плач. Анетта смотрела в зеркало заднего вида столько же, сколько на дорогу, и пела, очень стараясь успокоить ребенка. Судя по реакции дочери, ей это не слишком удавалось.

Когда они доехали до Нёрревольда, Анетта взмокла от пота, а дочь все кричала. Припарковав машину у желтого бордюра, Анетта подбежала к задней двери, чтобы забрать младенца с сиденья на руки. Несколько секунд в объятиях матери – и девочка перестала плакать. А вот Анетта, наоборот, начала.

На макушку дочери падали крупные соленые слезы. Это же просто нервы, как сказала бы ее мать. Обыкновенная усталость и нервы.

Анетта одной рукой вытащила из багажника коляску и с трудом ее разложила. Затем аккуратно уложила дочь – к мягким одеялам, плюшевым мишкам и всяким блестящим штуковинам – и покатила коляску по Эрстедскому парку. Полгода назад там в сугробе нашли труп. Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Малышка спокойно поглядывала на кроны деревьев, будто мир – чудесное место и она за всю короткую жизнь ни разу не расстраивалась. Ее всегда легко любить, когда она так лежит.

На живописном мостике над озером стояла Танья Крусе с коляской, ожидая Анетту. Бывшая медсестра «Бабочки» согласилась встретиться, но спросила, нельзя ли совместить встречу и ежедневную прогулку с коляской. Хотя несколько необычно сочетать следственную работу с уходом за ребенком, Анетте этот вариант вполне подходил.

– Здравствуйте. Вы, должно быть, Танья? – Анетта покатила коляску рядом с высокой блондинкой в плаще в зеленую полоску и протянула ей руку. – Анетта Вернер. Спасибо, что согласились со мной встретиться.

– Здравствуйте. – Танья Крусе широко улыбнулась. – Как вы уже наверняка знаете, за мной наблюдают два сотрудника полиции. – Она кивнула на полицейских, стоявших на тропинке в ста метрах от них. – Но они держатся на расстоянии.

– Да, мы… решили, что так безопаснее, – соврала Анетта, надеясь, что ее не узнают.

Танья склонилась над коляской Анетты.

– Ой, ну какая милая. Девочка, верно? Наверно, родилась сильно позже старших братьев и сестер?

– Что-то в этом духе.

– Как ее зовут?

Анетта пожала плечами.

– Мы еще не решили.

Затем она, как и полагается, заглянула в шикарную ретроколяску Таньи Крусе. Там лежала кукла. В вязаной шапочке, укрытая красивым одеялом. Кукла, хоть и очень похожая на настоящего ребенка.

– Ее зовут Амалия.

Анетта редко терялась, не зная, что сказать, но сейчас был именно такой случай. Она замерла, наклонившись над блестящей коляской, и не могла произнести ни слова.

– Я прекрасно знаю, что это кукла. Не волнуйтесь.

– Ха-ха, ладно, ясно. – Анетта выпрямилась и смущенно огляделась. – Куда пойдем?

– Мы всегда обходим озеро по часовой стрелке.

– Хорошо.

Анетта развернула коляску, и они двинулись по тропинке; две женщины с колясками, за ними – двое полицейских. Они смущенно молчали, Анетта запыхалась и – что ей совершенно несвойственно – чувствовала себя неловко.

– Знаю, мои коллеги беседовали с вами об убийствах, но, как я уже говорила, мне хотелось бы задать вам еще несколько вопросов. – Анетта достала для дочки соску и попыталась не обращать внимания на абсурдность ситуации. – Ким Сейерсен. Не расскажете мне о нем? О несчастном случае.

– Ким. Милый парень, хороший воспитатель, ужасно, что он погиб вот так… Он был пьян в тот вечер. Все пили, но Ким перебрал. Не знаю, зачем Рита решила устроить вечеринку. На самом деле это недопустимо, алкоголю в интернате не место. Но Рита всегда свои правила устанавливала.

Танья Крусе поправила одеяло на лежащей в коляске кукле.

– Ким критически относился к стилю управления Риты, хотел уменьшить дозу препаратов и изменить питание. Они часто это обсуждали – Ким, психиатр и Рита.

Они шли параллельно Фаримагсгаде – справа к озеру спускался газон. Летом на траве валялись молодые люди, теперь же остались только коричневые листья и лужи. К облегчению Анетты, ее дочь заснула.

– Сначала все было хорошо. Мы развели костер в саду, жарили мясо и пили красное вино. Подростки не хотели спать, раз у нас праздник, и выходили к нам. Но Ким напился и опять стал спорить с руководством. В одиннадцать вечера я ушла спать. Просто неприятно стало.

– То есть, строго говоря, вы не знаете, что случилось с Кимом?

– Нет…

Высокая женщина приподняла плечи почти до самых ушей и сощурилась – появилась сеточка преждевременных морщин. Похоже, она из тех, кого ждут межпозвоночная грыжа и очки.

Анетта сменила тему.

– Говорят, Пернилла влюбилась в Кима и чувствовала себя отвергнутой. Могли ли она и ее друзья мстить за это?..

Танья Крусе резко остановилась.

– Никогда большей глупости не слышала! Это просто-напросто откровенная ложь. Пациенты боготворили Кима, а Пернилла любила его как старшего брата – они бы никогда не сделали ему ничего плохого. Никогда! Кроме того, она была очень тихой, никогда не устраивала истерик. Кто вам такое сказал?

Анетта не видела причин держать это в тайне.

– Петер Демант.

– Ха! Демант.

Она презрительно расхохоталась, изо рта вырывались облачка пара.

– Если у кого и был повод убить Кима, то у него!

– Но в тот вечер его не было?

Анетта покатила коляску, и Танья Крусе пошла за ней.

– Он так сказал? – Она крепче сжала ручку; казалось, Танья говорит сама с собой. – Вранье. В тот вечер Ким спорил и с Ритой, и с Петером Демантом, я это точно помню.

– Может, он просто забыл?

Они прошли мимо статуи. Анетта увидела, что она называется «Умирающий галл» – в этом было что-то особенно уместное.

Танья Крусе вздохнула.

– Может быть… Как я уже сказала, когда Ким утонул, я лежала в постели и никогда не задавала вопросов, был это несчастный случай или нет. Но хочется верить, что все-таки несчастный случай, потому что если твой знакомый… Но Демант…

– Что – Демант?

От порыва ветра в воздух поднялась опавшая листва – она кружилась над двумя женщинами с колясками, словно стая мертвых бабочек. От влажных листьев веяло запахом гнили.

– Не люблю пускать сплетни, но я никогда не доверяла Деманту. Он умный, не сомневаюсь, просто такой… вел себя как король, если вы понимаете.

– Высокомерный?

– Более чем! Хотел, чтобы ему потакали, чтобы его боготворили – не знаете таких мужчин? – Танья Крусе покачала головой. – М-да. Не знаю, я и сама понимаю, мои слова похожи на сплетни. Когда людей убивают, это же безумие, просто непостижимо. Что-то здесь не то. Не то.

Они покатили по Тёрревольд туда, откуда пришли, под колесами колясок хрустел гравий.

– Поговорите с девушкой Кима, Ингой. У меня есть ее адрес. У нее свое мнение насчет того, что тогда произошло.

Впереди показался мостик. Как по команде, дочка Анетты проснулась и заплакала.

Танья Крусе права. Здесь что-то не то.

* * *

– Итак, что у нас нового.

Йеппе вскрыл обертку и откусил кусок батончика «Марс» в надежде, что мягкая карамель придаст сил.

– У нас по-прежнему нет сколько-нибудь ценных свидетельских показаний или новых сведений о грузовом велосипеде, на котором перевозили тела. Однако есть два общих эпизода: 8 августа две тысячи четырнадцатого года в интернате утонул воспитатель Ким Сейерсен, – Йеппе указал на фотографию сотрудников, висевшую на доске, – а через год, 3 августа 2015 года, совершила самоубийство одна из четырех пациенток, Пернилла Рамсгорд. Она перерезала себе запястья и истекла кровью в ванной.

Йеппе запил шоколадку остывшим кофе и почувствовал, как в кровь выбросило сахар и кофеин.

– Ларсен установил личность оставшихся сотрудников «Бабочки». Мы так и не нашли повара, Алекса Якобсена, но с двумя медсестрами, Андреей Йёргенсен и Триной Бремен, поговорили. Первая путешествует по Испании – она не в счет; Трину Бремен сегодня утром допросили мы с Фальком. Она дружит с Петером Демантом и была у него дома вчера вечером.

– К сожалению, у нее есть алиби на все вечера и ночи этой недели. – Фальк засунул большие пальцы под подтяжки и пробубнил в усы: – Я недавно с ее мужем разговаривал. Клаусом. Она всеми вечерами была дома с ним и детьми, а в понедельник они даже соседей на ужин приглашали.

– Ты с ними разговаривал?

– Да. Соседи подтвердили, что они засиделись до часа ночи и играли в «Давосский ясс». – Фальк развел руками. – Карточная игра такая, я ее тоже не знаю, но в понедельник вечером Трина Бремен не убивала Николу Амброзио. Только если и муж, и соседи врут.

– Она последняя, кто видел Петера Деманта, а он так и не объявился. О нем новостей нет?

Ларсен, Сайдани и Фальк одновременно покачали головами.

– Исака Брюггера так и не нашли. Для нас ситуация непростая. Двое из трех подозреваемых испарились.

– Демант и Брюгер. А кто третий? – спросил Фальк.

– Бо Рамсгорд. – Сара подняла телефон. – Я только что говорила с его женой, Лисбет, она в Копенгаген возвращается. Планирует быть дома около восьми вечера.

– Она может подтвердить алиби мужа?

– Нет.

Йеппе только откусил кусочек шоколада и проглотил его, не жуя.

– Нет?

– Оказывается, они разводятся. Официально они по-прежнему вместе, но по очереди спят не дома. Лисбет Рамсгорд ночевала у подруги в ночь с воскресенья на понедельник, а потом уехала в Швецию. Они договорились, что в ее отсутствие муж побудет дома с дочкой. Но когда наши коллеги из Швеции связались с ней сегодня утром и она включила мобильный, то увидела, что во вторник вечером дочка несколько раз ей звонила. Ей было страшно дома одной.

Сара возмущалась, как и все родители, когда думают о ребенке, который вечером остался дома один.

– Но во вторник вечером и ночью перед домом семьи Рамсгорд дежурили полицейские… – Йеппе знал, что возражать бесполезно.

– Значит, он вышел через заднюю дверь или еще как-то. Его не было дома. С чего бы дочери врать? Она еще кое-что рассказала… – Сара выдержала паузу и оглядела всех. – Она рассказала, что у Бо Рамсгорда проблемы с алкоголем.

– Он?..

Сара помотала головой.

– По крайней мере она не готова это признать. Но характер у него суровый. Сразу после смерти Перниллы у него был тяжелый конфликт со старшим сыном – они до сих пор не общаются. Неудивительно, что она развестись хочет. Я ее допрошу, как только появится возможность.

Стало тихо. Четыре следователя разными путями пришли к одному выводу.

– А не лучше ли пригласить Бо Рамсгорда на допрос – чуть более формальный?

Сара кивнула в знак согласия.

– Мне не кажется, что можно сужать круг подозреваемых до трех человек, хотя, видимо, у всех складывается такое впечатление.

Йеппе непонимающе на нее посмотрел.

– Мария Бирк! Эй, вы чего? Вдруг она из-за этого и прячется. Да, она маленькая и худенькая, но ей могли помочь. Или мне вам напомнить, что молодые женщины бывают хладнокровными убийцами? А что у нас с мужем Риты и пропавшим поваром, Алексом Якобсеном…

В дверь постучали, и к ним заглянуло добродушное лицо комиссара. В тот момент добродушием от него не веяло.

– Кернер. Ко мне в кабинет. Сразу, пожалуйста.

Она закрыла дверь, и в комнате снова стало тихо. Все следователи знали, что Йеппе пойдет на ковер – так ведь говорят, когда взрослому человеку делает выговор начальник.

Йеппе встал, надеясь, что его достоинство не пострадало.

– Фальк, надо за Бо Рамсгордом съездить. Узнай, где он, выдвигаемся через полчаса.

Он поднялся к начальству и дошел до двери комиссара – внутри у него, словно пар под крышкой, буквально кипела злость. Он что, фокусник?!

Сидящий за столом комиссар серьезно смотрела на него поверх стекол очков.

– Кернер, сядь.

– Спасибо, я постою.

Она сняла очки, и ее карие глаза под тяжелым веками вдруг стали в два раза больше.

– Мы здесь не для того, чтобы спорить.

Она его не успокаивала – скорее предупреждала.

– Я прекрасно знаю, вы делаете все, что в ваших силах, но люди напуганы, Кернер. Три жестоких убийства, побег пациента психиатрического отделения, и даже тени подозреваемого нет.

Она с тревогой на него смотрела. Йеппе решил, что пока лучше не оправдываться.

– Тут ведь не ревнивый муж или еще что-то в том же духе? Не Микаэль Хольте с ума сошел?

Йеппе помотал головой.

Она нетерпеливо вздохнула:

– Что от меня нужно?

– Нужно время. Возможность работать спокойно. Что ты чем-нибудь займешь прессу и начальство, а я пока раскрою дело.

Комиссар не сводила с него глаз.

Йеппе старался вести себя как можно спокойнее, стоя посреди кабинета, между ее удочками и фотографиями внуков. Она долго на него смотрела, ничего не говоря. Затем снова надела очки.

– У вас сутки. Прости, Кернер, но я вынуждена показать начальству и прессе, что мы относимся к делу серьезно. Не хочу говорить как героиня американских детективных сериалов, но если завтра к обеду дело не сдвинется с мертвой точки, я передам его Томасу Ларсену. Закрой за собой дверь.

Глава 19

Эстер де Лауренти открыла дверь квартиры и удивилась тишине в прихожей. Она поставила пакеты с продуктами и замерла, не сняв верхней одежды. Если мопсы побыли одни дома хоть час, то бегут навстречу, лают и пускают слюни. Сейчас в квартире было пусто и тихо. Слишком тихо.

– Докса! Эпистема! Вы где?

Она закрыла входную дверь. Издалека до ушей донеслись тихие царапанье и писк. Она пошла на звук, не обращая внимания на мокрые следы, тянувшиеся за ней.

В глубине квартиры – в комнате Грегерса, дверь была закрыта. Как обычно. Звук шел оттуда.

– Докса! Эпистема!

На ее зов из-за двери ответила какофония безудержного лая. Она побежала и открыла дверь, и собаки выбежали навстречу, стали прыгать на нее – Эстер чуть не упала. Она села на колени, стала успокаивать их, гладить, а внутри нарастала тревога. Когда она выходила в магазин, собаки проводили ее до двери. Закрывая дверь, она прощалась с ними и пообещала долгую прогулку после обеда.

У Грегерса они могли оказаться только по одной причине. В ее отсутствие в квартире кто-то побывал.

Эстер медленно встала. У кого, кроме нее самой и Грегерса, есть ключи? У их уборщицы? Но она на весь октябрь уехала в Польшу.

Она медленно вернулась в прихожую. В квартире кто-то есть? Все как обычно. На кухне небольшой беспорядок: в раковине – посуда, на столе – почта и ящик овощей, все нужно разложить по местам. Эстер стала медленно оборачиваться. Если ты сам аккуратен, тебе проще понять, что кто-то рылся в твоих вещах. Она перенесла пакеты на кухню, повесила плащ на крючок и принесла тряпку – вытереть пол. Где стали бы искать ценные вещи?

Кошелек у нее в сумочке.

Она всегда хранила наличные в сумочке в прихожей. Немного, но на непредвиденные расходы хватит. А на столике рядом с крючками лежала запасная связка ключей. Только теперь их не было.

Эстер поднимала газеты и рылась в вазах, заглядывала под стол и за него. Ключи пропали.

Сумочку она нашла на крючке. По крайней мере она была на месте. Выйдя за покупками, Эстер оставила дома и ее, и кошелек – только сунула в карман банковскую карту. Кошелек лежал в сумочке. Слава богу.

Во вторник утром она сняла четыре тысячи крон – на парикмахерскую и блошиный рынок, который будет в выходные на Блогордс-пладс. В целом она предпочитала расплачиваться наличными.

Эстер открыла кошелек. Там лежали горстка монет и две смятые купюры по сто крон. Ее обокрали.

У нее скрутило живот. Ален.

Отшвырнув кошелек, Эстер закрыла лицо руками. Ее охватил стыд. Он ей врал, он ее использовал. Как она могла подумать, что все еще привлекательна – старая сморщенная тетка?

Эстер била себя по лбу. Дала волю слезам, сотрясавшим ее старое глупое тело, а собаки крутились у ног, непонимающе поскуливая.

Вытерев щеки, она поняла, что нужно сменить замок и проверить, не взял ли он еще что-то. Он думает, она слишком гордая, чтобы заявить на него в полицию, но ему стоило быть поумнее. Она позаботится, чтобы его выкинули из квартиры – он и переехать толком не успеет.

Эстер снова обошла квартиру. Картины на стенах. Вазы на своих местах. Он рылся в ящиках – это она заметила, – но не нашел ничего, кроме старых счетов и ее блокнотов. Когда-нибудь они будут стоить денег, надо было ему сообразить их украсть, думала она, тщетно пытаясь вернуть почву под ногами. Ценные бумаги – в банковской ячейке, серебро – тоже. Видимо, он унес только наличные.

Она села за компьютер и вызвала слесаря. Затем вбила в поисковик имя Алена Якольбе. Никого не нашлось – в том числе концертирующих пианистов.

Эстер пошла на кухню, откупорила бутылку шираза и налила себе бокал красного вина. Надо же как-то отойти от квантовой механики личной жизни, раз она, взлетев, рухнула в подвал.

Она вернулась к компьютеру с бокалом. Как найти информацию о человеке, если не знаешь его настоящее имя?

Эстер пила, чтобы алкоголь успокоил расшатанные нервы. Что она о нем знала? На самом деле. Что он француз?

Не факт. Сама она не говорила по-французски, а в какой-то момент, видимо, обманулась – из-за акцента и французских ласковых слов. Он знает «Богему», любит готовить. А Грегерс утверждал, что видел его в гриль-баре на Нёрреброгаде. А он ведь только переехал в их дом.

Она выпила еще. Стало чуть легче.

Докса и Эпистема нетерпеливо лаяли. Скоро ей придется их вывести. Сначала надо заставить себя думать о чем угодно другом, только не об Алене. Из-за предательства ее обожгло стыдом, она боялась, что ноги ее не выдержат. Эстер поставила пластинку, но тут же выключила, едва из колонок полилась музыка. Написала Йеппе Кернеру, что Грегерс выздоравливает. Она подумала, не принять ли ванну, но отказалась от затеи из-за перспективы увидеть в зеркале обнаженное тело. Снова села за компьютер и открыла сайт газеты «Политикен».

Эстер читала о дорожной инфраструктуре, футболисте, который получил травму и прилетит домой из Италии, и о скандале с сетью обувных магазинов, снявшей шовинистскую рекламу. Фразы просто перетекали с экрана в голову – эффект такой же, как у вина. Накатила приятная бесчувственность.

Жертвам убийств, найденным в фонтанах, посвящались целые колонки – писали о служебных собаках, грузовых велосипедах и неизвестных сотрудниках интерната. Слова расплывались перед мокрыми глазами.

Эстер выключила компьютер и достала собачьи поводки. Надо брать себя в руки! Бывают проблемы похуже, чем у нее.

* * *

– Там написано, зал H? Он должен быть где-то здесь.

Йеппе указал на длинный коридор спортивного центра в Грёндале – в нем разместились площадки для сквоша, танцевальные залы и боксерские ринги – и стал искать таблички с названиями залов. Довольно унылые бетонные стены прикрывали зеленые растения и деревья – попытка создать ощущение уюта и оживить пространство. Не сказать чтобы там не хватало жизни. В экраны мобильных телефонов смотрели стайки подростков, те, кто постарше, пили кофе в кафе, со всех сторон доносились радостные детские вопли.

Судя по висевшему в холле расписанию, тренировка по гимнастике проходит по четвергам, с 17:00 до 18:00, в зале H, а по словам Лисбет Рамсгорд, именно там полиция найдет Бо – он приведет на занятие младшую дочь. Она поняла, что его увезут в полицию, и обещала договориться, чтобы после тренировки дочь пошла домой к подруге, а Лисбет заберет ее, когда сама приедет в Копенгаген. Тем не менее Йеппе было неловко.

Пока он шел по коридору к залу H с Фальком и двумя полицейскими в форме, идея вот так забрать человека – на глазах у десятилетней дочери, ее друзей и их родителей – казалась все менее и менее удачной. Но Йеппе пришлось идти на решительные действия, и он больше не мог, как обычно, принимать во внимание всех окружающих.

Разговоры в коридоре смолкли, люди поднимали глаза на их маленькую процессию. За спинами с любопытством перешептывались.

В зале H были разложены маты, стояли гимнастические бревна и большие батуты – дети десяти-двенадцати лет по очереди тренировали равновесие, делали растяжку и обратное сальто. В зале пахло потом, чистящими средствами и бананами, которые дети приносили с собой; над всем этим играл летний хит – мелодия в ритме сальсы.

На трибуне вдоль одной стены сидели наблюдающие за детьми родители и младшие братья и сестры. Йеппе сразу увидел Бо Рамсгорда. Сидя с рюкзаком на коленях, он смотрел, как дочь учится делать прыжок с винтом. Маленькое, хрупкое тело едва успевало перевернуться в воздухе, но она не сдавалась. Прыгала снова и снова, а сосредоточенное личико время от времени бросало тревожный взгляд на трибуну. Большинство родителей переговаривались, но Бо Рамсгорд смотрел только на дочь.

Он походил на самого обычного отца – кудрявого, в дешевой ветровке, – отца, который водит дочь на гимнастику и считает ее талантливее всех. А возможно, он отец, который не способен простить систему за то, что она подвела его хрупкую старшую дочь?

Бо Рамсгорд обернулся и уперся в них взглядом. Йеппе заметил: Рамсгорд тут же понял, что они пришли за ним, и идти с ними добровольно не собирался. Он бросил взгляд на дочь, словно прикидывая, успеет ли снять ее с батута и убежать, прежде чем его схватит полиция. До батута далеко, он очень высокий – бой заранее проигран. Он поднялся – стоял, словно раненое животное, переводя взгляд с батута на полицейских.

– Здравствуйте, Бо, мы хотели бы… – Йеппе больше не успел ничего сказать, его перебили.

– Я с вами не пойду. Я с дочкой, одумайтесь! – Говорил он тихо и сердито. – Могли бы позвонить!

– С дочкой побудет ваша жена, можете идти с нами. Тихо и спокойно.

Уголком глаза Йеппе увидел, что на матах и батутах все замерло. Дочь Бо Рамсгорда замерла, глядя на отца большими испуганными глазами. На них смотрели все. Йеппе заговорил еще тише.

– Нет повода усугублять…

Над головой Йеппе просвистел рюкзак. Бросок снизу – Йеппе видел его и успел увернуться. А вот от удара в грудь – нет. Злость придала отцу девочки сил, и Йеппе чувствовал, как у него перехватывает дыхание.

– О чем вы думаете?

Йеппе выпрямился и встретился с бешеным взглядом отца девочки. Пока к ним приближались сотрудники полиции, Бо Рамсгорд осознал, что перешел черту.

Он побежал.

Протиснулся мимо изумленных родителей и тренеров, споткнулся, вскочил на ноги и побежал к выходу из зала. Полицейские были в двух шагах и грубо схватили его за плечи – тут к ним подбежал Йеппе. Бо Рамсгорд замахнулся на одного из них и оказался на полу – от его рева по залу разнеслось эхо.

Полицейский перекатил его на живот и уперся коленом ему в спину.

– Нападение на сотрудника полиции при исполнении. Знаете, чем это вам грозит?

– Моя дочь! Вы меня не увезете!

– Ваша дочь пойдет домой к подруге, а оттуда ее заберет ваша жена. За девочкой присмотрят.

Двое полицейских подняли Бо Рамсгорда на ноги и повели к выходу.

– Да отпустите меня, придурки, послушайте, что я скажу. Я не имею к этому никакого отношения.

Йеппе бросил взгляд через плечо и встретился глазами с дочкой Рамсгорда. Стоя на батуте, она смотрела, как уводят отца. Такая маленькая и худенькая – почти прозрачная. Руки, словно палочки, беспомощно висели по бокам; глаза блестели.

От стыда Йеппе опустил голову.

* * *

– Потом домой поеду. В какой-нибудь день отксерокопирую документы.

Симон Хартвиг посмотрел на коллегу, закатив глаза.

– В какой-нибудь день?! Очередную заявку надо до выходных отправить. Нам придется поднажать, Горм, иначе они ее отклонят, как и все остальные.

Горм вздохнул.

– Да, ладно, я все сделаю. Хорошего вечера!

Они стукнулись кулаками, и Симон вернулся к ужину. Больше всего ему хотелось – по многим причинам – отменить встречу комитета, занимавшегося огородом, и тем не менее он не посмел. Что такое час мучений против значительных преимуществ, которые пациенты получат благодаря огороду?

Свежий воздух, удовольствие от того, что что-то растет, более здоровое питание, а возможно, снижение дозы препаратов. Кроме того, ему не хотелось ничего отменять теперь, когда Горм стал задавать дурацкие вопросы. Надо будет ему это уладить. Но все завтра.

После ужина он сразу поедет на велосипеде домой – впереди первый свободный вечер на неделе. Он очень ждал возможности провести ночь в своей постели. Теперь его радость поблекла.

Симон гонял по тарелке картошку под соусом из петрушки. Старый картофель и жирный соус с сухими специями – того и гляди потеряешь аппетит, если он уже сам не пропадет. Как они вообще смели защищать право кормить этой дрянью пациентов? Да хоть кого угодно! Он взял в рот ломтик картошки и тут же об этом пожалел – на вкус соус напоминал слизь, и Симона затошнило.

Он сдался. Незаметно выплюнул картошку в салфетку и понес тарелку к стойке с грязной посудой. Выкинул остатки, налил себе полкружки кофе, чтобы запить таблетку, и вернулся в отделение. Через его жизнь красной нитью проходили отказы; целая цепочка поражений, удлиняемая отцом, муниципалитетом Копенгагена, миром. Подумать только, эти козлы не дали ему модернизировать столовую, когда он пытался! Вот бы заставить чиновников есть больничную дрянь хотя бы неделю. Вдруг это наведет их на другие мысли.

Что пошло не так?

Симон прошел мимо большого окна, выходящего на гавань, откуда открывался вид на старые деревья – с них на скамейки и тропинки капала вода. Опять дождь, плащ сохнуть не успевает. Исак где-то бродит под дождем – ни лекарства, ни еды, ни заботы. Никто за ним не присматривает. Только если…

Если Исак сбежал не в одиночку, ему помог кто-то из знакомых.

Мария.

Симон оставил кофе и торопливо пошел в комнату Исака. Шторы задернуты, кровать заправлена, комнату обыскали и сотрудники отделения, и полицейские. Она ждала лишь своего обитателя. Пальцы Симона заскользили по корешкам книг и остановились на самом потертом. «Мотылек». Разве не он был у Исака вчера? Симон взял книгу и полистал. На титульном листе он нашел то, что искал. Три слова, нацарапанные карандашом.

Фреденс-Хавн, Хольмен.

Сначала надо осознать неприглядную правду. Ее подозрительные взгляды, вопрос о том, следят ли за ними. Если она хотела сообщить что-то тайно, видимо, именно так это и случилось.

Исак наверняка с ней.

Симон вернул книжку на место и стал думать, как ему теперь поступить. Позвонить в полицию и рассказать о находке?

Горм начал странно на него поглядывать – наверняка проверял. Возможно, старшая медсестра отделения тоже уже в курсе и отслеживала его ключи по брелоку. Оказавшаяся в желудке одинокая картофелина грозилась выйти наружу. Нельзя рисковать и привлекать полицию.

Только не сейчас, когда он вот-вот снова встретится с Петером Демантом.

* * *

Мария Бирк наблюдала за Исаком – ему на лицо падал серый свет уличного фонаря, – и ее кольнуло в груди. Надо было раньше его навестить, не ждать так долго. Ей руководил страх – страх того, что он мог натворить, если она вмешается. Она по собственному опыту знала, на что он способен.

Теперь они здесь. Укрылись в маленьком желтом домике друга Графа – в месте под названием Синяя Карамель, за Рефсхалевей, в ста метрах от Фреденс-Хавна. В дальней комнате она обустроила им временное жилище – матрасы с одеялами, карманные фонарики, примус и пара книжек. С тех пор как вчера Исак вышел из такси, он в основном спал.

Мария собиралась спросить его, что произошло в «Бабочке» в ту ночь, когда погиб Ким, но подходящего момента пока не представилось. Она с ужасом ждала реакции и того, что он расскажет. Но нельзя, чтобы ей и дальше руководил страх. Она знала, что нравится Исаку, чтобы чувствовать себя в безопасности, этого пока достаточно.

– Мне пора ужином заняться. Наверно, ты тоже проголодался. Не хочешь помочь мне овощи почистить?

– Дай я еще чуть-чуть посижу. Всего минутку. Первый раз за мной никто не следит.

Мария втянула влажный воздух и закрыла глаза. Что с ними будет? Сама она научилась попрошайничать, воровать и врать – привыкла жить на улице. Узнала, на каких людей можно положиться, а от кого лучше отойти. В колонии она пережила ломку и теперь она не принимает лекарства, у нее ясный ум, она независима.

Но Исак. Исак ничего не умеет. Он всю жизнь провел в пузыре, и этот пузырь не только приносил ему мучения, но и защищал. У Марии не получится долго заботиться о них двоих, максимум – пару дней, и это при условии, что Исак сможет прожить без лекарств. Может, у него начнутся галлюцинации или панические атаки – она понятия не имеет, справится ли с этим. Мария старалась не показывать Исаку свою неуверенность, а на нем она, к счастью, как будто и не сказывалась.

– Помнишь, как мы прятались в кустах за озером, как будто убежали? Как в книжке.

Исак закрыл глаза, прячась от света уличного фонаря.

Мария улыбнулась.

– Отлично помню. Мы говорили о том, куда бы пошли, если бы могли делать все что хотим.

– Я в школу хотел. В настоящую школу. Заниматься бизнесом отца, чтобы он мной гордился.

– А я хотела заниматься верховой ездой, чтобы у меня была своя лошадь. Или хотя бы с кем-то напополам.

– Самое счастливое время моей жизни.

У Марии комок застрял в горле. Почему намного проще почувствовать чужую боль, чем свою? Потому что своя боль способна лишить тебя жизни. Ее кладут в бронированный ящик и прячут на самом дне сознания, чтобы воспоминания оживали лишь в бурю.

– Вставай, Исак! Давай ужин готовить.

Исак открыл глаза.

– Мне нехорошо. Холодно.

Только сейчас Мария заметила, что виски у Исака покрыты капельками пота, а сердце грохочет, словно ударная установка на техно-вечеринке.

Началось. А для того, чтобы облегчить симптомы, у нее нет ничего, кроме корнеплодов и собственного желания.

– Возьми книжку, Исак. Накройся одеялом, вдруг у тебя почитать получится.

Исак вдруг стал хвататься за голову руками.

– Я не боюсь, Мария. Я справлюсь.

– Садись, Исак. Я ужин поставлю. А потом постараемся отдохнуть, ладно?

Мария села на корточки и зажгла примус, налила воды в походную кастрюлю и достала пакетик с корнем петрушки. Ее вопросам пока придется чуть подождать. Не очень долго. Она слышала, как Исак перелистывает страницы и, задыхаясь, что-то бормочет себе под нос.

Почти незаметно она раскрыла маленький охотничий нож и осторожно опустила в карман.

Глава 20

Петер Демант – шарлатан.

Демант злоупотребляет лекарствами, а итог – самоубийство.

Отберите у Петера Деманта лицензию!

Раскрыв рот от удивления, одной рукой Анетта пролистала несколько публикаций в социальных сетях, а второй качала колыбель дочери. В спальне было темно – только горел ночник и светился экран компьютера.

Анетта чувствовала, как к ней подбирается усталость, словно ленивая волна, неизбежная и теплая. Она слышала, как внизу гремит посудой Свенн, и вдруг затосковала по тем временам, когда вечер у них был общим. Мытье посуды, вечерний кофе, поцелуи и разговоры. Теперь они по очереди укладывали ребенка и убирались на кухне, давали друг другу пять, встречаясь на лестнице, и распределяли дела, вместо того чтобы браться за них вместе. Жизнь изменилась. Неужели запрещено говорить, что иногда она скучает по тому, что было? Ну, совсем чуть-чуть?

Анетта снова сосредоточила внимание на компьютере. Попыталась просмотреть статьи о гиперактивности миндалевидного тела и самоповреждающем поведении. Чтение, мягко говоря, утомительное – и не только потому, что уровень сложности статьи выводил текст за пределы ее понимания.

Петер Демант – не только продуктивный человек, но и скандально известный психиатр. С одной стороны, важные успешные исследования, связанные с лечением шизофрении и эмоционально неустойчивого расстройства личности. С другой – его обвиняли в связях с бизнесом и поливали грязью в нескольких группах в социальных сетях за неправильное лечение и злоупотребление лекарствами. Но одно дело применять спорные методы лечения, а другое – пытать и убивать. Если он спорные лекарства назначает, это не значит, что он убивает, подумала Анетта и усмехнулась получившемуся стишку.

Заплакал ребенок, и Анетта снова стала качать колыбель и рассеянно напевать, пока дочка не успокоилась. Она открыла историю о пациенте Петера Деманта, покончившем жизнь самоубийством. Ее написала в блоге тетя погибшего мальчика, и от текста буквально веяло безудержным гневом – читать такое было тяжело. Четыре года назад Чарли – так звали того мальчика – лечился у Деманта от депрессии и долгое время принимал ципралекс – тетя называла его «таблетками несчастья». По версии тети, у юноши развилась зависимость от препарата, ему становилось все хуже и хуже. Однажды он собрал школьный рюкзак, как обычно, сел на велосипед и уехал. Но вместо школы он поехал к автодорожному мосту у Скаллебёлле и спрыгнул с него. Ему было шестнадцать лет. Семья требовала привлечь Деманта к ответственности за то, что они сами называли врачебной ошибкой.

Официально Демант не ответил на обвинения со стороны семьи погибшего, но на личном сайте написал статью о назначении ципралекса подросткам, которая объясняла и оправдывала его методы.

Иными словами, критиковавшие Деманта родители Перниллы Рамсгорд не одиноки. Анетта подумала о том, как тяжело в подобных случаях привлечь к ответственности.

Она собрала для Йеппе ссылки на самые любопытные статьи и отправила по электронной почте с темой письма «Да-да, я прекрасно знаю».

Может ли халатность Деманта быть связана с убийствами трех сотрудников интерната? Но тогда какой смысл Деманту убивать Риту Вилкинс, которая, судя по всему, была на его стороне?

Анетта потерла глаза. Смысла никакого.

Свенн осторожно открыл дверь.

– Не спит?

Анетта заглянула в колыбель. Их дочь спокойно спала и напоминала красивую куклу Таньи Крусе – только теплую и живую версию.

– Время как-то незаметно пролетело. Она уснула.

Анетта выключила компьютер. Вдруг они успеют провести хоть немного времени наедине, без ребенка, до того как сами лягут спать. Весело и безмятежно – чтобы им было хорошо вместе, как раньше. Им ведь это нужно.

– Ты сидела за компьютером, пока она засыпала? – Он не обвинял ее напрямую, и тем не менее. – Важно как можно раньше создать ей комфортные условия для засыпания, чтобы перед сном ей было уютно и спокойно.

Анетта тут же почувствовала, как испаряется ее желание побыть с ним наедине, без ребенка. Она неловко встала с края кровати, накрыла дочь одеялом и, обойдя Свенна, вышла из спальни.

– Я спать. На диван. И компьютер возьму, чтобы создать себе комфортные условия для засыпания. Спокойной ночи.

* * *

У Копенгагена роман с морем. С моря отлично видно, что город выстроен так, чтобы тянуться к воде, пользоваться ей и любить. Вода стачивает острые края и вдыхает в них жизнь, смывает нечистоты.

Йеппе закурил сигарету и застегнул под горло плащ. Новый извилистый деревянный пирс, удачно названный «Кальвебодская волна», парил над водой на нескольких уровнях – смотровые площадки, скамейки, детские игровые зоны. Не совсем подходящий кусок пластыря на ране, которую вероломно оставила безобразная и плотно застроенная набережная Кальвебод-Брюгге в прибрежной полосе Копенгагена, – и все же смягчающее обстоятельство. Группки юных туристов из большого хостела на бульваре Х. К. Андресена, укрывшись под зонтами, стояли вдоль воды и смеялись, переговариваясь на английском и итальянском.

Когда он совсем недавно выключил свет у себя в кабинете, то вдруг осознал, что не знает, куда хочет поехать. В данный момент он отдал бы что угодно за возможность провести вечер дома на диване. К сожалению, дом продан, а диван хранится на складе на Гаммель-Кёге-ландевей.

В его жизни было две женщины – Сара Сайдани и мать, – а прямо сейчас ему не хотелось видеть ни одну из них.

Сара не спросила, будут ли они ночевать вместе, Йеппе тоже не знал, удачная ли это идея. Готов ли он познакомиться с ее дочками? А мама донимает его звонками – Йеппе переполняло раздражение вперемешку с муками совести.

Идти ему было некуда. Поэтому он сидел у воды под дождем и курил, глядя на мост Лангебро.

Бо Рамсгорд отказался сотрудничать со следствием, и пока допросы ничего не принесли. Он не дал выдавить из себя признание – наоборот, сказал, что жена соврала, утверждая, что его не было дома, что она пытается его дискредитировать, потому что хочет получить опеку над дочерью. Они ведь не могли доказать, что его не было дома, верно?

Не могли. Он проведет ночь под стражей – ему предъявят обвинения в препятствии правосудию и нападении на сотрудника полиции при исполнении. Интересно, удастся ли им завтра пробить его броню.

Темным вечером мокрые улицы опустели; люди уже устроились в гостиных перед телевизорами, со сладостями и шерстяными пледами. Копенгаген тихо и спокойно свернулся клубочком и готовился впасть в спячку. Даже на Кальвебод-Брюгге, всегда гудевшей от потока машин, было непривычно тихо.

В кармане ожил телефон Йеппе. Моника Кирксков.

Только этого не хватало, подумал Йеппе и снял трубку.

– Добрый вечер, Моника.

– Добрый вечер, Йеппе.

– Чем могу быть полезен?

Брюки Йеппе напитались дождем и стали прилипать к ногам. Вообще-то промокнуть – это не так уж и ужасно, надо только привыкнуть.

– Это я могу быть вам полезна. Надеюсь. Помните, я рассказывала, что знакома с Петером Демантом со времен учебы в медицинском? Судя по тому, что пишут в газетах, он пропал и его ищут в связи с делом об убийствах?..

Йеппе пробормотал что-то невыразительное.

– Это было десять лет назад и, возможно, не имеет к случившемуся никакого отношения, но поговаривали, что он ворует лекарства.

Она выдержала паузу – казалось, отпила из бокала. Наверняка вино.

– Слухи ходили не только о нем. В медицинском институте воровство – широко распространенное явление.

– Думаете, он принимал наркотики?

– Не знаю. Вскоре я решила переключиться на историю и философию и больше с ним не виделась. Не знаю, чем все кончилось.

Сделав вдох, она задержала дыхание.

– По крайне мере слухи ходили.

Йеппе поблагодарил Монику Кирксков и положил трубку, прежде чем разговор коснулся личных тем. Он смотрел на воду, а мысли блуждали сами по себе. Смотрел мимо отражения огней города на поверхности воды, в самую глубину. Во тьму, где в осколках лжи пряталась правда.

Все начиналось и заканчивалось на Петере Деманте.

Пятница, 13 октября

Глава 21

Для Эстер де Лауренти одно из главных удовольствий жизни на пенсии – возможность валяться в постели столько, сколько хочется, и вставать лишь тогда, когда собаки уже не могут терпеть. Но 13 октября, в пятницу, она проснулась еще в половине седьмого и не смогла пролежать больше ни секунды. Мысль о том, что она допустила к дому и телу мошенника, была столь отвратительна, что ей стало дурно. В ванной она померила температуру – оказалось, та в норме, – и проглотила две таблетки от головной боли, запив водой из-под крана. Она долго принимала ванну и лишь после нее почувствовала, что в силах выгулять Доксу и Эпистему, но спуститься решила по черной лестнице.

Короткие собачьи лапки носились по берегу озера, и Эстер шла за ними, не обращая внимания ни на бегунов, ни на лебедей, ни на падающие с каштанов листья. Ей была почти невыносима мысль, что Ален будет жить в квартире этажом ниже. Возможно ли его выселить? Или ей самой переехать? И как поступить с Грегерсом?

Голова гудела, и она осознала, куда направляется, лишь когда оказалась на Нёрреброгаде – перед гриль-баром, где Грегерс порой покупал ужин навынос. Она колебалась, но раз уж во время прогулки все равно идет мимо, можно и зайти. Мопсов она привязала у входа, молясь, чтобы мимо не шли какие-нибудь похитители собак. Только этого ей не хватало.

Рекламный щит с меню стоял внутри, свет не горел. Видимо, гриль-бар еще не открылся. Но когда Эстер толкнула дверь, та поддалась. Она вошла в пустое помещение. Стены были увешаны рекламой кислотных оттенков – пита по привлекательной цене, – а над большой стойкой висели выгоревшие на солнце постеры с надписями на арабском. В воздухе витал тяжелый запах жареного – запах, грозивший въесться в одежду и волосы.

– Мы еще не открылись, ждите одиннадцати.

Мимо нее прошел черноволосый паренек с ящиком молока – сходив в подсобку, он вернулся уже без ящика.

– Закрыто. Я смогу вас обслужить после одиннадцати.

Он подошел к двери и красноречиво на нее посмотрел.

Эстер не сдвинулась с места.

– Это ваше заведение? Ваш… ресторан?

– Моей семьи. А что?

– Я ищу одного человека, он здесь работает. Или работал.

Вообще-то говоря, она не Алена искала – тот живет этажом ниже, – просто ей казалось, что так проще задать вопрос.

Молодой человек смерил ее взглядом. Любопытство явно одержало верх.

– Как его зовут?

– Он представился как Ален Якольбе, но я не знаю, настоящее ли это имя. Высокий, за пятьдесят, француз.

Она увидела по нему, что он что-то понял. Сложив руки на груди, парень чуть заметно кивнул.

– Зачем он вам?

Ей ничего не оставалось, кроме как сказать правду. Вернее, часть правды.

– Он меня обманул.

Молодой человек кивнул пару раз. Затем ушел за стойку.

– Хотите чашку чая? С мятой и сахаром. Очень вкусный.

Он разлил чай по двум маленьким чашечкам и протянул одну ей.

Эстер сделала глоток.

– Спасибо. Вкусно.

– Я же говорил. – Он по-дружески подмигнул ей. – Я хорошо его знаю. Аллан. Седой, на француза похож. В прошлом году мой дядя нанял его поваром.

– Так он повар? То есть учился на повара?

Он усмехнулся.

– Чтобы бургеры жарить, не обязательно учиться на повара. Я ничего не знаю о его прошлом, частной жизни и всем таком прочем. Поначалу у него все хорошо получалось, но в итоге нам пришлось его уволить.

– Почему?

– Был один случай.

Он глотнул чая – судя по всему, распространяться ему не хотелось.

– И под случаем вы имеете в виду?..

Он мотнул головой.

– Извините, что лезу. Но если это тот самый человек, которого я ищу… Он меня обокрал. Я хотела бы узнать… вдруг и вас тоже.

– Не знаю, вполне возможно, дело было в деньгах. Но я не уверен. Никогда не видел, чтобы мой дядя так злился. Но он уволил его прямо здесь, на кухне, в пятницу вечером.

Эстер опустила глаза в пол. Аллан так быстро превратился из пианиста в мошенника, что у нее голова закружилась.

Молодой человек усмехнулся своим мыслям.

– Полная жесть. Аллан взял фритюрницу – маленькую, которую поднять можно, – и швырнул в моего дядю. Масло было горячее – если попадет, кожу расплавит. Аллан промахнулся, но ему пришлось убегать. Иначе он бы без зубов остался. В фартуке, в рабочей одежде.

Она сдержанно улыбнулась.

– Наверно, у вас есть его данные? Персональный номер и все такое…

– Никаких.

– Полицию вызывали?

Он улыбнулся.

Эстер поставила чашку на стойку. У нее слегка дрожали руки.

– Спасибо, что уделили мне время, пойду с собаками гулять.

– Не за что.

Он галантно распахнул перед ней дверь.

– Эй, на вашем месте я бы держался от этого Аллана подальше. По-моему, от него одни неприятности.

Эстер кивнула. За ней захлопнулась дверь. Она отвязала собак и пошла назад к озерам. Она долго была словно заморожена, а смена эмоций оказалась столь резкой, что она сама как будто раздвоилась. От влюбленности – к стыду, подозрительности и ужасу; и это всего за сутки. Собаки нетерпеливо тянули поводки – хотели вернуться к воде и птицам. Она тащилась за ними, словно тряпичная кукла, временно выбитая из колеи.

Во рту остался напоминающий кислоту вкус страха.

* * *

– Что вы про меня наговорили?

Старик удивленно на нее посмотрел, словно не понимал, о чем это она.

– Другим медсестрам.

Трина Бремен сложила руки на груди.

Он не ответил, только рассеянно моргал.

– Если вам есть на что жаловаться, было бы неплохо, если бы вы говорили мне об этом напрямую.

Он начал спорить.

– Нет, послушайте…

– Я устала от недовольства! Каждый день прихожу на работу и стараюсь изо всех сил. Отделение переполнено, люди в коридорах лежат, а мы чуть ли не с ног валимся – стараемся предоставить вам безопасное и качественное лечение.

В палате воцарилась тишина. Он старался смотреть куда угодно, только не на нее. Она и раньше часто видела, что окружающим неприятно, когда о проблемах говорят напрямую. Когда разговоры за спиной перестают быть тайной и все обсуждается в открытую, они стыдливо умолкают.

– Когда у вас в следующий раз возникнут претензии к моей работе, скажите об этом мне. Спасибо.

Трина развернулась и вышла из палаты – сердце колотилось, к горлу подступила тошнота. Она шла по коридору к комнате отдыха персонала, взяла свою сумочку и вытащила коробочку с лекарством. В блистерной упаковке лежали круглые белые таблетки оксапакса. Она выпила одну утром и сейчас не собиралась принимать лекарство, но их вид успокаивал. Трина прекрасно понимала, что чуть было не сорвалась, но не могла это предотвратить. Все было слишком сложно.

Она положила таблетки на место и застегнула молнию на сумочке. Петер Демант исчез, после того как она побывала у него дома вчера вечером. Трина сжала коробочку с лекарством. Он стал с ней спорить, так злобно смотрел своими угольно-черными глазами, что она почти испугалась.

Полиция следила за ним. За ними. В глубине души она взмолилась, чтобы он пока не объявился.

– Трина, ты еще лекарства не раздавала?

В дверях с извиняющимся видом стояла Етте.

Трина представила, как над ней медленно смыкаются стены, а затем она падает, погребенная в пыли и грязи. Наслоения лжи и обмана превращаются в белые облака – они наполняют воздух, и она не может дышать. На секунду зрелище ее заворожило, Етте исчезла навсегда.

– С тобой все нормально?

Етте склонила голову набок. Никакой пыли, стены не рухнули.

Трина не ответила. Сейчас она эту деланую заботу не вынесет. Взгляд, лживая улыбка, щеки как у хомяка. Протиснувшись мимо коллеги, Трина вышла в коридор. Взгляд Етте ожег ей затылок, раздувая тлеющую ярость.

* * *

В полицейском управлении Копенгагена день начался с признания. Проведя ночь на нарах, Бо Рамсгорд проснулся с муками совести и болью во всем теле и тут же позвал дежурного, который связался с руководителем следственной группы. Йеппе тут же организовал еще один допрос и поспешил в управление, где встретился с Фальком в шестой допросной, – когда он включал камеру, его пальцы подрагивали от нетерпения.

К сожалению, Бо Рамгорда распирало признаться не в том, на что они рассчитывали. С виноватым видом и сквозь слезы он выдавил из себя признание: во вторник вечером он оставил спящую дочку одну, а домой вернулся только в среду утром, перед школой. Он вышел через террасу за домом и перепрыгнул через забор к соседке, с которой время от времени делил постель.

Бо прекрасно понимал, что оставлять своего же спящего ребенка одного – безответственный и неправильный поступок, но у него интрижка с замужней женщиной. Это абсолютный секрет, и началось все только из-за будущего развода. Он не стал ничего говорить полиции, потому что боялся, что Лисбет воспользуется этим фактом во время предстоящей тяжбы об опеке.

С ее стороны было бы глупо этим не воспользоваться. Подумал Йеппе и выключил записывающее оборудование – он не мог скрыть разочарования. Признание Бо Рамсгорда совсем не помогло прояснить или закрыть дело. У него даже алиби появилось.

По телефону соседка без лишних разговоров подтвердила, что Бо Рамсгорд не виновен ни в чем, кроме внебрачной связи. В контексте трех убийств он и вовсе вполне невинен.

Бо Рамсгорда пришлось освободить.

Йеппе вернулся к себе в кабинет. В коридоре он встретил Сару. Они были совсем одни. Однако она лишь отстраненно кивнула, словно он едва знакомый коллега.

Отлично, подумал Йеппе.

В кабинете он снял с доски имя Бо Рамсгорда и разорвал листочек пополам. Остальных подозреваемых сдвинул поближе.

Петер Демант.

Исак Брюггер.

Мария Бирк.

Что, если они сообщники? Они ведь знакомы по «Бабочке», их может связывать то, что у полиции не хватит фантазии вообразить. Отношения врача и пациента, друзей, даже любовников?

Йеппе отбросил дикую фантазию. Не то чтобы это неправильно – рассматривать надо разные сценарии, но он знал, что сейчас ему настолько сильно хочется раскрыть дело, что он начинает выдумывать. Было бы здорово, если бы подозреваемые, исчезнув одновременно, сидели на пляже в Венесуэле, взявшись за руки. Но ничто не указывает на то, что у Деманта были какие-то особые отношения с Исаком Брюггером или Марией Бирк, и мысль о том, что они решили вместе отправиться в крестовый поход, казалась абсурдной.

– Не помешаю?

В дверях с большой стопкой бумаг под мышкой стоял Ларсен. Не дожидаясь ответа, он вошел и сел на офисный стул с той стороны стола, где обычно сидела Анетта.

– У меня отличные новости. Моя девушка занимается инвестициями, и я у нее проконсультировался. – Ларсен усмехнулся. – Разумеется, не вдаваясь в детали дела.

Йеппе нехотя сел прямо. В ушах звенела угроза комиссара передать дело Ларсену.

– Можно покороче? Я занят.

Ларсен не обратил на его слова внимания.

– В счетах «Бабочки» заметны махинации. Грубые. Если коротко, то деятельность интерната приносила большую прибыль, которую перечисляли компании, чей владелец – Роберт, тогдашний муж Риты.

– Это незаконно?

– Не совсем. Незаконно то, что выдуманы расходы – на зарплаты, обслуживание, лекарства, экскурсии, – которых на самом деле не было. Записи есть, но подтверждающих их приложений нет. По официальным документам прибыль очень низкая, если сравнивать с той, которую они получали на самом деле.

Самодовольно улыбаясь, Ларсен провел рукой по волосам и убрал их за уши.

– Другими словами, мошенничество, дамы и господа.

Йеппе скептически кивнул.

– О какой сумме идет речь?

– Немаленькой, вполне возможно. – Ларсен полистал бумаги. – В год в Зеландии на одного пациента, который страдает психическим расстройством и которому не исполнилось восемнадцать лет, выделяют 1 800 000 крон. В «Бабочке» их было четверо – приличная сумма. Я пока просмотрел только счета за 2014 и 2015 годы, но вряд ли всего этого не было раньше.

– Здорово, Ларсен. Отлично поработал. – Йеппе встал. – Копай дальше и сообщи мне, что еще всплывет. И поговори с Робертом Вилкинсом! Ты ведь наверняка собирался.

Йеппе дождался, пока молодой следователь выйдет из кабинета и отойдет подальше. Затем закрыл за ним дверь. Завтра они могут поменяться ролями – он будет отчитываться Ларсену.

Йеппе потер виски; скоро в его голове не останется места для сырых идей. У него было ощущение, что в чем-то он не разобрался как следует, но поток информации мешал понять, в чем именно.

Возможно, в том, о чем говорила Сара. Мария Бирк жила в «Бабочке» и дружила с Исаком Брюггером. Бездомная, неприкаянная, всего девятнадцать лет. Жертва, она как-то замешана, исчезла, возможно, виновна. По словам Анетты, она не производит впечатление человека, склонного к насилию, но такое возможно. Или ей кто-то помогает. Им надо еще раз попытаться найти ее. И Исака Брюггера.

Исак.

Недостающий кусочек тихо встал на место.

Исак украл ключи из кармана воспитателя, но как? Что, если воспитатель, которого мучает совесть, помог Исаку сбежать?

Йеппе нашел номер отделения U8 и позвонил. Всего несколько гудков, и трубку сняла женщина.

– Отделение U8, Урсула слушает.

– Добрый день, это Йеппе Кернер из копенгагенской полиции. Я звоню поговорить с Симоном Хартвигом.

– Минутку. – Женщина прикрыла рукой трубку и с кем-то поговорила. – Видите ли, у него сегодня смена вечером и ночью, он придет попозже.

Йеппе помедлил.

– Вы не могли бы дать мне его номер телефона? У меня к нему пара обычных вопросов.

– Хорошо. – Она зашелестела бумагами. – Готовы записывать?

Йеппе записал номер, поблагодарил Урсулу и позвонил воспитателю.

Тот не снял трубку.

Едва он отложил телефон, комиссар открыла дверь в его кабинет.

– Новости есть?

У нее была кружка с надписью «Бабушка», и она напоминала милую пожилую женщину, которая зовет попить чаю с булочками. Но Йеппе хорошо ее знал.

– У Бо Рамсгорда железное алиби. Это не он. Мы сняли обвинения и отпустили его домой.

Если в ее глазах и горел огонек надежды, то он потух.

– Что еще?

– Мы все еще ищем Исака Брюггера и Петера Деманта. Пытаемся разыскать повара интерната. Допросили одну из медсестер, которые там работали, Трину Бремен. Марию Бирк ищут. – Йеппе старался говорить так, чтобы не казалось, будто он оправдывается. – Но, к сожалению, пока ничего конкретного нет.

Она безучастно на него посмотрела.

– К счастью, – продолжал Йеппе, – никого из них не нашли в фонтане, а это можно считать хорошей новостью.

Йеппе попытался улыбнуться. Никакого толку.

– У тебя времени до обеда, Кернер.

Комиссар резко захлопнула дверь.

* * *

Симон Хартвиг смотрел на воду канала Эрдкельгравен, на лодки и сараи так называемого Фреденс-Хавна, и обреченно вздыхал. Он не Шерлок Холмс, а теперь он устал и упал духом, но придется сделать все, что в его силах, чтобы найти Исака.

Фреденс-Хавн, Хольмен.

Они наверняка где-то здесь. Он прошел по Рефсхалевей: с одной стороны – вода, с другой – разноцветные, самовольно построенные дома. Кривые, необычные, но ухоженные и приятные глазу. Отсюда открывался вид на Фреденс-Хавн и Хольмен. В нескольких сотнях метров был дом поменьше, не такой красивый, как остальные. В единственном окне на фасаде стекло заменили фанерой, дорожка до входной двери заросла сорняками. Он осторожно обошел домик, заглядывая в щели – там, где получалось. Должно быть, он заброшен.

Мебели нет, на полу – пыль и опавшие листья. Симон взялся за ручку двери – она, к его удивлению, тут же поддалась с жалобным скрипом.

Внутри пахло влажным деревом. Он осторожно ступал по гнилым доскам и кучам мусора. Два матраса, спальные мешки и набитый одеждой рюкзак – судя по всему, здесь кто-то живет. В углу валялся пустой балончик из-под газа для примуса. Новый и блестящий – видимо, не слишком долго лежал на полу. Симон двумя пальцами подбирал предметы: упаковка от продуктов, банки, мусор.

Под пакетиком чипсов из морских водорослей лежала папка, перехваченная резинкой. На обложке – надпись большими буквами: «Мария Бирк».

Симон снял резинку, раскрыл папку, поднес ее к полоске света между подоконником и фанерой и стал читать.

С каждым словом его сердце медленно, но верно замедляло ход. От потрясения взгляд помутнился, а вот смысл прочитанного отличался ясностью.

Глава 22

Марию Бирк терзали сомнения. Она в буквальном смысле слова меняла мнение каждую минуту, не в силах понять, как лучше поступить. Долгое время ей казалось, что она стабильна и в полном порядке, но теперь присутствие Исака грозило ухудшить состояние ее психики. Ее охватила неуверенность. Она думала, что способна быть взрослой и справиться с ситуацией, стать тем самым островком безопасности, который нужен Исаку, чтобы обходиться без лекарств.

Но Исаку было плохо. Очень-очень плохо.

Ночью ни один из них не спал. Исак видел, как выползают жуки – стены почернели от насекомых. Он звал на помощь, пытался их прихлопнуть – в том числе тех, что заползали в уши Марии, – а у нее не получалось объяснить, что у него галлюцинации. На рассвете ей удалось увести его из дома в район Дюссен, где они могли посидеть на влажной траве у воды, подставив лицо небу.

У нее самой почти не возникло проблем, когда он бросила пить лекарства. Когда «Бабочка» закрылась, Мария решила, что больше никогда ни от кого и ни от чего не будет зависеть, и резко стала отвыкать от препаратов. Просто взяла и бросила их принимать – почти ничего не замечала, кроме панических атак. Она инстинктивно поняла, что выход есть. Что без лекарств жизнь станет лучше. И оказалась права.

Сегодня она управляла перепадами настроения – правильно питалась и не употребляла алкоголя и других веществ. Спала не меньше восьми часов и защищалась, когда окружающие пытались нарушить ее границы. Она чувствовала, что исцелилась – пусть и не выздоровела полностью, но хотя бы в силах о себе позаботиться. Она надеялась, что поможет и Исаку. Но у них разные заболевания. А Мария понятия не имеет, что делать с параноидальной шизофренией.

Теперь она за него отвечает и не смеет даже надолго оставлять одного, чтобы купить продукты. Исак сидел на пеньке в нескольких метрах от нее и глядел на насыпь. Время от времени он поворачивал голову из-за непроизвольного сокращения мышц. Его трясло.

Когда они жили в «Бабочке», Исаку делали инъекцию нейролептика раз в неделю. Она надеялась, что это не изменилось до сих пор – в таком случае у них есть несколько дней на подготовку, перед тем как проявятся симптомы. К сожалению, ожидания не оправдались.

Как ей за ним ухаживать?

Попросить помощи у Графа, чтобы продержаться следующую неделю и выиграть время?

– Мария? – Исак не сводил взгляда с воды. – Я знаю, что справлюсь. Я сильный, я хочу!

Он говорил отрывисто, неглубоко дыша.

– Но нельзя ли подождать? Не потому, что я не хочу, просто я хотел бы подождать.

Мария подошла к пеньку и села на корточки.

– Все пройдет, Исак, я обещаю. Сейчас плохо, но будет лучше. Я отведу нас в безопасное место. Там здорово.

– Мария? – Его голову дернул в сторону длительный спазм. – Мне страшно…

Она вдруг обвила руками его тело и заметила, как он от нее отстраняется.

– Мария, ты не понимаешь. Мне страшно, вдруг я тебя обижу.

Она уткнулась в него лбом и заплакала. Она прекрасно знала, что должна быть сильной, но сейчас казалась себе маленькой и испуганной девочкой и хотела только одного – чтобы им на помощь пришла чья-нибудь мама.

Пошел дождь. Она подняла голову – на лоб и глаза упали тяжелые капли. Ей было нечем укрыть Исака. В одиночку она не сможет ему помочь.

Капли проложили на ее щеках дорожки и стали падать с подбородка. Мария встала и протянула руку Исаку.

– Пойдем! Мы уходим.

Он удивленно на нее посмотрел.

– А домой не пойдем?

Она улыбнулась и поставила его на ноги – теперь он возвышался над ней.

– Никогда! Мы больше никогда туда не пойдем. Но нам надо идти. Пошли, нам туда.

Она потащила его под кроны деревьев – пока они шли вдоль насыпи, у них было хоть какое-то укрытие от дождя, затем они добрались до моста Лангебро. Видимо, Исака успокоило то, что они двигались – шли рука об руку, не разговаривая. На мосту она взяла его за руку. Он не отдергивал ладонь, пока они переходили на другую сторону.

Когда они оказались на улице Отто Мёнстеда и увидели полицейское управление, Мария отпустила Исака.

– Исак, перейди дорогу, позвони в дверь и спроси Анетту Вернер. Она тебе поможет.

Он дернулся.

– Ты со мной пойдешь?

– Не могу, Исак. Я не смогу с тобой пойти. Но бояться не надо. Назад ты не придешь, я буду за тобой приглядывать.

Он стоял у бордюра и растерянно оглядывался.

– Исак, все будет хорошо. Обещаю. Попроси поговорить с Анеттой Вернер и расскажи ей все! Анетта Вернер, запомни имя! Я посмотрю, как ты перейдешь улицу и позвонишь в дверь!

Сделав шаг, Исак обернулся. Она ободряюще улыбалась. И вот он сделал шаг, потом еще один, пока не дошел до двери. Он поднял руку и позвонил в звонок. Посмотрел на нее и помахал.

Когда дверь открылась и он скрылся внутри, она засунула руки в карманы. Охотничьего ножа не было.

* * *

– Ким – самый чудесный человек из всех, кого я знала. Каждый день его вспоминаю, скучаю.

Напротив Анетты неподвижно сидела женщина, рассматривая свои руки. Она сжимала и разжимала пальцы, потирала ладони и снова клала их на стол – бессознательный плавный танец.

Женщина зрелая – наверное, лет на десять старше Кима Сейерсена, они были парой до самой его смерти летом 2014 года. Ее звали Инга Фелиус, и у нее были аристократические черты – высокий лоб, узкое лицо и прямой нос. Поседевшие волосы собраны в узел на затылке и скреплены серебряной заколкой. Анетте она напоминала борзую.

– Мне жаль.

Анетта прижала локти к телу. Она и так чуть не опрокинула сахарницу, а теперь очень старалась не задеть что-нибудь еще. Домик с низкими потолками на Вискервейен в городке Ведделев был забит вещами, словно владелица с ранних лет решила подбирать и оставлять себе все, что ей попадется.

Книги, вазочки и светильники, а еще – пробковые доски для заметок с пыльными фотографиями и вырезками из газет 1980-х годов, полки с фарфоровыми фигурками и музыкальными шкатулками, крючки с потертыми кожаными куртками и корзины с журналами и игрушками для кошек. Вообще обстановка уютная, как у увлеченной искусством бабушки, но среди безделушек Анетте показалось, что она стала в два раза крупнее и еще более неловкой, а это кое о чем говорит.

– Спасибо, что вы согласились сразу со мной встретиться.

– Я рада, что наконец-то могу с кем-то поговорить про Кима. Полиция очень быстро квалифицировала его смерть как несчастный случай. Если честно, я три года ждала, что ко мне кто-то обратится. Чаю? – Она разлила дымящийся напиток по двум простым чашкам и подвинула одну к Анетте. – Было очень сложно осмыслить то, что случилось в тот вечер.

– Осмыслить – что вы имеете в виду?

– Ну, наблюдать за тем, что произошло.

Анетта поперхнулась чаем и чуть не уронила на пол стопку книг.

– Вы там были?

Инга Фелиус спокойно пояснила:

– Вечеринка была для сотрудников – они могли прийти не одни. Я пошла с Кимом. Хотя от Гуннсёмагле до дома всего пятнадцать минут на машине, мы решили переночевать в «Бабочке», чтобы мы оба смогли выпить.

– Вы там были! То есть вы пошли на ту вечеринку, где утонул Ким?

Инга Фелиус словно засомневалась, способна ли Анетта вообще ее понимать.

– Извините, но… вы видели сам несчастный случай?

Анетта вытерла локтем чай, который во время приступа кашля пролила на стол.

– Несчастный случай. – Она задумалась над произнесенными словами. – Когда это случилось, я давным-давно лежала в постели. Я устала, Ким напился. Утром он был мертв. В семь часов утра Рита постучала ко мне в дверь и крикнула, что вызвала полицию. Я проснулась, а Кима уже не было в живых.

На последней фразе ее голос задрожал, и она, отведя глаза, стала пить из своей чашки.

– Почему вы считаете, что это не несчастный случай?

За окном, выходящим в сад, послышался скрежет. Полосатый кот просился внутрь. Инга Фелиус встала и впустила его – в знак благодарности кот дал погладить себя пару раз, после чего спрыгнул на пол и скрылся за углом.

– С чего бы ему, пьяному, лезть посреди ночи в грязное озеро? Ким был взрослым разумным человеком, даже когда порой напивался. Несчастный случай – даже думать смешно. Просто-напросто смешно! Но тогда полиция ни в чем не сомневалась.

– Как думаете, что случилось?

В глазах элегантной женщины мелькнул вызов.

– А есть другие варианты? Кроме того, что его убили?

– Кто? Кто-то из пациентов?

Она раздраженно отмахнулась от вопроса.

– Они боготворили Кима. Он обращался с ними не как с пациентами, а как с равными, видел в них молодых людей, у которых есть будущее. Он с ними работал, прислушивался к ним. Они его любили.

– Тогда кто?

Инга Фелиус удрученно покачала головой.

– Я не знаю.

– Кто из сотрудников пришел в тот вечер?

– Так, дайте вспомнить. Танья была со своей девушкой Урсулой, а Беттина Хольте – с Микаэлем. Конечно, был муж Риты, Роберт, он же совладелец. По-моему, Никола пришел один. Еще были временные сотрудники… Многие остались на празднике, когда я ушла спать.

Она поднесла ко рту чашку чая, но тут же резко отставила.

– Они слабаки, один Ким осмеливался критиковать интернат, хотя все знали, что он прав. На следующий день, когда приехала полиция, все говорили, что Ким ушел спать последним. С чего бы ему сидеть там одному, а потом лезть в озеро, где он и утонул?

Анетта задела локтем букет сухих цветов – парочка раскрошилась и упала на пол. Она сделала вид, что ничего не произошло.

Инга Фелиус убрала за ухо выбившуюся прядь волос.

– В тот вечер что-то пошло не так. Я потом разговаривала с Таньей и Урсулой, они того же мнения.

Анетта смотрела на подругу Кима Сейерсена с искренним сочувствием. Возможно, ее саму охватило даже не совсем сочувствие – скорее понимание, что такое потеря. Можно потерять того, кого любишь. Любовь не делает тебя непобедимым. Анетта прогнала эмоции.

– Вы помните, какая у Урсулы фамилия? С Таньей я уже разговаривала, но вдруг мне захочется послушать и ее версию?

– Да, мы общаемся. Ее зовут Урсула Вихман, и она тоже медсестра.

Анетта прищурилась.

– Медсестра, говорите? Знаете, где она работает?

Инга Фелиус улыбнулась.

– Я к ней даже заходила, когда ездила в Копенгаген на занятия по акварели. Она работает в больнице Биспебьерга, в Центре детской и подростковой психиатрии. Там они Таньей и познакомились лет пять-шесть назад…

Но Анетта ее уже не слушала. В ушах зашумело, перед глазами все поплыло. Поблагодарив, она вышла из захламленного дома, не уронив ничего на пол.

В машине Анетте казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди. Отделение Исака Брюггера, девушка Тани Крусе, интернат, несчастный случай – мысли Анетты кружились, как вылетевшее из хлопушки конфетти. Что теперь?

Она посмотрела на часы. Свенн поехал к своей матери в Альбертслунд – с ребенком и упаковкой молочной смеси, чтобы Анетта могла поспать. У нее еще есть пара часов. Может, как раз успеет заехать в больницу Биспебьерга.

Она написала Свенну сообщение, но стерла, так и не отправив. Ложь сковывает сердце, словно пластик, и любви становится трудно дышать.

* * *

Вернувшись к себе в квартиру, Эстер попыталась привести мысли в порядок с помощью кофейника крепкого кофе. Надо бы хоть что-то съесть, но аппетит совсем пропал. Перед глазами стоял Ален – как он сидит в ресторане с красивой тридцатилетней блондинкой и ест устрицы за ее счет. Производит на нее впечатление знаниями об опере и французским акцентом. Уверяет блондинку, что она слишком хороша для него, и целует ей руки.

От этой мысли Эстер затошнило – гнев бурлил в ней, словно кипящая лава. Вот подлец! Ярость нарастала, но в то же время к ней стал подкрадываться страх. Зачем человек так обманывает? У него, наверное, с головой не в порядке.

Новый замок и установленная на входной двери цепочка внушали чувство безопасности. Тем не менее, прежде чем осмелиться сесть за компьютер, она обошла все комнаты, чтобы убедиться, что там, кроме нее самой и собак, никого нет.

Совет домовладельцев регулярно делал рассылку – Эстер последовательно не читала эти письма. Пока на лестнице чисто, ей все равно, что делается в подъезде. Она нашла последние письма и просмотрела их. Эстер быстро обнаружила то, что искала. Квартиру на третьем этаже продали 15 октября, и совет домовладельцев приветствовал на улице Пеблинге-Доссеринг Хуго и Иду Расмуссен.

Расмуссен?

Она встала и спустилась этажом ниже, сжимая в руке телефон. Эстер прекрасно знала, что это дурацкая затея, но набрала цифры 112, чтобы в случае чего нажать на кнопку и тут же связаться с оператором экстренной службы. Как минимум ее кто-то услышит, если он решит порезать ее на кусочки. При всей иррациональности эта мысль ее успокоила.

Трясущиеся пальцы утопили кнопку дверного звонка. Из квартиры доносились голоса и шаги. Затем дверь распахнулась – ей вежливо улыбался мужчина. Примерно одного роста с Эстер и как минимум того же возраста; из-под полосатой бело-синей рубашки выпирал живот – пуговицы еле держались; на круглых щеках – щетина. В одной руке – дрель. Она молча смотрела на него, не в силах вести себя как обычно.

– Мы шумим?

Он открыл дверь пошире, и она увидела голые стены и целую кучу коробок с вещами. От стены ей помахала женщина того же возраста – она придерживала полку, которую им предстояло прикрутить на место. Его вопрос очень напоминал отражение их с Аленом первой беседы – от этой мысли у Эстер даже голова закружилась.

– Не сказать, что у нас очень умелые руки, но полки вешать надо. – Он переложил дрель в левую руку и протянул ей правую. – Хуго Расмуссен. Да. Как басист, только слуха у меня совсем нет. – Он искренне рассмеялся. – Это моя жена Ида, полку вот держит. Думаю, вы в этом доме живете?

Эстер пожала его руку.

– Я ваша соседка сверху, Эстер де Лауренти. Я… простите, не совсем понимаю, я думала, сюда переехал Ален Якольбе. Высокий, седой…

Она уже хотела было сказать, что он концертирующий пианист, но одернула себя. До чего ужасно, что мы цепляемся за ложь, вместо того чтобы признать неприятную для себя правду.

– Вы про грузчика? Адама?

– Не знаю. Он был здесь вчера…

– Возможно, это наш грузчик.

Эстер попыталась все осознать, правда попыталась.

– Так он здесь не живет.

Хуго Расмуссен странно на нее посмотрел.

– Здесь живем мы с Идой. Ну, когда вещи разберем. Предыдущий владелец разрешил нам заехать за пару дней до официальной передачи квартиры, очень любезно с его стороны.

Она выдавила улыбку.

– Отлично, тогда все ясно. Добро пожаловать! Дом у нас прекрасный, вам здесь понравится. У нас очень хорошо.

Она машинально развернулась и стала подниматься по лестнице.

Хуго поднял дрель, весело отсалютовал ей на прощание и закрыл дверь.

Концертирующий пианист Ален похож на повара гриль-бара Аллана, который похож на грузчика Адама, который здесь не живет, но украл ключи и сделал дубликат, а еще ворует деньги. С ума сойти. Придется предупредить новых соседей снизу – пусть проверят коробки с вещами и сменят замок.

Она глотнула крепкого кофе – он обжег пустой желудок. Нет преступления хуже обмана, думала она, поскольку вор не только берет чужое, но и лишает обманутых самоуважения.

Она взяла телефон и набрала номер Йеппе Кернера. Судя по голосу, тот совсем вымотался.

– Я в неподходящее время звоню, Йеппе?

Он вздохнул.

– Сейчас не бывает подходящего времени. Я в управлении. Что там у вас?

Эстер собралась с мыслями. На самом деле все очень даже просто.

– Вы не в курсе про мошенника, который выдает себя за концертирующего пианиста? Или повара?

– Что?

Казалось, Йеппе вообще ничего не понял.

– Я познакомилась… – Желудок завязался в узел. – Меня обманул мошенник. Взял деньги. Как мне заявить о мошенничестве?

Воцарилась тишина. Через десять секунд Йеппе вздохнул.

– Эстер, дело ведь не в том, что вам просто скучно стало?

– Ты о чем?

– Да, извините, у меня сейчас завал, поэтому если вам просто нечем заняться…

Она крепче сжала телефон.

– Послушай, что я тебе скажу, Йеппе! Вчера здесь был мужчина, который выдал себя за моего соседа снизу и украл у меня деньги. Как заявить на него в полицию?

Его голос смягчился.

– Зайдите на сайт полиции и оставьте заявление. Это несложно. С вами все хорошо?

Она подавила желание все ему рассказать. У него куча дел об убийствах – не стоит грузить его своими мелкими проблемами. Он и так делает для нее больше, чем можно было ожидать.

– Все нормально. Спасибо.

– А Грегерс как?

– Тоже нормально. Вообще у него все просто замечательно.

– Вот и хорошо, Эстер. Берегите себя.

Она положила трубку. Почувствовала, как подступает плач, и осадила себя. Подошла к окну и стала смотреть на темно-зеленую воду, глотая слезы и заглушая стыд. Ему все это с рук не сойдет.

* * *

Когда разыскиваемый Исак Брюггер позвонил в дверь приемной полицейского управления и попросил позвать Анетту Вернер, поднялась легкая паника. Вид у него был изможденный, его усадили в столовой, закутав в одеяло. Йеппе связался с отделением U8 больницы Биспебьерга – старшая медсестра вздохнула с облегчением, услышав новость, что Исака нашли и он, судя по всему, цел и невредим. На вопрос о том, когда полиция его привезет, Йеппе ответил уклончиво.

Убиты три человека. Исака нужно допросить. Так как ему семнадцать лет и он пациент психиатрического отделения, по закону полагается, чтобы при допросе присутствовал представитель муниципалитета. Поначалу Йеппе решил на это требование наплевать. Он привел в столовую Томаса Ларсена, поставил перед парнишкой чашку какао и понадеялся, что это поможет создать неформальную обстановку.

– Тебе лучше, Исак?

– Я хочу поговорить с Анеттой Вернер. Мария велела спросить Анетту Вернер.

Его глаза метались между следователями.

– Понимаю, но Анетта дома со своим ребенком. Сейчас она не работает. Она мой напарник, уверяю, мне ты можешь доверять так же, как и ей. Расскажи, Исак, где ты был последние полтора дня?

– Анетта Вернер. Мария сказала…

– Это я понял, но Анетта не придет. Значит, ты был у Марии Бирк, вы дружите?

Йеппе старался смотреть Исаку в глаза, но тот все время отворачивался.

– Мария – друг. Я всегда знал, что когда-нибудь она придет и поможет мне.

– Как поможет?

Вопрос его озадачил, словно ответ очевиден.

– Поможет мне выбраться на свободу.

– Как это понимать?

Исак грустно улыбнулся, глядя на свои ноги.

– Если тебя принудительно положили в больницу и ты не можешь оттуда выйти, значит, ты в ловушке – разве я не прав?

Йеппе вдруг понял. В те мгновения, когда Исак был самим собой, он говорил ясно и четко.

– Принудительно госпитализируют прежде всего для того, чтобы помочь…

Слова Йеппе повисли в воздухе.

Исак долго смотрел на ноги, после чего нерешительно заговорил.

– Люди встают по утрам и кладут пижамы в стирку, моются, готовят завтрак и отводят детей в школу. Ходят на работу, и едят пироги, и готовят ужин, и ездят в отпуск. А моя жизнь? Мне семнадцать, и меня упекли в дом для престарелых, притворяющийся больницей. У меня нет частной жизни, нет образования, нет будущего. Это обыкновенное хранение. Больницы – для тех, кого можно вылечить. А я в тюрьме.

Йеппе опустил глаза – ему стало неловко от пессимизма молодого человека.

Что на это скажешь?

Рядом с ними деликатно откашлялась Сара.

– Кернер, можно тебя на две минуты?

Йеппе встал и вышел из столовой, испытывая некое облегчение. Его расстроило безысходное положение Исака Брюггера.

– Да, Сайдани, выкладывай.

– Помнишь, мы обсуждали, где можно купить такой скарификатор? Я изучила этот вопрос – подобные вещи вообще мало где продают. – Сара протянула лист бумаги. – Не буду вдаваться в подробности. Я связалась с интернет-магазинами и нашла кое-что любопытное на сайте antiquescientifica.com – вот, смотри!

Она показала на обведенную красной линией строчку.

Йеппе стал читать.

…thus I can hereby confirm the purchase of one antique brass scarificator on May 5th by Danish customer Mr. Bo Ramsgaard, shipped to the following address…[22]

– Отправлен посылкой в Эстербро и оплачен через аккаунт на PayPal, который пока отследить не получается…

Йеппе кивнул.

– Другими словами, может оказаться, что след ложный. Понимаю. Но сведения, бесспорно, интересные.

– Я пыталась понять, можно ли узнать имя того, кто совершил платеж, и будет ли оно тем же. Ладно, возвращайся на допрос.

Сара зашагала по коридору – лист бумаги развевался у нее за спиной, как воздушный змей. Йеппе смотрел ей вслед. Затем вернулся в столовую.

Там повисла тяжелая атмосфера. Исак сидел прямо и смотрел перед собой.

Йеппе сделал глубокий вдох и попытался говорить ободряющим тоном:

– Как тебе удалось сбежать из больницы?

– Я открыл окно и выпрыгнул.

Казалось, Исак чуть ли не гордится этим поступком.

– Откуда у тебя ключ? От кого-то…

Исак опустил взгляд.

– Вечер среды – твой первый побег из больницы?

Исак по-прежнему не отвечал.

Йеппе пытался поймать его взгляд.

– Ты и раньше воровал ключи и выбирался через окно по ночам? Возвращался к себе в комнату, пока никто ничего не заметил?

– Ну нет. – Он задумался. – Зачем мне это?

– Может, у тебя были другие дела в городе?

Исак вытер лоб рукавом.

– Я же собирался в среду встретиться с Марией…

– Сотрудники «Бабочки», которых убили на этой неделе…

Йеппе переглянулся с Ларсеном и убедился, что тот вмешается, если Исак что-то выкинет.

– Что ты о них знаешь?

– Мария велела мне поговорить с Анеттой Вернер.

– Убиты три человека. Три хорошо знакомых тебе человека. Ты про это что-нибудь знаешь?

Исак прикрыл шею руками.

– Только Анетта Вернер. Я только с ней буду говорить.

Йеппе сообразил, что у Исака, возможно, психоз и что он не принимал лекарства. А еще он боится кого-то или чего-то. Если они хотят его разговорить, придется позвать Анетту.

– Ладно. Исак, послушай, вот как мы поступим. Мы поедем в больницу, ты переоденешься в чистую одежду и чуть-чуть отдохнешь. Выпьешь лекарство, если нужно. А потом я позову к нам Анетту Вернер.

От резкого удара Йеппе чуть не упал на спину. Исак бросил чашку какао ему в голову и молниеносно вскочил со стула. Он тут же оказался у двери. Ларсен бросился за ним и схватил за руки.

Исак кричал и пинался.

Йеппе помог Ларсену его удержать.

– Осторожно! Держи крепко, но осторожно!

– Господи, Кернер, да у него в кармане нож. На него надо наручники надеть.

– Никаких наручников!

Йеппе старался достучаться до парня:

– Исак, мы тебе ничего не сделаем. Все будет хорошо, обещаю. Никто не сделает тебе больно, слышишь?

Но слова Йеппе не доходили до Исака. Сара присела на корточки и попыталась сцепить его болтающиеся руки пластмассовой стяжкой.

– Это Петер!

Исак выкрикнул эти слова, уткнувшись лицом в пол. Затем он разрыдался.

– Что Петер? Ты о чем? Петер Демант? – Йеппе снова и снова его спрашивал, а Исак лишь всхлипывал в ответ.

– Что ты знаешь, Исак? Мы сможем тебе помочь, если ты с нами поговоришь.

Исак затих и лежал с закрытыми глазами, не шевелясь.

– Надо отвезти его в больницу.

Сара и Йеппе взяли Исака под мышки – так они смогли его поднять. С ними пошли Фальк с Ларсеном – всего четверо сопровождающих. Исак висел у них на руках мертвым грузом, его пришлось нести.

– Пойдемте! Фальк, организуй машину, встретишь нас на улице!

На шум пришли полицейские – до машины следователей провожала странная процессия.

В крови кипел адреналин, а для Йеппе картина постепенно прояснялась.

Это Петер!

Глава 23

В четыре часа пошел такой сильный дождь, что казалось, будто кто-то пылесосит. Вода переливалась через край водосточных желобов и поднималась из не справлявшейся с ней канализации. Петер Демант смотрел на дождь из номера на одиннадцатом этаже гостиницы и слушал, как капли стучат по воде у Кальвебод-Брюгге. Так он пытался настроиться на медитативный лад, но, по правде говоря, ему становилось скучно.

В среду вечером он быстро собрал сумку и пошел по темноте вдоль воды, пока не оказался вдали от любопытных глаз. В районе полуночи заселился в отель «Тиволи» – ботинки в грязи, а сердце колотилось в предвкушении предстоящих событий. Подходящее место, в паре шагов от полицейского управления. Красивая ирония. Петер заказал самую дорогую бутылку бургундского и выпил ее, лежа в гостиничной кровати перед телевизором.

Но скоро сказка уступит место реальности. Петер сбежал. Он уже не был так уверен, что двое болванов, которых к нему приставила полиция, ничем ему не помогут. Даже наоборот. Он залег на дно – проблема в том, что ему придется сидеть спокойно, а на это не было ни времени, ни желания. Перед ним стояла задача – нужно закончить одно дело.

Петер смотрел на воду и чувствовал, что все больше оказывается в плену своего решения. Когда убегаешь, становишься мышью, но он никакая не мышь и наотрез отказывается играть эту роль. Время ускользает. Он стоит на месте, а мир несется вперед. Вчерашний день – очередная тройка, а сегодняшний оказался не сильно лучше. Чем ему заняться в роскошной тюремной камере площадью двадцать пять квадратных метров?

Ты виноват! Это все ты!

Вот что сказала ему Трина, когда била его в грудь пустой коробочкой от лекарств. Но о чем именно она говорила – о самой себе или об убийствах, – он не понял. Конечно, он допускал ошибки. Тот, кто много работает, время от времени ошибается. Но ведь он пытался помочь и исцелить.

Петер надел плащ прежде, чем осознал, что собирается выйти. Она назначила ему встречу, и он на нее пойдет.

Плащ казался щитом, броней, и он ощутил прилив сил. Выйти наружу – значит пойти на большой риск, но он всегда был игроком. Его ведь даже не разыскивают – он, по крайней мере, не в курсе. Кроме того, если он здесь останется, то просто медленно умрет.

Пока он ждал лифт, внутри закипел гнев. Общество обязано защищать граждан от тех, кто не способен о себе позаботиться. От тех, кто не понимает разницу между добром и злом, потому что болен или пострадал из-за тяжелого детства, плохих родителей или замкнутой семьи.

Неважно, как сильно людям хочется верить в то, что болезнь можно вылечить, а безумие – контролировать; те, кто работают с пациентами, у которых тяжелые психические расстройства, знают, что это не всегда верно. Иногда вылечить пациента невозможно, и кого в таких случаях сильнее жалко? Больного или окружающих?

Прозвучал тихий сигнал, и лифт открылся. Петер вошел в тесную кабину.

Он устал от нежностей и неправильно понимаемого гуманизма. В зеркале он поймал собственный мрачный взгляд, умные вдумчивые глаза на круглом лице. Хватит чувствовать себя виноватым.

Петер нажал на кнопку и поехал вниз.

* * *

Когда Анетта припарковалась у больницы Биспебьерга, лил такой сильный дождь, что она думала, может, стоит посидеть в машине и подождать, пока он утихнет. Она знала, что сильно рискует, приезжая сюда, что она приедет домой позже Свенна и что он будет на нее злиться. Кроме того, у нее набухла грудь – было сложно не обращать на это внимания.

Анетта точно не знала, где вход в отделение U8, поэтому просто побежала под дождем к той двери, которая ей больше приглянулась. Оказалось, это плохая тактика. Когда Анетта наконец нашла отделение, она уже вся вымокла. Она выжала волосы и, оставляя мокрые следы и поругиваясь, подошла к маленькой стойке в приемной – сидевшая там женщина в зеленых очках вежливо улыбалась.

– Прилично вас ливень промочил?

– Да уж. Извините, что полы залила, но я вас еле нашла.

Анетта вытерла ладони о мокрые брюки.

– Как и многие. Чем вам помочь?

– Я хотела бы поговорить из одной из медсестер отделения. Урсула Вихман здесь?

– Секунду, я позвоню уточнить. Как вас представить?

– Анетта Вернер. Я… э, подруга Инги Фелиус.

Женщина поправила очки и набрала номер, проговорила недолго – Анетта сделала вид, что не слушает, – и положила трубку.

– Сейчас ее нет в отделении, но она на работе, скоро вернется. Не знаю, у вас есть возможность подождать?

Анетта тоже не знала, есть ли у нее возможность подождать. Она пыталась принять решение у стойки. Пройдет какое-то время, прежде чем она снова сможет оправдать то, что ушла от ребенка сразу на несколько часов. По крайне мере, перед Свенном.

– Пойду прогуляюсь. Вдруг она как раз вернется.

Не обращая внимания на удивленный взгляд женщины, Анетта вышла под ливень. Раз она все равно промокла, можно посмотреть на фонтан, где нашли Николу Амброзио.

Опустив голову, Анетта пошла по грязным дорожкам и почти сразу заблудилась в старом лабиринте больничных зданий. На перекрестке, проходя мимо современной пристройки со стеклянным фасадом, она срезала путь по аллее с высокими деревьями и оказалась у стройки. Да почему все так сложно! Фонтан ведь в середине территории больницы. Она пошла назад к зданию из красного кирпича и двинулась вдоль фасада – как ей казалось, это недалеко от отделения U8, – в этот момент небо расчертила яркая молния.

– Да какого хрена!

Анетта не боялась грозы, но гром прогремел слишком близко. Она чувствовала, что в кармане вибрирует телефон – надо найти укрытие, прежде чем снимать трубку. В паре метров она заметила лестницу, ведущую в подвал. Анетта побежала туда и, к своему облегчению, обнаружила, что дверь открыта. Она поспешила в укрытие. Над головой зажглись лампы дневного света, осветив длинный коридор с высокими потолками. Судя по линолеуму и металлическим полкам, в какой-то момент подвал отремонтировали и использовали, но теперь туда вряд ли часто заходят. Повсюду пыль, воздух влажный и спертый. Но тут хотя бы не было дождя.

Анетта выудила из внутреннего кармана телефон. Звонить он перестал, но она увидела, что ее искал Йеппе. Мокрыми пальцами не получалось набрать номер, а об пропитанную водой одежду руки не вытрешь. Она стала искать какую-нибудь тряпку или клочок бумаги, но на полках было пусто. Дверь чуть дальше по коридору была открыта. Анетта подошла и заглянула туда.

Она буквально ослепла. В ярком свете люминесцентных ламп поблескивала плитка – старая и потрескавшаяся, но чистая, как в бассейне. Она вошла – в нос ударил сильный запах хлорки и мыла. Здесь тряпок тоже не нашлось. А вот телефон, залитый осенним дождем, вырубился окончательно. Анетта крепко выругалась.

Над головой изгибались две изящные арки сводчатого потолка, на одной стене висела старая раковина из операционной. Анетта вспомнила брошюру спа в Восточной Европе. Здесь тоже царила увядающая красота. Она подошла к раковине и открыла старый кран с холодной водой. Он с трудом поддавался и скрипел, но в раковину полилась тонкая струйка ржавой воды, оставив красную лужицу. Анетта шагнула в сторону и уперлась в каталку. Судя по виду, новую, со стальным каркасом и съемным чехлом, который можно постирать. Она провела пальцами по холодному металлу и коснулась кожаного ремешка. На ощупь – жесткий. Как будто чем-то пропитался. Например, кровью.

– Добро пожаловать!

Анетту так испугал голос, что сердце упало в пятки, после чего тут же оказалось где-то в горле. Она бросила взгляд на дверь.

– Вы, наверно, из полиции. Видимо, меня ищете?

Хотя они раньше не встречались, она ни секунды не сомневалась насчет того, кто стоит перед ней.

* * *

Когда полицейская машина свернула к больнице, Исак совсем успокоился. Не то чтобы он расслабился, просто сидел, прислонившись щекой к стеклу; так идущий на убой скот смиряется со своей судьбой и просто ждет неизбежного. Под зонтами их ждала целая делегация из Центра детской и подростковой психиатрии. Фальк заглушил двигатель.

Йеппе убрал телефон – Анетта не брала трубку, – отстегнул с ремня кобуру и положил в бардачок. Никакого оружия в психиатрическом отделении.

Они вышли из машины и поздоровались со старшей медсестрой.

– Ему стало плохо, в полицейском участке случилась истерика. К сожалению, пришлось связать ему руки. Я прошу прощения.

К машине подошла старшая медсестра с зонтиком.

– Привет, Исак, у тебя все хорошо?

Опустив глаза, он дал вывести себя из машины. Он не реагировал на вопросы и на то, что снова был в больнице, казался очень отстраненным и равнодушным. Покорно пошел к входу. Йеппе и Фальк – за ним следом.

Неужели в Дании есть молодые люди, у которых правда нет никакого будущего? Неужели ничего нельзя сделать?

Йеппе не был готов с этим смириться. Когда тебе семнадцать лет, мир – это кладезь возможностей, жизнь – большое, живое будущее. А не бесконечно повторяющаяся, но недостаточная забота и коротание дней в одиночестве.

Когда они дошли до комнаты Исака, Фальк перерезал стяжку на его запястьях – Исак лег на кровать, повернувшись к взрослым спиной.

Старшая медсестра подала Йеппе знак.

– Мы дадим Исаку успокоительное, чтобы он отдохнул. Вы пока не подождете за дверью?

Йеппе и Фальк вышли в коридор, давая группе воспитателей и медсестер спокойно заняться Исаком. Они ждали молча, Фальк сцепил руки в замок на животе, Йеппе погрузился в свои мысли. Через десять минут дверь открылась, и в коридор тихонько вышла старшая медсестра.

– Он заснул.

Йеппе серьезно кивнул.

– Рад слышать, но вы сами наверняка догадываетесь, что нам нужно допросить Исака, как только это будет возможно. Мы до сих пор не знаем, замешан ли он в убийствах. Как нам лучше поступить?

Старшая медсестра нервно улыбнулась.

– Даже не знаю. Исак полтора дня провел без лекарств и без того чувства безопасности, к которому привык. Не говоря уже о том, как тяжело он отреагировал на случившееся. Может, мы решим все завтра утром, когда будет понятно, в каком он состоянии?

– Придется. – Йеппе указал на дверь комнаты. – Кто-то из сотрудников отделения может сегодня ночью за ним присмотреть?

Медсестра кивнула.

– Мы оставим дверь приоткрытой и будем периодически к нему заглядывать.

– Хорошо. Под окном мы поставим двух полицейских. Пока у нас не будет сведений о связи Исака с убийствами, нам придется постоянно здесь дежурить. Вы не против?

Старшая медсестра подняла руку, собираясь спорить.

– Маловероятно, что Исак имеет к тем убийствам какое-то отношение. Даже немыслимо…

Йеппе перебил ее.

– Мы понимаем. Но все равно должны его допросить.

Мимо них энергично прошагала женщина в зеленых очках, резко остановилась и взяла старшую медсестру за руку.

– Она вас нашла?

Старшая медсестра непонимающе на нее посмотрела.

– Недавно заходила Анетта Вернер и спрашивала вас. Урсула Вихман, она уточнила. Сказала, что подождет на улице.

Йеппе напрягся.

– Анетта Вернер? Вы уверены, что ее именно так звали?

Женщина в зеленых очках охотно закивала.

– Блондинка, крепкая. Сильная.

Это могла быть только Анетта.

Старшая медсестра отделения нахмурилась.

– Я ее не видела.

Женщина в очках покачала головой.

– Наверно, уехала. Если у нее что-то важное, она еще заедет.

Йеппе не обращал внимания на непонимающий взгляд Фалька.

– Мы позвоним завтра утром и договоримся насчет допроса Исака. До свидания.

Он потянул за собой Фалька, обходя медсестру Урсулу Вихман.

Они пробежали под дождем до парковки, где их ждала машина. Йеппе оглядел припаркованные автомобили, но машину Анетты не заметил. Во что она вляпалась? Неужели ведет расследование во время декрета?

Типичная Анетта Вернер. И как раз вовремя, когда Йеппе предстоит унизительная передача дела Томасу Ларсену, который на десять лет моложе.

Когда они укрылись в машине, он достал телефон и снова набрал ее номер. Телефон выключен. Йеппе оставил короткое сообщение.

– Что здесь делает Вернер?

Фальк завел машину и включил дворники.

– Бог знает. Но ее машины здесь нет, наверно, она уехала. Давай возвращаться в управление, пусть комиссар срезает звездочки с моих погон.

Фальк воздержался от комментариев – переключил передачу и выехал на Тагенсвей.

* * *

Он закрыл за собой дверь и тут же ее запер. Затем вынул из плаща предмет. Нож с деревянной рукояткой и четырехугольным лезвием.

– Это называется секач. Раньше таким ампутировали конечности, если начиналась гангрена. Купил в интернете под именем Бо Рамсгорда, как и скарификатор. Старинный, но острый. Садись на каталку.

На секунду Анетта застыла, глядя на поблескивающий в его руке нож. Она его точно не одолеет. Ее единственная надежда – слушаться и постараться выиграть время. Или разжалобить. Она села на каталку.

Держа нож на уровне лица, он схватил ее за правую руку.

– Ложись и не дергайся. Держи здесь, я ремень затяну.

Анетта сделала всё, как он велел, не видя ни единой возможности вырваться. Ее парализовало – как во сне, когда приближается грохочущий поезд, а ты не можешь уйти с рельсов.

Он умело привязал ее к каталке: сначала одну руку, потом другую, затем обе лодыжки и, наконец, затянул еще два ремешка, чтобы она не сгибала пальцы. Все это время он держал нож, а ладони даже не дрогнули.

– Я к твоим делам отношения не имею.

Анетта пыталась говорить ровно, но голос дрожал, выдавая страх. Мозг лихорадочно работал, перебирая варианты.

– Я не тебя искала. Ты еще успеешь сбежать, все это не обязательно.

Он положил нож на пол и подергал ремешки.

– Увы, это не так. Если я тебя уберу, мне и убегать будет не надо. Никто не просил тебя вынюхивать. Сама виновата.

Анетту бесило то, что он отчасти прав. Она вполне могла бы не вмешиваться. Но такова логика преступника. Она не виновата в том, что оказалась здесь.

Он достал из кармана латунную коробочку и показал Анетте. Затем нажал на кнопку – с металлическим скрежетом из нее выпрыгнуло двенадцать мелких ножей.

– Это скарификатор. Хорошенький, правда? Хотел попросить тебя расстегнуть штаны, но ты ведь не сможешь. Спокойно, я далеко не полезу, мне нужен только пах.

Он потянул резинку ее спортивных штанов, пока не оголил левое бедро. Убрал двенадцать ножичков обратно в коробочку, повернув на ручку, поставил коробочку ей в пах и с извиняющимся видом кивнул.

– Ты ведь знаешь, что сейчас будет. Да?

Он нажал на кнопку, и Анетта вновь услышала металлический лязг. Боль появилась лишь через секунду. Потом она закричала.

– Да, больно. К сожалению, будет только больнее, пока все не закончится.

Он убрал ножички и поставил скарификатор на ее левое запястье.

Боль пронзила Анетте все тело, ее стала охватывать паника, напомнившая о родах. Только на этот раз света в конце болевого тоннеля не было. Или был?

Анетта попыталась взять себя в руки и заговорить, невзирая на боль.

– У меня маленькая дочь. Ей даже трех месяцев нет.

– Тогда что ты здесь делаешь? Почему с ребенком не сидишь?

Он нажал на кнопку скарификатора. Анетте казалось, что ей отрубили левую руку. Он обошел каталку, убрал ножи и заговорил, перекрикивая ее стоны.

– Вот что сейчас произойдет: ты тихо истечешь кровью. Умрешь примерно через полчаса. Приношу искренние извинения за то, что так вышло.

Он поставил скарификатор на правое запястье и снова нажал на кнопку.

Анетта заорала.

– Рядом никого нет, тебя не услышат, но на всякий случай…

Он впихнул ей в рот мягкий резиновый мячик. Красный.

– А теперь я уйду и запру за собой дверь. Ключей больше ни у кого нет, так что расслабься и потрать оставшееся время на то, чтобы подготовиться к путешествию на тот свет.

Анетта молила о пощаде.

Из-за мячика мольбы оказались нечленораздельными, но она все равно молила. Издавала невнятные звуки, моргала и пыталась до него достучаться.

– Древние греки считали, что душа принимает облик бабочки, когда покидает тело. Красивая предсмертная мысль.

Он закрыл дверь.

Анетта слышала, как он запирает ее на ключ. Она пыталась кричать, приказывала ему вернуться и развязать ее, потратила последние силы на то, чтобы кусать мяч и ослабить ремешки. Через полминуты после его ухода погас свет. В помещении стало темно, как в могиле.

Анетта чувствовала, как ее покидает жизнь. Закрыла глаза. Увидела Свенна – любимого мужа, спутника жизни и друга. Вспоминала все годы, путешествия, поцелуи, ужины, обещания и ночи. Собак, прогулки. Видела целую картину в наслаивающихся друг на друга фрагментах, пока ее тело истекало кровью.

И увидела свою маленькую дочь. Ищущий рот, миниатюрные пальчики, удивительно мягкую кожу на щечках. Слышала, как она дышит, и наконец – в темноте, погибая – почувствовала непоколебимую, всеобъемлющую любовь.

Глава 24

Они успели отъехать от больницы на приличное расстояние, прежде чем Йеппе вспомнил то, что раньше вспомнить не получалось. Фальк пытался приподнять настроение анекдотом про каннибала, к которому в желудок попал фокусник, и Йеппе пришлось просить его умолкнуть.

Вина идет об руку с обидой от того, что вас вынудили совершить поступок, за который вы себя вините. Обоюдоострый меч, чей владелец чувствует себя и жертвой, и палачом.

Слова Петера Деманта – тогда он, темноглазый и уверенный, сидел у огня в ресторане на Стуре-Страндстреде.

– Разворачивайся! Поезжай обратно в больницу. Быстро!

Фальк развернул машину на сто восемьдесят градусов и поехал обратно на Тагенсвей, причем на приличной скорости. Видимо, чувствовал, что медлить некогда. Когда они подъехали к территории больницы, Йеппе открыл окно.

– Сбавь скорость и объезжай больничные здания. Открой окно и гляди в оба!

– Что мы ищем?

– Для начала машину Вернер. Езжай!

Фальк медленно покатил по мелким улочкам, между старыми кирпичными зданиями и современными, из бетона, между припаркованными машинами и газонами. Воздух стал густым, как в тот момент, когда дирижер поднимает палочку и весь оркестр делает глубокий вдох. Только вот Йеппе не знал, какое произведение им предстоит сыграть.

– Стой!

От крика Йеппе задрожали стекла. Он выскочил из машины, прежде чем Фальк успел полностью остановиться. Подбежал к стоянке для велосипедов, глаза заливал дождь.

Конечно.

У велосипеда с прицепом лучшее в мире укрытие – прямо на улице, на больничной стоянке для велосипедов, среди сотен других. Вокруг – тоже велосипеды, детские и с прицепами, надо только поискать.

– Вызывай подкрепление! – крикнул Йеппе сидящему в машине Фальку. – Пусть сюда криминалисты приезжают.

Фальк вышел из машины.

– Что такое, Кернер?

– Он здесь! Велосипед, на котором он перевозил тела, где-то тут. Где-то в этом районе, я знаю! Пошли вон той дорогой.

Йеппе указал на фасад одного из больничных зданий.

– Но как нам понять, куда идти? Что мы ищем?

Йеппе понесся вперед.

– Место преступления, Фальк. Мы ищем место преступления.

Фальк нерешительно тащился следом, Йеппе спиной чувствовал, что настроен он скептически. Он прекрасно знал, что вот так бродить под дождем – уже безумное предприятие. Но у них не было выбора.

– Где-то тут должно быть уединенное или закрытое здание – так ему никто не помешает. Первый этаж или подвал – он не смог бы незамеченным протащить тела по ступенькам. Какое-то место, где можно припарковать велосипед и откуда он мог бы сразу увезти тело.

Запыхавшийся Йеппе шел, полагаясь на чутье, и попутно объяснял все самому себе и Фальку. Довольно преступнику играть с ним в кошки-мышки.

– Что там?

Йеппе обернулся – Фальк указывал на боковую дорожку, которую он сам не заметил. Возле спуска в подвал стоял черный грузовой велосипед.

– Пошли посмотрим.

Йеппе подбежал к Фальку, и они спустились по лестнице к двери, выкрашенной синей краской. Она оказалась не заперта – за ней открылся подвал с высокими потолками, пыльный, сырой и, судя по всему, неиспользуемый. С одной стороны – узкие окна под потолком, впускавшие остатки дневного света, с другой – ряд закрытых дверей. Йеппе подергал ручку первой. Она открылась, и на потолке зажегся яркий свет. Сложно было понять, для чего помещение предназначалось раньше – возможно, кладовка. Следующее помещение оказалось точно таким же. В третьем стояли старая каталка и демонтированные металлические стеллажи, а кроме этого – ничего.

– Кернер, что мы делаем? Разве нам не пора на улицу, подкрепление встречать?

Йеппе проигнорировал в целом довольно разумный вопрос Фалька и подошел к следующей двери. Заперто. Он подергал ручку соседней – открыто.

– Почему одна дверь заперта? Ничего ценного тут нет, а остальные открыты.

Йеппе вернулся к запертой двери и присел на корточки. Ручка старая, из светло-серого бакелита, гладкая и сверкающая, будто ей постоянно пользуются.

Йеппе наклонился поближе. Снизу – там, куда ложится большой палец, когда запираешь дверь и дергаешь ручку, – было темно-красное пятно.

– Надо выбить дверь! Отойди, Фальк!

Йеппе отошел на два шага и уверенным движением ударил ногой ниже замка. Дверь дрогнула. Его спина – тоже. Он снова ударил. После третьего удара треснула рамка возле ручки, и дверь распахнулась.

На потолке зажглись люминесцентные лампы – их свет отражался от выложенных белой плиткой стен.

У стены стояла каталка.

На ней лежала Анетта Вернер: во рту мячик, глаза пустые.

Пол под ней залит кровью.

– Твою мать! Давай, берись за ремни с другой стороны, побыстрее!

Йеппе и Фальк пытались развязать широкие кожаные ремни, но дело двигалось ужасно медленно. Йеппе знал, что надо бы пощупать пульс у нее на шее, но не мог себя заставить. Сначала надо ее освободить и поскорее передать врачам.

Подняв руку Анетте и увидев раны, Йеппе сглотнул. Двенадцать мелких симметричных разрезов, через которые Анетту покидала жизнь.

Йеппе скинул куртку, затем футболку, порвал ее пополам и перевязал раны на запястьях – потуже, чтобы остановить кровотечение.

– Завяжи куртку на бедре, Фальк! Потуже!

Фальк подчинился, а Йеппе приложил ухо к груди Анетты и ощупал ее горло, ища пульс. Ну же. Ну же.

Ну же!

Пауза, ничего, тишина.

Затем – удар, слабее и представить невозможно. Но все-таки удар!

Звук – приятнее не бывает!

– Она жива! – Йеппе вынул мячик изо рта Анетты. – Поднимем ее мне на плечо, а ты нас выведешь. Договорились?

– К сожалению, я этого позволить не могу, – произнес у двери чей-то голос.

У Йеппе замерло сердце.

Анетта умрет у него на руках, а до отделения скорой помощи – двести метров. Все мерцало – словно вот-вот перегорит лампочка. Тревожный взгляд Фалька. Кровь. Преступник, который все это время был у него под носом. Секач в его руке.

Предельно ясны две вещи.

Его надежный служебный пистолет «Хеклер и Кох» остался в машине.

И они влипли.

* * *

– Слышали про эффект бабочки? Теорию хаоса?

Двое полицейских непонимающе заморгали. По какой-то причине он взбесился из-за того, что они так на него смотрят. Будто он монстр какой-то. С другой стороны, учитывая их ограниченность, не стоит ожидать, что они будут относиться к нему по-другому.

– Согласно теории хаоса, которую Эдвард Лоренц разработал в 1960-е годы, взмах крыльев бабочки на одном конце земного шара способен вызвать ураган на другом. Нелинейная динамика, причина и следствие. Иногда мелкая, невинная ошибка имеет катастрофические последствия. Такова уж жизнь.

Он положил нож плоской стороной на ладонь и взвесил в руке. Видел по полицейским, что они оценивают шансы. Они без оружия, тот, что в подтяжках, которого зовут Фальк, – старый и толстый; хотя секач – оружие ближнего боя и по определению менее надежно, он знал, что они его не одолеют.

– Ваше незначительное решение не брать с собой пистолет превратилось в катастрофу. Положите свои телефоны на каталку. Фальк, сядь вон туда, – он кивнул на раковину у стены, – а Кернер – напротив. Садитесь на пол, руки за голову.

В ту секунду, когда тот следователь, что постарше, отошел на шаг от каталки, он знал, что победил. Полицейские оказались поодаль друг от друга – так они точно его не одолеют. Старик, если ему не помочь, даже с пола не встанет. Кернер тоже это видел – на его лице отразилось сожаление. Он подошел к стене напротив раковины, сполз и сел, не сводя глаз с секача. Надо было ему напарника помоложе взять.

Как только следователи сели у стен и убрали руки за головы, он подошел к сотруднице полиции, лежавшей на каталке.

– Вижу, она пока жива. Крепкая женщина. Но вряд ли выживет, если потеряет руку. Если дернетесь, мы проверим.

Он бросил их телефоны на пол и разбил.

– Мы вызвали подкрепление. С минуты на минуту приедет полиция.

Кернер говорил высокомерно. Самоуверенно.

– Но ваши коллеги понятия не имеют, где вы, а я могу вас заверить, что здесь вас не найдут. Или не найдут живыми, если на то пошло.

– Что ты удумал?

Он печально улыбнулся.

– Фокусник не раскрывает секретов.

– Зачем все это? Погибли люди. Зачем?

Он помотал головой.

– По-другому и быть не могло. Потому что! К сожалению, у меня мало времени, а я сомневаюсь, что вы все поймете, если я расскажу вкратце.

– А ты попробуй!

Кернер говорил приказным тоном. Будто он принимал решения.

– Если пытаешься выиграть время, то не трудись. Но могу подкинуть пару фактов. Будем считать, что я исполняю твое последнее желание.

Симон занес нож над умирающей сотрудницей полиции. Заболела рука, но боль не имела значения, была почти приятной. Остался последний рывок.

– На больных людях можно делать хорошие деньги. Для Риты и Роберта были важны только деньги. Для солидности они наняли Петера Деманта. Квалификация остальных сотрудников стояла на втором месте – главное, чтобы услуги стоили дешево.

Кернер передвинулся – совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы Хартвиг заметил.

– Сиди, Кернер, пока я не скажу… – Симон помотал головой и положил секач на грудь женщины. – В «Бабочке» все пошло наперекосяк. Не по злому умыслу, а от лени, жадности, высокомерия… трусости. А как известно, малейшая трусость часто приводит к крупным катастрофам. Жертвами стали молодые, невинные люди, которые не могли сопротивляться, потому что их бы никто не стал слушать.

– Поэтому тем сотрудникам пришлось умереть? Потому что они ленивые? – спросил Кернер.

Симон чувствовал, как в горле собирается комок, и сглотнул.

– Они не выполнили обязательств перед детьми! Испортили им жизнь. И продолжили работать в других местах как ни в чем ни бывало. Понимаешь? Больше детей, которые не получают внимания, больше детей, которых накачивают лекарствами.

– А ты их защитник, да? Спасаешь больных и слабых? – Кернер сел, прислонившись к стене, и стал смотреть прямо перед собой. – Хочу только понять, почему ты взял на себя такую задачу – людей убивать?

– Ты болтаешь, Кернер, а время идет. – Он показал на люк в полу в десяти метрах от того места, где сидел следователь. – Под ним технический подвал. Небольшой, но двое полицейских вполне себе полежат, пока кислород не кончится. Открывай!

Кернер подполз к люку и медленно открыл. Крышка люка оказалась тяжелой, и он с трудом ее поднял.

– Ногами вперед, там неглубоко, прыгай! Придется лечь, чтобы место для головы осталось, а скоро и твой коллега компанию тебе составит.

Он смотрел, как Кернер свешивает ноги в отверстие в полу и покорно туда сползает.

– Если все пойдет по плану, скоро к вам присоединится один известный психиатр. Я как раз нашел документы – судя по ним, его надо было первым убирать. Но лучше поздно, чем никогда.

Симон подошел поближе к люку.

– Мне жаль, что для вас все вот так заканчивается. Яма в земле. Для опасных душевнобольных обустраивали надежные клетки. Такие маленькие, что там даже не вытянешься. Слыхали о таком? Их предназначение – не наказание и не исцеление. Такие клетки – исключительно для хранения.

Кернер пригнулся и скрылся в отверстии, а Симон заметил, что ему в лицо светит тусклый дневной свет. Скоро он снова сможет думать о будущем.

Он с сожалением кивнул.

– Не наказание Кернер, лишь хранение.

* * *

Для Йеппе мир исчез. Вместо плитки – темная влага сырых кирпичных стен. Он лег, чувствуя запах мха, под ним была холодная земля. Глубина подвала – около метра, а его голова и ноги уперлись в стенки. Не сильно больше могилы.

Через отверстие над головой проникали свет и воздух, но скоро крышка люка захлопнется, и все погрузится во тьму. Они с Фальком будут лежать, как две рыбины в консервной банке, и задыхаться, а Анетта тем временем истечет кровью.

Насколько быстро все это кончится? Йеппе не мог вспомнить, за сколько времени человек погибает в маленькой комнате, куда не поступает воздух. Есть же какая-то формула. Быстрее, чем их найдут коллеги, это уж точно. А рассчитывать можно только на них.

Смерть из-за лени и жадности. Убийца, которым движет чувство справедливости. «Обоюдоострый меч, чей владелец чувствует себя и жертвой, и палачом» – так говорил Петер Демант. Он сам следующий в этом списке. Ему удалось выйти сухим из воды, видимо, лишь по одной причине: он успел вовремя спрятаться.

Жалел ли он сам о чем-то?

О том, что не был добр к матери. О том, что не раскрыл вовремя дело. О том, что Анетта не вернется домой к ребенку.

Йеппе провел руками по стене – на него посыпался раскрошившийся цемент. Он услышал, что Симон Хартвиг приказал Фальку встать. Как только он тоже ляжет в подвал, все закончится. Они умрут здесь бок о бок.

Йеппе не строил планов насчет ухода, но оказаться похороненным заживо вместе со следователем Фальком – такое точно не входило в список приемлемых способов расстаться с жизнью. Он задержал дыхание и поскреб цемент, слушая, как к нему подходит Фальк.

На отверстие упала тень – Йеппе видел, как грузное тело Фалька встает на колени, готовясь сползти к нему. Он видел за спиной Фалька Симона с ножом.

Йеппе поймал взгляд Фалька. Старый следователь сражался с гравитацией, собственными коленями и спиной, износившимися за долгие годы; его тело устало и уже не так, как раньше, стремилось к результатам. Пестрые подтяжки поддерживали его и в то же время сводили до одного из анекдотов, которые он с таким удовольствием рассказывал. Он еще здесь. Молодой полицейский, следователь, умеющий рыть, как бульдозер, упрямый и смелый – на целый город хватит. Он здесь.

Йеппе ясно увидел его на одно короткое мгновение. Вот и все, что ему было нужно. Он сгреб в ладонь кучку цементной пыли и напряг мышцы живота.

– Давай!

Фальк быстро бросился в сторону, прямо как волейболист. Йеппе поднял руку и ловко швырнул Симону в глаза цементную пыль – тот закрыл лицо ладонями и, ошеломленный, вскрикнул от ярости. Секач упал на пол.

Йеппе воспользовался этим мгновением и попытался вылезти из люка, но не успел. Симон убрал руки от лица и тут же сжал их на горле Йеппе. Стальная хватка на секунду перекрыла доступ воздуха; он не мог встать как следует, чтобы дать отпор.

Смерть от удушения – ужасная смерть.

Мысль крутилась в голове Йеппе, пока он пытался найти опору ногам и рукам, а взгляд расплывался.

Глаза покраснели, словно он смотрел на солнце в зените; его преследовал запах влажной земли. В ушах зазвенел вопль, давя на мозг. Надо было шевелиться побыстрее.

На фоне вопля послышался свист металла. Хватка ослабла – словно наркотик, по крови к мозгу Йеппе пошел кислород. Он рухнул на пол – нижняя половина тела осталась в люке. Он жадно хватал воздух, а перед глазами плясали черные пятна.

Йеппе поднял голову.

Перед ним на полу лежал без сознания Симон Хартвиг. За его спиной стоял следователь Фальк – огромный, как великан, и такой же сильный, – сжимая в руке секач. Он ударил тупой стороной, поэтому на лезвии крови не было.

Фальк вопросительно поднял брови, Йеппе показал на Анетту и попытался что-то сказать, но закашлялся. И слов было не разобрать.

– Беги, Фальк!

Глава 25

Когда Йеппе добрался до Кристиансхавна в провонявшем сигаретным дымом такси – он поклялся себе, что больше никогда не будет курить, – уже наступила полночь. Он думал, может, позвонить матери и сообщить, что с ним все в порядке, но вспомнил, что телефон ему разбили.

Сара открыла дверь, протянула руки и прижала его к себе – так крепко, что он едва мог дышать.

– Ты рада меня видеть.

– Я рада, что ты жив! С Анеттой все хорошо?

Йеппе вымученно кивнул.

– Она в отделении неотложной помощи Королевской больницы, под капельницами. Потеряла почти четыре литра крови и едва не погибла, но выкарабкается. Состояние уже не критическое.

– Слава богу.

Она снова и снова целовала его, обнимала и утыкалась носом ему в шею, словно надо было обязательно сделать им обоим больно, прежде чем она осмелится поверить, что с ним все хорошо.

Он взял ее на руки и занес в квартиру. Целовал ей шею и плечи – все, до чего мог дотянуться. В спальне они рухнули на кровать. Йеппе – в мокрых ботинках и плаще.

Она стащила с него одежду, была настойчива, будто желание шло рука об руку со страхом смерти. Йеппе знал, что такой прилив желания, страсть, которая, по мнению подростков, будет вспыхивать без конца, – редкий дар. Он разглядывал светло-коричневую кожу Сары. Протянул руку и дотронулся до мягкой груди, поцеловал ее. Она потянула его на себя, а он не стал обращать внимания, что в глаза словно насыпали песка, на нехватку сна. Поддался.

Когда они потом лежали рядом, она не стала отворачиваться.

– Тебе было страшно?

Вопрос был задан невинным тоном – Йеппе даже рассмеялся.

– Нет. Странно, но нет. Я даже сейчас боюсь сильнее, чем в том подвале…

Она непонимающе на него посмотрела.

В темноте он разглядел мелкую морщину у нее на переносице – она появлялась, когда Сара была настроена скептически, – и вдруг ощутил прилив такой сильной любви, что отвернулся и стал смотреть в потолок.

– Ты не против, если я закурю?

Йеппе решил отложить исполнение обещания бросить курить.

Сара со смехом сбросила одеяло.

– Вот ведь заядлый курильщик. Вставай, выйдем на черную лестницу и откроем окно.

Она выпрыгнула из постели и потащила его за собой. Через две минуты он стоял на лестнице: одеяло, холодное пиво и сигарета, выкуренная сразу после секса, – ничего вкуснее он в жизни не пробовал.

Сара села на ступеньку пониже и прислонилась к его коленям.

– Где Симон Хартвиг?

– В камере. Если его отпустили из отделения скорой помощи. Фальк нехило приложил Хартвигу по башке – думаю, ему больно.

– Фальк? Следователь Фальк?

– Он самый. Я и не ожидал, что он станет героем дня, но, если бы не он, меня бы тут сейчас не было. Да он и сам больше всех удивился.

Йеппе выпустил дым вверх, подальше от Сары. Она, судя по всему, была не против.

– Симон Хартвиг, защитник слабых. – Йеппе укутал одеялом Сару, чтобы она не мерзла. – Вилкинс, Хольте и Амброзио виновны в том, что пациентам становилось хуже и что одна из них совершила самоубийство. Он решил, что убийства восстановят баланс.

– Как думаешь, почему жертвы соглашались с ним встретиться?

– Он угрожал им – говорил, что, если они не придут, он расскажет, как из-за их бездействия Пернилла Рамсгорд совершила самоубийство.

– И поджидал их с секачом?

Сара взяла у него пиво и отпила глоток.

– С секачом, скарификатором и каталкой. И предъявлял счет. Подвал в Биспебьерге – идеальное место. Там можно спокойно делать свое дело – все условия есть.

Сигарета стала обжигать Йеппе пальцы. Он затянулся и задержал дым, пока в легких не защипало.

– Ночными сменами Симон мог пользоваться как прикрытием и спускаться в подвал, а говорил, что у него перерыв.

– Все в одном месте. – У Сары на лбу появилась вертикальная морщинка, она сосредоточилась. – Но зачем оставлять трупы в фонтанах?

– В этом есть символизм. Метафора исцеления, возможно, отсылка к Пернилле Рамсгорд. А еще ему было нужно, чтобы место преступления находилось подальше от того места, где обнаружат тело.

Йеппе опустошил бутылку и поставил на ступеньку.

– Во вторник утром Исаку стало нехорошо, он плохо спал. Поэтому Николу Амброзио он оставил в больничном фонтане. Не было времени везти тело в город.

Сара укутала одеялом голые ноги и поежилась.

– Смысла никакого. Кто станет убивать незнакомцев, чтобы защитить больных людей? Наверно, он чокнутый.

Йеппе пожал плечами.

– Посмотрим, что нам даст психологический портрет. Возможно, мы чего-то не знаем. Есть недостающая деталь.

– Да. Может быть… – Сара потерла руки, пытаясь согреться. – Кстати, как дела у соседа твоей подруги? Того старичка, у которого инфаркт случился?

– У Грегерса? Его оперируют в понедельник, с ним будет полный порядок.

Йеппе встал.

– Пойдем, уложим тебя в постель. Тебе холодно. А я сейчас усну.

Сара улыбнулась ему.

– Уже поздно домой ехать. Останься на ночь.

Йеппе слишком устал, чтобы с ней спорить. Надо будет по-тихому улизнуть, пока дети не проснутся. Сейчас мысль о том, что он будет спать рядом с любимой женщиной, перевешивала перспективу раннего подъема.

Она погладила его по щеке.

– Ты сказал, что сейчас боишься сильнее, чем когда тебя чуть не придушили. Что ты имел в виду?

– А я так сказал? – Йеппе изо всех сил старался не закрывать глаза и сосредоточить на ней взгляд. – Да я просто какую-то чушь нес. Давай ложиться. Все кончилось.

* * *

Мария Бирк зигзагами пересекла площадь Святой Анны, обходя цветочные клумбы, мокрые скамейки и велосипеды. Из-за фонарей, льющих свет на асфальт, припаркованные машины казались огромными детальками лего, серыми и черными. У двери она сначала посмотрела в обе стороны, потом позвонила в аккуратный звонок, и ее впустили. Она постаралась одеться получше и надеялась, что похожа скорее на бунтарку из элитной гимназии, чем на бездомную.

Дверь в клинику была заперта – она постучала, но он сразу же открыл. Ее ждали. Тем не менее при виде нее его лицо напряглось.

– Я уж было начал думать, что ты не придешь.

– Да, тебе бы это понравилось. К сожалению, так просто ты не отделаешься.

Петер Демант отошел в сторону и закрыл за ней дверь, сначала окинув долгим взглядом пустую лестницу. Мария прошла через приемную в его кабинет, запрыгнула на гладкий стол и стала болтать ногами. Он пришел к ней – взгляд, как у пантеры, подкрадывающейся к добыче: пристальный и осторожный.

– Большинство людей уже давно спросили бы меня, почему я захотела встретиться. Но тебе ведь это не нужно? Ты прекрасно знаешь, почему мы здесь. Причина может быть только одна.

Он остановился в паре метров от нее. Она буквально видела, как зашевелились клетки его мозга. Много ли она знает?

Мария улыбнулась, давая понять, что ответ на этот вопрос – все.

– Чего ты хочешь? Денег?

Он говорил свозь зубы, не сводя с нее мрачного взгляда. Мария больше не улыбалась.

– Я похожа на человека, которого интересуют деньги, Петер? Я хочу только одного: справедливости. Честности. Предать все огласке. Это единственный шанс на то, чтобы у Исака и меня появилось будущее. А ты можешь радоваться, что у тебя не отняли жизнь.

Петер шагнул к окну за письменным столом и встал наискосок от Марии, у нее за спиной. Она поборола искушение и не стала оборачиваться, отказывалась показать, что боится его.

Он заговорил медленно и нерешительно:

– Неважно, кто убил Риту и остальных, – этот человек наверняка не в себе.

– Да, у него с головой не в порядке. Жаль, что ему не помогли вовремя. Разве я не права? Твоя профессиональная оценка?

Она заметила, что от него веет нерешительностью, хотя он сам этого не осознавал.

– Психологи полиции проведут психиатрическое освидетельствование, и наверняка окажется, что…

– Ах да, что убийца – психопат. Как обычно. Его станут накачивать лекарствами, так? – Мария обернулась к Петеру, стоявшему перед мертвыми бабочками за стеклом. – Какое лекарство ты бы ему прописал?

На несколько секунд он словно застыл. Затем помотал головой.

– Не понимаю, к чему этот разговор. Честно говоря, я уже от него подустал…

– Ну надо же! – Мария примирительно рассмеялась. – Давай объясню: я пришла сюда спросить, почему ты проводил на четырех пациентах «Бабочки» медицинский эксперимент?

– Хватит, Мария, я никогда в жизни…

Она прервала поток возмущения осуждающим взглядом, ясно дававшим понять: ему не стоит тратить ее время на всякую чушь.

– Деньги? Что дает неофициальное испытание нового нейролептика, который еще не вышел на рынок? Миллион? Два? Десять? Ничего не екает?

Он даже бровью не повел.

– Хуже всего то, что ты, в отличие от всех, понимал, что делаешь. Играл с жизнями четырех больных подростков. Наблюдал и фиксировал наши галлюцинации и приступы психоза, будто мы какие-нибудь подопытные крысы. – Мария прищурилась. – Пернилла не выдержала. Она совершила самоубийство из-за лекарства, это ты толкнул ее в пропасть.

– Думаешь, я проводил на вас исследование за какие-то смешные деньги? Ты хоть понимаешь, сколько я зарабатываю?

– Нет, ты прав, деньги не главное. Для тебя это скорее составляющая исследовательской работы. Если хочешь стать психиатром, который придумает, как с помощью препаратов лечить самоповреждающее поведение, приходится изучать и негативные последствия. Эксперименты с побочными эффектами. Раздувать нездоровое пламя, которое горит в нас – тех, кто не совсем нормален. – Произнося последнее слово, она изобразила пальцами кавычками. – Ты ведь хотел стать тем, кто разгадает загадку, верно? Ты хотел стать знаменитым.

Петер поднял обе руки.

– Видимо, ты до сих пор путаешь фантазии и реальность. Я могу лишь настоятельно рекомендовать тебе как можно быстрее начать лечение.

Мария спрыгнула со стола и подошла к нему.

– Расскажу тебе одну забавную вещь. Я долго думала, что в тот вечер в «Бабочке» именно Исак зашел слишком далеко. Боялась, что он убил Кима.

Она слышала, как Петер делает вдох и задерживает дыхание. Будто ему тяжело дышать.

– Да, это ужасно, знаю. К счастью, это тоже неправда. Исак не убивал Кима. – Она подняла руку и выставила в его сторону указательную палец. – Его убил ты!

Выражение его лица не изменилось, но она прекрасно знала, что внешне он всегда показывает лишь то, что хочет. Постоянно себя контролирует.

– Исак знал, что в тот вечер вы поссорились, и слышал, как Ким угрожает заявить на тебя в Комитет по вопросам безопасности пациентов, испортить тебе репутацию. Ты держал Кима под водой, пока тот не перестал дышать. Но Исак знал и то, что ему никто не поверит.

Петер склонил голову набок. Она понимала, что он будет говорить с ней как психотерапевт.

– Мария, я прекрасно вижу, что тебя по-прежнему посещают бредовые мысли. Годы, что ты провела на улице, плохо сказались на твоих представлениях о реальности.

Она закатила глаза.

– Не неси мне свой бред, Петер. Я прекрасно знаю, что это правда, хоть тут ничего не докажешь, мы оба понимаем. Могу лишь пожалеть, что убийца не добрался до тебя, прежде чем его арестовали.

Петер сухо улыбнулся.

– Исак стал бы главным свидетелем в суде.

– К счастью, не придется.

Со спины на Петера упал яркий свет уличного фонаря, и его темные глаза провалились в череп.

– То есть?

Настала ее очередь улыбаться.

– Твоя милая ассистентка сделала онлайн-доступ к историям болезни, чтобы ты мог работать с ними из дома. Как умно! Результаты экспериментов, записи о побочных эффектах. Но, дорогой Петер, все, что лежит в Сети, можно взломать вне зависимости от того, какими паролями и шифрами защищена информация. У меня есть друг, который в буквальном смысле слова живет под землей и получил ко всему этому доступ.

В темноте вспыхнули глаза Петера.

Мария отвернулась от него и стала уходить. В дверях она обернулась.

– Несколько минут назад все документы в виде пэдээфки отправили полицейским, Комитету по вопросам безопасности пациентов и всем ежедневным газетам. Кое-какие аспекты лечения, которое ты прописывал Кенни, Исаку и мне, а также Пернилле, будет сложно объяснить. Возможно, у меня не получится посадить тебя за убийство Кима, но разве я не смогу отнять у тебя хлеб? Твою драгоценную карьеру.

Она показала темному силуэту у окна два средних пальца.

– Кстати, красивые бабочки!

Затем вышла под дождь.

Суббота, 14 октября

Глава 26

Ампулы хранились в пластиковых ящиках, рядом с одноразовыми шприцами, стерильными салфетками и контейнерами для игл. Болеутоляющие, бета-блокаторы и мочегонные средства, предусмотрительно запакованные в прозрачные пакеты и картонные коробочки. В субботу утром в начале седьмого утра Трина Бремен задумчиво стояла возле раскрытого шкафчика с лекарствами.

Она должна была освободиться еще вчера, в одиннадцать вечера, но одна из медсестер ушла на больничный – ей пришлось проработать всю ночь. Она посмотрела на часы – она уже почти шестнадцать часов на работе. У нее болели ноги и затекла шея. Трина положила нужные ампулы в карман белого халата, зевнула и заперла шкафчик.

По коридору толкала тележку с ведрами и тряпками уборщица в платке, Трина прошагала мимо нее, сжимая в потной ладони лекарство. В туалете для персонала она с легкой дрожью набрала в одноразовый шприц препарат из трех ампул и по привычке щелкнула по нему, проверяя, не осталось ли внутри воздуха. Открыла дверь, наполненный шприц лежал у нее в кармане.

Перед восьмой палатой она украдкой посмотрела по сторонам, прежде чем распахнуть дверь и шагнуть в темноту. Подошла к кровати и оглядела старика – тот лежал на спине, рот слегка приоткрыт. Седой, морщинистый, высохший. Его тело уже давным-давно отслужило, теперь оно превратилось лишь в оболочку для уставшей и измученной души, которой не терпится оттуда вырваться. Трина по его глазам это видела. Она осторожно вынула из кармана шприц и вставила иглу в катетер.

Он зашевелился, как будто во сне почувствовал ее присутствие. Трина нежно погладила его по руке. Затем надавила на поршень.

Она сунула шприц за пояс брюк, с любопытством разглядывая спящего старика. Шли секунды, она досчитала до семи, и тут наконец что-то началось. Пациент стал задыхаться и хвататься за грудь, на лбу тут же выступили бисеринки пота. Он так и не открыл глаза – казалось, будто едва проснулся и сразу потерял сознание. Трина разглядывала его. После первой минуты вероятность выжить каждую минуту снижается на семь-десять процентов. Ей не должно быть слишком просто. Лишь когда появились синюшные пятна цианоза, раздался сигнал тревоги.

Когда коллеги распахнули дверь в палату, Трина выполняла сердечно-легочную реанимацию – трудилась она усердно и ревностно.

– Остановка сердца! – крикнула она. – Нужны дефибриллятор и реанимационный набор!

– Отойди от пациента!

Голос Дюринга, всегда такой добрый, словно ударил кнутом. Через секунду ее оттолкнули в сторону Етте и еще двое коллег – все засуетились около койки.

Трина застыла.

– Это мой экстренный вызов. Я нашла пациента…

Санитар взял ее за руку и вывел в коридор. Дверь в палату закрылась, в ушах у Трины звенел сигнал тревоги. Ее выставили.

Мозг тут же попытался осознать, что произошло. Дело не в том, что кто-то усомнился в ее навыках.

Трина торопливо прошла по коридору в туалет для персонала и заперлась изнутри. Вынула из-за пояса одноразовый шприц, завернула в туалетную бумагу и бросила на дно мусорного ведра. Затем открыла дверь и пошла обратно к восьмой палате.

Там все еще закрыто.

Трина прошла мимо, заставила себя отсчитать десять шагов и развернулась. Снова прошла мимо. Ее охватывали то ярость, то страх.

Из-за двери доносились отрывистые крики. Трина не уходила.

Дверь в восьмую палату открылась, и вышла одна из медсестер. Она сжала губы и прошла мимо Трины, даже не удостоив взглядом.

– С ним все хорошо?

Вопрос повис в воздухе без ответа. Ну это уже переходит все границы! Даже не ответить!

Вышедший из палаты Дюринг остановился перед Триной. Он смотрел на свои руки, протирая их спиртовой жидкостью.

– Трина, будьте добры, пройдите в мой кабинет. Сейчас.

– Он жив? Почему вы не рассказали мне, что произошло?

От несправедливого обращения у Трины задрожал голос.

Врач посмотрел на нее как разочарованный учитель и пошел по коридору. Трина подавила желание швырнуть что-нибудь тяжелое в его лысый старый затылок и пошла за ним в холодный обезличенный кабинет.

– Нам лучше сесть…

Казалось, самому врачу стало плохо. Кожа лица напоминала вчерашние суши, посеревшие и ссохшиеся. Судя по всему, ситуация была ему крайне неприятна.

– Мы потеряли пациента. Его было не спасти.

Трина опустила подбородок на грудь и тяжело вздохнула. Покачала головой, давая понять, как тяжело ей принять грустную новость.

– Зря вы меня выставили. Я могла его спасти, почему вы меня выгнали?

Он с мрачным видом откашлялся.

– Мы за вами приглядываем. Во время ваших дежурств странным образом увеличивается количество случаев остановки сердца. Вы об этом знали?

– Это Етте про меня слухи распускает?

– К делу не относится…

– Я знала, что эта сука за глаза говорит обо мне гадости. С первого дня от меня избавиться хочет. Но раз она так низко пала и обвиняет меня… – Трина уже не могла сдерживать рыдания, ее лицо сморщилось, как у ребенка. – Я обращусь в Ассоциацию медсестер! Это же чистой воды травля!

Она заметила, что он стал колебаться. Хотел было заговорить, но осекся, стал взвешивать слова. Прежде чем он хоть что-то произнес, в дверь постучали и вошла Етте.

– Вот что мы нашли в туалете, в мусорном ведре.

Етте выложила на письменный стол Дюринга одноразовый шприц и пустые ампулы.

Трина непроизвольно потянулась за ними, но ее остановила рука Етте в перчатке.

– Лучше не трогай.

Она отошла, сложила руки на груди и отвернулась, Етте тем временем снимала перчатки.

– Антиаритмическое. Три по 50 миллиграмм. Шприц еще влажный. Предлагаю вызвать полицию.

Врач смотрел на нее, но ничего не отвечал, и наступил такой момент – всего один вздох, – когда время стало эластичным и гиперреальным, как в секунды перед тем, как прыгун падает в воду. Трине пришла в голову мысль, что в реальности образовалась дыра и она сможет встать и исчезнуть, прежде чем все снова станет как обычно. Бежать по коридору – легко, словно перышко, лететь, парить над истертым линолеумом, мимо кроватей и тяжелых шкафов. Подальше, прочь. Она почти встала и побежала, но тут заговорил врач, и в песочных часах снова стал сыпаться песок.

– Вы что-нибудь знаете об этих ампулах?

Трина помотала головой.

– Нет! Понятия не имею, откуда они.

– Надеюсь, вы понимаете, что нам придется вас отстранить. Пока полиция не решит, что будет дальше. Будьте добры, посидите здесь до приезда полиции. Етте, побудете тут, составите Трине компанию?

Дюринг с трудом встал.

– К сожалению, надо еще с родственниками связаться.

Он очень долго с болью смотрел на Трину, как будто она должна была ему помочь.

Трина смотрела ему в глаза не моргая.

* * *

Обычно на звук поворачивающегося в замке ключа мама Йеппе немедленно выходила в прихожую, но, видимо, сегодня она была начеку: Йеппе отпер квартиру на Нёрре-алле, а она уже стояла за дверью.

– Блин! – Йеппе сглотнул и попытался вернуть на место убежавшее в пятки сердце. – Извини, мам, ты меня напугала. Зачем ты тут стоишь?

– Где ты был?

Йеппе снял плащ и повесил на крючок. Неужели опять то же самое?

– Я из управления. Допрашивали преступника, который на этой неделе убил троих. Мы его нашли. Дело раскрыто.

Мать застегнула халат до самого горла, как будто Йеппе, зайдя, впустил сквозняк.

– Сегодня ночью, Йеппе. Где ты был? Позвонить не мог?

Утренняя победа померкла. Йеппе впервые за несколько месяцев выспался. Он заметил темные круги у нее под глазами и понял, что она, в отличие от него, не спала. Из-за него.

От этой мысли ему стало неловко, он удрученно пожал плечами и прошел на кухню, пытаясь скрыть это от нее. У мамы в арсенале целый набор антенн, улавливающих настроение, а он еще не позавтракал. Скверное сочетание – за то время, что Йеппе жил у матери, оно уже несколько раз демонстрировало, что способно повлечь за собой ссору.

Сегодня рано утром Йеппе поехал от Сары сразу в управление – допрашивать Симона Хартвига. Что уже само по себе было тяжело. Признание оказалось немногословным, он отказался отвечать на вопросы, и теперь ему предъявили обвинение в тройном убийстве и покушении на убийство. Признание подкрепляли улики и результаты вскрытия: на скарификаторе нашлись его отпечатки пальцев и следы крови нескольких групп; в его личном шкафчике в отделении U8 лежали плащ и резиновые сапоги – тест на обнаружение следов крови дал положительный результат; в его квартире обнаружилась обширная коллекция старых медицинских инструментов. Они нашли кого искали.

Йеппе хлопали по спине коллеги и нахваливала комиссар полиции, которая великодушно предлагала ему поехать домой и отдохнуть в выходные. Теперь мать давила ему на совесть, что грозило подпортить чудесное утро.

– Мне надо что-нибудь съесть. – Йеппе отрезал себе ломтик хлеба, налил воды в чайник и разлил по двум чашкам растворимый кофе. – Сядь, мам, будь добра.

Она села и соизволила взять чашку кофе, которую он перед ней поставил.

– В чем дело?

– Мне просто кажется, ты мог бы…

Йеппе накрыл ладонью ее руку.

– Мам, я взрослый мужчина и переехал из дома больше двадцати лет назад. Ты не имеешь права требовать отчет, где я сплю, даже если сейчас я занимаю твою гостевую комнату. Ты звонишь мне по восемь раз на дню… – Йеппе глотнул кофе и изо всех сил постарался унять раздражение, усиливавшееся с каждым произнесенным словом. – Мам, ты же прекрасно знаешь, что ничего не получится. Так в чем дело?

Она опустила глаза и долгое время ничего не говорила.

Йеппе разглядывал мать. Она развелась с его отцом, когда он был маленьким, и воспитывала его одна. Еда с собой в школу, родительские собрания, ранние подъемы утром и серьезные разговоры. Параллельно она строила карьеру в университете, была амбициозной и добросовестно относилась к работе, и, хотя Йеппе помнил, как она всегда была занята, редко давала понять, до чего сложно ей было сочетать семью и работу.

В глаза Йеппе мать всегда была бойцом, бесстрашной женщиной, не отступающей от принципов, которая благодаря стальной воле способна на что угодно. И вот она сидит за столом – хрупкая и осунувшаяся, и Йеппе всерьез осознал, что мама стареет. Ему вдруг страшно захотелось задержать ее во времени, чтобы она не таяла до тех пор, пока не исчезнет совсем.

Она подняла взгляд голубых глаз, со временем становившихся все более мутными и водянистыми.

– Мне одиноко.

Йеппе словно ударили по почкам. Его сильной, независимой, привлекательной матери одиноко?

– Как это?

– Разве так трудно понять? – она грустно улыбнулась. – Я живу одна, ты занят своей жизнью, все мои друзья либо болеют, либо уже умерли. У меня больше нет работы, где от меня чего-то ждут. А еще я стала забывать всякое… иногда меня это очень сбивает с толку. Я пытаюсь не сидеть на месте, держаться, но… Наверно, я надеялась, что мы с тобой сможем побыть вместе, пока ты здесь живешь. Станем чуть ближе. Я по тебе скучаю.

Йеппе опустил голову. Да что же это такое! Почему, становясь взрослыми, мы приберегаем для родителей лишь колючие объятия? Он правда собрался наказать ее за то, что она стареет?

– Прости.

Он подошел к ней и присел у ее стула на корточки, чтобы обнять. Она прильнула и пригладила ему волосы, как когда он был маленьким.

– Кофе, наверно, остыл.

Йеппе с улыбкой встал.

– Вскипятить воды?

Подумав, она покачала головой.

– Я все равно больше не хочу.

Он снова сел.

– Я сегодня ночевал у женщины.

– Да, я так и подумала. У вас все серьезно?

Йеппе задумался над ее вопросом.

– Думаю, серьезнее, чем все, что у меня было. Я не совсем понимаю, что она обо всем этом думает, но она… женщина всей моей жизни. Так ведь можно говорить, если уже был женат?

Мама ласково улыбнулась.

– Нужно. Нужно говорить это столько раз, сколько ты это чувствуешь. Кто она?

– Коллега – да, я прекрасно понимаю, это не очень правильно. Ее зовут Сара, у нее двое детей, две девочки. Она немножко застенчивая, у нее карие глаза, она сообразительная и…

– И она тебя заводит?

Йеппе предостерегающе поднял руку.

– Мама, о таком мы с тобой не должны разговаривать! Но да, «заводит» – подходящее слово.

Она засмеялась.

– Дать тебе добрый совет?

Один из тех вопросов, на которые сложно ответить «нет», хотя мало кому из нас вообще хочется выслушивать добрые советы. Йеппе развел руками – нейтральный жест его мама истолковала как «да».

– Не становись скучным, Йеппе.

– Скучным? Это ты про что?

– Скучным! Предсказуемым. С мужчинами это часто случается. – Мама сжала его ладонь. – Женщинам нужны перемены. Мы хотим, чтобы нас любили по-новому. Вам комфортно от того, что вы везде расставляете галочки, а на нас это действует противоположным образом.

Йеппе с улыбкой отнял руку.

– Ты говоришь со мной о том, что мужчины – с Марса, а женщины – с Венеры? Разве взгляды на пол не поменялись?

– Очень может быть. Но это правда.

Она стала убирать со стола.

– Нужно быть верным себе. Особенно мужчине, Йеппе. – Улыбнувшись, она забрала его тарелку – казалось, она радуется тому, что они снова играют прежние роли. – То, что ты унаследовал мою чуткость, вовсе не значит, что ты слабый. Многие женщины неправильно понимают такие вещи.

Йеппе улыбнулся матери. Впервые за долгое время он не злился на нее и не старался поскорее уйти.

– А дети? Ты с ними знакомился?

Йеппе скептично нахмурился.

– Сначала надо подготовиться.

– Разве ты не сказал, что она женщина всей твоей жизни?

– Ну да…

– Так чего ты ждешь? – Она ткнула в него пальцем, держа в руке тряпку. – С любовью как с рыбой, Йеппе. Брать надо всю тушку целиком.

* * *

Сначала она просто лежала, глядя на все затуманенным взглядом, и пыталась понять, где находится. Время от времени она теряла сознание. Мир словно стал нечетким и далеким, такого с ней раньше не было. Ее закутали в вату, плотную и шероховатую. Боль отсутствовала – либо ей дали большую дозу обезболивающего, либо она умерла.

– Анетта?

Голос ласковый и решительный – не очень-то ангельский. Анетта с трудом открыла глаза и увидела рядом с кроватью улыбающуюся медсестру.

– Вы очнулись, как хорошо! Крепко вам досталось. Мы очень за вас переживали.

– Где моя семья?

– Ваш муж пошел погулять с дочкой. Она немножко переутомилась. Они с минуты на минуту вернутся. – Медсестра помолчала. – У вашего мужа была тяжелая ночь. Он очень… расстроен.

Расстроен. Естественно, расстроен. Нервничает и беспокоится, а еще порядком разозлился. Она бы сама злилась.

Медсестра измерила Анетте давление и температуру и провела рукой по ее лбу. Она выжила. Одолела темноту и боль, у нее все получилось. Они со Свенном вместе состарятся, как и договаривались, она снова увидит дочь, увидит, как она взрослеет, растет и хорошеет. Все остальное вообще не важно.

– Все хорошо?

– Да-да, ничего такого, просто…

Анетта поняла, что к ней еще не вернулась способность выражать свои мысли.

– Найду вашего мужа и скажу, что вы пришли в себя. Он обрадуется.

Анетта улыбнулась медсестре в знак благодарности и снова закрыла глаза, вымотанная недолгим разговором.

Услышав плач младенца, она бросила взгляд на дверь. В палату вошел Свенн – глаза блестели, на руках он держал младенца. «Моя семья, – подумала Анетта. – Моя семья из-за меня плачет».

Она протянула руки к Свенну, и он аккуратно передал ей дочь. От девочки пахло молоком, и она тут же начала искать грудь Анетты.

– Уверена, что ее можно кормить грудью? Тебя ведь накачали обезболивающим.

Он старался не смотреть ей в глаза.

– Думаю, все будет хорошо. Если в молоко что-то и попадет, то совсем крохи.

Анетта расстегнула больничную рубашку и приложила дочь к груди. Та тут же начала сосать с закрытыми глазами и непроизвольно махала ручками. Сердце Анетты трепетало от облечения.

Крошечный человечек. Моя любимая дочка.

– Говорят, анализы у тебя хорошие. Если повезет, завтра будешь дома.

Свенн стоял у окна, засунув руки в карманы, и наблюдал за чайками.

Анетта села в постели.

– Ты как, справляешься? Ну, с ребенком?

Он не ответил.

– А может, твоя мама…

Анетта умолкла. Свенну не нужна помощь, он и сам прекрасно справится. Может, даже она ему больше не нужна. Может, она перешла границу, испытывая его терпение. Она посмотрела на девочку, которую держала на руках. Она нанесла рану. И эта рана, возможно, не заживет. Она солгала, и ложь проделала дыру в их браке. Анетте казалось, что у нее в груди разбилось сердце, словно хрустальный бокал, упавший на пол. Она подняла руку и осторожно, чтобы не потревожить дочь, вытерла нос рукавом. Пошепталась с ней:

– Что бы ни случилось, ты всегда можешь на меня рассчитывать. Что бы ни случилось.

– Ты что-то сказала?

Человек, стоявший к ней спиной у окна, говорил холодно и отстраненно.

Она набрала воздуха в грудь. Неужели так трудно признаться, что она совершила ошибку?

– Прости, милый. Я прекрасно знаю, что я дура. И мне действительно жаль.

Не так уж и ужасно, стоит только начать. Анетта слышала, что охрипла и говорит невнятно.

– Это больше никогда не повторится.

– Что именно?

– Э, ты о чем?

Свенн обернулся и посмотрел на нее. Тоскливо.

– Что больше никогда не повторится? Что ты врешь о том, куда едешь? Что ты убегаешь от нашего ребенка? Что ты рискуешь жизнью ради расследования, к которому никакого отношения не имеешь? Я просто хочу понять, что из этого не повторится, а с чем я еще столкнусь.

Они со Свенном вместе почти двадцать пять лет, и Анетта никогда его таким не видела. Безразличным, будто он ее больше не любит. Он ведь никогда не злится, а она в любой момент могла заставить его улыбнуться – достаточно пошутить или поцеловать. Но не сейчас.

– Я многое могу простить, Анетта, но дело больше не во мне. И даже не в тебе, если уж на то пошло. Дело в ней. – Он показал на их дочь. – У нас ребенок родился. Ты ведешь себя так, будто не осознаешь, что это значит.

Анетта не знала, что сказать. И даже если бы знала, все равно была не в состоянии произнести ни слова – ей сдавило горло.

– Что ты собираешь делать? В будущем? Сбежишь с ее крестин, потому что тебе скучно? В ее первый школьный день? Ты такой матерью хочешь быть?

Мать, которой она хочет быть? Анетта закрыла глаза, чтобы не видеть отчаяния во взгляде Свенна. Как она могла решить, какой матерью хочет быть, если она вообще не чувствовала, что она мать?

– Ты одна гонялась за преступником и оказалась очень близка, – он показал пальцами, насколько именно, – к смерти! Больше у тебя подобной свободы нет, Анетта. Теперь у тебя есть ребенок, который от тебя зависит. Ты уже не можешь так рисковать!

Она решила попробовать оправдаться. Объяснить. Она откашлялась и неуверенно заговорила, едва узнавая собственный голос.

– Я уже не знаю, кто я.

– Никто не знает, Анетта.

Свенн поморщился. Его слова – словно удар ножа.

– На нас только что сбросили бомбу. Думаешь, я знаю, кто я? Я только ноги переставляю.

– Но с виду ты такой спокойный и счастливый.

– Только ты не спрашиваешь, каково мне, потому что занята всем тем, от чего тебе самой придется отказаться! Разумеется, мне кажется, что сейчас нам тяжело. Так в этой жизни всегда и бывает, когда что-то действительно имеет цену. Но ведь это не навсегда. Она научится спать и со временем будет становиться все более и более самостоятельной.

Анетта знала, что он прав. А еще у него есть право злиться.

– Просто я скучаю… Прости меня, Свенн. Ты прав. Во всем.

Она заметила по его плечам, что он обмяк.

– Все вернется, Анетта. Ты ничего не потеряешь, ни саму себя, ни работу; это ведь только начало, пусть немного сумбурное, но мы освоимся.

– Как думаешь, остальным так же тяжело?

Она попыталась выдавить улыбку.

– Да мне вообще все равно.

Он чуть улыбнулся ей в ответ, по-прежнему сдержанно.

Анетта смотрела на мужа и вдруг снова почувствовала, как она его любит.

– Тебе идет, когда ты не соглашаешься.

Он рассмеялся.

– А тебе идет извиняться!

Захныкал ребенок. Свенн осторожно взял ее на руки, поцеловал и снова отдал Анетте.

– Вряд ли же она снова проголодалась?

Анетта стала осторожно укачивать дочь – та успокоилась у нее на руках. Сейчас она походила на крошечного марципанового человечка, на идеальное создание, которое кряхтит и дышит. Может, родительская любовь – это оно и есть, подумала Анетта. Одно мгновение, потом следующее, а потом следующее.

– Думаю, ты прав. – Анетта погладила крошечную макушку, покрытую мягкими волосиками, и улыбнулась. – Мы назовем ее Гудрун – в честь моей матери.

Глава 27

Копенгаген – спящее растение, которое живет за счет тусклого солнечного света, падающего на листья. Он способен закрыться в те периоды, когда темно, сыро, ветрено, в Скандинавии это бо́льшая часть года. Но когда города все-таки касаются солнечные лучи, он раскрывается и цветет – зрелище сколь неожиданное, столь и завораживающее.

Сегодня копенгагенцы сидят на скамейках у берегов озер, глядя в небо и поставив внутренние часы на паузу. Словно целая колония леммингов, живущих на батарейках, они впитывают энергию. Сегодня не очень-то тепло, просто ясно и солнечно, но, видимо, этого достаточно. Эстер втянула чистый воздух – пусть он развеет ее грусть.

У берега озера показалась лебединая пара, прекрасная своей моногамной самодостаточностью. Она остановилась полюбоваться, как белые птицы скользят по солнечным бликам на водной глади, стала искать в кармане телефон, чтобы их сфотографировать, и тут обнаружила, что забыла его дома. Если первые пятьдесят пять лет жизни ты прожил без переносного средства коммуникации, то и не следишь, где твой телефон.

Она двинулась дальше по берегу озера, вдоль насыпи, и сократила путь, пройдя через Фреденс-парк, – так она оказалась у Королевской больницы. Она купила Грегерсу свежую газету и пакет булочек; вот бы принести ему и солнца. Но такое возможно, если ему хватит сил на прогулку во дворе. В эти дни он выглядел лучше, чем в последние годы, как будто сама перспектива операции уже оказывала целебный эффект.

Эстер целенаправленно шагала к третьему входу и поднялась на пятнадцатый этаж. В стеклянной двери она поймала отражение своего лица и ужаснулась, какой у нее суровый вид. Не стоит нести свою злость Грегерсу; пока надо бы ее придержать. Потом она, может быть, решится пройти мимо магазина «Нетто» на Корсгаде, где, по словам ее новых соседей снизу, Адам рекламировал свои услуги. Не то чтобы она знала, что ей делать с его номером телефона, если она его найдет, но с чего-то же надо начинать.

Когда она открыла дверь отделения 3144, к ней вышла медсестра. Она с извиняющимся видом кивнула Эстер.

– Хорошо, что вы смогли так быстро приехать. Я и не знала, что с вами связались.

Эстер замерла.

– Я ни с кем не разговаривала. – Она отругала себя за то, что забыла телефон. – Что случилось?

За секунду глаза медсестры отразили целую гамму эмоций – от сочувствия до досады, что этот жребий выпал именно ей.

– ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?

Эстер выронила пакет с булочками – они покатились по полу, оставляя на нем следы глазури и крошки.

– О, мне очень жаль… Медсестра взяла Эстер под руку и подвела к ближайшему стулу. – Сегодня утром случилась остановка сердца. Спасти его не удалось.

Эстер посмотрела медсестре в глаза. Это не могло быть правдой! Грегерс не мог умереть. У него ведь все было хорошо.

– Но когда я навещала его вчера. Он бы абсолютно здоров. Как он мог вдруг умереть?

В груди у Эстер образовалась черная дыра, она закрыла лицо руками. Спорить бесполезно – невозможно одержать победу над смертью. Она снова внезапно потеряла близкого друга – такое ничто не предвещало. Ей было все равно – пусть хоть в полу разверзнется яма и поглотит ее.

Она чувствовала на плече и ноге ладони медсестры – та пыталась поддержать ее и хоть как-то успокоить.

– К сожалению, вынуждена сообщить вам, что мы вызвали полицию. У нас есть все основания подозревать, что было совершено преступление.

Эстер слушала, но ничего не понимала.

– Полиция? О чем вы?

Медсестра сжала ладони Эстер, готовя ее к худшему.

– Мы подозреваем, что Джона убили.

Эстер нахмурилась.

– Джона?

Медсестра не ответила.

– Да кто вообще такой Джон?!

Последовала неловкая пауза: медсестра растерянно смотрела на Эстер, открывая и закрывая рот, словно золотая рыбка.

Эстер вскочила.

– Объясните мне, что тут происходит! Грегерс жив?

– Вы подруга Грегерса Германсена?

– Да! Я со вторника сюда каждый день прихожу. С ним все нормально?

Медсестра схватилась за голову.

– Простите! Я думала… оба лежат в восьмой палате, и я… Господи, я очень виновата!

Она взяла себя в руки и заговорила быстро и ровно:

– Грегерс жив, и с ним, если учитывать обстоятельства, все хорошо. Конечно, он, как и все мы, потрясен смертью Джона – они ведь соседи по палате, его перевели в четвертую, он там отдыхает. Я прошу прощения!

– Можно его увидеть? – Эстер не хотела тратить больше ни секунды. – Я пойду туда. Спасибо.

Эстер ушла от медсестры и валявшихся на полу булочек и, насколько это позволяли трясущиеся колени, быстро зашагала к четвертой палате.

Грегерс не умер.

Разумеется, ужасно, что Джона, его дружелюбного коллеги по издательскому делу и соседа по палате, больше нет, но в этот момент Эстер позволила себе испытать облегчение.

Она подошла к кровати у окна. На ней мирно и громко храпел Грегерс. Эстер наклонилась к нему, чувствуя кожей его мягкие щеки, дыхание – он жив.

– Господи, Грегерс, нельзя же меня так пугать.

Она просидела десять минут, глядя на спящего друга. Затем встала и тихонько вышла в коридор. Перед восьмой палатой стояли двое полицейских, беседовавших с медсестрой – волосы у нее красные, коротко стриженные. Эстер подошла к ним.

– Извините. Я подруга Грегерса Германсена, он лежал в восьмой палате вместе с Джоном. Насколько я понимаю, произошло преступление?..

Полицейские переглянулись.

– Да, естественно, вы не можете ничего мне рассказывать, я понимаю. Я только хотела узнать, в безопасности ли Грегерс – или его нужно забрать домой?

Прежде чем ответить, медсестра дождалась подтверждения полицейских.

– Могу вам гарантировать, что ваш друг здесь в полной безопасности. Того человека, который представлял опасность… здесь больше нет.

– Спасибо.

Эстер прошла к лифту и поехала вниз, к выходу. За тридцать минут она успела побывать в аду и вернуться обратно – обычный осенний субботний день.

Грегрес жив. Она не одна. Все образуется.

Она на ватных ногах пошла к озерам, в сторону дома. Двигаться было приятно, она медленно возвращалась к реальности. Домой – послушать музыку, приготовить поесть, посмотреть кино, может, открыть бутылку вина – она ее заслужила. В любом случае ей нужно себя побаловать. Чтобы почувствовать, что она жива. Вокруг все умирало: на ветках каштанов висели сухие листья, природа затихала, готовясь впасть в спячку. Эстер задумалась, почему она так любит время года, предвещавшее приход тьмы и грустное по своей сути. Говорят, на небесах всегда осень. В сердце красота и увядание живут рядом.

Выйдя из тоннеля под мостом Фреденс-бро, она его увидела. Он медленно плелся вдоль воды напротив крошечного островка – его называют Рыбий, – шел в одну сторону с ней, имея в своем распоряжении сколько угодно времени. Она сразу же его узнала. Длинное тело и широкие плечи, коротко стриженный затылок, который она целовала всего каких-то три дня назад.

Эстер растерялась. И у него хватает наглости гулять у озер, как будто все в полном порядке, – да он почти весь район Нёрребро обманул!

Она пошла быстрее и стала его догонять, толком и не зная, что сделает, когда поравняется с ним. Наорет? Потребует вернуть деньги? Поздоровается ледяным тоном?

Она не знала, что произведет более сильное впечатление, – знала только, что испортит ему настроение.

Неподалеку от супермаркета «Ирма», когда между ними было всего пять метров, он вдруг пошел к пустой скамейке на берегу озера.

Эстер на секунду помедлила. Он посидеть собрался? Но Ален не сел. Он быстро и ловко убрал мусор с урны и заглянул внутрь.

Такое Эстер наблюдала много раз – бездомные собирают бутылки, сдают их и живут на эти деньги.

Он собирал бутылки.

Теперь Эстер заметила у него на плече потрепанную сетку, вдруг увидела поношенные ботинки и замызганную куртку. Ален не повар, и не грузчик, и уж точно не концертирующий пианист. Он нищий.

За последние три дня она представляла его в самой разной обстановке: как правило, рядом с ним была красивая женщина – и они тратили ее деньги. Сидели в казино или неслись на спорткаре. Ей ни разу не приходило в голову, что он, возможно, воровал от нужды.

Он ее обманул. Но он же ее освободил и вернул интерес к жизни.

Жажда мести испарилась как по мановению волшебной палочки. Ничего не осталось – лишь сострадание и толика стыда, который большинство из нас испытывают, когда сталкиваются с людьми, у которых меньше денег, чем у нас. Возможно, она его использовала – точно так же, как он ее.

Она замерла и смотрела, как он бредет вдоль берега озера, останавливаясь у каждой урны. Ты разбил мне сердце, думала она, в ту же секунду осознавая, что это ложь. На сердце у нее синяк, зато оно снова бьется. Вовсе оно не разбито. Скоро она вернется домой, в свою чудесную квартиру, запрет дверь. А он – как бы его там ни звали – все так же будет собирать бутылки.

«И однажды, – подумала Эстер, чей внутренний голос говорил от лица уязвленной гордости, – из него получится неплохой сюжет».

* * *

В фонтане в Тиволи была целая куча тыкв. Пугала с головами из тыкв возвышались над стогами сена – их окружали горы оранжевых плодов, которые, как вдруг вспомнил Йеппе, считаются самой крупной ягодой. Он повернулся к ним спиной. Независимо от содержания, фонтанов с него довольно.

Впервые за несколько недель выглянуло солнце, и Тиволи наводнили семьи – стояли в очередях, ели мороженое, фотографировали сад и друг друга. Среди всем знакомых аттракционов стояли палатки, где продавались хеллоуинские сладости в виде глазных яблок и отрубленных пальцев.

Мимо прошли два смотрителя в черно-красной форме. Они повернули головы – с болезненно-бледных лиц таращились красные глаза. Йеппе вздрогнул и тут же сообразил: их специально накрасили, чтобы они были похожи на монстров. Веселая жуть. После того что случилось накануне в подвале больницы Биспебьерга, к такому он был совсем не готов.

– Привет.

Йеппе обернулся на ласковый голос, который узнал бы где угодно, и заглянул в темно-карие глаза. От их сияния Йеппе словно снова стало двенадцать лет.

– Это Амина. И Мерием. Ну, ты знаешь. – Сара пыталась вытянуть из-за спины спрятавшуюся там младшую дочку. – Она немножко стесняется.

Йеппе улыбнулся дочкам Сары и почувствовал, как заколотилось сердце в груди. Неужели после того, как он обезвредил убийцу, он способен разволноваться из-за девочек шести и девяти лет?

– Мы ведь уже встречались. Меня зовут Йеппе.

Две девочки тревожно поглядывали на него карими глазами матери.

– И у меня тут небольшая проблема. Я выиграл два воздушных шарика вон у того парня и понятия не имею, что с ними делать. Вдруг вы знаете кого-то, кто воздушные шарики любит?

– Я, я!

Амина, старшая, взяла его за руку и потянула к продавцу воздушных шариков.

Улыбающаяся Сара пошла за ними, держа за руку младшую дочь.

– Дешевый трюк!

– Но сработал!

Девочки выбрали по шарику – Йеппе разрешили их подержать, пока они уделяли внимание последовавшим за ними леденцам на палочке и мороженому. Сара наблюдала за ними с улыбкой, приподняв бровь, давая понять, что такое количество сладостей – разовое исключение. Они купили билеты на аттракционы и решили пропустить обед, чтобы девочки вволю повеселились и покатались на ретро-автомобилях, каруселях и американских горках.

Йеппе оказался в какой-то параллельной вселенной – она открывается, когда реальность становится нереальной. Семнадцать часов назад его чуть не похоронили заживо в подвале вместе с Фальком, а рядом истекала кровью Анетта. Теперь он гуляет по Тиволи, носит шарики двух незнакомых детей и ищет возможность поцеловать их маму. What a difference a day makes.[23]

– Что ты сказал?

– Ничего, я просто напевал.

Йеппе заметил, что мороженое вот-вот потечет по руке, и стал торопливо его есть.

– Девочки на площадку хотят.

Сара отпустила дочек, и они побежали вперед, а она забрала шарики и взяла его за руку, сплетя пальцы, – обычная пара, гуляющая вдоль озера.

Йеппе выкинул остатки мороженого.

– Ты в курсе, что медсестре из «Бабочки» предъявили обвинение в убийстве пациента? Сегодня утром. Думают, что поймали ее на месте преступления. И считают, что такое случилось не в первый раз.

– Да ну! Трина Бремен?

Сара смотрела на него с открытым ртом.

– Да, именно. Пациентка Петера Деманта. В таких случаях трудно что-то доказать, поэтому будем надеяться, что она сама признается. Если и правда что-то сделала.

– Странные люди в том интернате собрались! Пошли. Нам сюда.

Сара потянула его по широкой лестнице к игровой площадке, где девочки уже увлеклись какой-то игрой возле ствола дерева.

Они сели на полосатую скамейку, откуда им было хорошо видно девочек. Йеппе, не без иронии отметил, что площадка изображает бушующее море с затонувшими кораблями, а по синим волнам плывут обломки досок.

В Копенгагене от воды так просто не спрячешься.

Сара посмотрела на него и набрала воздуха в грудь.

– Хочу тебе кое-что рассказать. Сегодня утром я попросила соседку посидеть с девочками, чтобы на пару часов съездить в управление. Ты как раз ушел, когда я приехала… зато заезжала Лисбет Рамсгорд.

– А ей чего надо?

Сара помотала головой.

– Я думала, она пришла за запретительным ордером на Бо. Мужчина, который и раньше прибегал к насилию, просто так не остановится. Лисбет рассказала мне, как они жили в браке. В последние пару лет им пришлось несладко. Ты же помнишь, что Бо поругался с сыном?

– После смерти Перниллы, правильно?

– Именно. Просто кошмар, Бо сломал сыну нос. Ужасное время для всей семьи. И оно не заканчивается… Когда Лисбет подписывала документы, она указала девичью фамилию. Снова ее взяла, раз они разводятся. – Сара грустно улыбнулась. – Лисбет Хартвиг.

– Хартвиг? – Йеппе пытался сообразить. – Как…

– Она пришла сына повидать. Симон Хартвиг – старший сын Бо и Лисбет Рамсгорд. Старший брат Перниллы.

Они замолчали. Йеппе переваривал услышанное. Самоубийство. Распавшаяся семья. Месть старшего брата.

– Он мстил за смерть сестры?

– Да. – Сара вздохнула. – Он мстил за смерть Перниллы людям, которые должны были ей помочь, но не помогли. Потому что были заняты деньгами – или просто повели себя равнодушно.

Йеппе откинул голову назад и прислонил к домику за скамейкой. Солнце светило ему в глаза. Эффект бабочки. Обыкновенное безразличие способно привести к концу света.

К скамейке подбежали краснощекие и улыбающиеся Амина и Мерием.

– Мама, можно нам мороженое?

– Еще одно? Нет. Если проголодались, могу дать яблоко. – Судя по виду, Сара решила, что сегодня слишком много позволила детям. – Они от сахара перевозбудятся и ночью не заснут. Поэтому я такая строгая.

Она достала из сумки яблоки. Девочки взяли их без особого энтузиазма. Младшая скептически посмотрела на Йеппе.

– Мама, а дядя с твоей работы пойдет с нами домой?

– Да, пойдет, – не задумываясь ответила Сара. – И он не просто дядя с моей работы. Его зовут Йеппе, и мы встречаемся.

– Воу-воу-воу. Поцелуй его!

Сара со смехом отмахнулась от них.

– Кыш отсюда, бандитки! Мы через десять минут уходим, доигрывайте.

Девочки с радостными воплями унеслись к кораблику и затеяли новую игру.

Йеппе посмотрел на подругу.

– Понятия не имею, чего теперь от меня ждут. Я никому, кроме себя, зубы раньше не чистил.

– Этому учатся, не переживай.

Она взяла его за руку.

– Как там было в «Братьях Львиное сердце»? «Иногда нужно делать то, на что не хватает смелости. Иначе ты не человек, а мошка».

Спасибо!

Книга написана с глубочайшим уважением и благодарностью ко всем медсестрам, врачам, воспитателям и учителям, которые в любых, не всегда благоприятных обстоятельствах, заботятся о больных, особенно о детях и подростках, у которых непростая жизнь. Поистине вы – герои нашего общества!

От всего сердца говорю огромное спасибо читателям, которые потратили на мои книги свои время и деньги. Это привилегия, которую я никогда не буду воспринимать как должное. Особенно благодарю тех, кто писал мне – ругал, хвалил и делился мыслями. Не могу объяснить, как много это для меня значит. Спасибо!

Бывший следователь Копенгагенской полиции Себастиан Рикельсен консультировал меня насчет полицейской работы, а процессор Института судебной медицины Ханс Петтер Хоуген делился подробностями, касающимися потери крови и вскрытия.

Спасибо куратору Медицинского музея Адаму Бенкарду за идею насчет орудия убийства и общие сведения о гуморальной теории.

Спасибо Хенрику Стендеру за совет про арки у Вестерпорта.

Огромное спасибо врачу Хелле Сковманн Боссельманн и медсестре Лиз Кран за их помощь в описании работы кардиологического отделения.

Врачу-психиатру, Ph. D. Сигне Вегманн Дюринг за плодотворные обсуждения психических расстройств и психотропных препаратов.

Старшая медсестра отделения детской и подростковой психиатрии Метте Юуль Расмуссен очень много помогала мне во время написания книги. Спасибо за подробную информацию и вдохновение. Отрадно осознавать, что наши дети находятся под присмотром таких квалифицированных и заботливых людей, как ты.

Два человека прочитали эту книгу задолго до того, как она была окончательно готова, поделились своим мнением и оказали мне неоценимую поддержку. Спасибо Тимму Владимиру и Саре Дюбрис МакКуэйд за то, что уделили время в самый важный момент. Также большое спасибо Сюссе Энгберг и Анне Метте Ханкок за то, что поддерживали и подбадривали.

Невероятному Salomonsson Agency – за то, что упорно работает над распространением моего творчества. Особая признательность – моему агенту Федерико Амброзини, в том числе за то, что «одолжил» имя.

Моему удивительному издательству People’s Press, а прежде всего лучшему в мире редактору, Биргитте Франк, чей острый взгляд и настойчивые, но деликатные комментарии неоценимы для моих книг.

Спасибо моему сыну Кассиусу за то, что придумал для книги название, а ему и Тимму – за то, что приносите в мою жизнь свет и краски. Я вас люблю.

Примечания

1

Я надел черную рубашку, я надел черные перчатки (англ.). Слова из песни «Cop Killer» американской группы Body Count.

2

Снова идет дождь. Как жаль, что я теряю друга (англ.).

3

Снова идет дождь. О нет, моей любви конец (англ.). Строки из песни «It’s Raining Again».

4

Только в Дании! (англ.)

5

Карром – игра, разновидность бильярда.

6

Основной докладчик (англ.).

7

«Меня зовут Мими… А почему? Не знаю! Живу я здесь спокойно, одиноко…» (ит.) Ария Мими из оперы Джакомо Пуччини «Богема».

8

Да, меня называют Мими, но имя мое – Лючия. Проста моя история: по шелку вышиваю… (ит.) Ария Мими из оперы Джакомо Пуччини «Богема».

9

Богиня плодородия в скандинавской мифологии. Мифологический конунг Гюльви предложил Гевьон взять столько земли, сколько она сможет вспахать за сутки. Богиня запрягла в плуг своих сыновей, превращенных в быков.

10

Согласно статистике, для Дании это редкое имя и среди его носителей больше женщин.

11

Дорогая! (фр.)

12

Потрясающая (фр.).

13

Стенокардия (лат.).

14

Музей современного искусства, расположен в городе Хумлебек недалеко от Копенгагена.

15

Когда угодно (англ.).

16

Сквоттеры – те, кто самовольно вселяются в пустующие или заброшенные дома и квартиры.

17

«Вечеринка окончена, окончена, вечеринка окончена, окончена, блин…» (англ.). Слова из песни «The Party’s Over» группы Prophets of Rage.

18

Пес назван в честь американского психолога Абрахама Маслоу.

19

Здоровья, как врачи говорят, нет, радуйся, если хотя бы не болеешь (англ.).

20

«Она написала убийство» (англ.). Название детективного сериала.

21

Паломнический маршрут, который ведет в испанский город Сантьяго-де-Компостела, где хранятся мощи святого Иакова.

22

…подтверждаю, 5 мая покупатель из Дании, мистер Бо Рамсгорд, приобрел один латунный скарификатор, который отправлен по следующему адресу… (англ.).

23

Как много может измениться за день (англ.).

Content

Катрине Энгберг
Стеклянные крылья

Суббота, 14 октября

Пролог

Понедельник, 9 октября. За пять дней

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Вторник, 10 октября

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Среда, 11 октября

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Четверг, 12 октября

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Пятница, 13 октября

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Суббота, 14 октября

Глава 26

Глава 27

Спасибо!

Примечания