Ниал Фергюсон

Злой рок

Политика катастроф

Niall Ferguson

Doom. The Politics of Catastrophe

Введение

И доля горестней моя:

Вся в настоящем жизнь твоя;

А мне и в прошлом вспоминать

Ряд темных лет

И с содроганьем ожидать

Грядущих бед!

Роберт Бёрнс «К полевой мыши…»[1]

Исповедь суперраспространителя

Наверное, никогда еще за всю историю человечества мы не испытывали такой неуверенности в будущем и не были столь несведущи в отношении прошлого. В начале 2020 года, когда из Уханя пришли вести о новом коронавирусе, немногие осознали их значение. Сам я еще 26 января впервые заговорил о том, что возрос риск глобальной пандемии[2]. Когда я написал об этом, меня сочли чудаком (определенно, так думали почти все делегаты на Всемирном экономическом форуме в Давосе, совершенно не видя угрозы). В то время в СМИ (от Fox News до Washington Post) было принято считать, что коронавирус для американцев не страшнее обычной зимней волны гриппа. 2 февраля я писал: «Сейчас самую населенную страну мира охватила эпидемия и вероятность того, что она перерастет в глобальную пандемию, очень высока… Но самое сложное… — это противостоять тому странному фатализму, по воле которого большинство из нас не меняет планы и не носит неудобные маски, даже когда опасный вирус распространяется экспоненциально»[3]. В ретроспективе эти фразы читаются как завуалированное признание. В январе и феврале я путешествовал как заведенный — как и почти все предыдущие двадцать лет. В январе я совершал перелеты из Лондона в Даллас, из Далласа в Сан-Франциско, оттуда в Гонконг (8 января), Тайбэй (10 января), Сингапур (13 января), Цюрих (19 января), обратно в Сан-Франциско (24 января), а потом — в Форт-Лодердейл (27 января). Пару раз я надевал маску, но через час уже не мог терпеть и снимал. В феврале я летал почти столь же часто, хотя и не так далеко: в Нью-Йорк, Сан-Валли, Бозмен, Вашингтон и Лифорд-Кей. Возможно, вы спросите, что же это за жизнь такая. Порой я в шутку говорил, что круговорот лекций превратил меня в «историка международного масштаба». Только потом я понял, что мог оказаться одним из суперраспространителей, которые из-за своего сверхнасыщенного графика поездок разносили вирус из Азии по всему миру.

В первой половине 2020 года моя еженедельная газетная колонка стала своего рода хроникой эпидемии. Впрочем, я никогда не упоминал о том, что сам проболел почти весь февраль — причем с постоянным мучительным кашлем. (С лекциями я справлялся, налегая на скотч.) «Бойтесь за стариков, — написал я 29 февраля, — смертность у тех, кому за восемьдесят, превышает 14 %, а у тех, кому нет и сорока, она близка к нулю». Я опустил не столь утешительные данные о мужчинах-астматиках за пятьдесят. И оставил за скобками тот факт, что дважды ходил к врачу, который каждый раз говорил мне — как тогда говорили врачи почти по всей Америке, — что доступных тестов на COVID-19 нет. Я знал лишь одно: все это серьезно и происходит не только со мной и с моей семьей.

Те, кто легкомысленно бросает: «Да это не опасней гриппа…», упускают из виду самое главное…

С коронавирусом все неопределенно, ведь болезнь трудно обнаружить на ранних стадиях, когда многие уже инфицированы, но симптомы у них еще не проявились. Мы не можем точно сказать, сколько человек сейчас болеет, поэтому нам неизвестны ни репродуктивное число вируса, ни уровень смертности. И нет ни вакцины, ни лекарства[4].

В другой статье, опубликованной 8 марта в Wall Street Journal, я писал: «Если в США заболевание распространится так же широко, как в Южной Корее, — с учетом разницы в численности населения, то скоро в стране будет 46 тысяч случаев и более чем 300 смертей. А если уровень смертности в США окажется столь же высоким, как в Италии, смертей будет уже 1200»[5]. На тот момент в Соединенных Штатах насчитывались лишь 541 подтвержденный случай и 22 смерти. Отметку в 46 тысяч случаев мы прошли 24 марта, а в 1200 смертей — 25 марта… всего две недели спустя[6]. 15 марта я отметил: «Вчера аэропорт имени Джона Кеннеди полнился людьми, которые, как это происходит испокон веков во время эпидемий, бежали из большого города (и распространяли вирус)… Мы входим в паническую стадию пандемии»[7]. В тот день и я, взяв жену и двух младших детей, улетел из Калифорнии в Монтану. Здесь, в Монтане, я до сих пор и нахожусь.

Я мало писал и думал о чем-либо еще в первой половине 2020 года. Почему меня так увлекла эта тема, если моя ключевая компетенция — история финансов? Дело в том, что я очень интересовался тем, какую роль играют болезни в истории человечества, еще с тех пор, как более тридцати лет тому назад, в аспирантуре, изучал эпидемию холеры, поразившую Гамбург в 1892 году. В необычайно подробном исследовании Ричарда Эванса я познакомился с идеей, что смертность, вызванная патогеном, до некоторой степени отражает тот социально-политический строй, который он атакует. Эванс утверждал, что в Гамбурге людей убивал не только холерный вибрион, но и — наравне с ним — их убивала классовая структура, поскольку городские собственники, наделенные властью, не позволяли улучшить устаревшие системы водоснабжения и канализации. Среди бедноты смертность была в тринадцать раз выше, чем среди богачей[8]. Когда я несколько лет спустя проводил исследование для своей книги «Горечь войны», меня поразила статистика, позволявшая предположить, что в 1918 году германская армия потерпела поражение отчасти из-за вспышки заболевания, к которой, возможно, привела «испанка»[9]. А в книге «Война всего мира» (The War of the World) я еще более подробно рассмотрел историю пандемии 1918–1919 годов и показал, что Первая мировая война закончилась двойной пандемией — не только гриппом, но и такой идеологической заразой, как большевизм[10].

В 2000-х годах я занимался исследованием империй и тоже проводил экскурсы в историю заразных заболеваний. Рассказывая о европейских колонистах в Новом Свете, нельзя умолчать о том, что болезни были призваны «проредить индейцев и освободить место для англичан», как бессердечно выразился Джон Арчдейл, губернатор Каролины в 1690-х годах. (Вторую главу в книге «Империя» я назвал «Белая чума».) А еще меня поразило, сколь много британских солдат, служивших вдали от родины, погибло от тропических болезней. Шанс военного пережить службу в Сьерра-Леоне был крайне низким — умирал каждый второй[11]. В «Цивилизации» я посвятил целую главу тому, какую роль современная медицина сыграла в экспансии Запада, а именно в колонизации и усилении политического влияния. Я показал, что колониальные власти значительно улучшили наши знания о заразных заболеваниях и нашу способность их контролировать. Причем порой их методы были очень жестоки, и я этого не скрывал[12]. «Великое вырождение» откровенно предупреждало, что мы стали более уязвимы перед «случайными мутациями вирусов наподобие гриппа»[13][14], а «Площадь и башня», по сути, рассказывала историю мира, исходя из того, что «быстроту и охват распространения заразы определяют не только сами вирусы, но и характер разносящей их сети»[15][16].

Я пишу эти строки в начале сентября 2020 года. Пандемия COVID-19 еще далека от завершения. Уже подтвердилось примерно 26 миллионов случаев заболевания, и, если судить по данным о серопревалентности по всему миру, это лишь малая часть тех, кто заразился вирусом SARS-CoV-2[17]. Общее число умерших приближается к 900 тысячам человек, и цифра явно занижена, поскольку статистика из ряда крупных стран (в особенности из Ирана и России) не внушает доверия. А жертв все больше, и их количество в целом растет более чем на 6 % в неделю, не говоря уже о числе тех, чье здоровье подорвано навсегда: сколько их — этого еще никто не определил. С каждым днем все вероятнее, что лорд Рис, британский королевский астроном, выиграет пари у Стивена Пинкера, психолога из Гарварда, и «биотерроризм либо биологическая ошибка в течение шести месяцев, считая с 31 декабря 2020 года, в рамках одного события приведут к миллиону жертв»[18]. Некоторые эпидемиологи заявляли, что без радикального социального дистанцирования и экономических локдаунов окончательное число жертв могло бы составить от тридцати до сорока миллионов[19]. Конечно, оно уже не станет столь высоким — из-за ограничений, наложенных правительствами, а также из-за того, что само общество стало вести себя иначе. Однако те же самые немедикаментозные меры потрясли мировую экономику намного сильнее, чем финансовый кризис 2008–2009 годов, — а возможно, что и так же серьезно, как Великая депрессия.

Зачем писать историю пандемии сейчас, когда она еще не завершилась? Все просто: моя книга — это не история нашей обескураживающей постмодернистской болезни, — хотя в двух завершающих главах (девятой и десятой) я и попытаюсь очертить абрис такого замысла. Это общая история катастроф, в число которых входят не только эпидемии, но и } все виды бедствий: геологические (землетрясения), геополитические (войны), биологические (пандемии), технологические (ядерные аварии). Падения астероидов, извержения вулканов, экстремальные погодные явления, голод, страшные аварии, экономические кризисы, революции, войны и геноцид — здесь вся наша жизнь и очень много смерти. Ведь как нам, ничего не зная о них, верно увидеть беду — хоть свою, хоть любую другую?

Очарование рока

Эта книга исходит из предпосылки, что мы не можем изучать историю катастроф, как природных, так и рукотворных (впрочем, эта дихотомия, как мы еще увидим, мало оправдана), в отрыве от истории экономики, общества, культуры и политики. Крупные бедствия редко бывают вызваны лишь внешними причинами — исключением можно считать разве что падение массивного астероида, которого не случалось уже 66 миллионов лет, или вторжение пришельцев, которого не случалось } никогда. Даже самое страшное землетрясение катастрофично лишь настолько, насколько распространилась урбанизация вдоль линии разлома — или вдоль побережья, если за этим землетрясением придет порожденное им цунами. Пандемия складывается из нового патогена и атакованных им социальных сетей. Нам не понять масштаб заражения, изучая только сам вирус, поскольку он заразит ровно столько людей, сколько ему позволят заразить упомянутые сети[20]. В то же время катастрофа срывает покровы с поражаемых ею обществ и государств. Это момент истины, момент откровения: в его свете одни предстают хрупкими, другие — стойкими, третьи — «антихрупкими», способными не только выдержать бедствие, но и благодаря ему окрепнуть[21]. У катастроф есть серьезные экономические, культурные и политические последствия, многие из которых парадоксальны.

Все общества живут в неопределенности. Даже древнейшие цивилизации, о которых до нас дошли сведения, прекрасно понимали, сколь уязвим Homo sapiens. С тех пор как род человеческий начал запечатлевать свои мысли в искусстве и литературе, вероятность вымирания — или «конца света» — возросла до угрожающих масштабов. Как мы увидим в первой главе, перспектива апокалипсиса — грандиозного последнего, Судного дня — занимала в христианском богословии центральное место, после того как о нем пророчествовал сам Иисус. Драматическую развязку, о которой повествовало Откровение Иоанна Богослова, пророк Мухаммед внес в ислам. Подобные картины разрушения мы находим и в других вероисповеданиях, даже в тех, которым более свойственна цикличность, — в индуизме и в буддизме, — а кроме того, в скандинавской мифологии. Часто, и временами неосознанно, мы, современные люди, толкуем в эсхатологических терминах смысл пережитых или увиденных бедствий. А приверженцы светских идеологий, особенно марксисты, порой жаждут «мирского» апокалипсиса (в котором капитализм рушится под гнетом своих противоречий) столь же истово, как христиане-евангелисты — Восхищения Церкви. Есть нечто знакомое и в том, с какой страстью радикальные пророки катастрофического изменения климата требуют решительного «покаяния» экономики во избежание конца времен.

Слово doom — рок, фатум, смерть и Страшный суд — впервые встретилось мне в Восточной Африке, когда я был еще мальчишкой: так назывался популярный инсектицид, который в настоящее время порой используется в религиозных целях[22]. Оно восходит к староанглийскому dōm, древнесаксонскому dóm и древнескандинавскому dómr — словам, означающим официальное решение или приговор суда (как правило, неблагоприятные). «Для всех неотвратим судьбы закон»[23], — говорит Ричард III. «Иль эту цепь прервет лишь Страшный суд?»[24] — вопрошает Макбет. Конечно же, мы боимся рока. Но мы им и очарованы — отсюда и обилие литературы о «последних днях человечества» (так иронически назвал Карл Краус свою великую сатирическую драму о Первой мировой войне). Научная фантастика и кинофильмы изображали наш конец бесчисленное множество раз. Смертоносная пандемия — лишь один из многих вариантов того, как в массовой культуре человечество сметается с лица земли. Примечательно, что в дни первых американских локдаунов, вызванных появлением COVID-19, одним из самых популярных фильмов на Netflix стала картина Стивена Содерберга «Заражение» 2011 года, которая повествует о пандемии (впрочем, гораздо более страшной)[25]. Я сам, словно завороженный, пересматривал «Выживших» от Би-би-си (драматический сериал 1975 года) и читал трилогию Маргарет Этвуд про Беззумного Аддама. Рок притягателен.

И все же нам стоит бояться не конца света — не наступая по расписанию, он неизменно разочаровывает милленариев, — а серьезных бедствий, которые многим из нас доводится пережить. Они могут принимать разные формы. Они невероятно разнятся по масштабу. И даже если их удается предсказать, они влекут смятение особенного рода. Редко когда в литературе находит свое отражение реальная катастрофа, приводящая в оцепенение — и все же убогая. Замечательное исключение — пронизанное цинизмом свидетельство Луи-Фердинанда Селина о вторжении немцев во Францию в 1914 году, ставшее частью его романа «Путешествие на край ночи» (1932). «Когда ты лишен воображения, умереть — невелика штука, — замечает Селин, — когда оно у тебя есть, смерть — это уже лишнее»[26][27]. Мало кто из писателей сумел так ярко запечатлеть хаос грандиозной катастрофы и абсолютные ужас и растерянность, охватывающие каждого в отдельности. Франция понесла кошмарные потери в начале Первой мировой войны. И все же кажется, что циник Селин, изображая искалеченные души обитателей французского дна (от аванпостов во Французской Экваториальной Африке до парижских окраин), предвещает еще большую беду — которая ждала впереди, в 1940-м.

Летом 1940 года Франция пала. «Странное поражение» — так назвал свою книгу, посвященную этому краху, историк Марк Блок[28]. Таких странных поражений — бедствий, которые нетрудно было предсказать, но тем не менее сокрушительных — в истории было много. В столкновении с COVID-19 и Америка, и Великобритания, пусть и каждая по-своему, потерпели во многом именно такие поражения. Они воспринимались лишь как колоссальный провал правительств, не сумевших надлежащим образом подготовиться к катастрофе, вероятность которой, как известно, всегда была достаточно высокой. Винить в этом лишь самонадеянных популистов — слишком легко. С точки зрения избыточной смертности в Бельгии дела обстояли так же плохо, если не хуже, хотя там премьер-министром была Софи Вильмес, сторонница прогрессивных взглядов.

Почему некоторые общества и государства реагируют на бедствия намного лучше других? Почему некоторые распадаются, большая часть сохраняет цельность и лишь немногим удается стать сильнее? Почему политика порой приводит к катастрофам? Этим вопросам и посвящена моя книга. И ответы на них совсем не очевидны.

Неопределенность катастрофы

Насколько легче было бы жить, умей мы предсказывать бедствия! Авторы веками пытались доказать, что исторический процесс предсказуем, с помощью кучи разнообразных циклических теорий — религиозных, демографических, поколенческих, денежно-кредитных… Во второй главе я рассмотрю такие теории и задамся вопросом: помогут ли они предвосхитить очередное несчастье — и если не избежать его, то хотя бы ослабить удар? Ответить можно уже сейчас: не особо. Проблема в том, что все, кто верит в подобные теории или в любую иную форму прозрения, не понятную широким массам, неизбежно оказываются в роли Кассандры. Они видят будущее — или думают, будто видят его, — но не могут уверить в этом окружающих. Если так посмотреть, многие катастрофы — это истинные трагедии в античном понимании этого слова. Пророк, предвещающий горе, бессилен убедить хор скептиков. Царь не волен избежать своей участи.

Но есть веская причина, по которой Кассандры не могут никого убедить: они не способны предсказывать точно. Когда именно наступит катастрофа? Как правило, им это неизвестно. Да, некоторые беды — это «предсказуемые неожиданности», подобные «серым носорогам», которые, грозно топоча, несутся прямо на нас[29]. Впрочем, иногда в тот миг, когда «серые носороги» наносят удар, они преображаются в «черных лебедей» — в поразительные события, которых «никто не мог и предвидеть». Отчасти так происходит потому, что многие катастрофы, причисленные к «черным лебедям» — пандемии, землетрясения, войны, финансовые кризисы, — подчиняются не нормальному распределению вероятностей, который наш мозг легко воспринимает, а степенным законам. Нет средних пандемий и средних землетрясений — есть несколько грандиозных и великое множество малых. И нет никакого надежного способа предсказать, когда придет большая беда[30]. В обычные времена мы с семьей живем у разлома Сан-Андреас. Мы знаем, что «нечто серьезное» может случиться в любой момент. Но насколько серьезным будет это «нечто»? И когда именно все произойдет? Этого никто сказать не в силах. То же относится и к рукотворным бедствиям — к тем же войнам и революциям (которые чаще пагубны, нежели благотворны). Это справедливо и для финансовых кризисов: они приводят к меньшему числу погибших, но их последствия часто оказываются столь же разрушительными. Как покажет третья глава, у истории есть одна определяющая черта: в ней намного больше «черных лебедей» — не говоря уже о «драконьих королях» (событиях столь масштабных, что они выходят даже за рамки распределения по степенному закону[31]), — чем можно было ожидать в мире, подвластном нормальному распределению. Все такие события лежат не в области рассчитанного риска, а в сфере неопределенности. Более того, мир, который мы построили, со временем становится все более сложной системой, подверженной стохастическому поведению, и в нем возрастает доля нелинейных отношений и распределений с толстым хвостом. Такое бедствие, как пандемия, — это не простое событие, оторванное от других. Оно неизбежно ведет к другим видам катастроф — экономическим, социальным, политическим. Могут возникнуть, и часто возникают, волны или цепные реакции бедствий, и мы видим это тем чаще, чем сильнее мир объединяется в единую сеть (четвертая глава).

К сожалению, наш мозг не эволюционировал так, чтобы наделить нас способностью понимать мир «черных лебедей», «драконьих королей», сложности и хаоса, — или хотя бы смиряться с ним. Было бы замечательно, если бы развитие науки освободило нас хотя бы от толики иррациональности, свойственной древнему и средневековому мирам. («Мы согрешили. Это суд Божий».) Но пусть религиозные верования и ослабли, развились другие формы магического мышления. «Эта катастрофа разоблачает заговор» — так теперь все чаще говорят, услышав о неблагоприятном событии. А еще есть смутное почтение к «науке», которое при ближайшем рассмотрении оказывается новой разновидностью предрассудка. «У нас есть модель, мы понимаем этот риск» — подобные слова не раз звучали перед недавними катастрофами, как будто наука — это сделанные на скорую руку компьютерные симуляции с готовыми переменными. У нас есть фундаментальный труд оксфордского историка Кита Томаса «Религия и упадок магии» (Religion and the Decline of Magic), а в пятой главе я делаю предположение, что нам стоит готовиться к написанию книги «Наука и возрождение магии»[32].

Справляться с бедствиями становится еще сложнее потому, что наши политические системы все чаще выдвигают на ведущие роли тех, кто особенно склонен игнорировать проблемы, упомянутые в предыдущих абзацах. Это не суперпрогнозисты, а высокорисковые предсказатели. Психология военной некомпетентности была предметом прекрасного исследования[33]. Меньше пишут о психологии политической некомпетентности, которой посвящена шестая глава. Как известно, политики редко обращаются за советом к экспертам (разве что ими движет какой-нибудь скрытый мотив)[34]. А еще экспертов довольно легко отодвигают на второй план, если их знания неудобны. Но можно ли определить общие формы политической несостоятельности, когда речь идет о подготовке к бедствиям и о смягчении их последствий? На ум приходят пять категорий:

1. Неумение учиться у истории.

2. Отсутствие воображения.

3. Склонность бороться с прошедшей войной или кризисом.

4. Недооценка угрозы.

5. Прокрастинация, или вечное ожидание определенности.

«Проблема догадок», которую сформулировал в контексте ядерной стратегии Генри Киссинджер, — яркий пример того, насколько асимметричны решения, принятые в состоянии неопределенности, особенно в условиях демократии:

У каждого политического лидера есть выбор: затратить на оценку как можно меньше сил — или, напротив, как можно больше. Если он выберет первое, то со временем может оказаться, что он был неправ, и ему придется дорого за это заплатить. Действуя на основе догадки, он никогда не сумеет доказать, что его усилия были необходимы, — но может уберечь себя от многих печалей в будущем… Если он начнет действовать рано, то никогда не узнает, было ли это необходимо. А если он решит ждать, то ему или повезет — или нет. Это ужасная дилемма[35].

Правителей редко вознаграждают за то, что они сделали во избежание бедствий, — ведь отсутствие таковых редко становится поводом для торжества и благодарности. Чаще их винят за неудобства, доставленные теми профилактическими мерами, которые они рекомендовали. О контрасте между стилем руководства в наше время и в дни Дуайта Эйзенхауэра повествует седьмая глава.

И все же не во всех провалах виновны первые лица. Часто слабое звено располагается ниже по иерархической лестнице. Как доказал физик Ричард Фейнман, изучив обстоятельства гибели космического челнока «Челленджер» (январь 1986 года), роковую ошибку совершил вовсе не Белый дом, который будто бы торопился совместить успешный запуск с обращением президента. Ее допустили бюрократы среднего звена из NASA, которые настаивали на том, что риск катастрофы составляет 1 к 100 000, хотя их же собственные инженеры определили этот риск как 1 к 100[36]. Подобные случаи, как и промахи высшего звена, характеризуют многие современные бедствия. Как сказал после урагана «Катрина» конгрессмен-республиканец Том Дэвис, существует «огромная пропасть между разработкой политики и ее внедрением»[37]. Такие разрывы свойственны бедствиям любого масштаба, от кораблекрушения до краха империи, и это позволяет предположить наличие «фрактальной геометрии катастрофы» (ей посвящена восьмая глава).

То, как ведут себя в момент катастрофы обычные люди — и в децентрализованных сетях, и в толпах без руководителя, — порой оказывается даже важнее, чем решения лидеров или приказы правительств. Почему некоторые воспринимают новую угрозу рационально, иные — пассивно, как сторонние наблюдатели, а третьи отвечают на нее отрицанием или протестом? И почему природная катастрофа может породить политическую, при которой разгневанные люди становятся революционной толпой — и переходят от разума к безумию? Полагаю, ответ заключен в изменчивой структуре самого общества. Напрямую катастрофа затрагивает меньшинство. Остальные узнают о ней через какую-нибудь информационную сеть. Даже в XVII веке зарождающаяся массовая пресса могла сеять смятение в человеческих душах — как выяснил Даниэль Дефо, когда изучал лондонскую чуму 1665 года. А интернет увеличил потенциал для распространения неверных сведений и дезинформации настолько, что можно говорить о двух эпидемиях, поразивших мир в 2020 году: одну вызвал биологический вирус, а другую — еще более заразные заблуждения и ложь, распространявшиеся в Сети со скоростью вируса. Проблема могла бы стать не столь серьезной, сумей мы провести осмысленные реформы законов и постановлений, регулирующих деятельность крупных технологических компаний. Но несмотря на самые широкие свидетельства того, что с 2016 года статус-кво несостоятелен, почти ничего не было сделано.

История медицины: это еще не конец

Мы склонны представлять эпидемии и пандемии в узком смысле — как выражение воздействия определенных патогенов на население. Однако силу воздействия пандемии определяет не только сам патоген, но и социальные сети и государственные возможности, с которыми он сталкивается. Коэффициент летальности при заражении инфекцией не вписан в РНК коронавируса. Он варьируется от места к месту, от времени ко времени, по причинам как генетическим, так и политическим и социальным.

На протяжении большей части истории незнание медицинской науки делало людей уязвимыми перед новыми штаммами заболеваний. И чем более крупным и цельным в торговом отношении было общество, тем выше оказывалась вероятность того, что оно пострадает от пандемии, — как выяснили себе в ущерб греки и римляне. Именно существование трансъевразийских торговых путей позволило чумной палочке в XIV веке убить так много европейцев. А европейская экспансия за океан, начавшись примерно полтора столетия спустя, привела к Колумбову обмену: патогены, завезенные европейцами, почти полностью уничтожили коренное население Америки; затем сами европейцы вернулись из Нового Света с сифилисом, а когда на Карибские острова и в обе Америки пошли корабли с рабами-африканцами, там появились малярия и желтая лихорадка. К концу XIX века европейские империи могли похвалиться тем, что близки к победе над заразными заболеваниями. Но им не удалось совладать с кризисами в здравоохранении (скажем, вернулась бубонная чума), и это вызвало недовольство за океаном у местных националистов, а вспышки холеры в портах и в промышленных городах «раззадорили» европейских прогрессистов и социал-демократов. Еще в конце 1950-х годов пандемии считались характерной особенностью мирового порядка.

Конец XX столетия казался временем прогресса. Советский Союз и США, замышляя биологическую войну друг против друга, все же совместно изничтожали оспу и по отдельности сдерживали малярию. С 1950-х до 1980-х годов во многих сферах здравоохранения, от вакцинации до санитарии, удалось добиться огромных успехов. Более того, к последним годам века порой казалось, что угроза пандемий отступила. Когда рандомизированные контролируемые клинические испытания стали стандартом для медицинских исследований, мы наконец достигли — или думали, что достигли, — «конца истории медицины»[38]. Конечно же, это было не так. Начиная с пандемии ВИЧ/СПИДа, новые вирусы показали, сколь уязвим мир, который все теснее связывают сети.

Мы получали бесчисленные предупреждения о том, что самыми крупными и очевидными опасностями, грозящими человечеству, являются новый патоген и глобальная пандемия, которую этот патоген может вызвать. И тем не менее в январе 2020 года, когда «серый носорог» превратился в «черного лебедя», в большинстве стран никто не предпринял быстрых и эффективных действий. В Китае однопартийное государство отреагировало на вспышку нового коронавируса почти так же, как некогда Советский Союз — на чернобыльскую ядерную катастрофу: в ход пошла ложь. В Соединенных Штатах президент-популист, которому эхом вторили кабельные новости, сперва отмахнулся от опасности, будто от обычного сезонного гриппа, а потом вносил хаос в работу своей администрации. Но настоящим позором стал жуткий провал правительственных агентств, единственная задача которых — защищать американцев от биологических угроз. В Великобритании был похожий сценарий. Устремления европейских федералистов (и представления евроскептиков о европейской сверхдержаве) в один миг оказались пустышкой: все страны, спасая себя, закрывали границы и старались не расставаться с дефицитным медицинским оборудованием. Разговоры о европейском «сообществе единой судьбы» (Schicksalsgemeinschaft) возобновились только после того, как стало ясно, что Германию не ждет участь Италии. Бедствие показало нам не только вирулентность вируса, но и недостатки каждой из упомянутых политических единиц. Тот же самый вирус был намного менее губителен в Южной Корее и на Тайване — если говорить о восточноазиатских демократиях, достойно принявших вызов. В девятой главе я пытаюсь понять, почему все так случилось, и размышляю о том, насколько пагубную роль сыграла «инфодемия» фейковых новостей и теорий заговора, которая развивалась параллельно с биологической пандемией. В десятой главе я рассматриваю экономические последствия пандемии и предлагаю объяснение, почему перед лицом сильнейшего макроэкономического потрясения со времен Великой депрессии финансовые рынки вели себя — на первый взгляд — столь парадоксально. И, наконец, в одиннадцатой главе обсуждаются геополитические последствия пандемии — и ставится под сомнение широко распространенное мнение, согласно которому COVID-19 принесет Китаю наибольшую выгоду, а Соединенным Штатам — наибольший ущерб.

Путь Илона

Так какие же универсальные уроки даст нам погружение в историю катастроф?

Во-первых, предсказать большую часть бедствий, скорее всего, невозможно. Для самых масштабных катастроф в истории — от землетрясений до войн и финансовых кризисов — характерны либо случайные распределения, либо распределения по степенному закону, а они относятся к области неопределенности, а не риска.

Во-вторых, у катастроф слишком много форм, чтобы мы могли снижать их риск при помощи стандартных подходов. Как только мы сосредоточили все силы на угрозе салафитского джихадизма — нас постиг финансовый кризис, вызванный субстандартными ипотеками. Стоило нам вспомнить, что экономические потрясения часто отражаются на политике и ведут к росту популизма, — как тут же сеет панику новый коронавирус. Что будет дальше? Мы не можем этого знать. Для каждой потенциальной беды есть хотя бы одна Кассандра, чье предсказание похоже на правду. И не на все пророчества нам стоит обращать внимание. Возможно, в последние годы мы позволили одной опасности — изменению климата — отвлечь нас от всех остальных. В январе, когда глобальная пандемия уже началась и рейсы с зараженными людьми летели из Уханя во все части света, на Всемирном экономическом форуме говорили почти только об экологической ответственности, социальной справедливости и корпоративном управлении (ESG) — с акцентом на экологию. Как станет ясно, опасности, вызванные повышением глобальной температуры, кажутся мне реальными и потенциально катастрофическими. Но изменение климата не должно быть одной-единственной угрозой, к которой мы готовимся. И если бы мы сумели признать, что этих угроз много (и что определить, как часто мы будем с ними сталкиваться, крайне сложно), то нам, возможно, удалось бы более гибко реагировать на любые беды. Не случайно в число государств, которые в 2020 году лучше всех справились с коронавирусом, вошли три — Тайвань, Южная Корея и (первоначально) Израиль, — живущие в постоянной опасности, ведь им, помимо прочего, грозит и гибель под ударами страны-соседа.

В-третьих, не все бедствия имеют глобальный характер. Впрочем, чем более сетевым становится человеческое общество, тем выше потенциал для заражения — и не только биологического. Сетевое общество должно обладать продуманными прерывателями цепи, которые в случае кризиса могут без промедления уменьшить связность сети и при этом не раздробить общество на «атомы» и не парализовать его полностью. Более того, любое бедствие либо усиливается, либо ослабляется информационными потоками. В 2020 году именно дезинформация — те же вирусные новости о фальшивых методах терапии — ухудшила ситуацию с COVID-19 во многих местах. А эффективное управление сведениями о зараженных и об их контактах помогло сдержать пандемию в тех немногих странах, власти которых повели себя грамотно.

В-четвертых, COVID-19, как показано в девятой главе, вскрыл серьезные недостатки в системе здравоохранения в США и в целом ряде других государств. Был соблазн — и ему поддались многие журналисты — возложить всю вину за избыточную смертность, вызванную пандемией, на президента. Подобную ошибку — склонность приписывать отдельным предводителям чрезмерное влияние на ход истории — высмеивал еще Лев Толстой в «Войне и мире». На самом деле в 2020-м много кто оплошал: и помощник министра по вопросам готовности и реагирования в Министерстве здравоохранения и социальных служб США, и губернатор штата Нью-Йорк, и мэр Нью-Йорка, и традиционные и социальные медиа… На бумаге США были готовы к пандемии лучше, чем любая другая страна в мире, и имели намного больше ресурсов. Почти так же хорошо — на бумаге — было готово британское правительство. Но в январе, когда по сообщениям из Китая стало ясно, что новый коронавирус, теперь известный как SARS-CoV-2, и заразен, и смертоносен, по обе стороны Атлантики допустили катастрофическое бездействие. Американский эпидемиолог Ларри Бриллиант, игравший ключевую роль в кампании по искоренению оспы, на протяжении многих лет повторял формулу для противодействия любому инфекционному заболеванию: «Раннее обнаружение, ранее реагирование»[39]. В Вашингтоне и Лондоне все сделали с точностью до наоборот. А если бы это оказалась угроза иного рода? Неужели и тогда реакция была бы столь же медленной и неэффективной? Если проблемы, выявленные пандемией, характерны не только для бюрократии в сфере здравоохранения, но и для всего административного аппарата, то, вероятно, все будет именно так.

И, наконец, в истории заметна такая тенденция: во времена социальных потрясений рационально реагировать очень непросто — этому мешают религиозные или квазирелигиозные импульсы. В прошлом все любили поразмышлять о том, как опасна пандемия, — но, по правде говоря, мы скорее развлекались (вспомните «Заражение»), чем оценивали реальную угрозу. Даже сейчас, когда в жизнь претворяются иные научно-фантастические сценарии — как глобальное потепление и климатическая нестабильность, так и подъем китайского полицейского государства (назовем лишь два), — нам очень трудно реагировать на это логично и последовательно. Летом 2020 года миллионы американцев вышли на улицы примерно трех сотен городов, чтобы во всеуслышание (и порой не без насилия) выразить свой протест против жестокости полиции и системного расизма. Но как бы ни шокировал инцидент, ставший катализатором этих волнений, то, что они проходили на фоне пандемии очень заразного респираторного заболевания, несло в себе огромную опасность. А элементарная мера предосторожности — ношение маски — стала символом партийной принадлежности. В некоторых частях страны к покупке оружия относились лучше, чем к ношению маски, — и это указывало на возможную катастрофу не только в здравоохранении, но и в сфере общественного порядка.

COVID-19 — не последнее бедствие, с которым мы встретимся. Это лишь самая недавняя беда — после волны исламского терроризма, после мирового финансового кризиса, после череды государственных провалов и всплесков неконтролируемой миграции и после так называемой демократической рецессии. Пожалуй, нас вряд ли ждет теперь катастрофа, связанная с изменением климата: мы редко сталкиваемся с тем бедствием, которого ожидаем, — чаще случается нечто, о чем большинство из нас даже не думало. Скажем, нас поразит штамм устойчивой к антибиотикам бубонной чумы. Или русские совместно с китайцами устроят массированную кибератаку на США и их союзников. А может, некий прорыв в нанотехнологии или генной инженерии ненамеренно повлечет катастрофические последствия[40]. Или искусственный интеллект воплотит зловещие предчувствия Илона Маска, превзойдет человечество и низведет его до уровня «биологического загрузчика для цифрового сверхразума». Примечательно, что в 2020 году Маск отмахнулся от угрозы COVID-19. («Вся эта паника из-за коронавируса — чушь собачья», — гласил его твит от 6 марта.) Кроме того, Маск утверждал, что «люди совладают с экологической нестабильностью» и что даже саму смерть — угрозу существованию каждого отдельного человека — можно победить при помощи редактирования ДНК и хранения неврологических данных. И все же в целом он пессимистично высказывается о будущем нашей цивилизации на Земле:

Цивилизация существует… примерно семь тысяч лет. И если считать с того момента, когда появились хоть какие-то надписи, хоть какие-то зафиксированные символы — помимо наскальной живописи, — то это крошечный промежуток, учитывая, что возраст Вселенной — 13,8 миллиарда лет… И это были… своего рода американские горки на фронте цивилизации… Есть определенная вероятность — и ее не преуменьшить, — что с нами что-то случится, несмотря на наши лучшие намерения и вопреки всему, что мы пытаемся делать. В какой-то момент или внешняя сила, или внутренняя невынужденная ошибка приведут к уничтожению нашей цивилизации — или же к такому ее ослаблению, после которого она уже не сможет распространиться на другую планету[41].

Для Маска, по сути, выбор стоит между «сингулярностью» — то есть неостановимым прогрессом искусственного интеллекта — и концом цивилизации. («Вот две возможности».) Поэтому он и считает, вразрез с мнением большинства, что «…самая большая проблема, с которой столкнется мир в ближайшие двадцать лет — это демографический коллапс». Вот почему он и предлагает колонизировать Марс.

Мы просто не можем знать, какие из всех мыслимых сценариев грядущего, более подробно представленных в заключении к этой книге, воплотятся в жизнь и когда именно это случится. Все, что мы можем, — это учиться у истории, как строить социальные и политические структуры, которые будут хотя бы стойкими, а в лучшем случае — антихрупкими. Нам нужно понять, как устоять и не рухнуть в пропасть самобичевания — что так часто происходит с обществами, застигнутыми катастрофой, — и как не поддаться сладким голосам сирен, все поющим о том, что только тоталитарный режим или мировое правительство сумеют защитить и наш несчастный вид, и наш непрочный мир.

Глава 1

О смысле смерти

Но смерть, свирепый страж, хватает быстро…

Гамлет[42]

Мы все обречены

«Мы обречены». Эта фраза, которую сделал популярной рядовой Джеймс Фрейзер — «каледонская» Кассандра из британского телевизионного ситкома «Папашина армия», — была одной из дежурных острот моей юности. Шутка заключалась в том, чтобы произнести эти слова в как можно более неподходящий момент — например, когда убежало молоко или когда вы не успели на последний автобус до дома. В одном из эпизодов («Незваные гости») есть чудная сцена, когда Фрейзер — его играл великий Джон Лори — рассказывает сослуживцам-ополченцам душераздирающую историю о проклятии. В юности, говорит Фрейзер, его корабль бросил якорь у маленького острова близ берегов Самоа. На этом острове — по словам его друга Джетро — в руинах древнего храма стоял идол, украшенный огромным рубином «величиной с утиное яйцо». Они отправились за рубином, прорубая себе путь сквозь густые джунгли. Но как только Джетро коснулся камня, перед друзьями предстал колдун — и проклял Джетро, прокричав: «СМЕРТЬ! РУБИН ПРИНЕСЕТ ТЕБЕ СМЕРТЬ! СМЕ-Е-ЕРТЬ!»

РЯДОВОЙ ПАЙК: И проклятие сбылось, мистер Фрейзер?

РЯДОВОЙ ФРЕЙЗЕР: О да, сынок, сбылось. Он умер… в прошлом году. Восемьдесят шесть ему стукнуло.

Пусть даже мы и не прокляты — мы все обречены. К 2056 году (самое позднее) я буду уже мертв. Мне пятьдесят шесть лет и два месяца, и если верить Администрации социального обеспечения, то проживу я, считая в среднем, еще 26,2 года и доберусь таким образом до отметки в восемьдесят два — на четыре года уступив другу Фрейзера, проклятому колдуном. Национальная статистическая служба Великобритании даже более щедра: она сулит человеку моих лет еще два лишних года — а кроме того, дает один шанс к четырем, что я доживу до девяносто двух. Решив проверить, нельзя ли улучшить эти показатели, я обратился к калькулятору долголетия «Доживи до ста» (Living to 100), который дает ответ на основе подробнейшей анкеты об образе жизни и семейном анамнезе. Калькулятор «Доживи до ста» сообщил мне, что до ста я, наверное, не доживу — но вот мои шансы прожить еще тридцать шесть лет оказались даже выше среднего[43]. Конечно, все было бы иначе, подхвати я COVID-19 — болезнь с уровнем летальности в 1–2 % для моей возрастной группы (а для меня, наверное, и того больше, если учесть мою легкую астму).

Безусловно, умереть в пятьдесят шесть было бы весьма печально. И все же это был бы хороший результат по меркам большинства из 107 миллиардов людей, которые жили на Земле за всю историю человечества. В Великобритании, где я родился, ожидаемая продолжительность жизни при рождении достигла уровня в пятьдесят шесть лет лишь в 1920 году — сто лет тому назад. С 1543 по 1863 год средний показатель составлял чуть меньше сорока лет — и Великобритания еще отличалась своим долголетием. А если взглянуть на мир в целом, то ожидаемая продолжительность жизни была меньше тридцати лет до 1900 года, когда она увеличилась до тридцати двух лет, и ниже пятидесяти до 1960 года. В 1911 году индийцы в среднем жили всего двадцать три года. В России в 1920 году средний показатель достиг низшей точки и составил двадцать лет. В мире за последний век он неуклонно повышался и за период с 1913 по 2006 год возрос почти вдвое — но часто случаются и провалы. В Сомали он сейчас составляет пятьдесят шесть лет: это мой возраст[44]. Ожидаемая продолжительность жизни там по-прежнему низка отчасти потому, что очень высока младенческая и детская смертность. Примерно 12,2 % детей, рожденных в Сомали, умирают прежде, чем им исполнится пять; 2,5 % погибают в возрасте от пяти до четырнадцати[45].

Когда я пытаюсь взглянуть со стороны на свой опыт человеческого существования, мне вспоминается Джон Донн (1572–1631) — поэт времен короля Якова I, доживший до пятидесяти девяти. За шестнадцать лет Анна Донн родила мужу двенадцать детей. Трое — Фрэнсис, Николас и Мэри — не дожили и до десяти. Сама Анна умерла вскоре после рождения двенадцатого ребенка — мертворожденного. Когда же умерла Люси, любимая дочь поэта, а сам он едва не последовал за нею в могилу, Донн написал «Обращения к Господу в час нужды и бедствий» (1624), содержащие величайшие проповеди сочувствия умершим: «Смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством, а потому никогда не посылай узнать, по ком звонит колокол: он звонит и по тебе»[46].

Неаполитанский художник Сальватор Роза написал, возможно, наиболее впечатляющую картину в жанре memento mori — «Хрупкость человеческой жизни» (L’umana fragilità). Живописца заставила взяться за кисть вспышка бубонной чумы, поразившая его родной Неаполь в 1655 году. Чума забрала жизнь его маленького сына Розальво, а также брата, сестры, ее мужа и пятерых их детей. Гадко усмехаясь, крылатый скелет, выступающий из тьмы позади Лукреции — возлюбленной Розы, — хочет забрать их сына как раз тогда, когда ребенок делает первую попытку что-то написать. Чувства художника, убитого горем, навеки отражены в восьми латинских словах, которые ребенок, повинуясь воле скелета, выводит на холсте:

Conceptio culpa

Nasci pena

Labor vita

Necesse mori

«Зачатие — грех, рождение — боль, жизнь — тяжкий труд, смерть — неизбежна». Я никогда не забуду, как меня поразили эти слова, когда я прочел их, впервые посетив Музей Фицуильяма в Кембридже. В них воплотился человеческий удел, с которого сорвали все покровы, обнажив безрадостную суть. По общему мнению, Сальватор Роза был веселым и беззаботным; он писал сатиры, а также пьесы для комедии дель арте и сам играл в спектаклях. Однако примерно в то время, когда умер его сын, Роза написал другу: «На сей раз небеса нанесли мне удар, явив, сколь бесполезны все человеческие средства, и боль моя слабее всего, когда я пишу тебе о своих горьких рыданиях»[47]. Сам он умер от водянки в пятьдесят восемь.

И в Средние века, и в начале Нового времени смерть в мире была настолько повсеместна, что нам трудно это представить. Как утверждал в труде «Человек перед лицом смерти» Филипп Арьес, смерть была «приручена» бытием, подобно браку и даже рождению детей. Она была социальным обрядом перехода, который люди делили с семьей и обществом, — и за которым следовали похороны, траурные ритуалы и привычные утешения для понесших утрату. Но с XVII века отношение к смерти изменилось. Пусть даже причины смертности стали яснее, она все сильней приводила в смятение, и на Западе начали устанавливать определенную дистанцию между живыми и мертвыми. Викторианцы чрезмерно романтизировали смерть и делали ее сентиментальной, создавая в литературе «прекрасные смерти», все меньше и меньше походившие на реальные, а XX век перешел к отрицанию «конца жизни». Умирание превращалось во все более одинокое, антиобщественное, почти невидимое действо. Появился, как выразился Арьес, «совершенно новый тип умирания»: агонию переместили в больницы и хосписы, а миг конца предусмотрительно скрыли за ширмой[48]. Американцы не любят слова «умирать». Люди «уходят». Ивлин Во жестоко высмеял такое отношение к смерти в книге «Незабвенная» (1948), вдохновленной несчастливым пребыванием в Голливуде.

Впрочем, у англичан все лишь немногим лучше. В «Смысле жизни по Монти Пайтону» смерть — это одна огромная бестактность. Она является в живописный английский загородный дом в облике Мрачного жнеца (в черную мантию облачился Джон Клиз) и застает три пары за званым ужином:

СМЕРТЬ: Я смерть.

ДЕББИ: Удивительно! Мы как раз говорили о смерти всего пять минут назад…

СМЕРТЬ: Молчать! За вами я.

АНЖЕЛА: Вы имеете в виду, что…

СМЕРТЬ: Я забираю вас. Такова моя цель. Я смерть.

ДЖЕФФРИ: Довольно мрачное завершение вечера.

ДЕББИ: Могу задать вопрос?

СМЕРТЬ: Какой?

ДЕББИ: Как так вышло, что мы умерли все сразу?

СМЕРТЬ (после долгого молчания, указывая пальцем на сервировочную тарелку): Лососевый мусс.

ДЖЕФФРИ: Как? Дорогая, это ведь не консервы?

АНЖЕЛА: О, мне ужасно, ужасно неловко!

Неотвратимый эсхатон

Каждый год в мире умирает примерно 59 миллионов человек — именно столько, по приблизительным подсчетам, населяло планету в то время, когда израильским народом правил царь Давид. Можно сказать иначе: в день умирает около 160 тысяч человек — эквивалент Оксфорда или трех Пало-Альто. Возраст примерно 60 % умирающих — 65 лет и выше. За первую половину 2020 года от новой болезни — COVID-19 — во всем мире умерло примерно 510 тысяч человек. Мы еще увидим, что любая смерть — это трагедия. Но даже если бы никто из них не умер по какой-либо другой причине — а подобное, учитывая возрастной профиль, маловероятно, — то это лишь скромное возрастание (на 1,8 %) по сравнению с уровнем смертности, которая ожидалась в первой половине 2020 года. В 2018 году умерло 2,84 миллиона американцев, то есть примерно 236 тысяч в месяц, или 7800 в день. Три четверти умерших были старше шестидесяти пяти. Чаще всего люди умирали от болезней сердца и от рака — 44 % случаев от общей смертности. Как сообщают Центры по контролю и профилактике заболеваний США (CDC), в первой половине 2020 года в стране зарегистрировали 130 122 смерти, «связанные с COVID-19». При этом общая избыточная смертность (сверх нормы) приближалась к 170 тысячам человек. Если считать, что никто из этих людей не умер бы по какой-либо другой причине — а это, опять же, маловероятно, — то смертность за этот период на 11 % превысила базовый уровень, выводимый из недавних средних значений.

Итак, мы все обречены, даже если медики сумеют продлить ожидаемое долголетие еще дальше, — как предсказывают некоторые, за вековой рубеж. Да, мы трудимся не покладая рук, стремясь решить проблему конечности жизни[49], но бессмертие остается мечтой — или кошмаром, как о том поведал в «Бессмертном» Хорхе Луис Борхес[50]. Но обречены ли мы как вид, как целое? Ответ: да.

Жизнь, как неустанно напоминала мне и сестре наша мама-физик, — это космическая случайность. Так говорят и другие физики, намного более известные (скажем, Марри Гелл-Ман)[51]. Вселенная родилась 13,7 миллиарда лет назад, в результате так называемого Большого взрыва. Не без помощи ультрафиолета и молний на нашей планете развились химические строительные блоки, «кирпичики» жизни, благодаря чему 3,5 или 4 миллиарда лет назад возникла первая живая клетка. Еще 1,2 миллиарда лет назад простые многоклеточные организмы начали размножаться половым путем, запустив волны эволюционных изменений. Примерно шесть миллионов лет назад генетическая мутация у шимпанзе привела к появлению первых человекообразных обезьян. Homo sapiens возник совсем недавно: от 200 до 100 тысяч лет назад. Он стал доминировать над другими видами человекообразных обезьян около 30 тысяч лет назад, а около 13 тысяч лет назад распространился почти по всей планете[52]. Многое должно было сложиться определенным образом, чтобы мы пришли к этому моменту. Но условия Златовласки[53], позволяющие нам процветать, не могут длиться вечно. К настоящему времени примерно 99,9 % видов, когда-либо обитавших на Земле, уже вымерли.

Говоря об этом словами Ника Бострома и Милана Чирковича: «…вымирание разумных видов на Земле уже происходило, и наивно полагать, будто это не может случиться снова»[54]. Даже если нам удастся избежать судьбы динозавров и дронтов, «примерно через 3,5 миллиарда лет возросшая светимость Солнца стерилизует земную биосферу. Но сложным формам жизни на Земле суждено погибнуть еще раньше, возможно через 0,9–1,5 миллиарда лет, считая от современной эпохи», поскольку к тому времени условия станут невыносимыми для любых живых существ, похожих на нас. «Такова стандартная участь всей жизни на нашей планете»[55]. Да, вполне вероятно, что мы сумеем найти другую пригодную для жизни планету, если разрешим проблему межгалактических путешествий на почти невообразимо огромные расстояния. Но даже в этом случае у нас в конце концов закончится время: последние звезды погаснут примерно через сто триллионов лет, после чего сама материя распадется на основные составляющие.

Мысль о том, что мы как вид можем провести на Земле еще целый миллиард лет, вроде бы должна обнадеживать. И все же многие из нас словно жаждут того, чтобы Судный день настал как можно быстрее. «Конец света», или эсхатон (от греческого слова ἔσχατος), — это элемент большинства главных религий мира, в том числе и самой древней — зороастризма. В «Бахман-яште» предсказаны не только неурожаи и общий упадок нравственности, но и «темное облако, [которое] превращает все небо в ночь», и дождь из «ядовитых тварей». В индуистской эсхатологии предполагаются обширные временные циклы, но ожидается, что нынешний цикл, Кали-юга, завершится весьма кроваво, когда Калки, последнее воплощение Вишну, низойдет на белом коне во главе армии и «установит праведность на земле». Апокалиптические настроения есть и в буддизме. Гаутама Будда предрек, что по прошествии пяти тысяч лет его учение забудут и человечество ждет нравственное вырождение. Тогда явится бодхисаттва Майтрея и вновь откроет учение о дхарме, после чего мир разрушат смертоносные лучи семи солнц. В скандинавской мифологии тоже есть свой конец света, Рагнарёк («Сумерки богов»): великая погибельная зима (Фимбульветр) погрузит мир во тьму и отчаяние, а затем боги сразятся насмерть с силами хаоса, огненными великанами и другими мифическими созданиями (йотунами), и в конце концов мир будет поглощен океаном. (Поклонники Вагнера видели версию этих событий в «Гибели богов».)

В каждой из этих религий разрушение — это прелюдия к возрождению. А вот в авраамических религиях космология линейна: конец времен — это и правда Конец. Иудаизм предвидит мессианскую эру, когда в Израиль вернутся изгнанники, живущие в рассеянии, явится Мессия и воскреснут мертвые. Христианство — вероучение, основанное последователями человека, который утверждал, что он и есть этот Мессия, — предлагает намного более яркую трактовку эсхатона. Как сказал Иисус своим последователям, перед парусией, или Вторым пришествием, грядет «великая скорбь» (Мф 24:15–22), «такая скорбь, какой не было от начала творения» (Мк 13:19), или «дни отмщения» (самое подробное их описание в Евангелиях — Лк 21:10–33). В Откровении Иоанна Богослова содержится, возможно, одно из самых поразительных видений конца: война на небе между Архангелом Михаилом с его ангелами и Сатаной; в результате войны Сатана будет низвергнут и скован на тысячу лет, а Христос будет править в течение этого тысячелетия вместе с воскресшими мучениками — но после верхом на звере багряном явится Вавилонская блудница, упоенная кровью святых, и в Армагеддоне свершится великая битва. Сатана будет освобожден из цепей — и ввержен в озеро горящей серы. А потом мертвые предстанут на суд Христов — и недостойные будут брошены в огненное озеро. Поражает описание четырех всадников Апокалипсиса:

И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырех животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри.

Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить.

И когда он снял вторую печать, я слышал второе животное, говорящее: иди и смотри.

И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч.

И когда Он снял третью печать, я слышал третье животное, говорящее: иди и смотри. Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей.

И слышал я голос посреди четырех животных, говорящий: хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай.

И когда Он снял четвертую печать, я слышал голос четвертого животного, говорящий: иди и смотри.

И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли — умерщвлять мечом, и голодом, и мором и зверями земными.

Откр 6:1–8

Судный день предвещают великое землетрясение, затмение солнца и кровавая луна. Звезды падут на землю, и горы и острова двинутся с мест своих.

Альбрехт Дюрер. «Четыре всадника Апокалипсиса» (1498)

Удобная черта христианского эсхатона — неопределенность, которую Христос оставил в душах учеников, говоря о его сроках: «О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, а только Отец Мой один» (Мф 24:36).

Когда в 70 году Тит разрушил Иерусалим, первые христиане увидели в этом исполнение пророчества Иисуса о том, что Второй храм будет разрушен. Но последующие впечатляющие события, которые предрекал Христос, не осуществились[56]. Ко времени Блаженного Августина, епископа Гиппонского, казалось благоразумным приуменьшить роль тысячелетнего царства. И в своем труде «О граде Божьем» (426) Августин именно так и поступил, перенеся это царство в сферу непостижимого и (неопределенно) отдаленного будущего.

Возможно, упадок христианского учения о тысячелетнем царстве в какой-то мере объясняет революционное воздействие новой религии Мухаммеда, родившейся в Аравийской пустыне в VII веке. Во многих отношениях ислам просто стряхнул пыль с самых ярких моментов книги Откровения. В Мекке Мухаммед учил своих последователей тому, что Судному дню будет предшествовать появление одноглазого аль-Масиха ад-Даджжаля (лжемессия) в сопровождении семидесяти тысяч евреев из Исфахана. Потом с неба низойдет Иса (Иисус) и восторжествует над лжемессией. В доктрине суннитов ашрат ас-са’а — признаки Часа, то есть знамения Судного дня, — включают в себя огромное черное облако дыма (духан), спускающееся с неба; образование в земле провалов; нашествие Яджуджа и Маджуджа (Гога и Магога), которые будут опустошать земли и убивать правоверных. Когда же Аллах изведет Гога и Магога, солнце встанет с запада и из-под земли выйдет Даббат аль-ард (существо земное); затем зазвучит божественная труба, мертвые восстанут (аль-Кийама) на последний суд (Яум аль-Хисаб). Впрочем, это пророчество не сбылось, и Мухаммед поспешно перешел от идей искупления к империализму. Как пророк уверял в Медине, Аллах желает, чтобы мусульмане сохранили Его честь, наказывая неверных, — и не просто ожидали Страшный суд, но и начали содействовать его скорому наступлению, совершая джихад[57]. Шиитская эсхатология в целом похожа на суннитскую, но в ней после периода распущенности и разврата предполагается возвращение двенадцатого имама, Мухаммада аль-Махди.

Для христиан исламские завоевания на Ближнем Востоке и в Северной Африке были лишь самой масштабной из целого ряда страшных опасностей. Христианству грозили еще викинги, мадьяры и монголы. Кто-то видел в этих и других несчастьях знаки конца света: христианская эсхатология никогда не сходила со сцены. Иоахим Флорский (1135–1202) делил историю на три этапа и обещал скорое наступление третьего, последнего. А после Черной смерти, постигшей христианский мир в 1340-х годах — если судить по коэффициенту смертности, это было самое страшное бедствие, какое когда-либо доводилось пережить христианам, — некоторые решили, что конец близок. В 1356 году монах-францисканец Жан де Роктайад написал книгу Vade mecum in tribulatione («Путеводитель в мучении»), в которой предсказывал неспокойные времена в Европе: общественные беспорядки, бури, наводнения и новые эпидемии[58]. Подобные почти революционные видения вдохновляли в 1420 году чешских таборитов, а в 1485-м — францисканца Иоганна Хильтена, пророчившего закат папства[59]. И опять же, вслед за тем, как Мартин Лютер произвел эпохальные изменения в церковной иерархии, милленаризм придал самым разным сектам — анабаптистам, диггерам, левеллерам — ту уверенность, благодаря которой они бросили вызов официальной власти. И хотя в XVIII столетии погоня за тысячелетним царством утихла, в XIX–XX веках она возродилась вновь: последователи самопровозглашенного пророка Уильяма Миллера (позже известные как адвентисты седьмого дня) основали новую церковь с решительно милленаристской доктриной, предвещавшей конец света в 1844 году. (Человечество выжило, и миллериты назвали это «Великим разочарованием».) Свидетели Иеговы и члены Церкви Иисуса Христа Святых последних дней (мормоны) имеют свои особые воззрения на неотвратимость эсхатона. Многие лидеры современных культов убедили последователей, что до конца времен уже недалеко. А некоторые из этих деятелей, в особенности Джим Джонс, Дэвид Кореш и Маршалл Эпплуайт, добились апокалипсисов локального масштаба в форме массовых самоубийств.

Одним словом, конец света исключительно часто встречается в нашей письменной истории.

Судные дни

Можно было бы подумать, что развитие науки в конце концов освободит людей от религиозной и псевдорелигиозной эсхатологии. А вот и нет. Как выразился социолог Джеймс Хьюз, мало кто обладает иммунитетом «к милленаристским предрассудкам — хоть благим, хоть пагубным, хоть фаталистическим, хоть мессианским»[60]. Всего чуть больше века назад, когда близилась к завершению первая поистине «индустриализованная» война, которую вели посредством танков, самолетов, подлодок и ядовитого газа, в Фатиме, португальской деревушке, являлась Дева Мария; при Армагеддоне (Мегиддо в тогдашней Палестине) кипели бои; Святую Землю провозгласили домом евреев; немецкие войска провели наступательную операцию «Михаэль», названную в честь Архангела Михаила; и разразилась глобальная пандемия, более смертоносная, чем сама война[61]. Многие провозвещали неминуемый конец света, когда к власти в России пришел Владимир Ленин, устроивший по всей бывшей Российской империи антицерковный террор и иконоборчество[62]. 21 июня 1919 года в New York Times писали, что русские крестьяне по всей стране считают Ленина «не кем иным, как антихристом, о котором сказано в Писании»[63].

Уроженец Кёльна, политический философ Эрик Фёгелин полагал, что коммунизм (как и нацизм, от которого ему пришлось бежать в 1938 году) был основан на утопической и искаженной интерпретации христианства. Фёгелин определял «гнозис» как «предполагаемое непосредственное восприятие или видение истины без необходимости критического осмысления; особый дар, которым наделена духовная или интеллектуальная элита». Он уверял, что гностицизм представляет собой «тип мышления, который претендует на абсолютное познавательное владение реальностью»[64]. И когда гностицизм принял форму политической религии, в нем возникло опасное и ложное стремление «имманентизировать эсхатон» — иными словами, создать Царство Небесное на земле[65]. Современные гностики, по мнению Фёгелина, стремятся к «редивинизации общества… заменяя веру в христианском смысле более ощутимыми способами причастности к божеству»[66][67]. (Фёгелин предполагал, что этот сдвиг к «ощутимой причастности» мог представлять собой ответ на сложность поддержания подлинной христианской веры[68].) В недавних, но сходных по духу произведениях историк Ричард Лэндис отмечал, что тот же самый порыв характерен для широкого спектра исторических и современных милленаристских движений, вплоть до салафитского джихадизма и радикального энвайронментализма[69].

Похоже, наука не вытеснила эсхатон, а только его приблизила. Известно, что Роберт Оппенгеймер, увидев взрыв первой атомной бомбы в Нью-Мексико, неподалеку от Уайт-Сэндс, вспомнил слова Кришны из «Бхагавадгиты» (индийской «Песни Господа»): «Я стал Смертью, разрушителем миров»[70]. В самом начале холодной войны художница Мартил Лангсдорф, чей муж сыграл ключевую роль в Манхэттенском проекте, создала образ Часов Судного дня[71]. Впервые они появились на обложке «Бюллетеня ученых-атомщиков» как наглядный пример страха, терзавшего многих физиков, — в том числе тех, кто был вовлечен в создание атомной бомбы: они боялись, что «техногенная катастрофа» уже, как это ни ужасно, совсем рядом. Полночь на Часах Судного дня означала ядерный Армагеддон. Много лет именно редактор «Бюллетеня», Юджин Рабинович, решал, куда перевести стрелки часов. После его смерти этим занялся комитет, который собирается дважды в год. В период холодной войны ближе всего к полуночи стрелки оказывались в 1953–1959 годах, когда до Судного дня оставалось всего две минуты. Ученые также сочли невероятно опасными 1984–1987 годы: на протяжении четырех лет подряд стрелки показывали три минуты до полуночи. Эти страхи отразились и в популярной литературе. Роман Невила Шюта «На берегу» (1957), действие которого происходит в 1963 году, повествует о жителях Мельбурна, беспомощно ожидающих той минуты, когда появится смертоносное облако радиоактивных осадков — следствие Третьей мировой войны, начавшейся (что несколько неправдоподобно) с албанского ядерного удара по Италии. Выбор у них невеликий — беспробудное пьянство или выпущенная правительством таблетка для самоубийства. А в графическом романе Рэймонда Бриггса «Когда дует ветер» (1982) пожилая чета, Джим и Хильда Блоггс, прилежно строит противорадиационное убежище, как будто Третью мировую можно пережить так же, как и Вторую.

И все же надежность Часов Судного дня под вопросом. В наши дни историки сходятся во мнении, что самым опасным моментом холодной войны был Карибский кризис. Но в течение всего 1962 года стрелки часов показывали семь минут до полуночи, а в 1963-м они были передвинуты на 23:48 и оставались там, даже когда президент Линдон Джонсон усилил вмешательство США во вьетнамскую войну. Что примечательно, в январе 2018 года атомщики решили, будто мы находимся в двух минутах от Армагеддона[72], а спустя два года передвинули стрелку вперед, на сто секунд до полуночи, — на том основании, что «существованию человечества по-прежнему грозят сразу две опасности (ядерная война и изменение климата), многократно усиленные информационной войной, которая стала возможной вследствие развития кибернетических технологий и которая подрывает способность общества к правильному реагированию. Положение дел в сфере международной безопасности вселяет ужас не только из-за этих угроз, но и потому, что мировые лидеры допустили разрушение международной политической инфраструктуры, призванной справиться с упомянутыми опасностями»[73]. Выходит, сегодняшний злой рок всегда лучше, чем прошлогодний.

Ядерный кошмар был не единственным апокалиптическим предвидением, преследовавшим мир в дни холодной войны. С 1960-х по конец 1980-х годов боязнь глобального перенаселения привела к ряду ошибочных и порой откровенно пагубных усилий, направленных на «контроль» за рождаемостью в так называемых странах третьего мира. Стивен Энке из корпорации RAND[74] утверждал, что, если платить беднякам за согласие на стерилизацию или введение внутриматочных контрацептивов, это будет содействовать развитию в 250 раз эффективнее, чем любые иные формы помощи. Книга Пола Эрлиха «Демографическая бомба» (The Population Bomb, 1968), созданная по заказу Сьерра-клуба[75], предсказывала, что в 1970-х годах сотни миллионов людей умрут от голода. Линдон Джонсон поверил этим словам — и точно так же им поверил почти весь Конгресс, в двадцать раз увеличив бюджет Агентства международного развития США, нацеленный на семейное планирование. В 1969 году Роберт Макнамара, президент Всемирного банка и бывший министр обороны США, объявил, что банк займется финансированием здравоохранения только в том случае, «если оно будет теснейшим образом связано с ограничением рождаемости, потому что медицинские учреждения, как правило, содействуют снижению уровня смертности и тем самым ведут к демографическому взрыву». Ряд американских институтов — в том числе Фонд Форда и Совет по делам народонаселения — заигрывали с идеей массовой принудительной стерилизации целых групп населения. Последствия таких действий — очередной пример того, сколь много вреда могут причинить люди, убежденные в неминуемом апокалипсисе, который они сами себе вообразили. Индианок склоняли, а иногда и принуждали, к использованию внутриматочных спиралей, индийцев — к вазэктомии, и это стало причиной многих страданий. В разгар чрезвычайного положения в Индии правительство Индиры Ганди провело более восьми миллионов стерилизаций. Примерно две тысячи человек умерли из-за плохо сделанных операций. Кроме того, ООН поддержала Коммунистическую партию Китая в еще более жестоко внедряемой политике «одна семья — один ребенок»[76]. Сейчас, в ретроспективе, мы видим, что проблему с ростом населения решила не массовая стерилизация, а «зеленая революция» в сельском хозяйстве, первопроходцами которой были такие агрономы, как Норман Борлоуг.

Милленарии наших дней пророчат климатическую катастрофу. «Примерно в 2030 году, — пишет Грета Тунберг, защитница окружающей среды из Швеции, — мы можем запустить необратимую неконтролируемую цепную реакцию, которая приведет к концу нашей цивилизации в ее нынешнем виде»[77]. «Через двенадцать лет миру придет конец, если мы не решим проблему изменения климата», — предсказывала в 2019 году конгрессвумен Александрия Окасио-Кортес[78]. Появление Греты Тунберг как олицетворения радикального энвайронментализма воскрешает в памяти былые формы эсхатологии — и не в последнюю очередь из-за того, каких суровых жертв требует девушка. «Нам не нужна „низкоуглеродная экономика“, — заявила она на Всемирном экономическом форуме в январе 2020 года. — Нам не нужно „снижать выбросы“. Мы должны их полностью прекратить, если хотим сохранить шанс удержать потепление в пределах полутора градусов… Любой ваш план, любая ваша политика не дадут ровным счетом ничего, если в их основе не будет радикального прекращения выбросов начиная с сегодняшнего дня»[79]. Новая зеленая революция — или «Новый зеленый курс», который предлагают Окасио-Кортес, Тунберг и другие, — предполагает резкое сокращение всех выбросов углекислого газа без особого внимания к экономической и социальной цене такой меры. Мы еще вернемся к этому вопросу, сейчас же достаточно сказать, что предупреждения о неотвратимом конце света рискуют стать все менее достойными доверия, если их так часто повторять (подобно крику «Волк!» из детской сказки).

Нельзя отрицать тот факт, что и пророкам-милленариям, и гностикам, стремящимся к эсхатону, и ученым, предвещающим беды, и авторам, которые эти беды изображают, удалось предсказать не менее сотни концов света, обернувшихся ничем. И здесь мне вспоминается театральная комедия «За гранью» (Beyond the Fringe, 1961), в которой Питер Кук играет роль брата Энима — пророка, который в ожидании апокалипсиса привел своих последователей на вершину горы.

ДЖОНАТАН МИЛЛЕР: Каким же будет тот конец, что ты предвозвестил, брат Эним?

ВСЕ: Да, каким же будет он?

ПИТЕР КУК: Ну, все будет так… порвется небо в клочья — понимаете ли, — и горы уйдут под землю — понимаете ли, — и поднимутся долины — понимаете ли, — и будет шум великий от того.

МИЛЛЕР: А раздерется ли надвое завеса в храме?

КУК: Завеса в храме раздерется надвое за две примерно минуты до того, как мы увидим знак: явленье в небе головы летящей зверя.

АЛАН БЕННЕТТ: И будет могучий ветер, брат Эним?

КУК: Да, безусловно, могучий ветер будет, ведь слово Божие о том нам говорит…

ДАДЛИ МУР: И этот ветер будет столь могучим, что сможет он земные горы повалить?

КУК: Ну нет, столь могучим он не будет — и потому мы на гору поднялись… какой ты все-таки болван…

МИЛЛЕР: Когда же будет он, обещанный тобой конец?

ВСЕ: Да, когда же будет он, когда?

КУК: Примерно через полминуты, как указывают древние свитки… и мои наручные «Ингерсолл».

Пророк и его последователи собираются с духом, готовясь к концу света, и начинают обратный отсчет:

КУК: Пять, четыре, три, два, один — ноль!

ВСЕ (нараспев): Пришел конец — и да исчезнет мир!

Пауза.

КУК: Время было по Гринвичу, так ведь?

МИЛЛЕР: Да.

КУК: Ну да, я думал, полыхнет пожарче. Ладно, ребята, завтра в тот же час… наш день еще настанет!

«Пришел конец — и да исчезнет мир!» Актеры спектакля «За гранью» готовятся к концу света.

Статистика бедствий

На самом деле нам стоит бояться не того, что бедствия убьют нас всех, а того, что они убьют многих. Проблема в том, что мы стараемся осмыслить и потенциальный масштаб катастроф и их вероятность. «Смерть одного человека — трагедия, смерть миллионов — статистика». Этот афоризм обычно приписывают Сталину. Кто сделал это первым? Истоки можно проследить до колонки Леонарда Лайонса, опубликованной в 1947 году в Washington Post:

В те дни, когда Сталин был Народным комиссаром боеприпасов СССР [так писал Лайонс], состоялась встреча высших комиссаров. Обсуждали прежде всего голод, царивший в Украине. Один чиновник, поднявшись, заговорил об этой трагедии — о том, как от голода умирают миллионы людей. Он начал приводить цифры… Сталин прервал его: «Если от голода умирает только один человек, это трагедия. Если умирают миллионы, это всего лишь статистика»[80].

Лайонс не привел первоисточник, но почти несомненно, что он — либо же сам Сталин — взял эту фразу у Курта Тухольского, который, в свою очередь, приписывал ее одному французскому дипломату: «Война? Мне кажется, в этом нет совершенно ничего ужасного! Смерть одного человека — это катастрофа. Сотня тысяч мертвецов — это статистика!»[81] Вариант такого образа мыслей, как заметил Элиезер Юдковский, мы встречаем и сегодня: «Люди, которые и не помыслят навредить ребенку, слышат об опасности, грозящей самому нашему существованию, и говорят: „Ну, может быть, род человеческий и не заслуживает того, чтобы выжить…“ Проблема, которую экзистенциальные риски представляют для рациональности, состоит вот в чем: масштабы катастроф настолько велики, что люди переходят к другому типу мышления. Внезапно смерть людей перестает быть чем-то плохим, а подробные прогнозы, столь же внезапно, перестают требовать каких-либо экспертных знаний»[82].

Но мы должны осмыслить статистику — или по крайней мере попытаться. И если сделать должную поправку на серьезные недостатки исторических источников, то можно сказать, что за всю документированную историю, по всей вероятности, было семь масштабных пандемий, жертвами которых становилось более 1 % от установленного на тот момент населения мира, причем четыре из них убили более 3 %, а две — Юстинианова чума и Черная смерть — более 30 % (впрочем, возможно, что первая собрала намного менее кровавую жатву)[83]. Схожим образом, доступные данные о смертности во время войн указывают, что поистине смертоносных конфликтов было немного. Сведения, собранные физиком Льюисом Фраем Ричардсоном и социологом Джеком Леви, а также авторами ряда других, более поздних исследований, позволяют выявить семь крупномасштабных столкновений, в каждом из которых погибло более 0,1 % населения мира (от уровня, установленного на тот момент, когда начались вооруженные действия). Если говорить в абсолютном выражении, то самыми смертоносными конфликтами в истории были две мировые войны. Ричардсон провел анализ всех смертоносных конфликтов с 1820 по 1945 год, и лишь две мировые войны получили 7 баллов — иными словами, это были единственные события, в которых погибли десятки миллионов, три пятых (60 %) от числа умерших во всей выборке, включавшую войны, убийства и все, что между ними[84]. В мировых войнах (начавшихся в 1914 и 1939 годах) погибло соответственно около 1 и 3 % населения мира. Возможно, конфликты, сравнимые по уровню разрушений, случались и раньше; особенно это касается войн, проходивших в Китае в эпоху Троецарствия (III в. н. э.), между концом империи Хань и победой империи Цзинь[85]. А если говорить в относительном выражении — то есть о доле убитых среди тех, кто участвовал в боях, — то в число самых смертоносных войн современной истории войдет война Тройственного альянса (1864–1870), практически неизвестная за пределами воевавших в ней стран (Аргентина, Бразилия и Уругвай совместно выступили против Парагвая). В целом патогены были намного смертоноснее войн. И кроме того, большинство из погибших в войне Тройственного альянса умерли не в бою, а от болезней. По оценкам Чирилло и Талеба, «ни один вооруженный конфликт не приводил к гибели более 19 % населения мира»[86]. Конкистадоры убили на порядки меньше жителей Центральной и Южной Америки, чем завезенные ими европейские болезни, сопротивляться которым коренные народы не могли[87].

Примерно так же можно рассмотреть и гражданские войны, и геноциды, и демоциды — массовые убийства населения, которые отличаются от смертей, случающихся, когда воюют государства. Общее число жертв сталинизма в Советском Союзе, возможно, превышало двадцать миллионов — действительно, «статистика». Уровень смертности был на 10 % больше нормального в Камбодже при Пол Поте, а также во время Мексиканской революции (1910–1920) и в Экваториальной Гвинее (1972–1979). Шесть из семи смертоносных конфликтов, получивших от Ричардсона 6 баллов — это гражданские войны: Восстание тайпинов (1851–1864), Гражданская война в США (1861–1865); Гражданская война в России (1918–1920); Гражданская война в Китае (1927–1936); Гражданская война в Испании (1936–1939) и межобщинные столкновения, сопровождавшие отделение Индии и обретение ею независимости (1946–1948).

Мы склонны считать, что ни одно столетие не было столь кровавым, как XX век. Однако при этом говорят, что исключительная жестокость, проявленная в XIII веке Чингисханом, правителем монголов, сократила количество жителей Центральной Азии и Китая на 37 миллионов человек, и если эта цифра верна, она соответствует примерно 10 % населения мира в то время. Кровопролитными были и походы Тамерлана в Среднюю Азию и Северную Индию в конце XIV века: число их жертв, по оценкам, превысило 10 миллионов. Когда маньчжуры завоевали Китай (XVII в.), погибло, по всей вероятности, 25 миллионов человек. В Китае до 1900 года произошло не только Восстание тайпинов, но и еще несколько мятежей, и их подавление привело к страданиям, не уступающим, а может быть, даже и превосходящим те, какие испытал китайский народ в гражданских войнах XX столетия. Мятеж Ань Лушаня (VIII в.), как полагают, привел к смерти более 30 миллионов человек. Немало людей погибли в восстаниях факельщиков (Северный Китай) и красноголовых (Южный Китай), более близких к нашему времени, а также в годы мусульманского бунта в провинции Юньнань и северо-западном Китае. В последних случаях количество погибших приходилось рассчитывать на основе переписей, которые проводились в провинциях и на местах до и после упомянутых событий. Снижение численности населения, по-видимому, объясняется уровнем смертности от 40 до 90 %. Однако болезни и голод могли унести столько же жизней, сколько и организованное насилие, — а возможно, и намного больше.

И, наконец, есть причина считать, что в те века, когда народы Западной Европы покоряли и колонизировали обе Америки и Африку, смертность порой находилась на столь же высоком уровне, как и в XX столетии. Как уже отмечалось, при завоевании Америки подавляющее большинство жертв погибли не от насильственных действий, а от болезней, так что те, кто говорит о «геноциде», обесценивают смысл исторических неологизмов в той же мере, как и те, кто называет вспышки голода в Индии в XIX веке «викторианскими холокостами». Впрочем, можно вспомнить, как бельгийская монархия после 1886 года порабощала жителей Конго, а германские колониальные власти в 1904 году подавляли восстание племен гереро и нама — эти случаи вполне сравнимы с организованным насилием в ХХ веке. Возможно, под властью бельгийцев в Конго погибла пятая часть населения. Смертность среди восставших племен гереро и нама была еще выше — умер, по самым скромным подсчетам, каждый третий, и если мерить относительно, то это был самый кровопролитный конфликт за все XX столетие. Впрочем, абсолютное число умерших составило 76 тысяч человек, а в Конго с 1886 по 1908 год, по оценкам историков, было убито семь миллионов[88]. И хотя мы уже традиционно упорядочиваем данные, высчитывая проценты, нельзя забывать, что вопреки мнению Сталина миллион смертей — это всегда миллион трагедий, миллион преждевременных и мучительных смертей, и неважно, что у нас в знаменателе — десятки миллионов или миллиарды. Точно так же неважно, кто виноват в этих смертях — две воюющих сверхдержавы или миллион убийц. Ричардсон был удивлен, обнаружив, что сразу вслед за мировыми войнами, которые погубили 36 миллионов человек (это около 60 % от общего числа всех, кто умер в «смертельных конфликтах» за выбранный им 126-летний период), в его перечне шла категория событий, получивших 0 баллов: на долю случаев, в которых умерло от одного до трех человек, пришлось 9,7 миллиона смертей. Оставшиеся 315 войн и тысячи свар среднего размера были сообща в ответе лишь за четверть жертв в его списке[89]. А еще нужно сделать поправку на то, что в XX веке повысилась ожидаемая продолжительность жизни, и смерть — особенно в богатых странах Европы и Северной Америки — почти всегда сопровождалась более значительной потерей, нежели в прежние эпохи, если считать годы жизни с учетом ее качества.

Многие из величайших экономических бедствий в истории, что неудивительно, совпали с масштабными пандемиями и конфликтами, о которых мы говорили выше. Но всё же не все. К Великой депрессии, началом которой считается «крах Уолл-стрит» в октябре 1929 года, привели структурные дисбалансы в мировой экономике, жесткая система фиксированных обменных курсов, поддержка подхода «разори соседа» и ошибки, совершенные в монетарной и финансово-бюджетной политике. Экономист Роберт Барро составил самый удачный глобальный перечень экономических катастроф XX столетия, выстроив их по влиянию на финансы и на реальный валовой внутренний продукт (ВВП) в расчете на душу населения. Из шестидесяти случаев снижения реального ВВП на душу населения на 15 и более процентов, тридцать восемь можно было приписать войне и ее последствиям, а шестнадцать — Великой депрессии. Из тридцати пяти стран, представленных в выборке, самые значительные спады (каждый в 64 %) наблюдались в Греции с 1939 по 1945 год и в Германии с 1944 по 1946 год. Опыт Второй мировой войны для Филиппин и Южной Кореи был немногим лучше: ВВП на душу населения в обоих государствах сократился на 59 %[90].

Поскольку для Соединенного Королевства наличествуют уникально долгие временные ряды, мы можем установить современные экономические показатели для периода, охватывающего как минимум три последних века (а для Англии — даже до конца XIII столетия), и определить годы экономических тягот в прежние времена. По данным Банка Англии, худшим в английской истории был 1629 год[91] (когда экономика сократилась на 25 %), а сразу за ним идет 1349-й (снижение на 23 %). Последний спад, превышающий в годовом выражении 10 %, случился в 1709 году, когда экономическую деятельность по всей Европе подорвал «Великий мороз» — самая холодная за пять столетий зима, вызванная, как принято считать, необычайно низкой активностью солнечных пятен (минимум Маундера), а также тем, что в предыдущие два года извергались вулканы: Фудзияма в Японии и Санторин и Везувий в Европе[92]. Худшим в XX веке был 1921 год (минус 10 %), время резкой послевоенной дефляции и высокой безработицы[93]. Однако никакая пятилетка не сравнится с концом 1340-х годов, когда Черная смерть сократила население более чем на 40 %. В 2020 году, если судить по его прошедшей половине, вполне может произойти худший спад британской экономики с 1709 года: в конце июня Международный валютный фонд спрогнозировал снижение ВВП на 10,2 %[94].

Ожидаемая продолжительность жизни при рождении, 1868–2015 гг. (среднее число лет, которое должен был бы прожить новорожденный, если бы структура смертности, зафиксированная на год его рождения, оставалась неизменной на протяжении всей его жизни)

Впрочем, есть пределы того, что нам могут поведать экономические данные. Когда я работал над докторской диссертацией о гиперинфляции 1923 года в Германии — и затем, когда изучал финансовые последствия начала Первой мировой войны, — я понял, что во времена жесточайших кризисов экономическую статистику либо перестают собирать, либо собирают, но с перебоями. Всемирный банк располагает обширной базой данных, в которой можно найти сведения о ВВП на душу населения для почти любой страны мира с 1960-х годов. Но если взглянуть на страны, сильнее остальных пострадавшие от экономического и политического неблагополучия за последние шестьдесят лет, — а это Афганистан, Венесуэла, Ирак, Йемен, Камбоджа, Ливан, Сирия, Сомали и Эритрея, — то в каждом случае, что неудивительно, мы увидим пробелы в данных, совпадающие с периодами максимальной дестабилизации. Кто может точно сказать, насколько суровыми были их экономические бедствия?[95] Мы знаем только, что почти все эти страны близки к вершине рейтинга недееспособности государств (прежде он назывался перечнем «несостоятельных государств»)[96]. Потом перед нами встает еще одна проблема (на первый взгляд парадоксальная): мы видим, что с 1914 по 1950 год, во время мировых войн, экономической депрессии и краха глобализации, развитие человечества (измеряемое в общем плане — в показателях средней продолжительности жизни, образования, доли национального дохода, расходуемой на социальные проекты, и уровня демократии) во многом продвинулось вперед по самому широкому фронту[97].

Если вкратце, то измерить бедствие количественно сложнее, чем можно было бы предположить, — даже в современную эпоху статистики. Сведения о жертвах часто оказываются неточными. Чтобы понять смысл катастрофы, необходимо знать не только конкретное число погибших, но и избыточную смертность — иными словами, количество смертей, которых бы не случилось при иных обстоятельствах, относительно базового уровня, рассчитанного как среднее значение за последние годы. При попытке оценить масштабы бедствия выбор того или иного знаменателя может привести к огромным отличиям. В шестой главе мы увидим, что голод, в 1943 году ставший катастрофическим для ряда областей Бенгалии, теряет в масштабе, если выразить число погибших в процентах от всего населения Индии, и едва заметен по отношению к жителям всего мира в контексте самой страшной войны в истории. Цель моей дальнейшей работы такова: я дам читателям возможность самим сравнить разные обличья, которые принимает рок, — и не стану уверять, будто все бедствия в чем-то одинаковы. На сентябрь 2020 года COVID-19, по оценкам, убил 0,0114 % населения мира и занимает двадцать шестое место в списке самых губительных пандемий в истории. Испанский грипп 1918–1919 годов был примерно в 150 раз смертоноснее. Но для наиболее пострадавших городов в те месяцы, на которые пришелся самый жестокий удар, COVID-19 был столь же убийственным, как и «испанка», — а может, и более. Если судить по избыточной смертности, то апрель 2020 года в Нью-Йорке был примерно на 50 % хуже, чем октябрь 1918-го, и в три с половиной раза хуже, чем сентябрь 2001 года, месяц, когда террористы атаковали Всемирный торговый центр[98]. В первой половине 2020 года удар, нанесенный COVID-19 по населению Лондона, был сравним с немецкими ракетными бомбардировками, которые обрушились на английскую столицу во второй половине 1944 года, и в обоих случаях правительство столкнулось со схожей задачей: как защитить людей от смертельной угрозы — и при этом не парализовать жизнь города[99]. Я не намерен уравнивать «Аль-Каиду»♦[100] или нацистов с вирусом SARS-CoV-2, а просто стремлюсь показать, что бедствие, если говорить об избыточной смертности, может принимать разнообразные формы и при этом создавать одинаковые проблемы.

Каждая преждевременная гибель — как мог бы сказать Сталин — в чем-то сродни трагедии: чем моложе погибший, тем больше боли причиняет его смерть и тем она трагичнее. Впрочем, как покажет следующая глава, и некоторые катастрофы поистине трагичнее других.

Глава 2

Циклы и трагедии

И место… и… зрелище доставили им немало мотивов для нравоучительных размышлений о превратностях фортуны, которая не щадит ни людей, ни самые великие из их произведений и которая низвергает в общую могилу и империи, и города…[101]

Эдуард Гиббон

В поисках циклов

Можно ли предсказать катастрофу? Дописьменные общества, несомненно, сделать этого не могли. В жизни господствовали силы природы, и лишь немногие из них, главным образом сезоны, были ритмичные и предсказуемые. Бедствия объяснялись только влиянием сверхъестественных сил. В политеистических религиях «боги» часто сводились к именам противоборствующих сил природы. Неудовлетворительный характер политеизма привел эпикурейцев к отрицанию всяческой божественной воли. В I веке до н. э. римский философ Тит Лукреций Кар предположил существование бесконечной вселенной, состоящей из атомов, характеризующихся, по сути, случайной динамикой[102]. Становление идеи о верховном, целеустремленном сверхъестественном вершителе судеб, способном запускать исторические циклы, шло медленно. В ветхозаветной Книге Екклесиаста мы встречаем раннюю теорию цикличности: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» (Еккл 1:9). Впрочем, в Ветхом Завете стремления Яхве излагаются в форме сложного исторического нарратива: сотворение мира, грехопадение, избрание Израиля, пророки, Вавилонское пленение и возвышение Рима… Новый Завет ранних христиан добавил к этому революционную концовку — вочеловечение, распятие и воскресение, — а также, как было ранее отмечено, картину окончательного апокалипсиса, которым завершится исторический цикл[103].

Античные историки Рима стремились придать истории смысл, призывая на помощь Судьбу — пусть временами и капризную, но все же имеющую цель. Полибий во «Всеобщей истории» утверждал, что «превратности» Судьбы на самом деле имели цель — триумф Рима. Подобная концепция изложена и в работе Тацита, хотя там божественной целью называется разрушение Рима. Для Тацита, как и для Полибия, исход «внешнего течения событий», которое «по большей части зависит от случая», имеет «смысл и причины»[104]. Полибий упомянул и о другом сверхчеловеческом факторе — характерном для стоиков представлении о циклическом развитии истории, кульминационными моментами которой становятся периодические природные катастрофы:

Если род человеческий погибнет от потопа или чумы, от неурожая… вместе с людьми погибнут и все учреждения их и искусства. Если со временем из уцелевших остатков как из семян снова вырастет известное число людей, то непременно они, подобно прочим живым существам, станут собираться вместе[105][106].

Свои циклические черты с самых древних времен есть и в китайской имперской историографии. Небесный мандат даруется династиям — и забирается, когда те становятся его недостойны; так возникает династический цикл. Это конфуцианское представление пытался оспорить первый император династии Цинь, но в конечном итоге оно осталось нерушимым. В Китае, как и на Западе, теории цикличности соперничали со взглядами, подобными воззрениям милленариев, но в эпоху Тан династический цикл обрел законный статус[107]. И пусть даже с 1949 года марксизм-ленинизм формально вытеснил концепцию Небесного мандата, китайская история по-прежнему повсеместно мыслится в свете последнего, а Коммунистическую партию просто считают самой поздней династией.

Таким образом, исторические теории цикличности регулярно появлялись в интеллектуальной жизни Запада и Востока. В «Новой науке» (1725) Джамбаттиста Вико утверждал, что цивилизация проходит повторяющиеся циклы (ricorso) из трех веков: Века Богов, Века Героев и Века Людей. Свою науку он считал «Рациональной Гражданской Теологией Божественного Провидения… доказательством, так сказать, исторического факта Провидения, потому что она должна быть Историей того Порядка, который был дан совершенно незаметно для людей и часто вопреки их собственным предположениям великому Граду Рода Человеческого»[108][109]. Можно провести параллель между подходом Вико и представлениями Арнольда Тойнби, британского мудреца XX столетия[110]. «Богатство народов»[111] (1776) Адама Смита заложило основу для строго экономического анализа общества, и этот анализ также предполагал цикличность исторического процесса. У Смита тоже не «слепой случай», а «невидимая рука» подталкивала людей к действию, заставляя их неосознанно работать на общее благо, даже преследуя собственные эгоистичные интересы, и это приводит общество сперва к развитию, потом к «благосостоянию», а потом к «стационарному состоянию». В гораздо более мрачном «Опыте о законе народонаселения» (1798) Томас Мальтус выдвинул идею о демографическом цикле, в котором либо голод, либо «порок» являются неизбежным следствием того, что росту населения внутренне свойственно опережать рост производства продуктов питания. Карл Маркс совместил гегелевскую диалектику с основами рикардианской политэкономии. Так возникла модель исторических перемен, которые происходят благодаря классовой борьбе и завершаются материалистическим апокалипсисом, предсказанным в «Капитале»:

Монополия капитала становится оковами того способа производства, который вырос при ней и под ней. Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют[112][113].

Последователи Маркса по-прежнему ждут, когда же все случится, — как и приверженцы Питера Кука на вершине своего холма.

Клиодинамика

В последние годы сторонники «клиометрики» и «клиодинамики» стремятся возродить циклический подход. Казалось бы, мальтузианская модель лучше всего приложима к эпохе, предшествующей Новому времени[114]. Но вариации этой модели предлагались и для ряда современных кризисов[115]. Хороший пример — разнообразные попытки объяснить арабские революции 2010–2012 годов так называемым «молодежным бугром». В одном исследовании, где рассматривались страны, в которых темпы прироста численности молодежи превысили 45 % за пять лет, говорится, что «ни одна из них не сумела избежать значительных политических потрясений. Риск необычайно жестокой гражданской войны для таких стран был очень высоким (примерно один шанс из двух)». (Это позволяет предположить, что проблемы ожидают такие четыре государства Африки, расположенные к югу от Сахары, как Нигер, Кения, Уганда и Малави[116].) Сам по себе «молодежный бугор» — не гарантия грядущих беспорядков, но он становится таковой, когда сочетается с низким экономическим ростом, чрезвычайно авторитарным режимом и распространением высшего образования[117]. В рамках самого амбициозного проекта, осуществленного в этом неомальтузианском ключе, Джек Голдстоун рассмотрел 141 случай нарушения стабильности с 1955 по 2003 год, в том числе — кризисы демократии, гражданские войны и распад государств. Страны с высоким уровнем младенческой смертности в семь раз чаще сталкивались с внутренней политической напряженностью, чем страны, где этот уровень был низким. Вооруженный конфликт в приграничных государствах, как и проводимая властями дискриминация даже какой-либо одной группы меньшинств, также повышал вероятность нестабильности[118].

В широком плане с неомальтузианцами связаны историки и социологи, искавшие ключ к историческим циклам в конфликтах поколений. Впрочем, в данном случае вопросы политической культуры преобладают над демографическими. В 1920-х годах Карл Манхейм утверждал, что «критический период» подросткового возраста формирует характер поколения на всю жизнь. Оба Артура Шлезингера, père et fils[119], писали о «циклах американской истории», отмечая регулярное колебание между либеральным и консервативным консенсусом[120]. Относительно недавно Уильям Страус и Нил Хау выступили с теорией о цикле смены поколений, который повторяется каждые восемьдесят-девяносто лет[121]. В каждом таком периоде, по мнению исследователей, совершается четырехэтапный цикл «превращений»: «Подъем», «Пробуждение», «Спад» и, наконец, «Кризис». Страус и Хау, как и когда-то Освальд Шпенглер, связывают каждую из этих стадий с определенным временем года: цикл начинается весной и оканчивается зимой. Они полагают, что последний американский кризис случился в период, охватывающий Великую депрессию и Вторую мировую войну. Если их модель верна, тогда мы вошли в новую, четвертую стадию, которая началась с мирового финансового кризиса 2008–2009 годов и достигнет кульминации в 2020-е, когда поколение беби-бума передаст власть миллениалам[122].

У всех подобных теорий цикличности есть один общий недостаток: они предоставляют сравнительно мало возможностей для взаимодействия различных переменных — географических, экономических, культурных, технологических, политических и связанных с окружающей средой. Самые дерзкие и амбициозные идеи в клиодинамике пытаются это исправить различными изобретательными способами[123]. Историк Иэн Моррис определяет «циклы развития и крушения государств… в Юго-Восточной Азии — примерно 3100 г. до н. э. (конец Урукской экспансии), 2200 г. до н. э. (падение Древнего Царства в Египте и Аккадской империи) и 1200 г. до н. э. (конец бронзового века), а в Южной Азии — примерно 1900 г. до н. э. (падение Индской цивилизации)» и предполагает, что «в каждом случае присутствовала взаимная связь между культурной эволюцией и окружающей средой». Для Морриса ключевую роль играла война, и, в частности, то, каким образом разведение крупных лошадей преобразило сухие степи центральной Евразии из пустоши в зону торговли и военных действий — и, конечно же, способствовало распространению болезней[124]. В последние годы, что неудивительно, в моду вошло внимание к климатическим факторам. Приведем лишь один пример: Цян Чэнь стремился соотнести времена засухи с династическими кризисами в имперском Китае[125]. Другие специалисты подчеркивали роль наводнений[126].

В книге «Историческая динамика» (2003) Петр Турчин предложил новаторскую модель взлета и падения государств. По его мнению, новые государства склонны формироваться на спорных границах существующих стран (на «метаэтническом пограничье»), поскольку в таких местах — зонах периодических конфликтов — у людей, которые находятся под сильнейшим давлением, формируется особая социальная сплоченность, предполагающая способность к коллективным действиям; Ибн Хальдун, мусульманский ученый XIV века, в книге «Мукаддима» назвал такую сплоченность словом асабия. Но когда государство достигает определенного уровня цивилизации, со всей сопутствующей роскошью и неравенством, стимул для сотрудничества слабеет и асабия сходит на нет[127]. В книге «Война и мир и война» (War and Peace and War, 2006) Турчин добавил новый элемент: строители успешных империй, как, скажем, римляне, вбирали в себя покоренные народы, а не уничтожали их. Впрочем, успех сеет семена упадка — и это не только истощение асабии, но и знакомый нам мальтузианский цикл. С миром и стабильностью приходит и процветание; процветание вызывает рост населения и ведет к перенаселению; перенаселение влечет за собой безработицу, низкое жалованье, высокую арендную плату и в некоторых случаях нехватку еды. Уровень жизни падает — и люди готовы восставать. В конечном итоге крах общественного порядка приводит к гражданской войне; после этого упадок империи неизбежен[128]. В сочинении «Вековые циклы» (соавтор — Сергей Нефедов) эта система воззрений обрела формальное выражение. Социальные/политические перемены вызываются взаимодействием четырех переменных:

1. Количество населения в отношении к «емкости среды».

2. Устойчивость государства (сбалансированность бюджета).

3. Общественная структура (особенно численность элиты общества и характерный для нее уровень потребления).

4. Общественно-политическая стабильность.

В этой «структурно-демографической теории» цикл составляют четыре фазы:

1. Расширение: население стремительно возрастает, цены стабильны, реальная заработная плата сообразна ценам.

2. Стагфляция: плотность населения приближается к пределам «емкости среды»; заработная плата уменьшается и/или повышаются цены. Элиты наслаждаются периодом процветания, поскольку могут требовать от арендаторов высокую плату.

3. Общий кризис: население сокращается; арендная плата и цены падают, заработная плата растет. Жизнь может улучшиться для крестьянства, но последствия разрастания элит ощущаются в виде внутриэлитного конфликта.

4. Депрессия: эта фаза полномасштабной гражданской войны завершается лишь тогда, когда численность элиты сократится до уровня, на котором может начаться новый вековой цикл[129].

Турчин и Нефедов полагают, что «доминирующую роль во внутренней войне, как представляется, играет перепроизводство элиты, ведущее к внутриэлитной конкуренции и к росту контрэлиты, которая мобилизует народные массы в борьбе против существующего порядка»[130][131]. Для циклического кризиса, помимо прочего, характерны рост инфляции и банкротство государства[132]. Не так давно Турчин начал говорить, что данная теория применима к современным США. Как и Нил Хау, он в течение какого-то времени предсказывал кризис, утверждая, что он случится примерно в 2020 году[133].

Несомненно, клиодинамика — это новая увлекательная область науки. Турчин и его коллеги собрали в массивную базу данных «Сешат» (Seshat) информацию о сотнях политий — политических единиц, охватив шесть континентов и эпохи от неолита до середины прошлого тысячелетия. Эта база устанавливает новый стандарт для систематического исторического изучения политических структур[134]. В замечательной статье Джэвон Шин и соавторы предложили улучшение модели Турчина, и в качестве переменной были введены технологии хранения и передачи информации. «В социально-политическом развитии, — пишут исследователи, — изначально главную роль играет увеличение масштабов политии, затем улучшение экономических систем и обработки информации, а позже — дальнейшее увеличение масштабов». Авторы предполагают, что для обществ может существовать «порог масштаба, за пределами которого ускорение обработки информации выходит на первый план, и порог информации, преодоление которого способствует дополнительному увеличению в масштабе»[135]. Уделяя особое внимание тому, что общества Нового Света (за исключением, возможно, цивилизации с центром в Куско) не создали развитых систем письменной фиксации, ученые спрашивают: «Может ли оказаться так, что некоторые из частых крушений обществ связаны с тем, что те не могут в достаточной мере развить обработку информации? Не потому ли они топчутся на месте или даже рушатся, что их действия крайне малоэффективны? И не скрыта ли причина этого в слабом взаимодействии с внешним миром либо в малой внутренней слаженности? Или же она коренится в невозможности соперничать с политиями, чьи превосходящие способности к обработке информации позволили им достичь больших размеров?»[136]

И все же, как признают Турчин и Нефедов, любой цикличный процесс сам по себе непременно находится под воздействием сил явно нецикличных: экстремальных колебаний климата, пандемий, технологических разрывов, а также крупных конфликтов, которым, как мы видели, свойственна почти полная непредсказуемость — и в плане продолжительности, и в плане масштабов[137]. Турчин предположил, что 2020 год, вероятно, вызовет в США «всплеск» социально-политической нестабильности и станет «достойным преемником» таких лет, как 1870, 1920 и 1970-й. Эти слова можно вполне считать пророческими[138]. Возросшая иммиграция еще с 1970-х годов определенно совпадала со стагнацией реальной зарплаты, хотя и прочие факторы — технологические изменения и конкуренция с Китаем — сыграли по меньшей мере столь же важную роль. Яркое отражение перепроизводства элит — стоимость обучения в Йеле, которая, в сравнении со среднегодовой зарплатой на производстве, все время растет. Можно обратить внимание и на то, как увеличилась — по отношению ко всему населению в целом — доля магистров делового администрирования (MBA) и юристов. Дробление элит ясно видно и в парализующих политических симпатиях Вашингтона, округ Колумбия, и в ожесточенной борьбе за посты в законодательной власти, и в повышении затрат на избирательные кампании. А еще США очень недостает асабии, необходимой для успешного завершения войн, начатых на территории других государств[139]. И все же, несмотря на недавние жаркие споры по поводу массовых убийств и случаев, когда полиция применяла силу с летальным исходом, уровень насилия в 2020 году остается намного ниже, чем был в 1870, 1920 и 1970-м, и это показывают данные самого Турчина. Возможно, у американцев в личном владении сейчас больше оружия, чем когда-либо, но используют они его друг против друга намного реже, чем во время предыдущих «всплесков» насилия[140]. Но в любом случае, если говорить про 2020 год, то возникает вопрос: какую долю нестабильности, ярчайшим проявлением которой стали массовые акции в поддержку движения Black Lives Matter в конце мая и в июне, следует объяснять воздействием пандемии, которую не могла предсказать никакая теория исторических циклов?

Подобное возражение можно привести и против иных теорий цикличности, ныне вошедших в моду. Рэй Далио, управляющий хедж-фонда, разработал свою модель исторического процесса, в которой все вращается вокруг долговой динамики (взамен демографической). Примерно как и Турчин, Далио различает «большие циклы… состоящие из колебаний между: 1) периодами счастья и процветания, когда люди стремятся к богатству и продуктивно создают его, а те, кто наделен властью, работают гармонично, чтобы этому способствовать, и 2) периодами гнетущей бедности, когда борьба за богатство и власть рушит гармонию и продуктивность, а иногда даже ведет к войнам и революциям»[141]. Философия истории Рэя Далио проста и незатейлива; в чем-то она сродни автодидактическому подходу Джорджа Сороса к бихевиоризму. «Большинство вещей и явлений, — пишет Далио, — периодически повторяются во времени… Есть предел числу типов личности; и числу путей, которые эти личности выбирают; и числу ситуаций, с которыми они на этих путях сталкиваются; и числу вызванных этими ситуациями историй, которые с течением времени повторяют сами себя». Он предлагает «формулу того, что заставляет величайшие империи мира и их рынки переживать взлет и падение», основанную на «семнадцати силах… объяснивших почти все эти события во времени». В другом месте он пишет о «едином показателе богатства и власти… примерно равном средней величине восьми параметров развития. Вот они: 1) образование; 2) конкурентоспособность; 3) технологии; 4) производительность экономики; 5) доля в мировой торговле; 6) военная мощь; 7) устойчивость финансового центра и 8) резервная валюта». Кроме того, он говорит о четырех взаимодействующих циклах: долговом, денежно-кредитном, цикле распределения богатства и геополитическом цикле[142]. На основе этой теории четырех циклов Далио приходит к такому выводу: дни процветания и первенства Соединенных Штатов сочтены — похожим образом в 1930-е годы свое могущество потеряла Великобритания. Что же касается доллара, то «деньги — это мусор»[143].

Проблема такого подхода в том, что он не может объяснить событий, которые так и не произошли, — но были бы ошибочно предсказаны этой моделью, возникни она когда-либо в прошлом. Почему, скажем, Великобритания не испытала упадка и краха после 1815 года? В 1822 году отношение госдолга к ВВП достигло пика и составило 172 %. По истечении пяти лет дефляции (с 1818 по 1822 год) экономическое неравенство было очень ощутимым и привело к политическим волнениям. После того как 12 августа 1822 года совершил самоубийство ненавистный виконт Каслри, международный порядок, установленный на Венском конгрессе, начал рушиться. И тем не менее Британская империя в начале XIX века только набирала силу, а революции — в 1830 и 1848 годах — произошли по другую сторону Ла-Манша. Точно так же можно спросить, почему упадок и крах не случились в 1970-х годах в США. Инфляция нанесла серьезный удар по сбережениям держателей облигаций: когда Ричард Никсон разорвал последнюю связь между долларом и золотом, уровень инфляции вырос до двузначных показателей. В бедных городских кварталах начались беспорядки, в студенческих кампусах — протесты. Президенту пришлось подать в отставку, а страна бесславно проиграла войну во Вьетнаме. И все же Америка выстояла и в 1980-х годах стремительно восстановилась. В 1989-м, спустя два года после того, как вышла книга Пола Кеннеди «Взлеты и падения великих держав» — очередной труд о цикличности истории, подчеркивавший жизненную необходимость высокой производственной мощности и сбалансированности бюджета и на этом основании предрекавший Америке упадок, — США победили в холодной войне, поскольку советская империя в Центральной и Восточной Европе была сметена волной революций. В это же время стремления Японии к статусу сверхдержавы развеялись как дым, когда в стране лопнул пузырь цен на активы.

Реальность, как мы еще увидим, заключается в том, что история — процесс слишком сложный, чтобы смоделировать ее даже столь неформально, как это склонны делать Турчин и Далио. Более того, чем методичнее моделируются исторические феномены (особенно пандемии, но наравне с ними — и климатические изменения, и ухудшение экологической обстановки), тем легче перейти «от почти верного понимания к абсолютно неверному»[144].

Неограненный алмаз

Если бы мы могли предвидеть экономические, социальные или политические потрясения, то, вероятно, хоть каких-нибудь из них нам удалось бы избежать. В книге «Коллапс» (2011) Джаред Даймонд предложил иную теорию, не столь жесткую, как исторический циклизм, и более похожую на перечень мер, призванных помочь избежать крушения нашему миру, который все сильнее озабочен проблемой изменения климата, вызванного деятельностью человека. «Коллапс» он определил как «резкое падение численности населения и/или потерю политических, экономических, социальных достижений на значительной территории на продолжительное время»[145]. Непосредственной причиной коллапса могли стать непреднамеренный ущерб, нанесенный окружающей среде; естественное изменение климата, не связанное с деятельностью человека; или война (агрессия враждебного соседа). Но с наибольшей вероятностью коллапс наступал в том случае, если то или иное общество не могло справиться с возникшей перед ним угрозой — или угрозами[146]. И в отличие от людей, стареющих долго и постепенно, общество может прекратить свое существование в мгновение ока.

…Один из главных уроков, который мы можем вынести из коллапсов прошлого (майя, анасази, остров Пасхи и прочие), как и из недавнего коллапса Советского Союза, состоит в том, что общество может прийти к упадку всего за 10–20 лет после пика рождаемости, расцвета силы и государственной мощи. В этом смысле кривая развития государства может совершенно отличаться от жизни человека, приходящей к упадку после продолжительной старости. Причина проста: рекордное население, потребление ресурсов вызывает рекордную нагрузку на окружающую среду, которая ведет к истощению ресурсов. Таким образом, не удивительно, что распад общества может последовать вскоре за его расцветом[147][148].

Итак, общество либо не может предвидеть причину коллапса; либо не в силах осознать его в тот миг, когда тот происходит (проблема «ползучей нормы»); либо даже не пытается остановить коллапс из-за политических, идеологических или психологических барьеров; либо пытается его остановить, но не достигает успеха.

В книге Даймонд анализирует семь примеров, два (Руанда и Гаити) — из недавнего прошлого, другие — из более далекого: норвежцы Гренландии; жители острова Пасхи (Рапа-Нуи); полинезийцы с островов Питкэрн, Хендерсон и Мангарева; анасази (юго-запад Северной Америки) и майя (Центральная Америка). Кроме того, он рассматривает три истории успеха: тихоокеанского острова Тикопиа; Центральной Новой Гвинеи и Японии времен сегуната Токугава. Важнейшая из его историй — это взрослая версия книги Доктора Сьюза «Лоракс» (1971). В коллапсе, который постиг жителей острова Пасхи — в годы расцвета его население составляло десятки тысяч человек, но к началу XVIII века, когда там впервые появились европейцы, сократилось до полутора-трех тысяч, — по Даймонду, виновны «воздействие человека на окружающую среду, прежде всего вырубка лесов и уничтожение популяции птиц, и политические, социальные и религиозные факторы, стоящие за этим воздействием, — такие, как… сосредоточенность… на строительстве статуй и соперничество между кланами и вождями, приводившие к возведению все больших и больших статуй, что в свою очередь требовало большего расхода древесины, канатов и пищи»[149][150]. Лишенная деревьев, способных удержать почву, плодородная земля острова Пасхи страдала от эрозии. Урожаи становились скудными, а запасы древесины истощались, и островитяне уже не могли строить каноэ и выходить в море за рыбой. Это привело к междоусобной войне и в конечном итоге — к каннибализму. Мораль ясна: продолжайте разорять планету — и тогда мы все закончим, как жители острова Пасхи.

Впрочем, есть и альтернативная версия истории островитян. Она гласит, что поселенцы прибыли на остров лишь около 1200 года, а леса исчезли по большей части из-за крыс, завезенных колонистами. Что же до гигантских каменных статуй, то их вовсе не перекатывали в горизонтальном положении на бревнах — им помогали «шагать», удерживая вертикально. Островитяне питались дарами моря и крысиным мясом, а кроме того, выращивали овощи; и коллапс постиг местное общество в результате воздействия европейцев, в частности из-за того, что на острове с 1722 года появились венерические заболевания[151]. Согласно еще одной гипотезе, население острова проредили южноамериканские работорговцы[152]. Это большая разница по сравнению с тем, о чем рассказывает «Лоракс».

Но, кажется, более широкий аргумент Даймонда — согласно которому коллапс представляет собой феномен не только экологический, но в той же мере политический и социальный, — можно сохранить. В книге «Кризис» (2019) он пишет: «…Государства переживают общенациональные кризисы, которые завершаются различными — позитивными или негативными — исходами и подразумевают общенациональные изменения… Успешное преодоление внешнего или внутреннего давления требует внесения выборочных изменений. Это верно как для государств, так и для отдельных людей»[153].

Одна из самых давних идей в политической мысли Запада — аналогия между отдельным человеком и политическим телом. Вспомните фронтиспис Абрахама Босса для «Левиафана» Томаса Гоббса: над пейзажем, подобно башне, высится фигура в короне, а ее туловище и руки составлены из более чем трех сотен человек. Даймонд возрождает эту идею, рассматривая семь конкретных случаев национального кризиса и его преодоления: в Финляндии, Японии, Чили, Индонезии, Германии, Австралии и США. На основе этих примеров Даймонд формулирует двенадцать стратегических шагов, которые, по его мнению, позволяют справиться с национальным кризисом:

1. Первый шаг к преодолению кризиса — идет ли речь о личности или о нации — признать, что кризис существует.

2. Следующий шаг — принять вашу личную / национальную ответственность за меры, которые необходимо реализовать.

3. Третий шаг — «возвести ограду» (не обязательно материальную), чтобы обозначить личные/национальные проблемы, требующие решения.

4. Дальше может оказаться очень полезной материальная и эмоциональная поддержка от других людей/наций.

5. Возможно, вы сумеете обратить себе во благо опыт других людей/наций, сделав их ролевой моделью для решения проблем.

6. Вероятность того, что вы преуспеете, выше, если вы обладаете «силой эго», которая в случае государств будет называться чувством национальной идентичности.

7. Даймонд также рекомендует «честную самооценку» как личностям, так и государствам.

8. Если в прошлом вы уже переживали личные/национальные кризисы, это поможет.

9. Кроме того, поможет терпение.

10. Хорошая идея — проявить гибкость.

11. Пользу принесет и наличие «глубинных ценностей».

12. Помимо прочего, поможет и свобода от личного/геополитического принуждения[154].

Проблема в том, что на самом деле современные национальные государства не слишком похожи на отдельных людей. Намного точнее будет сказать, что они, как и любая крупная полития, представляют собой сложные системы — и не подчиняются тем широким «гауссовым» законам, под которые подпадают отдельные представители нашего вида. Например, для взрослых людей характерен примерно одинаковый рост. Гистограмма человеческого роста — это классическая колоколообразная кривая, причем большинство из нас попадают в пределы от пяти до шести футов (ок. 152–183 см), и нет никого ниже двух футов (ок. 61 см) или выше восьми (ок. 244 см). Нет людей размером с муравья или с небоскреб. С национальными государствами (эта форма политического устройства лишь недавно начала преобладать в истории) все иначе. На два мегагосударства — Китай и Индию — приходится 36 % населения мира. Затем идут 11 больших государств, от США до Филиппин, в каждом из которых — более ста миллионов человек, суммарно чуть больше четверти мирового населения. 75 стран среднего размера, в которых проживает от десяти до ста миллионов человек, дают еще треть населения планеты. И есть еще 71 государство с населением от 1 до 10 миллионов (5 % человечества), 41 страна с населением от 100 тысяч до 1 миллиона (0,2 %) и, наконец, 33 государства с менее чем сотней тысяч жителей.

Размеры государств не подчиняются нормальному распределению, равно как и кризисы. Масштабные потрясения, которые так любят изучать историки — войны, революции, финансовые крахи, государственные перевороты, — отличаются тем, что происходят редко, оказывают мощное воздействие и располагаются в хвостах распределений, ни в коей мере не являющихся нормальными. Великие революции, свершившиеся в истории — подобные английской, американской, французской, русской и китайской, — не происходили везде и повсюду. В истории большинства стран можно найти лишь несколько непримечательных восстаний. Человеческая жизнь — это совсем другая история. Возможно, не у каждого случаются кризисы подросткового и среднего возраста, но все же мы сталкиваемся с ними достаточно часто для того, чтобы эти термины не требовалось никому объяснять. Количество детей у нас по большей части варьируется от одного до четырех. Почти у всех людей случаются те или иные проблемы со здоровьем. И, как отмечалось в первой главе, все мы умираем — обычно в сравнительно узком возрастном диапазоне, который, опять же, подчиняется нормальному распределению. Итак, жизнь человека чаще всего следует некоему циклу. Некоторые национальные государства, напротив, живут очень долго. Соединенному Королевству уже более четырех сотен лет (а страны, составляющие его, гораздо старше), Соединенным Штатам — около двухсот пятидесяти. Для других характерны невероятные институциональные разрывы. Китайские руководители любят повторять, что Китаю примерно пять тысяч лет, но это просто небылица, которая зародилась благодаря иезуитам, возводившим начало китайской истории к 2952 году до нашей эры. А официальный статус этой выдумке придал Сунь Ятсен, признавший легендарного Желтого императора (Хуан-ди, чье правление, как считается, началось в 2697 г. до н. э.) в качестве первого правителя Китая. По сути же, Китайская Народная Республика лишь недавно отпраздновала 70-летний юбилей, так что она на двенадцать лет моложе, чем Джаред Даймонд. И большинство национальных государств мира немногим старше, поскольку они, подобно Индонезии, сформировались в период деколонизации, который начался по завершении Второй мировой войны. Какова ожидаемая продолжительность жизни при рождении у национального государства? Никто этого не знает.

Одним словом, ожидать, что национальные государства будут вести себя как люди, — это такая же явная категориальная ошибка, как пытаться определить частоту аварий на трассах, исходя из представления о двигателе внутреннего сгорания. Именно потому, что на сложные политии не распространяются те ограничения, какие налагаются на каждого человека, сравнение Даймонда сбивает с столку. (А попытки применить его ко всему человечеству приводят в еще большее замешательство.) В каждом из семи случаев, о которых пишет Даймонд, конкретная нация успешно преодолела разразившийся кризис (или кризисы). В выборке отсутствуют и государства, которые безвозвратно распались (как тот же Советский Союз или Югославия), и бывшие колониальные протектораты, не получившие статус независимого государства, и неисчислимые этнические группы, так и не сумевшие добиться права на самоуправление. Если национальные государства — это те же люди в увеличенном масштабе, что тогда представляют собой подобные случаи? У политий — для которых разделение на части не всегда фатально — есть возможности, какие нам, людям, просто недоступны.

Проклятие Кассандры

«Возможно ли счесть наше нынешнее чрезвычайное положение не убогой драмой, а классической трагедией? — спрашивал американский драматург Дэвид Мэмет в июне 2020 года. — И что в нашем случае навлекло чуму на Фивы?»[155] И это законный вопрос. Ведь если история не циклична и не подражает жизненному циклу отдельно взятого человека — тогда, вероятно, она драматична? И воссоздает в гораздо более широком масштабе — на «мировой сцене» — классические театральные взаимодействия?

Самые знаменитые катастрофы — это трагедии. Именно так их привычно описывают журналисты. Но некоторые бедствия трагичны в прямом смысле — иными словами, они следуют канонам классической трагедии. В них, как у Эсхила в «Агамемноне», есть и пророк, и хор, и царь. Пророк провидит грядущую беду, хор сомневается, а царь — обречен.

ПРЕДВОДИТЕЛЬ ХОРА

Сей дом — Атридов. Коль сама не ведаешь,

Где ты, — вот, я поведал, не солгал тебе.

КАССАНДРА

Богопротивный кров, злых укрыватель дел!

Дом — живодерня! Палачей

Помост! Людская бойня, где скользишь в крови.

ПРЕДВОДИТЕЛЬ ХОРА

Она — ищейка ловчая, и крови дух

Далече чует: нюхает, и сыщет кровь.

КАССАНДРА

Вот они, вот стоят, крови свидетели!

Младенцы плачут: «Тело нам

Рассекли, и сварили, и отец нас ел».

ПРЕДВОДИТЕЛЬ ХОРА

В молве слывешь ты вещею провидицей;

Но, знай, не ко двору здесь прорицатели[156][157].

Кассандру в качестве рабыни привез из покоренной Трои победоносный Агамемнон. Но жена царя, Клитемнестра, решает убить мужа — так она мстит за их дочь Ифигению, которую Агамемнон много лет тому назад принес в жертву богам ради попутного ветра, отправляясь на Троянскую войну. А еще Клитемнестра хочет, чтобы ее любовник Эгисф стал царем вместо Агамемнона. Кассандра совершенно ясно видит все, что произойдет в будущем. Но на нее наложено проклятие: она не в силах никого убедить.

Пророчество Кассандры о падении Трои (слева) и ее смерть (справа). Ксилографическая иллюстрация из книги Джованни Боккаччо De mulieribus claris («О знаменитых женщинах») в переводе Генриха Штайнхёфеля. Отпечатана в мастерской Иоганна Цайнера, Ульм, ок. 1474 г.

КАССАНДРА

Содеять что — хочешь, проклятая?

Того, с кем ты спала, зачем —

Его встречая — в баню повела?.. Зачем?

Что дале — не вижу. Спешат. В чью-то руку

Что-то сует рука…

ПРЕДВОДИТЕЛЬ ХОРА

Еще не разумею. Словно бельмами,

Вещание загадками мне застит свет…

ХОР

Но из провидцев, кто смертным добро вещал?[158]

КАССАНДРА

Но взыщет пеню божий суд за эту кровь.

Отца отмститель, матереубийца — сын,

Придет воздатель и мою вспомянет кровь.

Скиталец по чужбинам, он придет домой

Замкнуть звеном последним роковую цепь[159][160].

Когда Агамемнона действительно убивают, хор погружается в смятение и раздор. Эсхил заставляет певцов нерешительно спорить о том, как реагировать на смерть их царя[161]. Пророчество неумолимо исполняется во второй и третьей частях «Орестеи». Во второй трагедии, «Хоэфоры» («Плакальщицы»), сын Агамемнона, Орест, возвращается в Аргос и вместе со своей сестрой Электрой замышляет убийство матери и ее любовника. Он совершает матереубийство, и его начинают преследовать Эринии. В третьей трагедии, «Эвмениды» («Благосклонные»), Орест ищет справедливости у Афины — и получает ее в виде первого в истории суда присяжных.

В этих трагедиях предельно ясно показано, что ждет того, кто бросит вызов богам. Сам Орест страшными словами описывает «гнев кровной вины», с которым он столкнется, если не отомстит за смерть отца: «Коростом хворь насядет и вгрызется в плоть, // Гнилым источит зубом человечий вид, // Оденет кости белыми лохмотьями. // Но язвы ль только?»[162][163]. Афины же берутся под защиту от таких бедствий «благосклонными», после того как те примиряются с оправданием Ореста. И хор поет:

Ты не вей,

Вредный древу черный ветр!

Властно пенье кротких чар.

Ты, зной,

Знай предел, хмельной лозы

Щади росток, щади глазок!

Засуха, бесплодье,

Порча, ржа, не троньте нив!..

Не ярись, не бушуй,

Брань междоусобная!

Ненасытный злой мятеж!

Черная ль кровь напоила твой прах, пресвятая,

Оставь живущим

Пеню за грех: новой

Крови не требуй, Земля!

Царствуй меж граждан, взаимность![164][165]

Бедствие в Древней Греции вовсе не было чем-то невообразимым: оно всегда таилось поблизости и его сдерживала лишь благосклонность богов.

Еще одно похожее несчастье мы встречаем у Софокла в трагедии «Царь Эдип», где на Фивы падает божья кара в виде чумы.

…Ты видишь сам: наш город

Добычей отдан яростным волнам;

С кровавой зыбью силы нет бороться,

Нас захлестнула с головой она.

Хиреют всходы пажитей роскошных;

Подкошенные, валятся стада;

Надежда жен в неплодном лоне гибнет;

А нас терзает мукой огневицы

Лихая гостья, страшная чума[166][167].

Как гласит пророчество дельфийского оракула, Эдип должен найти убийцу царя Лая, своего предшественника. Но местный прорицатель Тиресий знает, что сам Эдип его и убил и что он совершил не только отцеубийство, но и инцест, женившись на своей матери Иокасте. Эдип осознает, в каком неприятном положении оказался, и исполняет пророчество Тиресия, ослепляя себя.

Ричард Кларк и Рэндольф Эдди предположили, что многие современные бедствия вторят классическим трагедиям[168]. Ураган «Катрина»; авария на атомной станции «Фукусима-1»; расцвет ИГИЛ♦; финансовый кризис — во всех этих случаях была Кассандра, которую никто не услышал. В «коэффициенте Кассандры» Кларка и Эдди — четыре составляющих: угроза бедствия; пророк; тот, кто принимает решения; и критики, пренебрегающие предупреждением и отвергающие его. В этой системе координат бедствия предсказуемы — но разнообразные когнитивные искажения, словно сговорившись, мешают предпринять необходимые упреждающие действия. Катастрофу тяжело вообразить, если ничего подобного не происходило прежде (или недавно); или если все ошибочно полагают, что она невозможна; или если ее масштаб превышает все мыслимые пределы; или если она просто кажется слишком нелепой[169]. Возможно, Кассандрам недостает умения убеждать. Или же на тех, кто принимает решения, влияют диффузия ответственности, «инерция повестки дня», регуляторный захват, интеллектуальная ограниченность, идеологические шоры, откровенная трусость или бюрократические патологии, как, например, «разумная достаточность» (обращение к проблеме без ее решения) или утаивание жизненно важной информации[170]. А «хор» — мнение не столько общества, сколько экспертов, — может пасть жертвой самых разных предрассудков, таких как жажда определенности (рандомизированные контролируемые исследования, рецензированные статьи), привычка развенчивать любую новую теорию или же необратимые затраты на инвестиции в «устоявшуюся науку»[171], не говоря уже об искушении провозвещать бесконечную ложь в авторских колонках на страницах газет и в ток-шоу.

Многие эксперты страстно желают исчислить риск — и не особенно любят неопределенность. Эта разница важна. Как утверждал в 1921 году Фрэнк Найт, «неопределенность… радикально отличается от привычного представления о риске… Измеримая неопределенность, или собственно „риск“, настолько отличается от неизмеримой, что по существу } не является неопределенностью»[172]. Время от времени будут происходить события, «настолько уникальные, что не существует других событий или достаточного их числа, благодаря которым подобные случаи можно было бы свести в таблицу, сформировав основу для любого сколь-либо ценного вывода о какой-либо вероятности»[173]. Ровно о том же в 1937 году замечательно писал Джон Мейнард Кейнс в отповеди критикам своей «Общей теории»[174]:

Когда я говорю о «неопределенном» знании… я не просто желаю отделить известное наверняка от того, что всего лишь возможно. Как я понимаю, в игре в рулетку нет места неопределенности… Лишь немного неопределенной является продолжительность жизни. То же можно сказать и о погоде. Когда я говорю «неопределенность», в голову приходят примеры грядущей общеевропейской войны или… ставка процента через двадцать лет… У нас нет надежной научной основы, чтобы вычислять вероятность подобных событий хоть с какой-нибудь точностью. Можно сказать и проще: мы не знаем[175].

И что еще хуже, из-за огромного числа когнитивных искажений нам едва поддаются даже исчислимые риски. В своей знаменитой статье Даниэль Канеман и Амос Тверски на опытном материале показали, что даже в самых простых ситуациях люди не могут как следует оценить вероятности различных событий. Сначала психологи выдали каждому участнику эксперимента по тысяче израильских фунтов[176]. На выбор предлагались два варианта: (a) выиграть дополнительную тысячу фунтов с вероятностью 50 % и (b) получить 500 фунтов. Лишь 16 % опрошенных выбрали первый вариант и 84 % предпочли второй. Затем Канеман и Тверски попросили тех же людей вообразить, что у них есть по две тысячи фунтов, и выбрать один из двух вариантов: (с) потеря тысячи фунтов с вероятностью 50 % или (d) гарантированная потеря 500 фунтов. На сей раз большинство (69 %) решило рискнуть, и лишь 31 % участников выбрали второй путь. Любопытно, что в материальном отношении обе задачи есть одна и та же задача. В обоих случаях респонденты выбирали между лотереей первого варианта — с равной вероятностью 50 %-й итоговый выигрыш мог составить как тысячу (a), так и две тысячи фунтов (c), — и определенностью второго, когда им доставалось 1500 фунтов (b и d). В этом и прочих экспериментах исследователи обратили внимание на удивительную несимметричность реакции людей: неприятие риска, когда речь шла о выигрышах, сменялось желанием рискнуть как следует и по возможности предотвратить убытки[177].

«Нарушение инвариантности» — лишь одно из множества возможных эвристических искажений (искаженных способов мышления или обучения), которые и отличают реальных людей от homo oeconomicus из неоклассической экономической теории — тот, принимая исключительно рациональные решения, основывается на всей полноте информации и держит в уме ожидаемую полезность для себя возможных исходов. Эксперименты выявили целый набор когнитивных ловушек для нашего разума:

Эвристика доступности заставляет нас при принятии решений хвататься прежде всего за те факты, что первыми приходят на память, а не за действительно необходимые нам сведения.

Знание задним числом: мы считаем событие более вероятным после того, как оно произошло (ex post), чем до (ex ante).

Проблема индукции подталкивает нас к формулированию общих правил в отсутствие всей необходимой информации.

Ошибка конъюнкции (или дизъюнкции): мы часто переоцениваем вероятность одновременного совпадения, скажем, семи событий с вероятностью 90 % каждое и недооцениваем вероятность того, что произойдет хотя бы одно из семи событий с индивидуальной вероятностью 10 %.

Предвзятость подтверждения: мы куда охотнее ищем свидетельства истинности исходной гипотезы, чем аргументы против нее.

Эффекты контаминации случаются, когда в расчет берется внешне подходящая, но совершенно бесполезная информация.

Повинуясь эвристическому аффекту, мы частенько позволяем предубеждениям замещать трезвое сопоставление выгод и издержек.

Пренебрежение масштабом: когда чем-либо необходимо жертвовать, мы жертвуем то слишком много, то недостаточно, обрекая себя на неоправданно высокие потери.

Сверхуверенность при калибровке: получив некоторое ожидаемое значение того или иного показателя, мы заведомо сужаем допустимые пределы ошибки — так называемые «доверительные интервалы» (иными словами, в человеческом сознании «лучший вариант» сливается с «наиболее вероятным»).

Эффект свидетеля означает, что мы готовы снимать ответственность с индивидов, если они является частью толпы[178].

Люди могут заблуждаться еще очень по-разному. Термин «когнитивный диссонанс» придумал американский социальный психолог Леон Фестингер. В своем фундаментальном труде, написанном в 1957 году и посвященном данному предмету, Фестингер утверждал, что при наличии противоречия «возникает психологический дискомфорт» и что по этой причине «существование [когнитивного] диссонанса… будет мотивировать человека [находящегося в таком состоянии] к попытке уменьшить степень диссонанса и достичь консонанса»[179]. И вдобавок, «когда имеет место диссонанс, помимо того, что индивид будет стремиться к его уменьшению, он также будет активно избегать ситуаций и информации, которые могут вести к возрастанию диссонанса»[180][181]. Но есть убедительные свидетельства того, что многие люди могут научиться жить с таким диссонансом довольно долго. Когнитивный диссонанс часто состоит в том, что на людях мы говорим одно, а в частной беседе — совсем другое. Когда-то это было основой жизни в коммунистических системах по всему миру. Но оказывается, что и в капиталистических обществах люди могут с легкостью делать то же самое — скажем, летать на частных самолетах на конференции, посвященные глобальному потеплению, — и едва ли испытывать какой-то дискомфорт, который предсказывает социальная психология.

А еще можно рассмотреть концепцию «категориальной ошибки» — этот термин ввел оксфордский философ Гилберт Райл. В книге «Понятие сознания» (1949) он привел типично английский пример. «Иностранец, впервые следящий за игрой в крикет, узнает обязанности подающих, принимающих, забивающих игроков и судей. Затем он говорит: „Но ведь на поле нет никого, кто отвечал бы за обеспечение командного духа!“»[182][183] Далее Райл высказал свою самую знаменитую мысль: Рене Декарт ошибался, когда представлял сознание человека как «призрак в машине»[184] — иными словами, как нечто отдельное от тела. У нас нет отдельных сознаний, как и у команды, играющей в крикет, нет двенадцатого игрока, который отвечал бы за «боевой настрой». И все же современный дискурс полон подобных категориальных ошибок — к примеру, таких, как заблуждение, согласно которому кризисы национальных государств похожи на проблемы отдельно взятых людей лишь потому, что национальные государства состоят из миллионов таких людей.

В аду колокола звонят

Было бы очень приятно считать, что в конце 1600-х годов человечество перешагнуло порог, отделяющий предрассудки от науки, — как предположил Кит Томас в книге «Религия и упадок магии»[185]. На самом деле «наука» — сфера сложная и спорная, в которой новые парадигмы лишь медленно одолевают старые, — так еще много лет назад утверждал Томас Кун[186]. Более того, научными методами можно злоупотребить, получив тем самым сколь угодно много ложных корреляций, — например, между шансами на выживание больных лейкемией, которым делают трансплантацию стволовых клеток, и знаками зодиака[187]. В то же время научный прогресс привел не только к упадку магического мышления, но и к отказу от религиозной веры и обрядов. И это, как предвидел Гилберт Кит Честертон, имело одно непреднамеренное последствие: в сознании людей возникли пустоты и их заполнили новые формы магического мышления[188]. Современные общества очень падки на суррогатные религии и магию, что ведет к новым видам иррациональной деятельности. А это, при ближайшем рассмотрении, во многом подобно поведению людей до 1700 года.

И немалое удовольствие доставляет мысль, что столь упорные заблуждения можно преодолеть — при помощи методов «суперпрогнозирования», предложенных политологом Филипом Тетлоком. Он стремился избавиться от индивидуальных предрассудков, устраивая состязания искусных прогнозистов и обращаясь к различным формам подотчетности[189]. Но когда в рамках его «Проекта здравого суждения» (Good Judgment Project) обсуждалось, проголосуют ли британские избиратели за выход из Европейского союза (как раз перед тем, как они именно за это и проголосовали), даже самые лучшие прогнозисты сказали, что вероятность подобного исхода составляет лишь 23 %. 20 февраля 2020 года суперпрогнозисты Тетлока, отвечая на вопрос, сумеет ли коронавирус в течение месяца заразить более 200 тысяч человек, оценили такую вероятность всего в 3 %. Но вирус сумел. Зейнеп Туфекчи была среди публицистов, сумевших сравнительно рано распознать опасность COVID-19. Но в статье, написанной в 2014 году об эпидемии лихорадки Эбола, она высказывала похожую озабоченность, предвещая, что к концу 2014 года число случаев превысит миллион, — а на самом деле все ограничилось лишь 30 тысячами заболевших[190].

Совсем не удивительно, что в мире катастроф, вроде бы совершенно случайных — для предвосхищения которых наш разум в особенности плохо оснащен, — обычные люди столь часто прибегают к черному юмору. В годы Первой мировой войны британские солдаты, заняв окопы на Западном фронте, нередко пели одну песенку — пародию на довоенный гимн Армии спасения:

В аду я слышу колокольный звон —

По вам, но не по мне,

Мне ангел мой сказал, что я спасен,

Спев песню в вышине,

И жалу смерти не сразить меня,

Не ждет меня курган,

В аду, в аду колокола звонят,

Но не по мне — по вам![191][192]

Адвокат из Найтсбриджа, записавший эти слова (ему их прислал в письме с фронта племянник, второй лейтенант, услышавший песню от своих солдат), прекрасно понял их смысл. Он догадался, что те предназначались вовсе не для немцев, стоявших по ту сторону нейтральной полосы:

Не следует сомневаться в том, что это странное торжествующее кредо… представляет собой не вызов земному врагу, а всего лишь очередное проявление легкомысленной отваги, которую пробудила война. Так принимают смерть наши Томми — легко, особенно не задумываясь. Совершить нечто, рождающее в душе столь великий ужас, без толики юмора — нет, так в эту игру не играют. И потому наши окопы забиты людьми, которые, распевая эти поразительные строки, в любую минуту могут разлететься на атомы… Разве это не чудо? Разве это не поразительно? Это не религия, если судить строго, — и все же это религия. Это фатализм — и вера. Это убежденность — и презрение[193].

Это было накануне битвы на Сомме, ставшей — в плане потерь — величайшей военной катастрофой в британской истории (см. шестую главу): погибли 13 % (673 375) бойцов, служивших в британской армии с 1914 по 1918 год, а 32 % получили ранения.

В войнах, как и во время пандемий, мы проявляем странную убежденность: каждый из нас верит, что выживет. Иногда мы оказываемся правы — в конце концов, выживших в той войне было больше, чем павших. Молодой офицер Тоби Старр — тот самый, чьи солдаты пели «В аду колокола звонят», — был не только удачливым, но и храбрым: когда два взвода, которыми он командовал, подорвались на немецкой пехотной мине, он остался невредим и, «хотя и был сильно контужен, немедленно организовал пулеметный расчет, призванный выкосить наступавших врагов, а после того, как противник был эффективно отброшен… содействовал, несмотря на вражеский огонь, спасению многих своих солдат, заваленных землей». За это Старр получил в награду Крест Виктории[194]. Впрочем, звон адских колоколов, как правило, не особо учитывает наши личные качества. А сами мы очень неточно оцениваем вероятность того, что эти колокола будут звонить по нам.

Возможно, когда смерть близка, «юмор висельника» — это самый верный ответ. У американских солдат есть своя версия «адских колоколов», принявшая облик сардонических акронимов. Аббревиатура SOL изначально выступала официальным сокращением слова «soldier» («солдат»), но уже в 1917 году ее стали расшифровывать как «soldier out of luck» («невезучий солдат»), а еще позже — «shit out of luck» («все хреново»; и последняя расшифровка применялась ко всему: от смерти до опоздания на обед. В дни Второй мировой войны аббревиатура SNAFU означала «situation normal: all fouled/fucked up» («всё в норме, бардак полнейший») — и ее, по утверждению Оксфордского словаря английского языка, «акронимически использовали как выражение, призванное лаконично передать то, что рядовой солдат принимает беспорядок войны и неумелость своих командиров», или же «сообщить, что дела идут не слишком хорошо». В 1944 году у экипажей бомбардировщиков ВВС США появился еще один акроним, которым они описывали положение дел, и он был еще экспрессивнее, чем SNAFU. FUBAR — «fouled/fucked up beyond all recognition» («испоганен так, что не узнать», «полный абзац»). Опять же, согласно словарю, это могло означать, что некое дело «выполнено очень плохо; погублено; полностью провалено», а еще у акронима было значение «пребывающий в необычайно сильной интоксикации».

Не так давно на улицах Сан-Франциско родилась фраза, которая, как и SOL, SNAFU и FUBAR, вошла в обиход и стала звучать, как только случается что-либо неприятное: «Shit happens» («Дерьмо случается»). Иногда она обретает более корректную форму «Stuff happens» («Всякое бывает») или просто «It happens» («Бывает»). Впервые ее записал в 1964 году студент-магистрант из Беркли, работавший над диссертацией по теме «Члены молодежных банд и полиция». Один из членов преступной группировки — 16-летний афроамериканец — в беседе со студентом рассказал о том, как однажды они с друзьями, посмотрев кино, шли по Маркет-стрит в Сан-Франциско и вдруг их остановили двое полицейских и начали грозить арестом, не имея на то совершенно никаких оснований. «И это дерьмо случается постоянно, — заметил парень. — Что ни день, так докопаются»[195]. Те полицейские не скрывали своего расизма («Эй, черная Африка, а ну похватали свои копья и по домам! Нехрен тут по улицам расхаживать!»), но никакого насилия не было. Впрочем, все могло быть иначе. Как и Тоби Старр, хотя и в совершенно иных обстоятельствах, автор фразы «Дерьмо случается» едва не попал в беду — несомненно, лишь одну из многих его подстерегающих. Но для тех людей, кто встречает бедствия изо дня в день, они не подчиняются предсказуемым циклам и не оказываются невыразимо трагическими. Это просто жизнь.

Глава 3

Серые носороги, черные лебеди, драконьи короли

Мы для богов — что для мальчишек мухи:

Нас мучить — им забава[196].

Король Лир.

Зверинец катастроф

В начале 2020 года находящиеся под большим давлением лидеры наций, отчаянно пытаясь добиться поддержки народа, твердили, что пандемия COVID-19 — это война, пусть и против «невидимого врага»[197]. Некоторые историки предложили тщательно подготовленные подтверждения такой аналогии[198]. Конечно, по очевидным причинам пандемия очень отличается от войны. Пандемия считается стихийным бедствием, а война — бедствие рукотворное, и к этому отличию мы еще вернемся. При пандемии людей убивает патоген, а во время войны — другие люди. Тем не менее у двух бедствий много общего и помимо очевидного факта избыточной смертности. И пандемия, и война относятся к особому классу редких крупномасштабных бедствий, которым и посвящена эта книга.

Наверное, не все войны воспринимаются как гром среди ясного неба. Но с Первой мировой было именно так. К 1914 году все уже давно знали о том, что возможна великая война европейских держав, все понимали, какими страшными будут ее последствия, и все же — даже среди самых образованных и сведущих — мало кто до самого конца июля осознавал неотвратимость Армагеддона. То же можно сказать и о тех, кто в 2020 году не раз получал сообщения об угрозе, которую таит новый заразный патоген, но при этом предпочитал не обращать внимания на опасность или преуменьшать ее, когда заболевание, помеченное Всемирной организацией здравоохранения как «болезнь Х», появилось на самом деле. И поэтому итоги начальной фазы пандемии оказались более или менее схожими с теми, к каким привели первые месяцы Первой мировой войны: финансовая паника, экономическая разруха, встревоженность народа и высокий уровень избыточной смертности, — хотя умирали прежде всего не мужчины среднего возраста, а пожилые люди обоих полов. Одно важное отличие заключалось в том, что пандемия COVID-19 началась без всплеска патриотизма, способного смягчить удар и повысить моральный дух. Впрочем, есть и сходство: и в том, и в другом случае шла постепенная адаптация — по мере того как становилось ясно, что кризис «не кончится к Рождеству». Закончившись, катастрофы обретают форму, которую пострадавшим от них никак не различить. В августе 1914-го никто не знал, что последние выстрелы войны прозвучат только через четыре с половиной года. И точно так же никто из англичан и французов, вступивших в Слёйсское морское сражение, не мог предположить, что они вступают в Столетнюю войну, поскольку этот термин появился лишь в 1823 году[199].

Конечно, есть люди, совершенно несведущие в истории. «Это крайне необычная ситуация, — сказал один финансовый эксперт в марте 2020 года изданию Financial Times. — Подобного кризиса мы никогда еще не встречали»[200]. Вот яркий пример того, что люди, называющие кризис «беспрецедентным», как правило, просто не знают истории и проявляют свое невежество во всей красе. Лишь немногим лучше были неудачные исторические аналогии, к которым часто прибегали люди, пытающиеся понять последствия пандемии. В марте архиепископ Кентерберийский уподобил ее ядерному взрыву: «Первичное воздействие колоссально, — сказал он, — но последствия будут длиться годами, и мы сейчас даже и близко не можем представить, как они изменят наше общество»[201]. Но он заблуждается. Если вы хотите понять почему, просто подумайте о том, что стало с Хиросимой и Нагасаки, когда в августе 1945 года над ними взорвались первые боевые атомные бомбы. «Малыш» в одно мгновение убил в Хиросиме примерно столько же людей, сколько за полгода до того погибло при бомбардировке Дрездена — около 35 тысяч. Но к концу 1945 года жертв среди японцев стало намного больше — 140 тысяч в Хиросиме и 70 тысяч в Нагасаки. А кроме того, многие умерли впоследствии — от лейкемии и рака, вызванных радиоактивным излучением от обоих взрывов.

На момент написания этих строк (22 октября 2020 года) COVID-19, по оценкам, убил более 1,1 миллиона человек по всему миру примерно за десять месяцев. Весьма вероятно, что это число занижено, если судить по отношению избыточной смертности к ожидаемому количеству смертей во многих странах[202]. Несомненно, в предстоящие месяцы, когда моя книга пойдет в печать, эта цифра возрастет. И она действительно сравнима с числом жертв самых жестоких сражений мировых войн. Однако в отличие и от ударной волны, которая следует сразу за ядерным взрывом, и от последующей радиации, SARS-CoV-2 — это вирус, которого можно избежать, если общество и отдельно взятые люди будут соблюдать надлежащие меры предосторожности. Одна и та же «бомба» упала на Тайвань, Италию и штат Нью-Йорк. На сегодняшний день на Тайване от COVID-19 умерли семеро, в Нью-Йорке — 33 523. Я не хочу сказать, будто геополитические аналогии непременно безосновательны и лишь изучение других пандемий поможет нам понять эту. Скорее нам необходимо счесть COVID-19 одной из тех редких катастроф, которые случаются в истории человечества через нерегулярные периоды времени. Помимо пандемий к ним относятся масштабные войны, насильственные революции, вулканические извержения, землетрясения и стихийные бедствия — скажем, природные пожары и наводнения. Историков, как правило, влекут такие необычайные события, и прежде всего рукотворные. И все же ученые редко всерьез размышляют о том, что общего у всех таких катастроф.

Как мы видели, пандемии подобные той, что охватила мир в 2020 году, происходят так же часто, как крупные войны. Создатели одной из очень влиятельных эпидемиологических моделей предположили, что при отсутствии немедикаментозных мер пандемия 2020 года может убить во всем мире до 40 миллионов человек[203]. В сравнении с населением планеты (7,8 миллиарда человек) эта цифра близка к уровню смертности на полях сражений Первой мировой. Сейчас кажется ясным, что окончательное количество жертв COVID-19 будет не столь высоким — либо потому, что модель, созданная в Имперском колледже Лондона, переоценила коэффициент летальности при заражении инфекцией; либо потому, что социальное дистанцирование, экономические локдауны и другие меры и правда помогли избежать массовой гибели людей. Но в начале кризиса никто этого гарантировать не мог. Если бы Первая мировая война, согласно ожиданиям многих современников, продлилась не более пяти месяцев, она бы тоже оказалась далеко не столь смертоносной.

У этих двух разных бедствий есть одна примечательная черта: современники не раз предсказывали их за годы до того, как те произошли. В этом смысле обе катастрофы служат примерами того, что Мишель Вукер назвала «серым носорогом», — чего-то «опасного, очевидного и весьма вероятного», — и стоят в одном ряду с «ураганом „Катрина“, финансовым кризисом 2008 года, обрушением моста в Миннесоте в 2007 году, кибератаками, природными пожарами и дефицитом воды»[204]. И все же, когда Первая мировая война и пандемия COVID-19 действительно случились, они были восприняты как поразительные события — «черные лебеди». Нассим Талеб понимает под «черным лебедем» любое событие, которое «на основе нашего ограниченного опыта кажется нам невозможным»[205]. Благодаря эволюции и образованию у нас есть определенные эвристические искажения, из-за которых мы ожидаем, что большая часть явлений (скажем, рост людей) будет подчиняться нормальному распределению. Но статистическое распределение природных пожаров — если ограничится одним примером — пусть и не всегда, но часто описывается с помощью других правил, а именно — степенными законами. Не существует «типичного» или среднего лесного пожара. На графике распределение пожаров предстанет вовсе не в виде знакомой нам колоколообразной кривой с большинством случаев вокруг медианы. Скорее, если графически отобразить величину пожаров в сравнении с частотой их встречаемости, используя при этом логарифмические шкалы, мы получим прямую линию[206].

Степенные законы (или распределения, которые примерно их напоминают) на удивление повсеместны, хотя уклон линии на графике, конечно, варьируется[207]. Эти законы описывают и то, как распределяются размеры метеоритов и космического мусора на орбите Земли, величина лунных кратеров, сила солнечных вспышек и масштаб извержений вулканов — не говоря уже о тех закономерностях, в соответствии с которыми добывают свой корм разные травоядные. Многое подчиняется степенным законам и в мире людей: ежедневная прибыль фондовой биржи; кассовые сборы; частотность слов в большинстве языков; частотность фамилий; масштабы перебоев в электроснабжении; число обвинений в расчете на преступника; индивидуальные ежегодные расходы на здоровье; убытки вследствие «кражи персональных данных»… Что же касается распределения 315 «смертельных конфликтов», которое вывел Льюис Фрай Ричардсон (см. первую главу), то оно: 1) не было в полной мере степенным законом: формально это распределение Пуассона, то есть, по сути, случайный паттерн, применимый не только к войнам, но и к радиоактивному распаду, к «раковым кластерам», к точкам приземления торнадо и к запросам, обращенным к веб-серверам. А в минувшую эпоху с помощью этого распределения представляли смерти кавалеристов, погибших от удара лягнувшей лошади.

В данном случае точное математическое различие между степенными законами и распределениями Пуассона не должно нам мешать. Нам достаточно знать, что оба распределения не поддаются прогнозам. Изучая смертоносные конфликты, Ричардсон стремился найти в своих данных те или иные закономерности, которые могли бы объяснить сроки и масштаб войн. Проявлялась ли какая-нибудь долговременная тенденция к их большему или меньшему количеству? Были ли войны обусловлены географической близостью государств — или другими факторами: социальным, экономическим и культурным? В обоих случаях ответ был отрицательным. Данные указывали, что войны распределялись случайным образом. (По словам Ричардсона, «вся совокупность в целом не указывает на какую-либо тенденцию к тому, что убийственных распрей становится больше или меньше»)[208]. В этом войны действительно напоминают пандемии и землетрясения. Мы не можем заранее узнать ни того, когда и где случится то или иное событие, ни того, каким будет его масштаб. И хотя некоторые современные исследователи по-прежнему видят в своих данных обнадеживающее движение к спокойствию и миру[209], более убедительная точка зрения гласит, что человечество все так же склонно к «лавинам конфликтов» и каскадам «беспорядочно разветвляющихся» вооруженных столкновений[210].

Представление числа конфликтов разной величины в сравнении с количеством умерших в каждом из них. Источник: L. F. Richardson, Statistics of Deadly Quarrels. На сегодня две мировые войны остаются единственными смертельными конфликтами в 7 баллов (с десятками миллионов жертв). На сегодня в результате убийств в 0 баллов (то есть с числом жертв от одного до трех человек) погибло почти столько же людей, сколько во время мировых войн

Возможно, есть одно исключение. Дидье Сорнетт рассмотрел события в высшей степени невероятные, выходящие за пределы распределения по степенному закону, — и назвал их «драконьими королями». Он находит примеры в шести областях: это размеры городов; акустическая эмиссия, связанная с разрушением материалов; возрастание скорости в гидродинамической турбулентности; финансовые крахи; интенсивность эпилептических припадков у людей и животных; и (вероятно) землетрясения. Сорнетт утверждает, что «драконьи короли» — это «исключительные события, которые статистически и механистически отличаются от своих меньших собратьев». Они «в той или иной мере предсказуемы, поскольку механизмы, с которыми они сопряжены, выражены иначе, нежели у других событий. Часто „драконьи короли“ связаны с неким происшествием (фазовым переходом, бифуркацией, катастрофой, переломным моментом), чья развивающаяся структура порождает предвестников, к которым полезно прислушаться»[211]. Однако остается неясным, с какой достоверностью можно определить таких предвестников, прежде чем «драконий король» нанесет свой удар.

Как некое событие превращается из «серого носорога» (легко предсказуемого) в «черного лебедя» (совершенно неожиданного) и, далее, в «драконьего короля» (огромного масштаба)? Для историка преображение «серого носорога» в «черного лебедя» — это наглядный пример проблем, связанных с когнитивными ошибками, о которых мы говорили в предыдущей главе. А по какой еще причине часто предсказываемое бедствие может разразиться как гром среди ясного неба? Но что касается преображения «черного лебедя» в «драконьего короля», то здесь речь идет о различиях между катастрофой, губящей невероятно много людей, и бедствием, последствия которого оказываются гораздо более значительными и далеко идущими, чем непосредственное число убитых. Стоит добавить, что «драконьи короли» — пусть это и было бы сложно доказать статистически — словно бы существуют и за пределами области катастрофы. Из неисчислимого множества святых и основателей религиозных культов, бывших в истории, только трое (Гаутама Будда, Иисус Христос и Мухаммед) основали мировые религии, способные привлечь сотни миллионов приверженцев и существовать на протяжении веков. Нам не исчислить и светских политических мыслителей — прошлого и настоящего, — и все же ни один из них не сравнится с Карлом Марксом, вдохновившим не только сотни миллионов последователей, но и многочисленные партии, революции и страны, в том числе и два крупнейших государства в истории мира — Советский Союз и Китайскую Народную Республику. И точно так же в истории человечества было много периодов технологических изменений, но только с одного, изначально нацеленного на производство тканей и применение энергии пара, началась промышленная революция. И кажется, что эти экстремальные наблюдения — уже не «черные лебеди», а «драконьи короли». Но насколько возможно предсказать их на практике — это пока совсем не понятно.

Если для столь многих природных и рукотворных феноменов характерны степенная зависимость или распределение Пуассона, то как история может быть цикличной? Если мир полон случайностей, то как может классическая трагедия оказаться чем-то иным, помимо простой попытки рационально объяснить невезение — ту же чуму, постигшую Фивы в дни правления царя Эдипа? Как заметил Джиллетт Пенн, фокусник-атеист: «Удача — это статистика, принятая на свой счет».

Бабочка Лоренца

Как известно, Эдвард Лоренц, основоположник теории хаоса, предположил, что взмах крыльев бабочки в Бразилии может вызвать ураган в Техасе. В сложных нелинейных системах даже незначительное возмущение может привести к серьезным последствиям. «Эффект бабочки» Лоренц сформулировал в 1961 году, когда экспериментировал в Массачусетском технологическом институте (MIT) с компьютерной моделью, которую разработал, чтобы имитировать разные погодные условия. (Лоренц, математик по образованию, стал метеорологом во время Второй мировой войны.) Как-то раз он решил повторить моделирование, но округлил одну переменную с 0,506127 до 0,506. К его удивлению, это крошечное изменение радикально преобразило смоделированную компьютером погоду.

Впрочем, мало кто прочел новаторскую статью Лоренца, опубликованную в издании Journal of the Atmospheric Sciences («Журнал атмосферных наук») под названием «Детерминистический непериодический поток»[212]. Лишь примерно десять лет спустя он перевел свое озарение на язык неспециалистов — в лекции «Предсказуемость: может ли взмах крыльев бабочки в Бразилии вызвать торнадо в Техасе?». «Два частных случая метеорологической обстановки, — утверждал он, — различающихся чем-то столь же малым, как непосредственное влияние одной-единственной бабочки, по прошествии достаточного времени разовьются в две ситуации, различающихся уже чем-то столь же значительным, как торнадо». Впрочем, в лекции, прочитанной в 1972 году, Лоренц добавил важную оговорку: «Если взмах крыльев бабочки может способствовать возникновению урагана, то столь же вероятно, что он может способствовать и его предотвращению»[213]. С точки зрения Лоренца, именно из-за этого так трудно предсказывать погоду на долгий срок.

То же самое, и даже в большей степени, применимо и к экономическому прогнозированию. В 1966 году экономист Пол Самуэльсон, нобелевский лауреат и профессор MIT, как и Лоренц, в шутку сказал, что падение цен на акции в США послужило верным предвестником «девяти из последних пяти рецессий». На самом деле экономисты-аналитики выполняют свою работу намного хуже, чем метеорологи. С 1988 по 2019 год наблюдалось 469 случаев спада национальных экономик, и к весне того года, в котором случался каждый из них, Международный валютный фонд верно предсказал только четыре[214]. Что же до масштабного экономического кризиса 2008–2009 годов, то лишь очень немногие экономисты предвидели его с точностью, сколь-либо близкой к реальной. По большей части, как выразилась Ее Величество Королева, они «не видели, к чему идет дело».

Проблема в том, что и погода, и экономика — системы сложные. А если говорить только об экономике, то она постепенно усложнялась еще со времен промышленной революции. Сложная система состоит из очень большого числа взаимодействующих компонентов, организованных в асимметричную структуру, и балансирует где-то между порядком и беспорядком — «на грани хаоса», как выразился Кристофер Лэнгтон, специалист в области теории вычислительных систем[215]. Система может хорошо работать довольно долго, и будет казаться, что она пребывает в равновесии, но на самом деле она все время адаптируется — и, возможно, наступит момент, когда она достигнет «самоорганизованного критического состояния». А потом слабейший триггер (бабочка, взмахнувшая крыльями, или знаменитая последняя песчинка, которая рушит всю груду песка) может запустить «фазовый переход» из одного состояния в другое.

Вскоре после масштабных фазовых переходов на сцену выходят историки — их влекут события, «обитающие» в хвостах вероятностных распределений. К сожалению, помощи от этих историков, как правило, никакой. Неверно понимая, что собой представляет сложная система, они объясняют любое большое бедствие долгосрочными причинами, часто углубляясь в прошлое на десятки лет. Летом 1914 года, к откровенному изумлению большинства современников, начинается чудовищная мировая война. Вскоре историки разрабатывают сюжет, соизмеримый со случившейся бедой. В нем присутствуют алчные до власти немцы, в 1897 году начавшие строить военно-морской флот; Османская империя, чья власть на Балканах слабеет с 70-х годов XIX века; и Бельгия, сохраняющая нейтралитет в силу перемирия, подписанного еще в 1839 году. Именно это Нассим Талеб справедливо осудил как «ошибку нарратива» — создание психологически приятных историй по принципу post hoc, ergo propter hoc[216][217]. Привычка рассказывать такие истории настолько стара, что от нее неимоверно трудно избавиться. Недавние версии ретроспективного заблуждения возводят террористические атаки 11 сентября к казни Сейида Кутба, исламского писателя и вдохновителя организации «Братья-мусульмане»♦ (притом что казнь эта произошла в 1966 году)[218]; или приписывают финансовый кризис 2008 года к мерам финансового дерегулирования, принятым еще в конце 1970-х[219].

На самом деле для объяснения внезапного фазового перехода часто хватает и непосредственных триггеров кризиса. Чтобы понять, почему это так, нам необходимо признать, что «толстохвостые» феномены, столь любимые историками, по большей части представляют собой нарушения, а иногда и полный сбой в работе сложных систем. Сложность — это термин, который сейчас широко используется как в естественных, так и в компьютерных науках, когда специалисты хотят осмыслить широкий круг различных систем, — таких как спонтанно организованное поведение полумиллиона муравьев или термитов, позволяющее им строить сложные муравейники и гнезда; или возникновение человеческого интеллекта из взаимодействия сотни миллиардов нейронов в «волшебном ткацком станке» центральной нервной системы; или действие антител в иммунной системе для борьбы с чужеродными бактериями и вирусами; или «фрактальная геометрия», посредством которой простые молекулы воды складываются в изящные снежинки с бесчисленными вариантами шестикратной симметрии, а растительные клетки формируют листья папоротника; или совершенный биологический порядок, объединяющий многочисленные виды флоры и фауны тропического леса[220].

Есть все причины думать, что созданные человеком экономики, общества и политические образования разделяют многие черты сложных адаптивных систем. Более того, такие экономисты, как, например, Уильям Брайан Артур, более двадцати лет строят свои теории на этом предположении, выходя и за пределы освященной традицией идеи Адама Смита о «невидимой руке», которая правит рынками с помощью взаимодействия отдельных людей, стремящихся к максимизации личной выгоды, и за рамки воззрений Фридриха фон Хайека, критиковавшего экономическое планирование и управление спросом[221]. Артур полагает, что сложной экономике свойственны такие черты, как рассредоточенное взаимодействие разнообразных агентов; слабый контроль со стороны центра; многоуровневая организация; непрерывная адаптация; постоянное создание новых ниш и отсутствие общего равновесия. В этой версии экономики Кремниевая долина — это сложная адаптивная система. Как и сам интернет.

Исследователи из Института Санта-Фе много лет пытались понять, как применить подобные идеи к другим аспектам коллективной человеческой активности[222]. Возможно, эти усилия могут напомнить, как мистер Кейсобон, персонаж романа Джордж Элиот «Мидлмарч», стремился отыскать «ключ ко всем мифологиям»[223], — но попытаться в любом случае стоит. Рассмотрим следующие черты, характерные для сложных систем:

— Незначительное вмешательство может повлечь значительные… изменения — это эффект усилителя[224].

— Причинно-следственные связи зачастую (но не всегда) нелинейны, так что привычные методы обобщения, идущие от наблюдений над объектами к построению теорий об их свойствах (скажем, к анализу тренда и выборке), не слишком помогают. Более того, ряд теоретиков, изучающих сложность, даже заходят столь далеко, что заявляют, будто сложные системы полностью недетерминированы.

— Когда в сложных системах происходит сбой, его масштаб практически невозможно предсказать.

Все это означает, что сравнительно малое потрясение может вызвать непропорциональный — а иногда и фатальный — сбой в работе сложной системы. Как утверждал Талеб, к 2007 году глобальная экономика стала напоминать чрезмерно оптимизированную электросеть[225]. Относительно небольшого «скачка напряжения» — краха американского рынка субстандартного ипотечного кредитования — оказалось достаточно, чтобы погрузить всю мировую экономику в финансовый «блэкаут»[226]. Обвинять в таком кризисе меры финансового дерегулирования, принятые при Рональде Рейгане, столь же продуктивно, как винить адмирала фон Тирпица, строящего планы по созданию военно-морского флота, в том, что началась Первая мировая война.

События, потрясающие мир

История, если понимать ее широко, — это взаимодействие естественной и создаваемой человеком сложности. Было бы замечательно, если бы этот процесс приводил к предсказуемым моделям развития. Но даже сравнительно простое рукотворное строение — мост — может рухнуть «по причине износа настила, из-за коррозии, или усталости конструктивных элементов, или под воздействием внешней нагрузки, скажем, паводковой воды. Ни один из этих видов аварий и повреждений не является независимым от других, если говорить о вероятности или последствиях»[227]. И если инженеру трудно предвидеть тот момент, когда мост рискует «перейти в критическое состояние», то насколько же труднее предвосхитить коллапс большой политической структуры?[228] Мы можем сказать лишь, что в наши дни историки пытаются более систематично соотнести эволюцию политических структур с природными явлениями, скажем, с геологическими или климатическими потрясениями и пандемиями[229]. Впрочем, чем больше проводится такой работы, тем больше мы понимаем, насколько разнообразны и нерегулярны любые катастрофы. И начинаем видеть искусственность разделения на природные и рукотворные бедствия. Человеческие общества и природа находятся в постоянном взаимодействии, так что даже такое эндогенное стихийное бедствие, как масштабное землетрясение, является разрушительным для жизни и здоровья людей лишь соразмерно тому, насколько близки большие агломерации к меняющейся линии разлома.

История катастроф — это история плохо управляемого зоопарка, полного серых носорогов, черных лебедей и драконьих королей, а также великого множества печальных, но несущественных происшествий и кучи несостоявшихся событий. Людям повезло, что за то время, пока мы господствуем на планете, в Землю еще не врезался какой-нибудь крупный внеземной объект. Кратер Вредефорт в ЮАР, в провинции Фри-Стейт, возник более двух миллиардов лет назад; считается, что его диаметр составляет 190 миль (ок. 300 км). Кратеру Садбери в канадской провинции Онтарио 1,8 миллиарда лет; его примерный диаметр — 81 миля (ок. 130 км). Кратер Акраман (в Южной Австралии) появился 580 миллионов лет назад и имеет в поперечнике 12 миль (ок. 19 км). И, наконец, возраст кратера Чикшулуб на полуострове Юкатан — более 66 миллионов лет, а его диаметр — 93 мили (ок. 150 км). Каждый из этих кратеров свидетельствует о разрушительном бедствии, надолго ослабившем пригодность Земли для органической жизни. Поскольку предполагаемая дата столкновения, сформировавшего Чикшулуб, точно совпадает с границей, разделившей меловой период и палеоген, то, по всей вероятности, именно оно привело к вымиранию динозавров. Ни один астероид сравнимого размера не сталкивался с Землей со времен восхождения Homo sapiens — и хорошо, что так. Событие в Цинъяне, произошедшее в 1490 году, представляло собой, скорее всего, необычайно сильный метеорный дождь. Совершенно иной внеземной удар, нанесенный в 1859 году, «событие Кэррингтона» — корональный выброс массы, или солнечная буря, «выстрелившая» по магнитосфере Земли сотней миллионов тонн заряженных частиц, — почти не имело последствий, поскольку электрификация была еще в начале своего развития[230]. С 1976 года, когда Джон Эдди опубликовал свою основополагающую статью, необычайно низкая — наоборот — солнечная активность считается главной причиной того, что уровень температуры был ниже среднего с 1460 по 1550 год («минимум Шпёрера») и с 1645 по 1715 год («минимум Маундера»)[231][232]. До сих пор и космос, и Солнечная система были милосердны к человечеству. Диаметр астероида, оставившего кратер Чикшулуб, составлял от 7 до 50 миль (ок. 11–80 км). Если бы подобный объект столкнулся с Землей хоть раз за последние 300 тысяч лет, это стало бы «событием, повлекшим вымирание видов», — и не только из-за невообразимого эффекта изначальной ударной волны. Океаны бы окислились, удар уничтожил бы экосистемы и на суше, и в море, а небо стало бы черным, и остаткам человечества пришлось бы коротать свои дни посреди долгой космической зимы[233].

Земля успела показать, что и сама способна порождать геологические катастрофы. Вулканическое «суперизвержение» в Йеллоустоне, которое произошло 630 тысяч лет назад, накрыло пеплом половину нынешней территории Соединенных Штатов. А там, где сейчас находится озеро Тоба (Северная Суматра), 75 тысяч лет назад тоже извергался вулкан, после чего температура на суше по всему миру упала на 5–15 °C, а поверхность океана остыла на 2–6 °C — из-за огромного количества пепла и сажи, выброшенных в атмосферу. Возможно, эта катастрофа даже поставила человеческую расу на грань исчезновения, сократив число людей до 4000 особей, среди которых было лишь 500 женщин детородного возраста[234]. В 45 году до нашей эры — а потом снова два года спустя — извергался вулкан Окмок на Аляске. Анализ тефры (вулканического пепла), найденной в шести арктических ледяных кернах, позволил исследователям из Института исследования пустынь (Desert Research Institute; Рино, штат Невада) и Центра исследования изменений климата имени Эшгера (Бернский университет) предположить наличие причинно-следственной связи между извержениями Окмока и снижением температуры, которое в то время наблюдалось в Северном полушарии. 43 год до нашей эры был вторым, а 42-й — восьмым из самых холодных за всю историю наблюдений, а десятилетие с 43 по 34 год до нашей эры оказалось четвертым в соответствующем перечне. На протяжении двух лет после извержения вулкана температура в ряде средиземноморских регионов была на 7 °C ниже нормы и во всей Европе пролилось необычайно много дождей. И именно это, как предполагают исследователи, «вероятно, привело к неурожаям, голоду и болезням, тем самым усилив общественное недовольство и содействовав политическим изменениям в Средиземноморье в этот критический момент для западной цивилизации»[235]. Безусловно, римские источники того времени подтверждают, что погода в Италии, Греции и Египте тогда была необычайно холодной. Насколько неурожаи и нехватка еды объясняют падение Римской республики — это другой вопрос. Юлий Цезарь был назначен пожизненным диктатором в феврале 44 года до нашей эры, задолго до второго, более мощного извержения Окмока.

В любом случае у римлян был и другой вулкан, о котором стоило беспокоиться, и находился он намного ближе к ним. Везувий, расположенный на берегу Неаполитанского залива, мощно извергался в 1780 году до нашей эры (извержение Авеллино)[236], а в следующий раз — за семьсот лет до своего самого знаменитого извержения, которое произошло в 79 году нашей эры, в правление императора Тита. Римляне имели некоторое представление об опасности землетрясений — одно, очень суровое, постигло Кампанию в 62 или 63 году нашей эры. Однако они не знали, что подземные толчки, которые были ощутимы вблизи Везувия за несколько дней до извержения, предвещают катастрофу. Всего несколькими годами раньше Сенека размышлял о возможной связи землетрясений и погоды, но не рассматривал связь с вулканами. «Уже много дней ощущалось землетрясение, — писал Плиний Младший историку Тациту, — не очень страшное и для Кампании привычное»[237][238]. Вулкан начал извергаться утром 24 августа, выбросив на высоту в 21 милю (ок. 34 км), огромное древообразное облако камней, пепла и вулканических газов. Расплавленная порода, измельченная пемза и пепел накрыли Помпеи, Геркуланум, Оплонтис и Стабии. Громадное облако обрушилось вниз, создав пирокластический поток — неимоверно горячую волну газа и обломков пород, которая хлынула со склонов вулкана. Считается, что тепловая энергия при этом в 100 тысяч раз превосходила ту, которая выделилась при взрыве атомных бомб над Хиросимой и Нагасаки в 1945 году[239].

Рассказ Плиния Младшего о катастрофе прекрасно показывает, насколько извержение Везувия поразило даже самых образованных римлян. Дядя и тезка Плиния в то время пребывал в Мизене, на северо-западной оконечности Неаполитанского залива, где командовал флотом.

В девятый день до сентябрьских календ, часов около семи, мать моя показывает ему на облако, необычное по величине и по виду. Дядя уже погрелся на солнце, облился холодной водой, закусил и лежа занимался; он требует сандалии и поднимается на такое место, откуда лучше всего можно было разглядеть это удивительное явление.

Облако… больше всего походило на пинию: вверх поднимался как бы высокий ствол и от него во все стороны расходились как бы ветви.

Явление это показалось дяде, человеку ученому, значительным и заслуживающим ближайшего ознакомления. Он велит приготовить либурнику…[240]

Он спешит туда, откуда другие бегут, держит прямой путь, стремится прямо в опасность и до того свободен от страха, что, уловив любое изменение в очертаниях этого страшного явления, велит отметить и записать его. На суда уже падал пепел, и чем ближе они подъезжали, тем горячее и гуще; уже куски пемзы и черные обожженные обломки камней, уже внезапно отмель и берег, доступ к которому прегражден обвалом…[241][242]

Это кажется невероятным, но Плиний Старший сошел на берег, чтобы увидеть своего друга Помпониана, пообедал с ним и отправился спать, даже несмотря на то, что извержение продолжалось и повсюду вокруг них содрогалась земля. Когда друг все же разбудил спящего Плиния, тот попытался спастись, накрывшись подушкой от падающих камней и пепла, но умер от ядовитых испарений (по всей видимости, их породил пирокластический поток) прежде, чем успел вернуться на корабль. Плиний Младший писал, что его боль слегка утихала лишь при одной мысли: «…я гибну вместе со всеми и все со мной, бедным, гибнет: великое утешение в смертной участи»[243][244]. И пусть в конце концов он выжил, мы увидим, что это совершенно обычная реакция: когда мы сталкиваемся со стихийным бедствием, нам кажется, что настал конец света.

Помпеи и Геркуланум были разрушены; их не стали отстраивать заново, и люди в них больше никогда не вернулись. Сейчас, по прошествии двух тысячелетий, путешественник может увидеть их руины и поразиться — как сделал я еще мальчишкой — грубой энергии жизни римлян I столетия и печальной торжественности ее рокового финала, наступившего в тот страшный летний день. Я никогда не забуду идеально сохранившиеся места, где умирали в агонии сотни беглецов, тщетно пытаясь найти спасение в fornici — лодочных сараях, выстроенных вдоль прибрежной полосы Геркуланума. Но эти укрытия никак не могли спасти людей от 500-градусного жара пирокластического потока[245]. И все же извержение Везувия, как кажется, почти не повлекло никаких более масштабных последствий. Римская империя жила и процветала, едва почувствовав удар. Другие поселения, расположенные неподалеку от Везувия, восстановились. И это одна из странных черт политики катастроф: люди почти всегда возвращаются туда, где произошло бедствие, независимо от того, насколько сильным оно было. Неаполь развился в один из крупнейших городов современной Италии, невзирая на еще одно мощное извержение вулкана в 1631 году, — оно было не таким сильным, как то, которое описывал Плиний, но все же его жертвами, по разным подсчетам, стали от трех до шести тысяч человек[246]. Сегодня Неаполь — третий по величине город Италии, и его население, если считать с пригородами, составляет 3,7 миллиона человек. На случай извержения Везувия предусмотрен план эвакуации, но он вряд ли особо поможет, если масштаб бедствия хоть сколь-либо сравнится с катастрофами 1780 года до нашей эры и 79 года нашей эры[247].

Что примечательно, извержение Везувия не стало самым разрушительным в эпоху Древнего Рима. Пальма первенства принадлежит извержению Хатепе, которое произошло примерно в 232 году, когда пробудился вулкан Таупо на Северном острове Новой Зеландии. Крупные извержения вулканов, таких как Окмок, Таупо и Пэктусан (ок. 946, граница Кореи и Китая), отличаются от землетрясений — иной формы геологических катастроф, — поскольку оказывают глобальное влияние на климат Земли. Период с 1150 по 1300 год был отмечен пятью мощными извержениями, при каждом из которых в стратосферу выбрасывалось по меньшей мере 55 миллионов тонн сульфатных аэрозолей. Самое сильное извержение — вулкана Самалас на индонезийском острове Ломбок — привело в 1275 году к выбросу более 275 миллионов тонн аэрозолей[248]. XIV–XVI века были намного спокойнее, разве что в Вануату в 1452 году или в начале 1453-го проснулся вулкан Куваэ, в результате чего образовались одноименная подводная кальдера и два острова Эпи и Тонгоа. В XVII столетии произошли более серьезные извержения. В трех крупнейших были виновны следующие вулканы: Уайнапутина (Перу, 1600), Комагатаке (Япония, 1640) и Паркер (Филиппины, 1641). И тем не менее даже их затмили Лаки (Исландия, 1783–1784) и Тамбора (Индонезия, 1815), выбросившие в стратосферу по 110 миллионов тонн сульфатных аэрозолей. С тех пор нам не приходилось сталкиваться с подобным размахом. Ни одна из последующих катастроф такого рода во всем мире — в том числе извержение Кракатау (26–27 августа 1883 года), когда взрывы были слышны даже в Западной Австралии[249], — не достигла и четверти их масштаба.

Нам в целом немногое известно о том, сколько людей погибло от извержений вулканов до XIX столетия. Нидерландские колониальные власти подсчитали, что извергшийся Тамбора погубил 71 тысячу, а Кракатау — 36 600 человек. Впрочем, по современным оценкам, при извержении Кракатау число жертв могло доходить до 120 тысяч[250], если принять во внимание многочисленные общины, жившие в районе Зондского пролива (их смело последующим цунами)[251]. Лаки убил пятую часть населения Исландии, а возможно, и четверть, и еще больше скота. Но в Исландии и так всегда мало кто жил. Азия, и особенно Индонезия — вот где вулканы уничтожают больше всего людей. Как удалось установить, за последние десять тысяч лет на Индонезию пришлось 17 % всех мировых извержений, но при этом 33 % таких, которые достоверно привели к человеческим жертвам[252]. Люди, менее склонные к риску, там бы просто не поселились.

Однако извержения вулканов не просто убивают тех, кто находится рядом. Они еще оказывают немалое влияние на климат и тем самым — на сельское хозяйство и пропитание. На территории нынешних Швейцарии, Эстонии, Латвии и Швеции зима 1601–1602 года случилась очень холодной — лед, сковавший гавань Риги, не таял дольше обычного, — а в России в 1601–1603 годах от голода, как принято считать, умерли более полумиллиона человек[253]. Не один год, после того как извергались Комагатаке и Паркер, в Японии, Китае и Корее выдавались холодное лето, засуха, плохие урожаи и голод. Засухи отмечались и на территории нынешних Украины и России, на Яве, в некоторых районах Индии, во Вьетнаме, на греческих островах и в Египте. Франция и Англия пережили несколько холодных и дождливых летних сезонов. Годы самого страшного голода, постигшие Японию времен сегуната Токугава (1638–1643, 1731–1733, 1755–1756, 1783–1788 и 1832–1838), совпадали с периодами высокой вулканической активности[254]. После того как проснулся вулкан Лаки, Бенджамин Франклин пораженно отмечал присутствие «постоянного тумана» над Европой и несколькими частями Северной Америки. В Великобритании лето 1783 года оказалось необычайно теплым из-за накопления пепла в атмосфере, но потом пришла необычайно холодная зима — из-за того, что воздух был полон диоксида серы, поглощавшего тепло. Приходские метрические книги в Англии и Франции указывают на значительную избыточную смертность, вызванную респираторными заболеваниями, к которым привело извержение Лаки. Зима 1783–1784 годов оказалась неимоверно суровой и в Северной Америке: Миссисипи замерзла в районе Нового Орлеана[255]. После извержения Тамборы от старой Англии до Новой Англии тоже наблюдались исключительно суровые холода — и урожай в это время, естественно, был скудным[256]. А «работа» Кракатау не только снизила температуру в Северном полушарии на 0,4 °C[257], но и позволила всему миру еще много месяцев любоваться зрелищными закатами[258]. (Полагают, что один из таких закатов изображен на картине Эдварда Мунка «Крик».)

Историки по традиции причисляют все свидетельства о температурах ниже средней в период с 1500 по 1800 год к фактам, подтверждающим наличие Малого ледникового периода. Недавно группа исследователей выдвинула смелую гипотезу, согласно которой «глобальное снижение концентрации CO2 на 7–10 миллионных долей, произошедшее в конце XVI — начале XVII века и повлекшее снижение температуры воздуха по всему миру на 0,15 °C, было… результатом широкомасштабного вымирания населения обеих Америк после прибытия в Новый свет европейцев и последующих изменений в землепользовании», в частности возвращения прежде возделываемых земель в состояние естественного леса[259]. Впрочем, при ближайшем рассмотрении Малый ледниковый период — какими бы ни были его причины, — как кажется, теряется из вида. И после 1600 года температура в Европе порой надолго поднималась выше среднего. В некоторых областях Европы было не столь холодно и сыро (скажем, Малый ледниковый период почти не затронул Грецию). Самые значительные отрицательные аномалии (температуры ниже средней на 0,8 °C) наблюдались в начале XVII века на северо-западе Центральной Азии, в регионе, который почти не интересует западных историков[260]. Как отмечено в одном недавнем исследовании, у нас нет никаких подтверждений того, что распределение летних температур на территории исторических Нидерландов с XIV по XX век хоть как-то менялось. Если бы Малый ледниковый период действительно имел место, он бы, несомненно, проявился в снижении урожайности и остановке роста населения, тогда как мы совершенно не наблюдаем подобных тенденций. Более того, к 1820 году население Европы было примерно в 2,5 раза больше, чем в 1500-м. Английских историков многие годы влекли картины с замерзшей Темзой — чем не подтверждение Малого ледникового периода? Но река заледенела потому, что широкие опоры старого Лондонского моста сыграли роль плотины и создали запруду со стоячей водой, которая с легкостью могла замерзнуть. С 1660 по 1815 год это случалось дюжину раз — и лед был настолько толстым, что в 1683–1684, 1716, 1739–1740, 1789 и 1814 годах на реке устраивали ярмарки. Все это прекратилось после того, как в 1831 году мост заменили[261].

Но можем ли мы объяснить этими геологическими нарушениями значительные общественные и политические волнения? Предлагались такие примеры: падение Константинополя (1453); Смута в России после смерти царя Бориса Годунова (1605); колонизация Северной Америки англичанами[262] и начало Великой французской революции[263], не говоря уже о появлении в 1817 году в Бенгалии нового смертоносного штамма холерного вибриона[264]. Некоторые доходили даже до того, что связывали изменение климата, вызванное активностью вулканов, с подъемом социализма и национализма. И все же кажется, что придавать геологии слишком большую способность влиять на историю — например, пытаться приписать вулкану на Аляске роль в падении Римской республики, — это ошибка. В каждом из этих случаев присутствовало великое множество других факторов, помимо холодной погоды и неурожаев. Скорее нам следует отметить два момента. Во-первых, в движении литосферных плит нет и намека на цикличность. А во-вторых, несмотря на наше превосходство над древними римлянами в научном познании, масштабное событие, подобное извержению Тамборы, поразит нас точно так же, как поразило их, и по той же самой причине: со времени поистине мощного извержения вулкана прошло очень много лет. И именно непредсказуемая периодичность геологических катастроф — с долгими и при этом изменчивыми перерывами — объясняет, почему люди вновь и вновь готовы селиться рядом с вулканами.

Жизнь и смерть на линии разлома

Землетрясения редко могут соперничать с извержениями вулканов в качестве событий исторического значения. Их географический охват, как правило, меньше, — даже когда они порождают цунами. Но они, наравне с извержениями, подчиняются степенному закону, отчего невероятно сложно предвидеть и время, когда они случатся, и их магнитуду. Мы можем быть уверены только в том, что они по большей части происходят вдоль границ литосферных плит. Эта неопределенность, в которой приходится жить, ужасна — или, вернее, была бы ужасной, если бы мы слишком часто о ней думали. Разница между землетрясением с моментной магнитудой[265] 6,3 — вроде того, которое произошло в новозеландском городе Крайстчерче в феврале 2011 года, — и подобным же бедствием, но с магнитудой 9,0 (тем же землетрясением Тохоку[266], поразившим Японию месяцем позже), поистине огромна. Если говорить о колебаниях земной поверхности, то Тохоку было в пятьсот раз сильнее; если же о выделенной энергии — то в 11 тысяч раз[267].

Возможно, самое смертоносное землетрясение в истории случилось в январе 1556 года в долине реки Вэйхэ, в китайской провинции Шэньси. И пусть даже его магнитуда составила 7,9–8,0, оно произошло в густонаселенном регионе и стерло с лица земли такие города, как Хуасянь, Вэйнань и Хуайинь. Хуже всего пришлось обитателям рукотворных пещер, вырубленных в скалах Лёссового плато. Число жертв составило 800 тысяч человек. В более недавней истории Китая с этим бедствием могут сравниться лишь землетрясение в Ганьсу (уезд Хайюань, 1920 год, магнитуда 7,8), убившее 200 тысяч человек, и Таншаньское землетрясение (1976 год, магнитуда 7,6), которое погубило 242 тысячи человек и совершенно ясно показало ветхость городских построек и абсурдность заявлений Коммунистической партии о том, что она может предсказывать землетрясения. (Для сравнения: число жертв землетрясения в Сан-Франциско в 1906 году составило самое большее три тысячи человек, а к разрушениям в основном привели пожары, причем порой их устраивали сознательно — ради страховки.) В современной истории случались и более крупные землетрясения, но в большинстве своем — в малонаселенных регионах. Землетрясение на Камчатке (Северо-Курильское цунами, 1952 год), Великое чилийское землетрясение в Вальдивии (1960 год) и Великое аляскинское землетрясение в заливе Принс-Уильям имели магнитуду от 9,0 и выше, но происходили далеко от крупных населенных пунктов[268]. Землетрясения в Азии оказывались столь катастрофическими не из-за необычайной силы, а потому, что там у линий разлома селится больше людей.

Случались страшные землетрясения и в Средиземноморье. В 526 году (а потом и в 528-м) Антиохию (ныне Антакья в Южной Турции), важный город Римской и позже Византийской империи, опустошили землетрясения магнитудой 7,0 и последующие цунами[269]. Иоанн Эфесский в своей хронике писал, что бедствие произошло сразу после полудня и разрушило городские стены, церкви и большинство других строений[270]. Число убитых составило от 250 до 300 тысяч человек[271] — город полнился паломниками, прибывшими праздновать Вознесение Господне[272]. Землетрясение было лишь одним из многих несчастий, которые Антиохии довелось пережить с 500 по 611 год (включая и Юстинианову чуму), что наводит на мысль об удивительной стойкости жителей города — и, возможно, даже их антихрупкости[273]. Подобную стойкость, если не антихрупкость, мы встретим и в Южной Италии. С 5 по 30 декабря 1456 года Неаполь — и, по сути, всю южную и центральную Италию[274] — сотряс крупнейший по местным масштабам катаклизм (магнитудой 6,9–7,3), уступающий в силе лишь Большому сицилийскому землетрясению (январь 1693 года, магнитуда 7,4)[275]. Тот же самый разлом вызвал бедствия поменьше в 1688 году и совсем недавно, в 2013-м[276]. В современной истории сильнейшее землетрясение (магнитудой 6,7–7,2) 28 декабря 1908 года поразило Мессину; оно стало одной из ряда катастроф, случившихся вдоль так называемой Калабрийской дуги (другие произошли в 1638, 1693, 1783 и 1905 годах)[277]. Примерно 90 % городских зданий обратились в руины, отчасти из-за подземных толчков, а отчасти из-за 12-метрового цунами, которое за ними последовало, и из-за пожаров; в целом погибло от 60 до 80 тысяч человек[278]. Но пусть Мессину и прозвали Городом мертвых и Городом без памяти[279], сегодня в ней живут 230 тысяч человек. Люди вернулись[280]. Люди почти всегда возвращаются.

Из крупнейших стихийных бедствий подобного рода в истории Европы Лиссабонское землетрясение, которое случилось 1 ноября 1755 года, — самое поучительное, не в последнюю очередь потому, что оно так завораживало современников. Оно было не первым в португальской столице; случались и другие, в 1321 и 1521 годах, — но оно было самым сильным. В наши дни сейсмологи оценивают его магнитуду в 8,4. Его эпицентр находился в Атлантическом океане, примерно в 120 милях (ок. 193 км) к западо-юго-западу от мыса Сан-Висенти. Согласно современным оценкам, оно длилось от трех с половиной до шести минут, оставило в центре города разломы шириной в пять метров и обвалило большую часть зданий. Примерно сорок минут спустя на город обрушилось цунами, поднявшее вверх реку Тахо; вслед за ним пришли еще две огромные волны. Свечи, зажженные в честь Дня всех святых, попадали — и заполыхал опустошительный пожар. По самым точным подсчетам, в одном только Лиссабоне погибло от 20 до 30 тысяч человек, в других местах Португалии — от полутора до трех тысяч, и более 10 тысяч — в Испании и Марокко, так что общее число жертв (включая и погибших в более отдаленных местах) составило от 35 до 45 тысяч человек. 75 монастырей и 40 церквей — вот чем был славен Лиссабон до землетрясения. 86 % этих зданий были разрушены. Из 33 тысяч лиссабонских домов примерно 13 тысяч лежали в развалинах, еще 10 тысяч сильно пострадали. Рухнули и Casa dos Contos — португальская государственная казна, — и королевские архивы. Прямой ущерб от бедствия исчислялся в 32–48 % валового внутреннего продукта Португалии[281].

Ударную волну ощутили и в далекой Финляндии, и в Северной Африке, и даже в Гренландии и на Карибских островах. Цунами пронеслось по североафриканскому побережью, а в Атлантике обрушилось на Мартинику и Барбадос. И все же, в отличие от частиц, извергаемых вулканом, ударные волны, порожденные землетрясением, существуют недолго. Историческое значение землетрясения 1755 года главным образом кроется в его политических последствиях для Португалии. Эта имперская держава и так уже клонилась к закату по сравнению с Нидерландами, Великобританией и Францией. Но ущерб, нанесенный катаклизмом, ускорил ее падение. Король Жозе I с тех пор боялся любых зданий и перевел свой двор в комплекс палаток и шатров на холмы Ажуда, которые в те дни находились на окраине Лиссабона. Впрочем, премьер-министр, Себастьян Жозе де Карвалью-и-Мелу, 1-й маркиз де Помбал, увидел в кризисе возможность. «Похороните мертвых и исцелите живых», — велел он. Министр мог бы еще добавить: «И передайте всю власть в мои руки». Помбал следил не только за тем, чтобы в городе избавлялись от трупов, убирали обломки, распределяли еду, строили временные больницы для раненых и предотвращали мародерство. Он ввел регулирование цен, пытаясь справиться с дефицитом, а также, как истинный меркантилист, установил налог в 4 % на весь импорт, чтобы выровнять внешнеторговый баланс. Он преследовал иезуитов и ограничил политическое влияние Церкви. И он стремился отстроить город, возводя более устойчивые здания на случай будущего землетрясения[282]. Лиссабон, предстающий сегодня перед туристами — это в значительной степени все еще Лиссабон Помбала. Катастрофа была его шансом.

Землетрясения часто содействуют не только архитектурным, но и политическим перестройкам. Так было и в Японии эпохи Мэйдзи, после того как 28 октября 1891 года землетрясение невероятной силы поразило Осаку и Токио. Многие традиционные японские строения остались целыми — в том числе деревянные пагоды и главная башня замка Нагоя (XVII век), — а вот новые фабрики, построенные из кирпича, и железнодорожные мосты обрушились. Японцы усомнились в том, подходят ли им западные технологии и инженерные достижения, — в тот самый момент, когда правительство всеми силами стремилось перестроить Японию по европейским и американским моделям. Литераторы-националисты, не теряя времени, начали в осудительном тоне писать о том, насколько серьезные травмы могут причинить падающие кирпичи. Как писал один из культурных консерваторов, при землетрясении «в зданиях, построенных в японском стиле, можно разве что сломать кость или руку. Но кирпичные постройки вредят куда сильнее, ведь кирпичи, падая, ранят людей, и известка оказывается глубоко в ранах. Ее невозможно вынуть, рана загнивает — и человека уже не спасти»[283]. Такие аргументы не остановили программу модернизации. Однако катастрофа привела к созданию Имперского комитета по исследованию землетрясений (Imperial Earthquake Investigation Committee, IEIC), который невероятно быстро превратился в ведущий мировой сейсмологический центр, а Япония в этом смысле опередила страны Запада, выбранные ею в качестве образца для подражания. Впрочем, дальнейшая история японской сейсмологии как нельзя лучше иллюстрирует, насколько трудно предсказывать землетрясения.

Полное японское название IEIC переводится как «Комитет по исследованию и предотвращению землетрясений». Поскольку само землетрясение предотвратить нельзя, работой комитета стало прогнозирование. Омори Фусакити полагал, что сможет предсказать место предстоящего землетрясения вдоль известной линии разлома, если сперва отметит на карте эпицентры всех предыдущих катаклизмов, случившихся вдоль этой линии. По его мнению, там, где на карте оставались лакуны — то есть области, сейсмически спокойные на протяжении долгого времени, — с наибольшей вероятностью должны были произойти очередные смещения участков разлома. Однако Омори усомнился, когда младший сейсмолог, Акицуне Имамура, с помощью этой «теории лакун» предсказал, что эпицентром следующего крупного землетрясения, скорее всего, станет залив Сагами, расположенный к юго-западу от Токио. Но слова Имамуры оказались правдой: Великое землетрясение Канто (магнитудой 7,9), 1 сентября 1923 года сровнявшее с землей Токио и Иокагаму, зародилось именно в той лакуне, которую он обнаружил лет за двадцать до этого. IEIC надлежащим образом заменили на новый Институт исследования землетрясений, во главе которого встал судостроитель из компании «Мицубиси»[284]. И все же новому учреждению не удалось достичь особого успеха в предсказании крупных катаклизмов. Имамура к тому времени начал искать лакуны в желобе Нанкай, подводном разломе, которые протягивается от Кюсю до центра Хонсю. Мощное землетрясение и цунами, произошедшие в середине этого разлома в 1944 году, убедили Имамуру в том, что следующие подобные события случатся на его южной оконечности, напротив Сикоку, — и в 1946 году так оно и сбылось. После этого осталась лишь «лакуна Токай». Имамура настаивал на том, что именно она станет местом будущего масштабного землетрясения. Оно пока не произошло. А вот катастрофу, поразившую Кобе в 1995 году — Великое землетрясение Хансин-Авадзи с моментной магнитудой 6,9, убившее от 5,5 до 6,5 тысячи человек, — не предсказал ни один из ведущих сейсмологов. Власти оценивали вероятность такого события в 1–8 % (для сравнения, вероятность Токайского землетрясения — более 80 %)[285].

Повторим: смертоносность землетрясения определяется тем, как много населенных пунктов находится у его эпицентра. Впрочем, после Второй мировой войны с появлением атомной энергетики возникла опасность иного рода. Вскоре после катаклизма в Кобе сейсмолог Кацухико Исибаси создал термин «генпацу-шинсай» («атомная электростанция + землетрясение»), чтобы описать кошмарный сценарий, в котором землетрясение и цунами разрушают АЭС. Исибаси, давний сторонник теории Токайской лакуны, беспокоился об атомной электростанции «Хамаока», расположенной в префектуре Сидзуока. Но его статья «Зачем волноваться?» («Why Worry?»), написанная в 2007 году, четыре года спустя показалась пророческой. Он утверждал, что «…землетрясение значительной силы способно разрушить внешние источники электропитания реакторов, [а] последующее цунами может преодолеть дамбы, затопить главные дизельные генераторы, вывести из строя системы охлаждение реакторов и привести к расплавлению ядерных топливных элементов»[286]. Юкиноба Окамура пытался предупредить представителей Токийской энергетической компании (TEPCO), что их заводу в Фукусиме тоже грозит такое цунами, но его не стали слушать. Компания взяла за стандартный образец довольно скромное землетрясение, произошедшее в 1938 году. Окамура настоятельно рекомендовал обратить внимание на так называемое землетрясение Дзёган-Санрику, которое случилось гораздо раньше, в 869 году, и при котором цунами, как полагал ученый, прошло на четыре километра в глубь материка, до города Сендай. Окамура и его коллеги установили, что землетрясение магнитудой 8,4 вызовет волны выше 6 метров — и те преодолеют 19-футовую (ок. 5,8 м) дамбу «Фукусимы»[287]. Руководство TEPCO отмахнулось от предостережений, несмотря на тот факт, что другие электростанции (в частности АЭС «Онагава») обладали намного более высокой защитой от волн, и сказало, что увеличение дамбы только встревожит местных жителей. Правительство и регулирующие органы, по сути, просто с этим согласились.

Эпицентры и магнитуда землетрясений: 1900–2017 гг.

Самоуспокоенность японских властей поражает еще сильнее, если вспомнить, что 26 декабря 2004 года в сотне миль (ок. 160 км) от западного побережья Северной Суматры произошло сильное и продолжительное подводное землетрясение магнитудой 9,1–9,3. Поверхность разлома, протяженность которой оценили в тысячу миль (ок. 1610 км), сместилась примерно на пятнадцать метров вдоль зоны субдукции, в которой Индостанская плита скользит под Бирманскую. За этим последовали мощнейший афтершок магнитудой 7,1 и множество меньших толчков магнитудой до 6,6. Изначальное землетрясение, вытеснив примерно 30 кубических километров воды, породило разрушительные цунами, которые разошлись вовне — на восток и на запад — вдоль всей протяженности сдвига. Волны, которые по мере приближения к земле достигали 24–30 метров, унесли жизни, согласно подсчетам, 227 898 человек в четырнадцати странах, в том числе в Индонезии, Шри-Ланке, Индии и Таиланде. Больше всего людей, примерно 167 тысяч, погибло в городе Банда-Ачех; среди них оказалось очень много детей. Но цунами убило людей и в столь далеких странах, как Сомали и ЮАР. Бедствие ясно показало, насколько ненадежными, особенно в Индонезии и Таиланде, оказались системы предупреждения о цунами[288]. В Таиланде роль Кассандры сыграл Самит Дхамасародж, бывший генеральный директор местной Метеорологической службы[289].

Шесть лет спустя, 11 марта 2011 года, в 14:46, где-то в 80 милях (ок. 130 км) к востоку от Сендая и почти на 18 миль (ок. 30 км) ниже уровня моря разразилось землетрясение магнитудой 9,0. Плиты сдвинулись относительно друг друга примерно на 79 метров, но самое главное — вся зона субдукции переместилась единым массивом. «Участок морского дна величиной с Коннектикут резко подскочил на 5–9 метров… вытолкнув воду в сторону Японии»[290]. Землетрясение продолжалось 3–5 минут, порождая в тихоокеанских глубинах цунами. Огромные водные валы, набрав еще большую высоту вблизи берега, прошли в глубь суши почти на десять километров, круша все на своем пути. Погибли более 19 тысяч человек — кто-то утонул, кого-то раздавило насмерть[291]. 21-летний Рё Кануя вспоминал, что ему велели вернуться домой, в приморскую деревню близ Фукусимы, и помочь пожилым. Сказали, что идет трехметровая волна. В конце концов поток просто вынес из дома и его самого, и его отца.

Меня утянуло из дома в какой-то суп из морской воды, машин, домов и всего, что влекло с собой цунами. Я даже удивился, что сумел выбраться на поверхность. Мы с отцом увидели друг друга, [но] на моих глазах его унесло к склону горы. А меня тащило в океан…

По счастью, ко мне подплыл комод, и я на него забрался. Стало легче. Но я понял, что поток неимоверной мощи стремительно мчит меня к океану. Я думал, что делать дальше, и тут увидел впереди кучу мусора, застрявшую в огромном дереве. Я вцепился в него изо всех сил, а вокруг меня, унося людей, бушевал поток…

Рё сумел ухватиться за дерево и не отпускал, пока вода не сошла — только тогда он смог вернуться на твердую землю. Укрывшись за валуном, он не хотел даже шевелиться, но при виде вертолета взял себя в руки. «Если сейчас не встанешь, умрешь», — подумал он. Рё заковылял через пустошь, заваленную обломками и трупами, и в конце концов увидел машину спасателей. Его отец тоже выжил, но тела бабушек Рё найти так и не удалось[292].

Землетрясение в регионе Тохоку не только убило людей и разрушило дома, но и вызвало серьезнейший кризис на атомной электростанции «Фукусима-дайити». Даже несмотря на то что действующие реакторы автоматически выключились, как только было зафиксировано землетрясение, цунами затопило аварийные генераторы, — а они питали помпы, благодаря которым в активных зонах реакторов циркулировал теплоноситель. В трех реакторах расплавились активные зоны, произошло три взрыва водорода, и радиоактивное загрязнение, с большим количеством изотопов, выплеснулось в воздух и море. Если учесть, насколько уязвима была станция перед подобным катаклизмом, то поразительнее всего, что последствия для здоровья людей на сегодняшний день остаются сравнительно умеренными.

А сейсмологи снова потерпели неудачу. Казуро Хирахара, президент Сейсмологического общества Японии, сказал в интервью газете «Асахи симбун»: «Мы можем найти немало оправданий, но для нас это было равносильно поражению. Сейчас мы в силах сказать лишь одно: подобное выходило за пределы наших ожиданий»[293]. То же самое можно сказать обо всех крупных землетрясениях. Можно предсказать только, где они случатся, — но не когда они произойдут и насколько сильными будут. И все же карта мира, на которой отмечены места самых мощных землетрясений с 1500 года, заставляет задуматься. Такое чувство, что человечество решило выстроить как можно больше самых крупных городов на линиях разлома или поблизости от них. И это — пример роковой взаимосвязи между редкостью катастроф и мимолетностью человеческой памяти. Те, кто помнил землетрясение 1938 года у берегов Фукусимы, устремились в старые убежища, — но, когда пришло цунами, бывшее намного сильнее предыдущего, эти убежища превратились в смертельные ловушки.

Американское бедствие

Как показывает история, великое американское бедствие по азиатским стандартам не столь и катастрофично. Мы уже говорили, что землетрясение в Сан-Франциско (1906) убило почти на два порядка меньше людей, чем любое из крупнейших китайских землетрясений современности. Но это лишь одна из угроз, характерных для густонаселенной Восточной Азии в большей мере, чем для малонаселенной Северной Америки. Мы рассмотрим еще две, свирепствующие время от времени и столь же непредсказуемые, когда вопрос касается периодичности: пожары и наводнения (в том числе вызванные ураганами).

Самый крупный городской пожар в истории современного Китая случился в 1938 году, когда дотла сгорела Чанша, захвата которой японцами опасались чиновники Гоминьдана. Независимо от того, стал ли этот пожар частью политики выжженной земли или начался случайно, это была катастрофа: погибло более 30 тысяч человек и сгорело 90 % городских зданий. А самый крупный природный пожар в китайской истории (если говорить о нашем времени) произошел в мае 1987 года в провинции Хэйлунцзян. Возгорание, как говорят, началось с того, что некий лесник пролил бензин из своего кустореза. В итоге огонь поглотил 3 млн акров (ок. 1,2 млн гектаров) леса на хребте Большой Хинган (в том числе шестую часть лесных ресурсов Китая). Если же добавить сюда и леса, сгоревшие на территории Советского Союза, то площадь опустошенных земель приблизится к 18 млн акров (7,3 млн гектаров)[294]. До 2020 года, когда пожары бушевали в Калифорнии, в американской истории был лишь один пожар сходного масштаба по числу жертв и разрушений — Великий пожар в Пештиго, на севере Висконсина и на Верхнем полуострове Мичигана, в котором за неделю, с 8 по 14 октября 1871 года, погибло по меньшей мере 1152 человека и сгорело в общем 1,2 млн акров (ок. 0,5 млн гектаров) земли. Еще 2,3 млн акров (0,9 млн гектаров) пострадало частично[295].

Пештиго, городок лесорубов в штате Висконсин, снабжал процветающий Чикаго древесиной из лесов у озера Мичиган. Лето 1871 года выдалось там одним из самых засушливых за всю историю наблюдений. Реконструкция, которую провела Национальная метеорологическая служба, показала, что «после долгого периода, на протяжении которого температура превышала средние показатели и стояла засуха, пришедший холодный фронт вызвал ветры по всему региону. Малые возгорания из-за этого слились в огромный пожар. Ураганы, несшиеся со скоростью 100 миль в час (ок. 160 км/ч), разожгли огонь еще сильнее. Холодные ветра, раздувая пламя, поднимали гигантские столпы горячего воздуха. Это создавало еще более сильный ветер — и ужасный цикл превратил обычный пожар в геенну огненную»[296]. Но все же винить стоило не только погоду. Лесорубы в Пештиго годами беспечно сбрасывали отходы от рубки в большие кучи — и те стали прекрасной растопкой. Железную дорогу в тех краях эксплуатировали столь же опрометчиво. Городок сам по себе был похож на цельнодеревянную пороховую бочку. Меры предосторожности, принятые против меньшего пожара, который случился 27 сентября, оказались прискорбно недостаточными[297]. Один из выживших, преподобный Питер Пернин, вспоминал: «…Над землей нависло плотное облако дыма, огромное, полыхавшее алыми зарницами, а потом я вдруг пораженно осознал, что вокруг царит противоестественная тишина, и вдруг далекий приглушенный рокот возвестил о том, что где-то пришли в движение стихии». Обстановка накалялась, «ветер, и без того яростный, вдруг возрос до урагана и, в одно мгновение сметя доски, калитку и забор, открыл передо мной путь со двора»[298].

Берега реки, куда ни взгляни, были полны людей, стоявших неподвижно, точно изваяния; некоторые уставились в небо — вскинув головы, вывалив языки. Почти никто не пытался предпринять что-либо для своего спасения; впоследствии многие признались мне, что вообразили, будто настал конец света и им не оставалось ничего, кроме как молча покориться судьбе[299].

В 22:00 Пернин и остальные решили прыгать в реку. Та была не лучшим укрытием: на ее поверхности вспыхивало пламя, а вода была холодна, так что многие или умерли от переохлаждения, или утонули. Пернин сумел выбраться из воды в 3:30, продрогший до костей, но живой.

Подобные пожары на рубеже позапрошлого и прошлого веков случались сравнительно часто там, где люди рубили деревья и строили железные дороги поблизости от девственных лесов: на севере Швеции; в России по всей Транссибирской магистрали; на острове Северный в Новой Зеландии; в австралийском Гиппсленде, а также в канадских провинциях Британская Колумбия и Онтарио. Из-за сопоставимых взаимосвязей человеческих поселений и естественных водных путей XIX век стал еще и эпохой великих наводнений. В Китае стремительный рост населения в конце концов изменил течение реки Хуанхэ. Вырубка лесов, строительство дренажных систем и чрезмерная культивация малоплодородных земель повлекли за собой эрозию почв и повысили заиливание самой реки, что, в свою очередь, привело к еще более частым и сильным наводнениям. Когда в 1853 году прорвало речные дамбы, значительную часть Северного Китая просто «смыло»[300]. Количество осадков в течение нескольких лет превышало средний уровень, и это повлияло на всю систему водных путей, соединяющих Хуанхэ и Янцзы. Катастрофические паводки случались в 1887, 1911, 1931, 1935, 1938 (намеренно устроенное бедствие, призванное задержать продвижение японских войск) и 1954 годах, и все они приводили к большим человеческим потерям. Говорят, что наводнение 1887 года погубило не менее 900 тысяч человек; в 1931 году, когда разлилась Янцзы, возможно погибло два миллиона; а в 1938 году жертвами паводка на Хуанхэ стали от 400 до 500 тысяч человек, хотя в каждом случае люди по большей части умирали не от наводнения, а от голода или болезней.

Эти «образцовые» катастрофы прекрасно позволяют понять, почему коммунистический режим так одержимо снова и снова возводил плотины. На оборотной стороне банкноты в 5 цзяо (половина юаня), впервые выпущенной в 1955 году во второй серии «народных денег» — жэньминьби, красуется дамба. Переплыв Янцзы в 1956 году, товарищ Мао даже написал стихотворение о плотинах: «И такая картина представилась вдруг // Мост построим и свяжем с Севером Юг… // Меж горами раскинется озеро вширь. // И богиня гор удивится: // Как меняется мир!»[301] Впрочем, далеко не все дамбы эпохи Мао оправдали его импульсивную риторику. «Обуздание» реки Хуайхэ, призванное «отдать приоритет накоплению воды для орошения», было типичной инициативой 1950-х годов. Крушение одной из построенных в то время плотин — дамбы Баньцяо — ясно показало пределы возможностей китайско-советского сотрудничества. В августе 1975 года тайфун «Нина» обрушил на плотину годовую норму осадков (42 дюйма, — чуть больше 100 см) за двенадцать часов[302], вызвав одно из самых разрушительных бедствий в истории Китайской Народной Республики[303]. В прорыв хлынул объем воды, которого хватило бы на то, чтобы заполнить четверть миллиона олимпийских бассейнов. За считаные часы погибли десятки тысяч человек. Впоследствии от болезней и голода в опустошенной области скончалось еще свыше 200 000 человек, которые стали, таким образом, вторичными жертвами катастрофы[304]. Роль Кассандры здесь сыграл гидролог Чэнь Син. В прошлом, в дни кампании против правых элементов, он подпал под чистку за то, что требовал остановить строительство новой дамбы — но теперь его очень быстро реабилитировали[305]. Прорыв дамбы Баньцяо привел к таким ужасным последствиям, что оставался государственной тайной до 1989 года. Но ревностное стремление Коммунистической партии Китая строить новые плотины нисколько не ослабело. В апреле 1992 года Всекитайское собрание народных представителей официально одобрило Резолюцию о строительстве на реке Янцзы проекта «Три ущелья», самой большой речной дамбы за всю историю мира[306][307].

В Соединенных Штатах много судоходных рек, величайшая из которых Миссисипи. Иногда эти реки воспринимаются как благословение, иногда как проклятие. Но бедствия, вызванные их разливом, меркнут в сравнении с аналогичными катастрофами в Китае. Наводнение в Джонстауне (1889) было и остается самым смертоносным в американской истории. Катастрофа произошла из-за прорыва дамбы Саут-Форк, возведенной на реке Литл-Конемо, в 14 милях (23 километрах) вверх по течению от Джонстауна, Пенсильвания. Вода вырвалась стремительным потоком, примерно сравнимым со средним расходом могучей Миссисипи, и этот поток стал причиной смерти 2200 человек. Великое наводнение на Миссисипи (1927) было не в пример масштабнее: река затопила 27 тысяч квадратных миль (ок. 70 тысяч кв. км), причем уровень воды поднялся на 9 метров, — но погибло не более пятисот человек (впрочем, намного больше было тех, кто остался без крова). В 1965 году, после того как ураган «Бетси» обрушился на Новый Орлеан, президент Линдон Джонсон обещал городу защиту со стороны федеральной власти. Но работа Инженерного корпуса армии США, призванная снизить риск другого подобного наводнения (для этого строили «Ураганный барьер» на озере Пончартрейн), была прекращена из-за судебного иска от группы защитников окружающей среды[308]. Альтернативный вариант — система дамб — оказался неудачным[309]. В последнюю неделю августа 2005 года, когда «Катрина», ураган 4-й категории со скоростью ветра до 145 миль в час (ок. 233 км/ч), обрушился на дельту Миссисипи не единожды, а дважды, три из возведенных плотин не справились, и огромная масса воды хлынула прямо на город. «Катрина» убила 1836 американцев, при этом почти все они жили в Луизиане. Повреждения получили примерно три четверти городских построек[310].

Воздействие ураганов на США — это яркий пример того, как трудно достичь адекватной готовности к бедствию и поддерживать ее на должном уровне. В отличие от катастроф иного рода, о которых мы говорили в этой главе, атлантические ураганы — тропические циклоны, порождающие, как зафиксировано официально, устойчивые ветры со скоростью свыше 74 миль в час (ок. 119 км/ч), — сравнительно предсказуемы. В общей сложности с 1851 года до территории США дошли 296 североатлантических ураганов. В их характере проявляется стабильная сезонность. Большинство ураганов случается с августа по октябрь, и им свойственна относительно маленькая дисперсия: в то десятилетие, когда их было больше всего и они оказались наиболее разрушительными (1940-е годы), мощных ураганов (от 3-й до 5-й категории по шкале ураганных ветров Саффира — Симпсона) оказалось десять. А в то десятилетие, когда ураганов было меньше всего (1860-е годы), один все-таки произошел. И тем не менее изначально оценки вероятности столь сильного урагана, как «Катрина», варьировались от «раз в 396 лет» до «раз в 40 лет»[311]. Айвор ван Херден, южноафриканский ученый, служивший в 1990-х годах помощником секретаря в Департаменте природных ресурсов штата Луизиана, точно предвидел, насколько большой ущерб может нанести сильный ураган Новому Орлеану из-за оседания почв в дельте Миссисипи, а также из-за того, что заболоченные территории отдали под добычу нефти и газа[312]. Но Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях (Federal Emergency Management Agency, FEMA) не смогло выработать достойный план на случай бедствия — даже несмотря на то, что в 2004 году его специалисты провели моделирование готовности к катастрофе, известное как «Ураган „Пэм“»[313]. Впрочем, угрозу недооценили не только местные чиновники и предприниматели. Инженерный корпус армии США тоже не прислушивался к предупреждениям (даже когда те исходили от Национальной метеорологической службы), а администрация Джорджа Буша, внимание которой поглощала совершенно иная угроза — терроризм, — передала FEMA в подчинение новому Министерству внутренней безопасности, после чего чиновники из FEMA «лишились адекватного финансирования и совершенно не могли противостоять какой бы то ни было катастрофе»[314]. Двухпартийный комитет Палаты представителей, расследовавший бедствие, вынес убийственный вердикт:

При непосредственном реагировании на ураган «Катрина» отрывочные или противоречивые сведения слишком часто использовались не как стимул, побуждающий принять меры и заполнить очевидную лакуну, а как отговорка, оправдывающая бездействие. Информация проходила через лабиринт оперативных центров министерства и… «координирующих» комитетов, теряя своевременность и актуальность по мере того, как ее искажали и интерпретировали для внутренней аудитории.

В результате руководители оказались оторванными от реального положения дел, менявшегося с каждой минутой. Сведения, переведенные на клишированный бюрократический жаргон, лишь усилили удаленность Вашингтона от северного побережья Мексиканского залива…

Жизненно необходимое время было потрачено на решение вопросов, не имевших совершенно никакого значения для реагирования на катастрофу — например, на поиски виновного [или] на битву в области связи с общественностью[315].

И с подобными проблемами мы встретимся далеко не в последний раз — как на местном, так и на федеральном уровнях страны.

Но все же наше утверждение остается в силе: азиатские катастрофы губительнее западных. Ураган «Катрина» стал в США национальной травмой, но число погибших не достигло даже двух тысяч. Самые страшные циклоны в истории Южной Азии убивали на два порядка больше людей. В октябре 1876 года циклон, обрушившийся на Бакергандж — ныне это Барисал, одна из областей Бангладеш, — унес жизни примерно 200 тысяч бенгальцев: половина утонула сразу, а половина пала жертвой голода и болезней[316]. Менее века спустя, в ноябре 1970 года, циклон Бхола ударил по Восточному Пакистану (впоследствии тоже Бангладеш) и убил от 300 до 500 тысяч человек, в том числе 45 % жителей города Тазумуддин, расположенного в 40 милях (ок. 64 км) к юго-востоку от Барисала[317]. Как и японские землетрясения, самые губительные циклоны, поражающие Бангладеш, приходят слишком редко, чтобы память могла подсказать, насколько велика опасность[318]. Что касается циклона Бхола, то роль Кассандры, предсказавшей его, сыграл американец, доктор Гордон Данн: в своем отчете от 1961 года он предупреждал как раз о подобном бедствии и рекомендовал создать искусственные возвышенности, распределив их по зонам. Пакистанские власти его совет вежливо проигнорировали[319].

Большие волны

«Большая волна», самое прославленное произведение японского искусства, известна всем — пусть даже некоторые и не вспомнят имени автора. Сам он называл себя Хокусай, и «Большую волну в Канагаве» (яп. Канагава-оки нами ура) он создал в период между 1829 и 1833 годами. Это гравюра на дереве в жанре укиё-э. Само название жанра, очень выразительное, можно передать как «образы изменчивого мира». Присмотревшись к «Большой волне», вы увидите, что на ней — не цунами, а так называемая волна-убийца: она нависла над тремя деревянными рыбацкими лодками с дрожащими от страха гребцами. Они возвращаются в Канагаву (ныне Иокогама). Вдали виднеется Фудзияма, и художник определенно не намекает на то, будто море обратится в мельничный пруд, когда волна наконец разрушится.

История, как мы уже видели, полна волн, и некоторые из них — это громадные цунами. Но представление о том, будто эти волны подобны свету и звуку, — не более чем иллюзия. В 1920-х годах советский экономист Николай Кондратьев стремился показать, что подобные структуры присутствуют в капитализме, и хотел на основе данных британской, французской и немецкой экономической статистики подтвердить наличие 50-летних циклов подъема, за которыми следует спад[320]. За этот вклад в науку, который и сегодня влияет на многих инвесторов, Кондратьева арестовали по приказу Сталина, бросили в тюрьму и впоследствии расстреляли. К сожалению, современные исследования показывают, что подобной регулярности в экономической жизни нет и в помине. Пол Шмельцинг, тщательно воссоздавший процентные ставки от наших дней до XIII века, указывает на другое — на долговременное, «сверхвековое» снижение номинальных ставок, которым по большей части движет процесс накопления капитала, периодически прерываемый случайными эпизодами инфляции; а те почти всегда связаны с войнами[321]. Но все же война, вопреки Гераклиту, — вовсе не «отец всего и царь всего». Несчастье принимает много форм. Не все «драконьи короли» в истории оказывались войнами; и ни одна война не убила столько людей, как пандемия, которую мы зовем Черной смертью.

Есть искушение разделить бедствия на природные и рукотворные — но оно обманчиво. Ясно, что землетрясения — если не считать те, которые в современную эпоху были вызваны плохо спланированными ядерными испытаниями, — это события геологические и для человеческого общества всегда экзогенные. Столь же ясно и то, что войны начинают сами люди — и что войны для общества эндогенны. Но все же мы, определяя стихийное бедствие как бедствие, говорим лишь о том, как много жизней унесли непосредственные и вторичные последствия несчастья, — то есть после удара по человеческим поселениям. И решением располагать города неподалеку от потенциальных районов катастроф — рядом с вулканом, у линии разлома, возле реки, подверженной сильным паводкам, — отчасти и определено то, почему столь многие природные катаклизмы в какой-то мере стоит считать и рукотворными. А еще более рискованные решения — возвести деревянный город там, где заготавливают лес, или построить атомную электростанцию в зоне, где часто случаются цунами, — могут привести к еще большим человеческим жертвам.

Точно таким же образом войны могут быть вызваны природными явлениями — скажем, если погодные катаклизмы или устойчивые климатические изменения приводят к аграрному кризису, обществу приходится делать выбор: голодать или уйти с обжитых мест. Человечество — часть природы, и демографические приливы и отливы — часть единой сети мировой экосистемы. В наши дни многих волнует такой сценарий, как «антропогенное изменение климата», выраженное в возрастании средних температур из-за промышленных и прочих выбросов, и его катастрофические последствия. Насколько успешно такое развитие событий можно подкорректировать — иными словами, не допустить его непреднамеренного негативного влияния, — зависит от качества решений, принимаемых демократическими и недемократическими правительствами.

Но хотя нас прежде всего волнуют вероятные глобальные катаклизмы, на самом деле большая часть катастроф носит локальный характер и имеет относительно небольшой масштаб. В восьмой главе мы увидим, что у катастрофы есть своя фрактальная геометрия, в том смысле, что малое бедствие, то же крушение самолета, порой может очень напоминать крупное — скажем, расплавление активной зоны ядерного реактора. Ключевое различие необходимо проводить как раз между крупными катастрофами — и катастрофами колоссального масштаба, которые занимают дальнюю оконечность правого хвоста распределения и называются «драконьими королями». Почему этого статуса, приводя к смерти не сотен тысяч, а миллионов или даже десятков миллионов, достигают лишь немногие бедствия? Ответ отчасти заключается в том, что многие виды катастроф ограничены географически. Даже сильнейшее землетрясение не ощущается во всем мире. Даже самые большие войны, в сущности, ведутся не во всех странах. Мировые войны были примечательны тем, что, условно говоря, сжали пространство и время. Во Второй мировой большая часть людей погибла в двух роковых треугольниках: вершинами одного стали Северное море, Черное море и Балканский полуостров, а вершинами другого — Маньчжурия, Филиппины и Маршалловы острова. По сути, большую часть мировых континентов война почти или вовсе не затронула. Итак, значение имеет, во-первых, то, поражает ли бедствие густонаселенную часть земного шара, а во-вторых, то, имеют ли смерти и разрушения, произошедшие в эпицентре и вокруг него, какие-либо последствия в отдаленных местах. Мы отмечали, что при извержении большого вулкана дым и пепел могут распространиться далеко и широко — и тем самым повлиять на климат на других континентах. Если говорить о землетрясении или наводнении, то и здесь вероятны широкомасштабные последствия, если начальный удар вносит разлад в сельскохозяйственную, коммерческую или финансовую системы одной или нескольких стран. В общем, самое важное в любой катастрофе — это наличие или отсутствие пагубного влияния, иными словами, то, может ли она распространить свой первый удар по биологическим сетям жизни или по социальным сетям человечества. И нам не понять ни одной катастрофы, если мы хотя бы немного не ознакомимся с наукой о сетях.

Глава 4

Сетевой мир

Чтобы не распространять пагубную заразу, сводя вместе множество людей, он воздвиг свою кафедру на вершине ворот: зараженные стояли внутри, иные — снаружи. И проповедник, оказавшись в таком положении, не замедлил обратить себе во благо те страх и ужас, которые в тот миг терзали души людей.

Дэвид Юм. «История Англии»

Вольтер против Папы римского

Расстояние от Женевы до Лиссабона, если считать по прямой, составляет почти 900 миль (ок. 1,5 тыс. км). Вряд ли 1 ноября 1755 года, когда португальскую столицу разрушили землетрясение и цунами, кто-либо из жителей швейцарского города ощутил хотя бы легкий толчок. Однако же вести о катастрофе разнеслись гораздо дальше, чем дрожь земли, — благодаря сети публикаций и почтовой переписки, развившейся в западном мире за два столетия после начала Реформации, во время которой Женева стала столицей кальвинизма. Франсуа-Мари Аруэ, более известный под своим литературным псевдонимом — Вольтер, еще задолго до 1755 года тяготел к религиозному скептицизму. Именно потому он проводил те дни в Женеве — король Людовик XIV изгнал его из Парижа. Но лишь после лиссабонского землетрясения отвращение Вольтера ко всем ответвлениям философии, нацеленным примирить человечество с катастрофами, на вид столь произвольными, приняло окончательную форму[322]. В своей нехарактерно страстной «Поэме о гибели Лиссабона» Вольтер вступил в спор — настолько резкий, насколько осмелились он и его издатель, — с оптимистической теодицеей немецкого энциклопедиста Готфрида Вильгельма Лейбница («Мы живем в лучшем из возможных миров») и английского поэта Александра Поупа («Все хорошо, что есть»), поразившей его своим нестерпимым самодовольством.

Спросите гибнущих на роковом пути,

Гордыня ль в них кричит: О небо, защити,

О небо, смилуйся, да и́дет чаша мимо!

Все благо, — ваш ответ, — и все необходимо…

Едва ли б жители той горестной земли

В несчастиях своих утешиться могли,

Когда б сказали им: Вы гибнете недаром —

Для блага общего ваш кров объят пожаром…

Но как постичь Творца, чья воля всеблагая,

Отцовскую любовь на смертных изливая,

Сама же их казнит, бичам утратив счет?

Кто замыслы его глубокие поймет?[323][324]

Поэма вызвала бурную реакцию, в том числе со стороны Жан-Жака Руссо[325]. Это, в свою очередь, побудило Вольтера написать иронический шедевр «Кандид, или Оптимизм» (1759), одноименный герой которого вместе с доктором Панглоссом (карикатурой на Лейбница) и моряком-анабаптистом становятся свидетелями разрушения Лиссабона[326].

Влияние лиссабонского землетрясения на Вольтера и Руссо — не говоря уже об Иммануиле Канте, немецком философе, посвятившем этому бедствию три отдельных текста, — свидетельствует о прочности сетей, которые связывали общество в XVIII веке. Конечно же, такие сети возникли задолго до эпохи Просвещения. Они были уже у египетских фараонов в XIV столетии до нашей эры. Шелковые пути соединяли Римскую империю и Китай. Христианство, а позже и ислам тоже создали невероятные по охвату и долговечности социальные сети, вышедшие далеко за пределы иудейского и арабского обществ, в которых они появились. Структура власти во Флоренции времен Ренессанса строилась на сложных сетях, основанных на родственной связи. Существовали сети мореплавателей, исследователей и конкистадоров — все они часто делились своими знаниями, поскольку воюющие королевства Западной Европы, стремились расширить свои торговые пути на запад, через Атлантику, и на юг вокруг мыса Доброй Надежды. А сама Реформация во многом стала революцией с сетевой структурой: ее осуществляли по всему северо-западу Европы взаимосвязанные группы религиозных деятелей. Их способность нести протестантскую весть невероятно возросла с распространением печатных станков, начавшимся в конце XV века. И все же сеть эпохи Просвещения заметно выделяется — не столько из-за географического охвата (70 % корреспондентов Вольтера были французами), сколько по качеству той информации, которая по ней передавалась[327]. В частности, связи между континентальной Европой и «средоточием гениев», которым стала Шотландия после поражения якобитов в 1746 году, оказались особенно важны для развития ряда самых значительных идей современности[328].

Адама Смита сегодня помнят прежде всего как автора книги «Богатство народов» (1776), но и его более раннее произведение, «Теория нравственных чувств» (опубликованное в том же году, что и «Кандид» Вольтера), значит не меньше. Вот что пишет Смит в замечательном отрывке из третьей части книги:

Предположим, что обширная Китайская империя с ее миллионным населением внезапно проваливается вследствие землетрясения, и посмотрим, какое впечатление произведет это ужасное бедствие на самого человеколюбивого европейца, не находящегося ни в каких отношениях с этой страной. Я полагаю, что он прежде всего опечалится таким ужасным несчастьем целого народа; он сделает несколько грустных размышлений о непрочности человеческого существования и суете всех замыслов и предприятий человека, которые могут быть уничтожены в одно мгновение. Если он одарен философским складом ума, то может высказать свои соображения о последствиях такого события для европейской торговли и даже для торговли прочих стран мира. По окончании же своих философских рассуждений, выразив все, что было вызвано его человеколюбием, он опять обратится к своим делам и к своим удовольствиям или же отдастся отдохновению с таким спокойствием и равнодушием, как будто катастрофы вовсе и не случилось[329][330].

Эта проницательная догадка в какой-то мере предвосхитила различение трагедии и чистой статистики, которое позже проведут Тухольский и Сталин. «Малейший случай, касающийся его лично, — утверждает дальше Смит — оказал бы на него большее впечатление: если бы на следующий день ему должны были отрезать палец, то он не спал бы целую ночь; и если только землетрясение угрожает не той стране, в которой он живет, то погибель многих миллионов людей не нарушит его сна и менее опечалит его, нежели самая ничтожная личная неудача»[331].

А потом Смит задает важный этический вопрос: «Но имеем ли мы право сказать, что для предупреждения этой неудачи человек, одаренный хоть небольшим состраданием, пожертвовал бы жизнью миллиона людей, лишь бы они погибли не на его глазах?.. Почему основания, побуждающие нас к действию, так чисты и благородны, между тем как сочувствие наше к страданиям посторонних так слабо и эгоистично? Что же, наконец, побуждает великодушных людей постоянно, а невеликодушных хоть изредка жертвовать собственными интересами ради интересов своих ближних, между тем как, в сущности, мы сильно беспокоимся только о личной выгоде и весьма слабо отзываемся на интересы посторонних людей?»[332] Он дает и ответ — но не слишком приятный:

Ни слабое чувство человеколюбия, ни некоторая благожелательность, которая вложена природой в наше сердце, не в силах заглушить почти неодолимого чувства любви к самому себе. Власть более сильная и управляющая нами, так сказать, против нашей воли, увлекает нас в подобном случае. Это — разум, правила поведения, совесть, носимая нами в душе, которые являются судьей и верховным арбитром нашего поведения… Любовь к окружающим людям, даже любовь к человечеству не всегда побуждает нас к… великодушным и добродетельным поступкам. Чтобы мы были постоянно готовы к ним, необходимо более сильное и более могущественное чувство: необходима любовь ко всему великому и благородному самому по себе, а также то, что может быть внушено этим чувством ради достоинства и величия нашего характера[333].

Бедствие, подобное гипотетическому китайскому землетрясению, о котором рассуждает Смит (возможно, он выбрал бы и реальную катастрофу, постигшую Португалию, если бы она не повергла в такое смятение Вольтера), должно было вызывать сочувствие даже в далеком Эдинбурге: тот, кто остался бы совершенно равнодушен, тем самым явил бы пример постыднейшего солипсизма.

Но жизнь такова, что нам очень непросто блюсти стандарты Смита, — иными словами, сильно тревожиться о судьбе отдаленных миллионов если и не из чистого альтруизма, то хотя бы для того, чтобы успокоить совесть. Британский журналист (и член Коммунистической партии Великобритании) Клод Коберн уверял, что в конце 1920-х годов, когда он был редактором газеты Times, они с коллегами порой устраивали соревнования (с небольшим призом для победителя) на самый скучный заголовок. «Я победил лишь раз, — вспоминал он, — и заголовок мой звучал так: „Небольшое землетрясение в Чили, погибших мало“»[334]. К сожалению, прямо такого в Times никогда не печатали[335] — хотя в 1922 и 1928 годах появлялось сочетание «Землетрясение в Чили», а в 1939-м — даже более яркое: «Крупное землетрясение в Чили»[336]. В любом случае то, с каким равнодушием многие люди откликнулись на заголовок «Китайский город признает вспышку таинственного вируса „пневмонии“» («Chinese City Admits Mystery ‘Pneumonia’ Virus Outbreak») — напечатанный в Times 6 января 2020 года, — наводит на мысль, что в моральном плане большинство из нас, скорее всего, гораздо ближе не к Смиту, а к Коберну.

Введение в науку о сетях

Сети имеют значение. Более того, возможно, они единственная по-настоящему важная черта как естественной, так и искусственной сложности. Поразительно, насколько природный мир состоит из «оптимизированных, заполняющих пространство, ветвящихся сетей» — так выразился физик Джеффри Уэст, — и эти сети развивались для распределения энергии и вещества между макроскопическими вместилищами и микроскопическими участками, охватывающими более двадцати семи порядков величины[337]. Кровеносная, дыхательная, мочевыводительная и нервная системы живых организмов — все это природные сети. А еще к ним относятся сосудистая система растений и внутриклеточные микротрубочная и митохондриальная системы[338]. Пока что единственная основательно изученная нейронная сеть — это мозг червя нематоды Caenorhabditis elegans, но со временем точно так же будут исследованы и более сложно устроенные мозги[339]. От мозгов червей до пищевых цепей (или «пищевых систем») современная биология находит сети на всех уровнях земной жизни[340]. Благодаря определению последовательности генома обнаружилась сеть регулирования генов, в которой «узлами служат гены, а связями между ними — цепочки реакций»[341]. Речная дельта тоже представляет собой сеть. Сети образуют и опухоли.

В доисторические времена Homo sapiens развивался как стайная обезьяна и приобрел уникальную способность объединяться в сети — то есть общаться и сознательно действовать в коллективе, — которая отличает нас от всех прочих животных. По словам биолога-эволюциониста Джозефа Хенриха, мы не просто менее волосатые шимпанзе с более крупным мозгом: секрет успеха нашего биологического вида «кроется… в коллективных мозгах наших сообществ»[342]. В отличие от шимпанзе мы учимся сообща — уча других и делясь опытом. По мнению антрополога-эволюциониста Робина Данбара, в результате эволюции у человека появился большой мозг с более развитым неокортексом, благодаря чему мы приспособлены взаимодействовать внутри сравнительно больших социальных групп, включающих примерно 150 человек (по сравнению с группами около пятидесяти особей у шимпанзе)[343]. На самом деле наш вид следовало бы назвать Homo dictyous («человек сетевой»)[344]. Этнограф Эдвин Хатчинс придумал термин «рассредоточенное приобретение знаний» (distributed cognition). Наши далекие предки являлись по необходимости объединенными охотниками-собирателями и потому зависели друг от друга во всем, что было связано с поиском пищи, укрытия и тепла[345]. Вполне вероятно, что возникновение устной речи, а также связанное с ее развитием увеличение объема мозга и совершенствование его строения явились частью того же процесса взаимодействия — например, груминга, — что наблюдается и у других приматов[346]. По словам историков Уильяма Харди Макнила и Джона Роберта Макнила, первая всемирная паутина в действительности возникла еще 12 тысяч лет назад. Человек с его непревзойденной нейронной сетью был просто рожден для сетевого взаимодействия[347].

Итак, социальные сети — это структуры, которые люди образуют естественным путем, начиная с самого знания и различных форм его изложения и передачи, а также с генеалогических древ, к которому непременно принадлежит каждый из нас. К сетям относятся схемы расселения, миграции и скрещивания с другими видами людей, то есть процессов распространения Homo sapiens по всей Земле, а также несметное множество культов и повальных увлечений, которые мы постоянно плодим без какого-либо предварительного умысла и руководства. Социальные сети обретают самые разные формы и масштабы — от замкнутых тайных обществ до общедоступных массовых движений. Одни имеют спонтанный, самоорганизующийся характер, другим присуще более рациональное и четкое устройство. Ну а потом — начиная с изобретения письменности — новые технологии лишь содействовали нашей врожденной, очень древней потребности объединяться и взаимодействовать.

В своей предыдущей работе я попытался в шести тезисах обобщить ключевые идеи современной науки о сетях — сложной системы междисциплинарных исследований, заслуживающей отдельного рассмотрения[348].

1. Ни один человек — не остров. Если представить себе отдельных людей в виде узлов в сети, то их можно понять через их отношения с другими узлами, с которыми они соединены ребрами. Не все узлы одинаковы. Человека, находящегося в сети, можно оценить с точки зрения не только центральности по степени (Degree centrality; числу имеющихся у его связей), но и центральности по посредничеству (Betweenness centrality; вероятности, что он окажется мостом между другими узлами). Люди с самой высокой центральностью по посредничеству не обязательно будут располагать наибольшим числом связей — но у них непременно будут самые важные связи. Главным критерием исторической значимости человека является именно его способность служить сетевым мостом или посредником. Иногда ключевые роли достаются вовсе не вожакам, а людям, которые выступают соединительными звеньями — как Пол Ревир во время Американской революции[349]. Люди, обладающие высокой центральностью по степени или посредничеству, каждый на свой лад служат основными «концентраторами», или «узловыми центрами».

В 1967 году социальный психолог Стэнли Милгрэм разослал 156 писем по произвольно выбранным адресатам в Уичито, штат Канзас, и в Омахе, штат Небраска. Получателей просили переслать письмо напрямую намеченному конечному адресату — одному биржевому маклеру в Бостоне — если они лично его знают, или же переслать письмо кому-то, кто, по их мнению, может знать конечного адресата, при условии, что они сами коротко знакомы с посредником. А еще их просили отправить Милгрэму открытку и в ней рассказать, что именно они сделали. В целом, по сообщению Милгрэма, 42 письма были доставлены по назначению. (Более позднее исследование наводит на предположение, что таких писем было всего 21[350].) Законченные цепочки позволили Милгрэму подсчитать количество людей, задействованных для того, чтобы доставить письмо по назначению: в среднем оно равнялось 5,5[351]. Это открытие предвосхитил венгерский писатель Фридьеш Каринти в рассказе «Звенья цепи» (Láncszemek) впервые опубликованном в 1929 году: там главный герой держит с приятелями пари, что сумеет связаться с любым человеком на Земле, кого бы они ни назвали, всего через пятерых людей, из которых ему самому нужно лично знать лишь одного. Выражение «шесть рукопожатий» («шесть степеней разделения», six degrees of separation) возникло только после появления в 1990 году одноименной пьесы Джона Гуэра, но у него долгая предыстория.

2. Рыбак рыбака видит издалека. Из-за гомофилии социальные сети отчасти легко понять в том смысле, что свой везде своего ищет. Гомофилия может основываться на общем статусе (это и заданные характеристики, например расовая, национальная, половая и возрастная принадлежность, и приобретенные характеристики, например религиозная принадлежность, образование, профессия или модель поведения) или на общих ценностях в той мере, в какой их возможно отличить от приобретенных черт[352]. В ранней социологической литературе в пример приводилась наклонность американских школьников формировать обособленные группы на расовой или этнической основе. Однако далеко не всегда очевидно, какое именно общее качество или предпочтение заставляет людей объединяться в группы. Кроме того, нам нужно ясно видеть природу связей внутри сети. Что представляют собой связи между узлами: отношения между знакомыми или же дружеские узы? Что перед нами: родословная, подобная знаменитым генеалогиям герцогов Саксен-Кобург-Готских или Ротшильдов; круг друзей (кружок «Блумсбери») или тайное общество (иллюминаты)? Происходит ли внутри сети обмен чем-либо, помимо знаний, — скажем, деньгами или иными ресурсами?

3. Слабые связи — крепкие. Еще важно знать, насколько плотна сеть, насколько она связана с другими группами. Если всех нас отделяет от Моники Левински или Кевина Бейкона лишь шесть рукопожатий, то это объясняется явлением, которому стэнфордский социолог Марк Грановеттер дал парадоксальное название — сила слабых связей[353]. Если бы все связи были похожи на крепкие гомофилические узы, какие связывают нас с нашими близкими друзьями, то мир неизбежно оказался бы фрагментирован. Но более слабые связи — со знакомыми, уже менее похожими на нас, — играют ключевую роль в феномене, который описывается фразой «мир тесен». Изначально Грановеттера интересовал вопрос, почему людям, которые ищут работу, чаще помогают знакомые, чем близкие друзья, но затем ему в голову пришла мысль, что в обществе с относительно малым количеством слабых связей, «новые идеи будут распространяться медленнее, научные дерзания будут натыкаться на помехи, а подгруппам, разделенным по принципу расовой, этнической или территориальной принадлежности или по иным критериям, будет сложно достичь взаимопонимания»[354]. Иными словами, слабые связи — это жизненно важные мосты, переброшенные между различными кластерами или группами, которые иначе не были бы никак связаны друг с другом[355].

Наблюдение Грановеттера имело социологический характер. Лишь в 1998 году математики Дункан Уоттс и Стивен Строгац официально продемонстрировали, почему мир, в котором преобладают гомофилические кластеры, может одновременно являться «тесным миром». Уоттс и Строгац классифицировали сети, исходя из двух сравнительно независимых показателей — средней центральности по близости каждого узла и общего для всей сети коэффициента кластеризации. Начиная с круговой решетки, в которой каждый узел связан только с первым и вторым по близости соседними узлами, исследователи показали, что достаточно произвольно добавить к ним всего несколько новых ребер, как заметно увеличивается близость всех узлов, но при этом общий коэффициент кластеризации повышается незначительно[356]. Уоттс начинал свою работу с изучения синхронного стрекота сверчков, однако очевидно, что заключения, которые можно вывести из наблюдений, сделанных им и Строгацем, вполне применимы и к человеческим популяциям. По словам Уоттса, «разница между графами „просторного“ и „тесного“ мира сказывается уже при произвольном добавлении нескольких лишних ребер, причем на уровне отдельных вершин эта перемена практически незаметна… Чрезвычайно кластеризованный характер графов „тесного мира“, может приводить к интуитивной мысли, что та или иная болезнь „где-то далеко“, тогда как в действительности она весьма близко»[357].

Размер сети имеет значение еще и потому, что существует закон Меткалфа — названный в честь изобретателя Ethernet Роберта Меткалфа. В своей исходной формулировке закон гласит, что ценность телекоммуникационной сети пропорциональна квадрату числа подсоединенных совместимых устройств связи. То же самое относится и к любым сетям }: проще говоря, чем больше количество узлов в сети, тем ценнее сама сеть и для всех узлов в совокупности, и для своих владельцев.

4. Виральность[358] определяется структурой. Скорость распространения инфекционных заболеваний зависит не только от силы самой заразы, но и от сетевой структуры незащищенного населения[359]. Существование всего нескольких хорошо связанных между собой узловых центров приводит к тому, что после начальной стадии медленного роста распространение происходит в геометрической прогрессии[360]. Иначе говоря, если репродуктивное число (то есть количество людей, которые заражаются от типичного зараженного человека) выше единицы, тогда болезнь распространяется очень быстро; если это число меньше единицы, тогда распространение болезни постепенно сходит на нет. Это репродуктивное число определяется в равной мере и вирулентностью самой болезни, и структурой сети, связывающей тех, кто подвергается заражению[361].

Многие историки по-прежнему часто исходят из того, что распространение какой-либо идеи или идеологии определяется присущим ей содержанием относительно некоего смутно обозначенного контекста. Но нам уже пора признать, что некоторые идеи разносятся подобно вирусу, потому что этому способствуют особенности устройства сети, по которой они распространяются. (В качестве яркого примера можно вспомнить, как сторонники движения за отмену рабства пропагандировали свои идеи среди британского политического истеблишмента в начале XIX века.) Наименее вероятно подобное вирусное распространение в иерархичной, вертикально устроенной сети, где горизонтальные связи между равноправными узлами ограничены или запрещены. Более поздние исследования показали, что через сеть передаются даже эмоциональные состояния[362]. Хотя различить эндогенные и экзогенные сетевые эффекты совсем непросто[363], свидетельства, указывающие на заражения такого рода, достаточно очевидны: «Студенты, у которых соседи по комнате прилежно учатся, сами начинают заниматься усерднее. А люди, сидящие за одним столом с обжорами, сами налегают на еду»[364]. Однако мы не можем передавать идеи или поведенческие привычки за пределы круга друзей друзей наших друзей (иными словами, не дальше чем на три рукопожатия вперед). Дело в том, что для передачи и восприятия идеи или поведенческой привычки требуется связь более крепкая, чем для пересылки письма или сообщения о том, что там-то имеется такая-то вакансия, — или для невольного заражения инфицированным патогеном. Если мы просто знакомы с человеком, это еще не значит, что мы способны повлиять на него так, чтобы он начал прилежнее учиться или переедать. Подражание — поистине самая искренняя форма лести, даже когда оно происходит неосознанно.

Ключевой момент, как и при эпидемии болезней, заключается в том, что скорость и размах рассеивания определяются не только сутью самой передаваемой идеи, но и устройством сети, по которой она передается[365]. В процессе вирусизации мема важнейшую роль играют узлы, которые служат не только связующими центрами или «посредниками», но и «привратниками», то есть людьми, решающими, передавать или не передавать поступившую информацию дальше, в ту часть сети, которая находится за ними[366]. Решение, которое они принимают, отчасти зависит от их мнения о том, как скажется переданная информация на них самих — положительно или отрицательно. С другой стороны, для того чтобы идея оказалась воспринята, требуется, чтобы ее передал не один источник и даже не два, а больше. Сложная культурная инфекция, в отличие от простого эпидемического заболевания, для начала требует набрать критическую массу первых сторонников, обладающих высокой центральностью по степени (то есть сравнительно большим количеством влиятельных друзей)[367]. По словам Дункана Уоттса, главное при оценке вероятности каскадного эффекта, напоминающего заражение, — «сосредоточиться не на самом стимуле, а на структуре сети, по которой расходится этот стимул»[368]. Это помогает объяснить, почему на каждую идею, которая разлетелась по свету молниеносно, как вирус, приходится множество других идей, которые прозябают в безвестности и выдыхаются только потому, что начали свой путь с неудачного узла, неудачного кластера или из неудачной сети. То же самое справедливо и для заразных микробов, из которых лишь нескольким довелось вызвать пандемию.

Если бы все общественные сети были устроены одинаково, мы жили бы в совершенно ином мире. Например, мир, в котором вершины (узлы) соединялись бы друг с другом произвольным образом — так что количество ребер, приходящихся на одну вершину, распределялось бы по колоколообразной кривой, — обладал бы некоторыми свойствами «тесного мира», но не был бы похож на наш. Дело в том, что во многих реально существующих сетях наблюдается принцип распределения Парето: в них имеется больше вершин с очень большим количеством ребер и больше вершин с очень малым количеством ребер, чем бывает в случайных сетях. Это вариант того феномена неравномерного распределения преимуществ, который социолог Роберт Кинг Мертон назвал «эффектом Матфея» — из-за слов в Притче о талантах из Евангелия от Матфея: «…ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет» (Мф 25:29). В науке успех порождает успех: тому, у кого уже есть награды, и впредь будет доставаться больше наград. Нечто подобное наблюдается и в «экономике суперзвезд»[369]. Точно так же, по мере расширения многих крупных сетей, узлы приобретают новые ребра пропорционально тому количеству, которое у них уже имеется (это их степень, или «пригодность»). Иными словами, — наблюдается «предпочтительное присоединение». Этим открытием мы обязаны физикам Альберту-Ласло Барабаши и Реке Альберт, которые первыми выдвинули предположение о том, что большинство реально существующих сетей, возможно, подчиняются при распределении степенному закону или оказываются «безмасштабными»[370]. По мере развития таких сетей некоторые узлы становятся связующими центрами и приобретают гораздо больше ребер, чем остальные узлы[371]. Примеров подобных сетей очень много — от директоров тысячи крупнейших компаний, по версии Fortune, до цитат в физических журналах и ссылок на веб-страницы[372]. По словам Барабаши:

существует иерархия связующих центров, которые поддерживают единство этих сетей, так что за обильно загруженными узлами идут несколько менее загруженных узлов, а за ними следуют уже десятки еще менее загруженных узлов. Но при этом нет какого-то самого главного узла, который находился бы посередине паутины и контролировал и отслеживал бы каждую связь и каждый узел. Нет такого одного узла, устранение которого привело бы к разрушению всей паутины. Безмасштабная сеть — это паутина без паука[373].

В крайнем случае (когда действует принцип «победителю достается все») к самому пригодному узлу сходятся все или почти все связи[374]. Примером безмасштабной сети является система воздушных перевозок США, в которой множество маленьких аэропортов связаны с аэропортами средней величины, а те, в свою очередь, связаны с несколькими огромными и оживленными аэропортами-хабами[375]. И напротив, Национальная система автомагистралей США больше похожа на случайную сеть, где каждый крупный город имеет приблизительно одинаковое количество шоссе, соединяющих его с другими городами. Встречаются и промежуточные сетевые структуры: например, сети дружеских связей между американскими подростками не являются ни случайными, ни безмасштабными[376]. Кстати, как мы еще увидим, безмасштабные сети сыграли ключевую роль в распространении некоторых инфекционных заболеваний[377]. Сеть также может быть модульной — это значит, что ее можно разбить на ряд отдельных кластеров, но при этом их будет объединять небольшое количество связей. Некоторые сети являются одновременно и модульными, и иерархическими — к таким относятся, например, сложные генетические системы, регулирующие метаболизм: в них некоторые подсистемы помещены под контроль других[378].

5. Сети никогда не спят. Сети редко застывают во времени. Крупные сети — это сложные системы, и, как мы видели в третьей главе, они обладают «эмерджентными свойствами», то есть тенденцией к образованию новых структур, шаблонов и свойств, которые проявляются в плохо прогнозируемых фазовых переходах. Внешне случайная сеть способна с поразительной быстротой развиться в иерархию. Количество ступеней, разделяющих революционную толпу и тоталитарное государство, не раз оказывалось на удивление ничтожным. А внешне жесткая конструкция иерархического строя способна развалиться в мгновение ока[379].

6. Сети образуют новые сети. Когда сети взаимодействуют, от их союза нередко рождаются новшества и изобретения. Когда сеть разрушает окостеневшую иерархию, переворот происходит с головокружительной быстротой. Когда же иерархия нападает на хрупкую сеть, этой сети грозит гибель. Социальные сети могут встречаться и сплавляться мирным путем, но могут и нападать друг на друга, как произошло в 1930-х годах, когда советская разведка успешно внедрилась в элитные сети выпускников Кембриджского университета. Исход подобных противоборств часто определяется относительной силой и слабостью сетей-соперников. Насколько они адаптивны и эластичны? Насколько уязвимы для разрушительных влияний? Насколько зависимы от одного или более суперконцентраторов, уничтожение или захват которых значительно ослабит устойчивость всей сети? Барабаши и его коллеги смоделировали атаки на безмасштабные сети и выяснили, что те способны выдержать потерю значительного количества узлов и даже одного важного центра. Но целевая атака на множество центров сразу может привести к полному распаду сети[380]. Что впечатляет еще более, безмасштабная сеть может легко пасть жертвой заразного вируса, убивающего узлы[381].

Как мы видели, природные и рукотворные катастрофы не подчиняются нормальному распределению. Многие виды бедствий следуют степенным законам или распределяются случайным образом, а это значит, что предвидеть масштаб и время наступления по-настоящему крупных катастроф довольно трудно. Именно поэтому попытка найти в истории циклические закономерности, вероятнее всего, обречена на провал. Есть и еще одна сложность. Катастрофы опосредуются, интерпретируются и в некоторых случаях (связанных с заражением) в прямом смысле передаются сетями, — а структура самих сетей сложна и подвержена фазовым переходам. И пусть многие социальные сети нельзя назвать безмасштабными в строгом смысле, к безмасштабным они все-таки ближе, чем к сетям с решетчатой структурой, а значит, несколько узлов в них имеют намного более высокую центральность, чем остальные. Если бы центральность Кассандр оказалась выше, возможно, к ним бы чаще прислушивались. Когда ложные теории, словно вирусы, распространяются через крупную социальную сеть, действенно снизить урон от катастрофы гораздо сложнее. И, наконец, самое главное: такие иерархические структуры, как государства, существуют прежде всего потому, что они, даже уступая распределенным сетям в аспекте инноваций, превосходят их во всем, что связано с защитой. И если приходит заразная болезнь, то очень многое зависит от качества управления, причем не только от стратегических решений, принимаемых на самом верху, но и от скорости и точности информации, движущейся вверх и вниз по командно-административной структуре, а также от эффективной реализации мер.

Сети и баги

Мы склонны описывать то, как со временем менялась восприимчивость людей к инфекционным заболеваниям, как историю патогенов — одного проклятого микроба за другим — и медицинской науки, выступающей в качестве победоносного героя[382]. В конце концов достигается «эпидемиологический переход»: инфекции сходят на нет, а главными причинами смерти людей становятся рак и заболевания сердца[383]. Но, возможно, было бы столь же разумно рассказать в этой связи о постепенном развитии наших социальных сетей. Первые 300 тысяч лет нашего существования как вида мы жили племенными группами, слишком маленькими, чтобы переносить крупномасштабные инфекционные заболевания. Все изменила неолитическая революция. В 1790-х годах Эдвард Дженнер заметил: «Такое впечатление, что человек, отклонившись от состояния, в которое его изначально поместила природа, открыл для себя обильный источник болезней»[384].

Бактерии были первой формой жизни на Земле. Бóльшая их часть для человека безвредна; многие даже полезны. Бактерии размножаются бинарным делением: реплицируют хромосомную ДНК и делятся надвое. Это означает, что, по сути, они клонируют себя. Однако во многих из них содержатся плазмиды — кольцевые молекулы ДНК, которые находятся внутри клетки, но обособлены от хромосомы и делятся независимо, давая возможность для эволюционных вариаций. Еще один источник модификации — вирусы-бактериофаги (или, для краткости, «фаги»). Без своих фагов бактерии, вызывающие холеру и дифтерию, никому не могли бы навредить. Фаги размножаются при помощи бактериальных механизмов, используемых для производства белков. Если они захватывают дополнительный фрагмент ДНК — от бактериальной хромосомы или резидентной плазмиды, — происходит мутация. После бактерий появились одноклеточные простейшие, например плазмодии, которые вызывают малярию, а не столь давно (несколько тысячелетий тому назад) — вирусы[385]. Размножаются микробы по-разному, поэтому мы можем провести черту между бактериями, ДНК-содержащими вирусами (гепатита B, герпеса, оспы), РНК-содержащими вирусами (гриппа, кори, полиомиелита), ретровирусами (ВИЧ, Эболой, SARS и SARS-CoV-2), а также прионами (например ответственными за коровье бешенство, или коровью губчатую энцефалопатию). Вирусы очень малы: каждый из них — это капелька нуклеиновой кислоты в оболочке из белковых молекул. В вирусах, вызывающих желтую лихорадку, лихорадку Ласса, лихорадку Эбола, корь и полиомиелит, не наберется и десятка генов; те, что вызывают оспу и герпес, имеют от 200 до 400 генов. (В самой маленькой бактерии — от 5 до 10 тысяч генов[386].) Вирусы могут проникнуть во все формы клеточной жизни: от простейших до людей. Попав в клетку и избежав отклика иммунной системы, они приступают к своей миссии: воспроизведению самих себя — часто при помощи того аппарата клетки-хозяина, который используется для производства белков. А потом вирусы распространяются, или убивая клетку, или видоизменяя ее[387]. И самое главное: способность вирусов (особенно ретровирусов) к мутациям делает их особенно опасными для нас, голых обезьян[388].

История болезней — это длительное взаимодействие между постоянно развивающимися патогенами, их переносчиками (насекомыми или животными) и человеческими социальными сетями. Следы малярии были обнаружены в египетских мумиях 3000-летней давности, о болезни написано и в почти столь же древних китайских книгах, но кажется, что вид Plasmodium falciparum начал заражать и убивать людей задолго до этого[389]. P. Falciparum — самый опасный из пяти видов патогенных для человека плазмодиев; их распространяют комары, и чаще всего — самки комаров рода Anopheles. Самая смертоносная в истории бацилла — Yersinia pestis (чумная палочка), мутация Y. Pseudotuberculosis. Впервые она возникла в Китае по меньшей мере две с половиной тысячи лет тому назад[390]. Она тоже не может инфицировать людей напрямую, но требует не одного посредника, а двух: это блохи (особенно крысиная южная блоха, Xenopsylla cheopis, хотя свою роль в Черной смерти могла сыграть и блоха человеческая, Pulex irritans) и грызуны, такие как крысы, поскольку только у грызунов количество бацилл достигает достаточной концентрации, чтобы заблокировать желудок блохи. Когда это происходит, блоха уже не может глотать кровь, но продолжает «питаться», стремясь утолить голод, и срыгивает кровь вместе с патогеном. Чумная палочка попадает в организм с укусом зараженной блохи и дальше нацеливается на лимфоузлы на шее, в подмышках и в паху. Чумная палочка делится каждые два часа, и бубонная чума, вызванная ею, стремительно подавляет иммунную систему, распространяется по кровотоку и вызывает внутренние и кожные кровотечения[391]. Относительно небольшие генетические изменения могли (и могут) усиливать или ослаблять вирулентность чумы[392]. Три главных биотипа, или «биовара», бубонной чумы — это Antiqua (древний), Medievalis (средневековый) и Orientalis (восточный), которые, как кажется, способны скрещиваться между собой, обмениваясь генетической информацией и тем самым меняя со временем свою вирулентность[393]. Что очень важно, чумная палочка убивает блох сравнительно медленно. Более того, в белье и прочих пористых материалах зараженные блохи могут впадать в спячку и проводить в ней до 50 дней. Грызунов бацилла убивает быстрее, но на уничтожение колонии стремительно размножающихся крыс уходит от шести до десяти лет. В довольно большой популяции грызунов, например среди тарбаганов китайской провинции Цинхай, чумная палочка становится эндемичной.

Есть два микроба, которые распространяются, не требуя насекомых-посредников, — это Mycobacterium tuberculosis (палочка Коха) и Mycobacterium leprae (палочка Хансена). Вызывают они соответственно туберкулез и проказу. Первая микобактерия — одна из самых медленных в плане воспроизводства: она делится каждые 24 часа. Но чем больше людей собирается в одном месте, тем большее их количество она может заразить. У многих болезнь не выходит за пределы латентной формы; если же это случается, люди умирают, когда от разрушительного воздействия патогена гибнут легкие. Это незабываемо отобразил Верди в последнем акте «Травиаты» (1853). Туберкулез передается по воздуху, когда зараженный кашляет, чихает, говорит или плюет. Примерно так же распространяется и проказа, но ее главные симптомы — участки обесцвеченной кожи со сниженной чувствительностью из-за поражения нервов. Сифилис, напротив, относится к инфекциям, передаваемым половым путем. Вызывает его бактерия Treponema pallidum (бледная трепонема), а развитие болезни растянуто во времени. В первичном периоде образуются шанкры (мелкие язвочки на коже, не вызывающие желания их почесать). Во вторичном периоде трепонемы распространяются во все органы тела, а еще — в центральную нервную систему. Потом сифилис переходит на много лет в латентное состояние, когда симптомы не проявляются. Третичный период ассоциируется с симптомами хронической нейродегенерации. Намного стремительнее развивается сыпной тиф, который еще называют тифозной лихорадкой; его наиболее эпидемическую версию вызывает бактерия Rickettsia prowazekii (риккетсия Провачека) — ее переносят платяные вши. Последняя, но не менее смертоносная бактерия, о которой мы поговорим, — это Vibrio cholerae (холерный вибрион), бацилла, которая может делиться каждые тринадцать минут и распространяется в зараженной воде. Холеру вызывает не сама бацилла, а производимый ею токсин (холероген): он повреждает клеточные мембраны, регулирующие поглощение жидкостей. Смерть, с формальной точки зрения, наступает не от обезвоживания, а от «невылеченного гиповолемического шока с метаболическим ацидозом»[394].

Если рассмотреть вирусные заболевания, то можно сказать, что три из них сыграли историческую роль — в том смысле, что их воздействие было катастрофическим. Оспа — это (оставшееся в прошлом?) инфекционное заболевание, вызываемое одним или двумя вариантами вируса, Variola major и Variola minor, которые появились примерно десять тысяч лет тому назад в северо-восточной Африке. Об оспе сообщают китайские тексты, написанные еще в 1122 году до нашей эры. На египетских мумиях, и прежде всего — на мумии Рамсеса V (годы правления — 1149–1145 до н. э.), обнаружены отметины, похожие на те, какие наносит оспа. Среди первоначальных симптомов заболевания были лихорадка и рвота; потом возникали язвы во рту и отвратительная сыпь на коже. Болезнь не требовала посредника: носитель становился заразным, как только появлялись первые язвы, и распространял вирус воздушно-капельным путем, кашляя или чихая. Заразными были и сами пустулы; опасно было даже дотронуться до одежды или постельного белья заболевшего. Риск смерти, измеренный с помощью коэффициента летальности при заражении (infection fatality rate, IFR), был высоким: примерно 30 %, а для младенцев — еще выше. У тех, кто выживал, на всю жизнь оставались шрамы — как у Эстер Саммерсон из «Холодного дома» (1853) Диккенса — или же слепота. Оспа была не такой заразной, как ветрянка: ее репродуктивное число (Ro) было ближе к 5 (для сравнения: у ветрянки — 10, у кори — 15). Но оспа была намного смертоноснее и убила три миллиона человек в одном только XX веке, пока ее не уничтожили в 1970-х годах в результате самой успешной в истории кампании по вакцинации; впрочем, и самой продолжительной[395].

А вот от желтой лихорадки нам, возможно, не избавиться никогда. Вирус, переносимый желтолихорадочным комаром Aedes aegypti, может заражать и людей, и обезьян. Симптомы — лихорадка, головные и мышечные боли, повышенная чувствительность к свету, тошнота и головокружение, а также покраснение лица, глаз и языка. Да, может быть, оспа ушла навсегда, но желтая лихорадка встречается в 44 странах мира и ежегодно заражает до 200 тысяч человек, из которых 30 тысяч умирают (летальность при заражении — 15 %), прежде всего из-за органной недостаточности[396]. И, наконец, существует грипп, убийца с изменчивым обличьем. Грипп, который относится к семейству ортомиксовирусов, подразделяется на три типа (A, B и C) в соответствии с различиями в матриксном белке и нуклеопротеиде. Вирус гриппа А делится на подтипы, основанные на характеристиках двух главных поверхностных гликопротеинов: гемагглютинина (HA) и нейраминидазы (NA). Три подтипа гемагглютинина (H1, H2, H3) и два подтипа нейраминидазы (N1, N2) становились причиной эпидемий гриппа. Сам грипп — инфекция респираторная. Он распространяется с кашлем или чиханием больного и обладает уникальной способностью перестраивать свой генетический материал — однонитевую РНК, присутствующую в вирионе (вирусной частице вне живой клетки) в виде нескольких отдельных частей. По мере того как перестраивается геном, в конфигурации поверхностных антигенов происходят небольшие изменения (антигенный дрейф); у вируса гриппа А они бывают более значительными (антигенный сдвиг). Кроме того, если вирус заразит человека одновременно с другим человеческим штаммом или с вирусом птичьего или свиного гриппа[397], то между двумя вирусами могут начаться процессы рекомбинации или реассортации, то есть обмена генетическим материалом.

Начиная с неолита люди стали более подвержены этим и многим другим инфекциям. К этому привели три фактора: непрестанное расширение человеческих поселений; более близкое соседство с насекомыми и животными; экспоненциально растущая мобильность. Можно сказать и более кратко: урбанизация, сельское хозяйство, глобализация. Города, поселки и переполненные жилые помещения, с ними связанные, сыграли основополагающую роль в повышении заразности болезней, которые распространяются от человека к человеку. Однако для многих других заболеваний решающее значение имело присутствие животных и насекомых. По меньшей мере восемь распространенных болезней зародились у домашних животных (дифтерия, грипп А, корь, свинка, коклюш, ротавирус, оспа и туберкулез), еще три — у человекообразных обезьян (гепатит B) и грызунов (чума и сыпной тиф). Шимпанзе мы должны благодарить за малярию и ВИЧ, овец и коз — за корь; коров (скорее всего) — за туберкулез и оспу; грызунов — за сыпной тиф и бубонную чуму; нечеловекообразных обезьян — за лихорадку денге и желтую лихорадку; птиц и свиней — за грипп. Дальние путешествия — как с торговыми, так и с военными целями — позволяли каждому из новых патогенов в конце концов пересекать континенты и моря, отчего заболевания, изначально свойственные тропическим регионам, распространялись в областях с умеренным климатом — и наоборот[398].

Иными словами, как бы хитроумно ни развивались микробы, они способны заразить нас лишь настолько успешно, насколько позволяют сети, нами созданные, в том числе и те, которые мы делим с животными. И самое главное — сколь бы изобретательны ни оказались мы сами в вопросах профилактики заболеваний и разработки лекарств против них, наши сети могут подорвать все усилия. Чем больше население городов, тем уязвимее мы для болезни. Чем ближе мы живем к животным, тем уязвимее мы перед зоонозами. Мы сознательно одомашнили овец, коров, кур, собак и кошек. Мы невольно делили наши дома — и часто делим до сих пор — с вшами, блохами, мышами и крысами. Что касается летучих мышей (их более тысячи видов, и их огромные скученные стаи — просто рай для появления новых вирусов), то в домах у нас они, возможно, и не живут, но постоянно обитают неподалеку. Мы еще увидим, что представители культур, в которых летучие мыши продаются живыми на мясо, подвергают серьезному риску и себя, и своих торговых партнеров[399]. И, конечно, чем больше мы путешествуем, тем более уязвимыми становимся перед эпидемиями.

Микробы не хотят нас убивать; они эволюционировали только для того, чтобы воспроизводить себя. Смертоносные вирусы, скажем те же коронавирусы, которые вызывали тяжелый острый респираторный синдром (SARS, атипичную пневмонию) или ближневосточный респираторный синдром (MERS), не смогли широко распространиться, поскольку у их жертв проявлялись очевидные симптомы заболевания, а потому больные часто умирали, не успев заразить многих других. В 2007 году группа ученых пророчески заметила: «Если передача патогена по природе своей вредит носителю, то давление отбора будет воздействовать на патоген так, чтобы уравновесить выгоды более интенсивной передачи и недостатки слабой жизнестойкости носителя, вызванной повышенной заразностью… Вирулентность снизится, чтобы число носителей не начало убывать»[400].

Эпидемии Древнего мира

Итак, история пандемий — это не только история эволюции патогенов, но и в той же мере история социальных сетей. Более того, до научных прорывов в медицине, которые произошли в конце XX века, мы мало что могли противопоставить заразным болезням — разве что видоизменять наши социальные сети, ограничивая распространение инфекций. Это было необычайно сложно, и не только потому, что мы не понимали природы инфекционных заболеваний, но и оттого, что люди, по всей видимости, неспособны перестроить свои модели взаимодействия, даже понимая — как сейчас, в современную эпоху, — какому риску их подвергает невидимый микроб. Поэтому в прошлом и получилось так, что пандемии вели к невольному распаду социальных сетей — а иногда и политических структур — чаще, чем к сознательному и эффективному изменению коллективного поведения.

Древнейший отчет об эпидемии нам оставил афинянин Фукидид, отец историографии. В первой главе своего труда «История» (431 г. до н. э.) он писал, что война между Афинами и Спартой «длилась очень долго, и в ходе ее сама Эллада испытала такие бедствия, каких никогда не знала ранее за такое же время»[401]. Но война была лишь одной из многих бед, которые обрушились на Грецию:

Никогда не было захвачено и разрушено столько городов… никогда еще не было столько изгнаний и кровопролития (как в ходе военных действий, так и вследствие внутренних распрей)…Страшные землетрясения одновременно распространились на большую часть страны, затмения солнца стали происходить чаще, затем возникла засуха (в некоторых областях даже голод), и, наконец, разразилась ужасная моровая болезнь…[402][403]

Обратите внимание, что из всех катастроф, которые выпали на долю Фукидида и его города, он особо выделил, оставив напоследок, моровую болезнь, поразившую жителей на второй год войны. По словам Фукидида, болезнь началась в Эфиопии, через Египет проникла в Пирей, морской порт, а уже из Пирея пришла в Афины. Город был уязвим, поскольку афиняне, по воле Перикла, укрылись за городским стенами и готовились воевать прежде всего на море. С пришествием эпидемии Афины превратились в смертельную ловушку. Умерла четверть жителей; умер и сам Перикл с женой и двумя сыновьями. Болезнь не миновала и Фукидида, но он выжил и вспоминал симптомы с ужасающей точностью:

У других же, до той поры совершенно здоровых, без всякой внешней причины вдруг появлялся сильный жар в голове, покраснение и воспаление глаз. Внутри же глотка и язык тотчас становились кроваво-красными, а дыхание — прерывистым и зловонным. Сразу же после этих явлений больной начинал чихать и хрипеть, и через некоторое время болезнь переходила на грудь с сильным кашлем. Когда же болезнь проникала в брюшную полость и желудок, то начинались тошнота и выделение желчи всех разновидностей, известных врачам, с рвотой, сопровождаемой сильной болью. Большинство больных страдало от мучительного позыва на икоту, вызывавшего сильные судороги… Тело больного было не слишком горячим на ощупь и не бледным, но с каким-то красновато-сизым оттенком и покрывалось, как сыпью, маленькими гнойными волдырями и нарывами. Внутри же жар был настолько велик, что больные не могли вынести даже тончайших покрывал, кисейных накидок или чего-либо подобного, и им оставалось только лежать нагими, а приятнее всего было погрузиться в холодную воду. Мучимые неутолимой жаждой, больные, остававшиеся без присмотра, кидались в колодцы; сколько бы они ни пили, это не приносило облегчения. К тому же больной все время страдал от беспокойства и бессонницы. На протяжении острого периода болезни организм не слабел, но сверх ожидания сопротивлялся болезни, так что наступала смерть либо в большинстве случаев от внутреннего жара на девятый или седьмой день, когда больной был еще не совсем обессилен, либо, если организм преодолевал кризис, то болезнь переходила в брюшную полость, вызывая изъязвление кишечника и жестокий понос; чаще всего люди и погибали от слабости, вызванной этим поносом. Так недуг, очаг которого первоначально находился в голове, распространялся затем сверху донизу по всему телу. И если кто-либо выживал, то последствием перенесенной болезни было поражение конечностей: болезнь поражала даже половые органы и пальцы на руках и ногах, так что многие оставались в живых, лишившись этих частей, а иные даже слепли. Некоторые, выздоровев, совершенно теряли память и не узнавали ни самих себя, ни своих родных[404].

Большинство зверей и птиц избегали незахороненных трупов, а те, кто все же их ел, погибали.

Какая именно болезнь поразила Афины? Об этом спорят уже давно. Раньше считалось, что речь идет о вспышке бубонной чумы, но были и другие претенденты: сыпной тиф, оспа, корь — и даже Эбола или родственная ей геморрагическая лихорадка. Благодаря раскопкам 1994–1995 годов, на самой границе древнего афинского кладбища Керамейкос было обнаружено массовое захоронение и примерно тысяча гробниц, датированных 430–426 годами до нашей эры. В некоторых останках, по-видимому, найдены последовательности ДНК, близкие к генам Salmonella enterica, микроорганизму, вызывающему брюшной тиф. В любом случае у афинян не было от болезни никакой защиты. Вот что пишет Фукидид: «Врачи, впервые лечившие болезнь, не зная ее природы, не могли помочь больным и сами становились первыми жертвами заразы, так как им чаще всего приходилось соприкасаться с больными. Впрочем, против болезни были бессильны также и все другие человеческие средства. Все мольбы в храмах, обращения к оракулам и прорицателям были напрасны… Против этой болезни не помогали никакие средства: то, что одним приносило пользу, другим вредило… Люди умирали, как овцы, заражаясь друг от друга. И эта чрезвычайная заразность болезни и была как раз главной причиной повальной смертности»[405]. Единственное важное открытие заключалось в том, что выжившие обретали иммунитет, поскольку «вторично болезнь никого не поражала»[406].

Здесь мы видим первый пример модели, которая со временем станет привычной. Одно из самых развитых и густонаселенных обществ мира было сокрушено новым болезнетворным организмом. Эпидемия возвращалась еще дважды, в 429 году и зимой 427–426 годов до нашей эры. Перед лицом массовой гибели социальный и культурный порядок рухнули:

…Сломленные несчастьем люди, не зная, что им делать, теряли уважение к божеским и человеческим законам. Все прежние погребальные обычаи теперь совершенно не соблюдались… Поступки, которые раньше совершались лишь тайком, теперь творились с бесстыдной откровенностью. Действительно на глазах внезапно менялась судьба людей: можно было видеть, как умирали богатые и как люди, прежде ничего не имевшие, сразу же завладевали всем их добром. Поэтому все ринулись к чувственным наслаждениям, полагая, что и жизнь и богатство одинаково преходящи. Жертвовать собою ради прекрасной цели никто уже не желал, так как не знал, не умрет ли, прежде чем успеет достичь ее. Наслаждение и все, что как-то могло служить ему, считалось само по себе уже полезным и прекрасным. Ни страх перед богами, ни закон человеческий не могли больше удержать людей от преступлений, так как они видели, что все погибают одинаково и поэтому безразлично, почитать ли богов или нет. С другой стороны, никто не был уверен, что доживет до той поры, когда за преступления понесет наказание по закону. Ведь гораздо более тяжкий приговор судьбы уже висел над головой, и, пока он еще не свершился, человек, естественно, желал, по крайней мере, как-то насладиться жизнью[407].

Пренебрежение религией и законом подорвало и знаменитую афинскую демократию, что привело к сокращению жителей-неграждан и в конечном итоге — к периоду олигархии в 411 году; впрочем, демократию в скором времени восстановили, хотя и с рядом новых юридических ограничений. В Пелопоннесской войне Афины потерпели поражение, и, вероятно, это было неизбежно. Может быть, мы, зная эту историю, лучше поймем мрачную трагедию царя Эдипа.

Рим II века нашей эры — в сравнении с Афинами Перикла — был намного более широким и сложным обществом и, как следствие, оказался слабее перед новым патогеном. В Римской империи на пике ее могущества проживало 70 миллионов человек — возможно, четверть населения мира в то время. Первая крупная эпидемия оспы поразила римлян, уже и так часто страдавших от желудочно-кишечных инфекций и малярии, зимой 165–166 годов, при императоре-философе Марке Аврелии, правившем с 161 по 180 год)[408]. Римляне верили, что навлекли на себя мор, разграбив храм Аполлона в Селевкии во время войны с парфянами; на самом деле болезнь вполне могли принести как вернувшиеся домой солдаты, так и рабы, завезенные из Африки. Как пишет Гален, болезнь не щадила ни юных, ни старых, ни богатых, ни бедных, но чаще других поражала рабов (погибли все рабы самого Галена); симптомами ее были лихорадка, жажда, рвота, диарея и черная сыпь. Эпидемия не стихала до 192 года. Она радикально сократила население от Египта до Афин, опустошила города и деревни и вызвала усиленные нападения германских племен, особенно вдоль Дуная. «В течение некоторого времени[409], — отмечает Гиббон, — в Риме умирало ежедневно по пяти тысяч человек, и многие города, спасшиеся от нашествия варваров, совершенно опустели»[410][411]. Современные исследователи оценивают число погибших на уровне 10–30 % от общего населения империи[412]. Мы располагаем свидетельствами, что это стало причиной значительного спада экономической активности (он отражен в резком сокращении рубки леса). Римская армия, согласно одному современному источнику, в 172 году «практически исчезла»[413]. Возможно, эпидемия содействовала распространению в империи христианства, поскольку христианская религия не только предлагала объяснение катастрофы — видя в ней наказание, посланное Богом грешному народу, — но и поощряла поведение, благодаря которому среди верующих было непропорционально большое количество выживших[414].

И все же Римская империя выстояла, а вскоре успешно пережила еще и Киприанову чуму (249–270) — вспышку геморрагической лихорадки, убившую, возможно, 15–25 % населения государства. Смертельный удар, как принято считать, нанесла другая эпидемия — Юстинианова чума. Эта вспышка бубонной чумы началась в 541 году в египетском Пелузии (на территории близ нынешнего Порт-Саида), в 543-м достигла Рима, а в 544-м поразила Британию. Она вновь разразилась в Константинополе в 558 году, затем, уже третий раз, — в 573-м, и еще раз — в 586-м. В целом Юстинианова чума, как и Черная смерть в XIV веке, возвращалась снова и снова на протяжении большей части двух столетий. Уверенно сказать, что это была именно бубонная чума, мы можем благодаря подробным записям историка Прокопия Кесарийского (ниже они приводятся в изложении Гиббона):

Но в большинстве случаев люди занемогали в постели, на улице или во время своих обычных занятий лихорадкой, которая вначале была такая легкая, что ни в пульсе, ни в цвете лица больного не было никаких признаков приближавшейся опасности. Или в тот же день, или в один из следующих двух дней опасность обнаруживалась в опухоли желез, в особенности в паху, под мышками и под ушами; а когда эти распухшие или вздувшиеся места лопались, внутри их находили уголек или черное зернышко величиной с чечевичное. Если эти опухоли достигали настоящей зрелости или нагноения, то этот естественный способ удаления вредной материи спасал больного. Если же они оставались твердыми и сухими, то очень скоро делалась гангрена и на пятый день больной обыкновенно умирал. Лихорадка часто сопровождалась летаргией или бредом; тело больного покрывалось черными прыщами или нарывами, которые были предвестниками скорой смерти, а у тех, у кого по слабости сложения сыпь не могла выступать наружу, после рвоты кровью следовало воспаление кишок… Многие из тех, которые спаслись от нее, лишились языка, не будучи уверенными, что болезнь не возвратится к ним вновь[415].

Как и Афины Фукидида, Константинополь Юстиниана пребывал в смятении. Врачи разводили руками, погребальных обрядов никто не соблюдал; тела лежали на земле до тех пор, пока не удавалось выкопать братские могилы. Заболел и сам император, и в это время, как пишет Гиббон, «нерадение и упадок духа были причиной того, что в столице Востока обнаружился голод»[416][417]. И все же «не было наложено никаких стеснений на свободные и частые сообщения между римскими провинциями; на всем пространстве от Персии до Франции народы смешивались одни с другими и заражались вследствие войн и переселений, а торговля переносила в самые отдаленные страны зародыши заразы, которые могут сохраняться в тюках хлопчатой бумаги в течение нескольких лет… Она всегда направлялась от морского побережья во внутренность страны… посещала одни вслед за другими самые уединенные острова и горы… местности, которые спаслись от ее ярости при первом появлении, одни только и делались ее жертвами в следующем году»[418][419].

Насколько смертоносной была Юстинианова чума? Гиббон не приводит числа жертв и лишь замечает, что «в течение трех месяцев в Константинополе ежедневно умирало сначала по пяти тысяч человек, а потом по десяти, что многие из восточных городов остались совершенно пустыми и что в некоторых местностях Италии жатва и виноград гнили неубранными»[420]. Долгое время считалось, что чума погубила от четверти до половины населения Средиземноморского региона, хотя недавнее исследование, основанное на нетекстовых источниках (среди которых были папирусы, монеты, надписи и открытия палинологии), заставило усомниться в том, что число жертв было таким огромным[421]. Тем не менее чума поставила крест на попытках Юстиниана восстановить Западную Римскую империю, которую за век до этого разрушили германские племена, а также позволила лангобардам вторгнуться в Северную Италию и основать там новое королевство. Впрочем, мы еще увидим, что приписывать окончательный упадок Рима этой пандемии все-таки перебор[422]. Тем не менее удар по финансам и обороне империи, кажется, был нанесен сокрушительный. И, как отмечал Гиббон, отсутствие каких-либо барьеров в социальных и торговых контактах привело к тому, что чума нанесла максимальный ущерб.

…Сограждане Прокопия убедились из нескольких непродолжительных и немногочисленных опытов, что чума не пристает от близких сношений с зараженными, и благодаря этому убеждению больные пользовались уходом друзей и докторов, которые могли бы оставить их в беспомощном одиночестве, если бы руководствовались бессердечной осторожностью. Но пагубная уверенность в своей собственной безопасности… без сомнения, способствовала распространению заразы…[423][424]

Пляска смерти

Но как нам объяснить самую губительную пандемию в мировой истории — Черную смерть, которая пришла в середине XIV века и стала катастрофическим повторением бубонной чумы, опустошившей Римскую империю восемью столетиями раньше? Налицо явный парадокс: Европа, охваченная чумой, уже не была объединена в единую империю (пусть даже и с варварами у ворот): ее политическая раздробленность была сильнее, чем когда-либо в истории. В 1340-х годах она представляла собой настоящее лоскутное одеяло: королевства, княжества, герцогства, епископства и многочисленные автономные или полуавтономные города-государства. Стоит взглянуть на карту Европы накануне Черной смерти, и нас поразит простой вопрос: если пандемии нужны крупные сети, чтобы распространить заразный патоген, как Черная смерть } оказалась возможной?

Сеть паломнических и торговых путей, соединявших европейские и азиатские города в XIV в. Размер кружка пропорционален степени центральности городов. Темные линии указывают на торговые пути, белые — на паломнические маршруты

Ответ заключается в том, что политическая география Европы плохо передает структуру ее социальных сетей. Во-первых, в мире тогда жило примерно в полтора раза больше людей, чем во времена императора Юстиниана (329 млн в 1300 г. по сравнению с 210 млн в 500 г.). С 1000 по 1300 год население Европы стремительно удвоилось и возросло примерно до 80 или 100 миллионов человек. В 1000 году Англию населяло всего 2 миллиона жителей, а в 1300 году — уже 7 миллионов. Впрочем, мы располагаем свидетельствами некоторого демографического спада, продолжавшегося в течение трех десятилетий до Черной смерти, и вероятнее всего, этот спад произошел из-за климатических факторов, неурожаев и мальтузианской ловушки. Во-вторых, в XIV веке в Западной Европе было намного больше городов, чем в VI столетии. Каждый город можно представить как кластер в сети. «Слабые связи» между кластерами обеспечивались за счет торговли и войны. Это позволяет объяснить, почему бубонная чума захлестнула Европу так быстро и была намного смертоноснее, чем в Восточной Азии, где зародилась. Социальные связи там были такими разрозненными — так мало было взаимодействий между группами поселений, что болезнь, в высшей степени заразная, распространялась целых четыре года, преодолевая чуть более 600 миль (ок. 970 км) за каждый из них[425]. В Европе все оказалось совершенно иначе, и чума захватила всю Англию за год[426]. Результаты экспертизы ДНК, взятой из разных мест в Бельгии, Англии, Франции и Германии, показывают, что разные штаммы чумы разносились по разным путям[427]. Кроме того, чума накатывала несколькими волнами: в Англии, за первой и самой мощной волной, в 1361–1362 годах последовала вторая, в 1369 году — третья, а в 1375-м — четвертая.

Погибло от одной пятой до трех пятых населения Европы. В Италии полностью опустели почти сто городов, в том числе Ареццо (в 1300 г. — 18 тысяч жителей) и Салерно (13 тысяч). В Генуе (в 1300 г. — 60 тысяч человек) население сократилось на 17 %; в Венеции и Флоренции (примерно по 110 тысяч в каждом городе) — на 23 % и 66 % соответственно; в Милане (150 тысяч) — на 33 %[428]. В Англии число жителей начало снижаться уже в начале XIV века; достигнув 7 миллионов в 1300 году, оно затем, к 1450-му, после сменяющих друг друга волн чумы, сменяющих друг друга, снова упало до 2 миллионов[429]. По оценкам историка Марка Бейли, умерла половина землевладельцев-крестьян и четверть землевладельцев-феодалов — либо от самой Черной смерти, либо от вызванных ею лишений. Поместные описи свидетельствуют, что из всех сословий самый тяжкий удар пришлось вынести зависимым крестьянам[430].

Необычайная смертоносность чумы, поразившей Европу, объясняется и другими влиятельными факторами. Свою роль, безусловно, сыграла погода[431]. Во время каждой из волн чумы чаще всего люди гибли в самые теплые месяцы, поскольку крысиная южная блоха, Xenopsylla cheopis, больше всего любит жаркое лето[432]. Кроме того, в условиях повышенной влажности широко распространялась чумная палочка[433]. С другой стороны, возможно, что из-за пяти крупных вулканических извержений, случившихся с 1150 по 1300 год (см. третью главу), температура часто опускалась ниже нормы, это влекло за собой неурожаи, и люди были еще слабее перед угрозой. Например, суровое и резкое похолодание и необычайно сильные ливни в Англии стали причиной того, что с 1347 года было четыре неурожая подряд. А кроме бубонной чумы, были еще легочная и первично-септическая, с еще более высоким (почти до 100 %) коэффициентом летальности при заражении, и они почти наверняка внесли свою лепту в огромное число погибших[434].

Но столь же значительную роль сыграли и сети, соединявшие, во-первых, Европу и Азию, а во-вторых — европейские центры торговли. Золотой век тосканской Сиены, длившийся примерно с 1260 по 1348 год, совпал с расцветом и упадком Монгольской империи. В те времена сиенские купцы доходили до самого Тебриза, покупая там шелка из Центральной Азии, а папа римский принимал эмиссаров Тогон-Тэмура, правителя империи Юань. На огромной вращающейся карте мира (Mappamondo), которую создал живописец Амброджо Лоренцетти — к несчастью, она давно утрачена, — Сиена находилась в центре торговой сети, охватившей всю Евразию. Именно эта сеть и предоставила те направления, по которым распространялась Черная смерть[435]. В Италии самая высокая смертность наблюдалась в самых крупных городах[436]. Как правило, таковыми были те, которые имели доступ к водному транспорту, и главным образом порты[437]. По-видимому, так было и во всей Европе[438]. Если говорить на языке науки о сетях, то самый жестокий удар чума нанесла по городам, обладавшим высочайшей центральностью в сетях торговли (и религиозных паломничеств)[439]. И, наконец, специалистам, изучающим историю общества, порой стоит напоминать, какую большую роль в ней играют войны. 24 июня 1340 года, когда корабли Эдуарда III уничтожили французский флот в Слёйсском морском сражении, началась Столетняя война. Шесть лет спустя Эдуард вторгся во Францию через Ла-Манш, захватил Кан, прошел во Фландрию, нанес тяжелое поражение армии Филиппа VI в битве при Креси и провел успешную осаду Кале. Давид II, король Шотландии, союзник французского монарха, попытался напасть на Англию, но был разбит в битве при Невиллс-Кроссе (17 октября 1346 г.). В 1355 году сын Эдуарда III — Эдуард Вудсток, Черный принц, — снова привел во Францию войска, и англичане одержали очередную победу — в битве при Пуатье (19 сентября 1356 г.). Третье вторжение англичан прошло не столь успешно и завершилось временным перемирием (мир в Бретиньи, 8 мая 1360 г.). Война возобновилась в 1369 году и продолжалась до 1453-го, то затухая, то разгораясь. Похожая история происходила и в Италии. Приведу всего один пример: в 1340-х и 1350-х годах Венецианская республика сражалась против венгерского короля Людовика I Великого и его союзников в Далмации, а также против давней соперницы — Генуэзской республики. Как и во времена Древнего Рима — и так будет еще шесть веков европейской истории, — армии требовали пищи — ведь армия марширует, пока полон желудок, — и везде, где они шли, начинался голод, а вслед за ним приходил мор.

Историки уже давно ведут споры об экономических, социальных и политических последствиях Черной смерти. Авторы одного современного исследования утверждают, что для пандемий, в отличие от крупных войн, характерно снижение реальных процентных ставок и повышение реальной заработной платы[440]. На самом деле картина мрачнее, чем можно предположить из этих слов, и не в последнюю очередь потому, что война и эпидемии так часто совпадают. Из экономической теории вроде бы очевидно — и подтверждения есть по крайней мере в некоторых статистических данных по Англии и северу Италии, — что столь резкое сокращение населения должно было привести к нехватке рабочей силы, а также примерно удвоить реальную заработную плату и понизить ставки дохода от земли с уровня свыше 10 % всего до 5 %[441]. Впрочем, самая недавняя работа, посвященная тому, что пережила Англия, позволяет предположить наличие ряда важных встречных тенденций и подрывает прежние воззрения, согласно которым труженики-крестьяне — те, кому удалось выжить, — от бедствия только выиграли. Когда эпидемия закончилась, резко поднялись цены на сырьевые товары — особенно на соль, стоимость которой за период с 1347 по 1352 год возросла в семь раз, — и это означало, что реальная заработная плата выживших не особо скакнула вверх благодаря «величайшему в истории кризису предложения рабочей силы». Кроме того, в 1370 году из-за плохой погоды и неурожая цены на зерновые подскочили на 230 % по сравнению с долгосрочным средним значением. А еще неопознанная «болезнь с сыпью» убивала овец, свиней, коров и быков, отчего повысились цены на скот. И это, в сочетании с вечным недостатком сельскохозяйственных инструментов (мотыг и плугов), сулило нищету тем, кого пощадила чума. Стоимость жизни для тружеников оставалась высокой на протяжении двадцати лет после чумы, — и лишь потом, в конце 1380-х годов, начала снижаться[442].

И все же, если взять средний срок, то положение обычных англичан и англичанок, переживших Черную смерть, значительно улучшилось. Помещики и другие работодатели бились за работников, и это ослабляло усилия правительства по регулированию заработной платы. Растущая монетизация английской экономики и переход к фиксированным ставкам годовой арендной платы начали разрушать феодальную связь между землевладением и крепостным правом. После Черной смерти среди тех, кто трудился на земле, возросла доля свободных людей — тех фермеров-йоменов, которым предстояло стать хребтом общественного строя доиндустриальной Англии. Производство зерна сместилось в сторону пшеницы и ячменя, а еще заметно увеличилось значение животноводства, требовавшего меньше труда, чем производство растениеводческой продукции. Потребление эля на душу населения после эпидемии достигло заоблачных вершин, и его стали варить в основном в крупных пивоварнях, продуктивность которых со временем только возрастала. Стали изготавливать больше товаров из шерсти и кожи. Многие переехали из сельской местности в города: бывшие крепостные искали работу на производстве, а незамужние девушки устраивались прислугой в дома. Кроме того, мы видим, как по прошествии эпидемии на северо-западе Европы возникает характерная модель супружества: поздний первый брак, более низкая рождаемость. Увеличилась и доля незамужних женщин. Подобное происходило также в исторических Нидерландах и резко контрастировало с тенденциями в Южной и Восточной Европе, где феодализм после Черной смерти только усилился и крепостное право, если и не де-юре, то де-факто, просуществовало еще пять столетий.

В Англии Черная смерть имела еще одно удивительное последствие: она не ослабила, а укрепила английское государство. Столкнувшись с хронической нехваткой продовольствия и рабочей силы, верховная власть в 1351 году ввела регулирование цен и заработной платы. Доход от ренты за пользование королевскими землями сильно сократился, но корона восполнила потери, подняв налоговое бремя на душу населения, — оно утроилось по сравнению с началом 1340-х годов. В то же время Статут о рабочих 1351 года обязал трудиться любого, кто пригоден к работе, и наложил новые формы наказания (например, позорные столбы и колодки) за «бродяжничество» — не столько ради поддержания порядка, сколько ради того, чтобы понизить трудовую мобильность[443]. Все эти меры, вместе взятые, оказались перебором — и привели в 1381 году к крестьянскому восстанию Уота Тайлера, причем за оружие взялись не только крестьяне, но и горожане и купцы. Однако главной мишенью восставших была не королевская власть в лице Ричарда II, а занимавшие промежуточное положение феодальные и церковные суды, куда входили местные лорды и духовные лица; судебные записи часто отбирались и уничтожались. По словам Бейли, то была «чистка конюшен, а не революционное разрушение системы» — так проявлялась «трогательная вера низших классов в королевскую справедливость»[444]. Как и большинство средневековых бунтов, восстание Уота Тайлера окончилось провалом. Кембриджский статут 1388 года предполагал еще большие ограничения на мобильность и свободную деятельность основной части крестьянства[445]. С другой стороны, в английских правовых нормах произошли значимые изменения. Статут о рабочих провозглашал создание института мировых судей — местных магистратов, которым предстояло выполнять свою роль до реформ 1970-х годов. Общее право крестьянства, пусть и сдерживающее по своей сути, способствовало развитию идеи приоритета письменного документа, устанавливало важность законных доказательств, становилось источником норм надлежащих правовых процедур, а также уменьшало произвол лордов, предоставляя крестьянам намного более серьезную правовую защиту[446].

Предыдущее поколение историков-медиевистов — таких, как Майкл Постан, родившийся еще при царской власти в Бессарабской губернии (ныне Молдова), — было склонно рассматривать средневековую Англию как предшественницу Российской империи времен Александра II, разве что в первом случае отмена крепостного права имела более счастливое продолжение. Их духовных наследников, изучающих эпоху Средневековья в наши дни, сильнее влечет поиск глубинной преемственности английского индивидуализма и институтов; возможно, так они стремятся приуменьшить непредвиденный характер политических событий, случившихся за три столетия: от Черной смерти до Славной революции, — событий, которые могли неоднократно изменить ход истории. Если взглянуть сквозь призму науки о сетях, то власти Англии поступили мудро, попытавшись в 1350-х годах ограничить мобильность крестьян. Как мы отмечали, именно относительно высокая географическая мобильность английского населения способствовала стремительному распространению чумы. Итальянские города-государства тоже пытались ограничить перемещения людей, платили пособие тем, кто не мог работать, и вводили карантины[447]. Но сделать подобные меры эффективными — это было уже совсем другое дело. Богачи не очень-то желали отказываться от прелестей уединения в своих сельских убежищах — как семь женщин и трое юношей в «Декамероне» флорентийского писателя Джованни Боккаччо. Еще один флорентиец, дипломат Бальдассаре Бонаюти, также известный как Маркьонне ди Коппо Стефани, писал, что «было принято много законов, согласно которым ни один гражданин не мог уйти [из Флоренции] из-за упомянутой чумы. Ибо они боялись, что minuti [досл. „маленькие люди“] не уйдут и поднимут восстание, а недовольные объединятся с ними… [Но] было невозможно удержать граждан в городе… поскольку, как всегда бывает, большие и сильные звери прыгают на ограды и ломают их»[448]. Еще больше проблем возникало оттого, что кризис религиозной веры и социального доверия, вызванный пандемией, породил параллельную пандемию, поразившую разум, — и она, в свою очередь, привела к появлению новых и опасных форм мобильности.

Мы не должны недооценивать религиозное брожение, запущенное Черной смертью. Движения еретиков зарождались везде — или возрождались, как секта английских лоллардов. Прежде всего поражали ордена флагеллантов, которые, стараясь отвести божью кару, явленную в облике чумы, устраивали акты покаяния и самобичевания. Движение флагеллантов, зародившись в Венгрии в конце 1348 года, распространилось по Германии, а затем по Брабанту, Эно и Фландрии. Флагелланты шли группами от пятидесяти до пятисот человек. «Каждые несколько дней с середины августа по начало октября в Турне приходила новая группа, — писал Норман Кон, историк, изучавший это необычайное движение. — За первые две недели указанного периода туда прибыли группы из Брюгге, Гента, Слёйса, Дордрехта и Льежа, а потом к флагеллантам присоединился и Турне, выслав группу в направлении Суассона»[449]. Когда бюргеры Эрфурта отказались открыть перед флагеллантами городские ворота, три тысячи человек стали лагерем снаружи. Они называли себя несущими крест, бичующимися братьями и Братством креста и носили белые одеяния с красным крестом спереди и сзади и похожие головные уборы. У всякой группы был свой «магистр» или «отец» — мирянин, который при этом выслушивал исповеди и налагал епитимьи. Каждое шествие длилось тридцать три с половиной дня, и на всем его протяжении флагелланты не мылись, не брились, не меняли одежд и не спали в кроватях. Любой контакт с женщинами был запрещен. По прибытии в город флагелланты шли в местную церковь, становились в круг и простирались ниц, раскинув руки, как Христос на кресте. Когда звучал приказ магистра: «Восстаньте, во имя истинного мученичества!» — им нужно было подняться и, распевая гимны, бичевать себя кожаными плетками с железными шипами. Иногда во время этого действа они снова падали наземь, «словно пораженные молнией». Ритуал проводили ежедневно, дважды прилюдно и один раз — без посторонних. Там, где флагелланты бичевали себя, собирались толпы, и их усилия, нацеленные на то, чтобы отвести божественное возмездие, очень многими воспринимались благосклонно.

На этом примере мы видим, как пандемия инфекционного заболевания может с легкостью повлечь за собой пандемию экстремального поведения, которая, в свою очередь, еще сильнее подрывает общественный порядок. Флагелланты, по сути милленарии с потенциально революционной повесткой, все больше бросали вызов авторитету Церкви и направляли гнев народа на еврейские общины, обвиняя их в том, что те намеренно распространяют чуму или же навлекают на себя божью кару своим отречением от Христа. Евреев жестоко убивали во многих городах, особенно во Франкфурте (июль 1349 г.), Майнце и Кёльне (август 1349 г.) (Еще раньше случился погром в Страсбурге, где евреев самым ужасным образом сожгли заживо, — но там флагелланты, кажется, были ни при чем)[450]. Такие же массовые расправы над евреями происходили в Испании, Франции и исторических Нидерландах[451]. Всплеск насилия кончился лишь после того, как в октябре 1349 года папа римский Климент VI издал буллу, в которой осудил флагеллантов[452]. Все эти события свидетельствуют о социальных и культурных потрясениях, вызванных Черной смертью. Впрочем, историки склонны упускать из виду, что главная опасность, которую представляли флагелланты, заключалась именно в их постоянных перемещениях из города в город — и, следовательно, в том, что они могли распространять чуму.

Так дефект стал характерной чертой. Вспышки бубонной чумы повторялись в Европе с середины XIV до начала XVIII века, причем так часто, что нам трудно себе это представить. В 1629 году, когда, пройдя через Мантую и Милан, чума проникла в Венецию, город потерял 48 % жителей[453]. В романе Алессандро Мандзони «Обрученные» (первая публикация — 1827 г.) описывается последняя крупная эпидемия чумы в Милане, разразившаяся в 1630 году. О чуме упоминает и Шекспир в своих пьесах, хотя у него она скорее представлена как привычный контекст, требующий не объяснений, а разве что кратких отсылок («Чума на оба ваши дома!»[454], «Ужели так легко схватить заразу?»[455]). Только в «Ромео и Джульетте» она содействует развитию сюжета: францисканский монах, попавший в карантин, не успевает доставить послание, и Ромео не узнаёт, что Джульетта, выпив особое снадобье, не умерла, а только крепко спит, — и сам решает умереть. При жизни Шекспира чума поражала Лондон в 1582, 1592–1593, 1603–1604, 1606 и 1608–1609 годах, и из-за нее часто закрывались театры, где шли его пьесы[456].

В 1665 году, менее чем через пятьдесят лет после смерти Шекспира, чума пришла в Лондон снова. Эту эпидемию еще спустя полвека переосмыслил Даниэль Дефо[457]. Интерес последнего к событиям 1665 года был не просто историческим: всего за два года до публикации его романа «Дневник чумного года» (1722) болезнь вспыхнула в Марселе, погубив треть жителей. Дефо, по сути, внес свою лепту в споры о том, как лучше всего избежать очередной эпидемии в Англии. В ходе этих дискуссий появилась и книга Ричарда Мида «Краткие рассуждения о чумной заразе и о методах, которые надлежит использовать для ее предотвращения» (Short Discourse Concerning Pestilential Contagion, and the Methods to Be Used to Prevent It; 1720). Именно на основе рекомендаций Мида Тайный совет представил (а парламент одобрил) Закон о карантине 1721 года, значительно расширивший полномочия властей по сравнению с прежним Законом о карантине 1710 года[458].

«Дневник» Даниэля Дефо повествует об уже знакомом нам влиянии бубонной чумы на настроения народа:

Тревоги людей до странности усугублялись заблуждениями того времени; мне представляется, люди тогда (почему — сам не знаю) были более склонны верить пророчествам, астрологическим расчетам, снам, ведьминским сказкам, чем когда-либо до или после. Не знаю, развилось ли это плачевное настроение в результате безумства тех людей, которые наживались на нем — я хочу сказать, наживались, публикуя всякого рода прогнозы и предсказания; но твердо можно было утверждать: люди были страшно напуганы такими изданиями, как «Альманах Лилли», «Астрологические предсказания Гэдбери», альманах «Бедный Робин»…[459][460]

Примеры, которые приводит Дефо, прекрасно показывают, что лондонцы XVII века, как и византийцы VI века или немцы XIV столетия, полагали, что у чумы сверхъестественные причины — и такими же должны быть и лекарства. Дефо не скрывает своего скептицизма:

…Раз я говорю о чуме как болезни, проистекающей от естественных причин, то нужно считать, что она и распространяется естественным путем… И совершенно очевидно, что в случае заразы нет ни малейшей нужды в исключительном, сверхъестественном вмешательстве: обычного хода вещей вполне достаточно, чтобы осуществить все, что угодно Небу. Среди этих способов осуществления и скрытая передача заразы, неразличимой и неизбежной, и ее более чем достаточно, чтобы обнаружить всю суровость гнева Божьего, не прибегая к каким-либо сверхъестественным объяснениям и чудесам[461][462].

Обратите внимание на феномен двойной пандемии: биологической и информационной. Мы с ним еще встретимся. Впрочем, и из произведения Дефо, и из более надежных источников, которые он цитировал, становится ясно: на самом деле он не имел представления об эпидемиологии бубонной чумы и полагал, что «болезнь распространялась при помощи инфекции, то есть при посредстве определенных токов воздуха или испарений, которые врачи называют „миазмами“; они распространяются через дыхание, или пот, или через нарывы больных»…[463][464] Иногда, и довольно часто, мы оказываемся правы, но по неверным причинам. Историк Эдуард Гиббон родился в 1737 году, через шесть лет после смерти Дефо. И если мы прочтем комментарий Гиббона по поводу Юстиниановой чумы, данный по прошествии более чем тысячи лет после самого события, то с удивлением увидим, что Гиббон понимает причины бубонной чумы лишь немногим лучше Прокопия Кесарийского:

Ветры, быть может, разносят этот тонкий яд… Но такова была повсеместная заразительность воздуха, что чума, появившаяся на пятнадцатом году Юстинианова царствования, не прекращалась и не ослабевала ни от какой перемены времен года. С течением времени ее первоначальная злокачественность уменьшилась и исчезла; зараза то ослабевала, то опять оживала; но не прежде как по истечении пятидесятидвухлетнего периода страшных бедствий, человеческий род снова стал пользоваться здоровьем, а воздух сделался по-прежнему чистым и здоровым[465][466].

К спасительным мерам предосторожности, о которых Гиббон отзывался весьма снисходительно, относились карантины и другие ограничения мобильности людей в то время, когда господствовала зараза. Дефо понимал важность подобных мер. «Если бы большинство путешествующих поступало именно так [путешествовать пешком… не останавливаться в гостиницах, а ночевать в солдатской палатке, прямо в поле], — писал он о вспышке болезни в 1665 году, — чуму не занесли бы в такое количество городков и деревенских домов множеству людей на погибель»[467][468]. Кроме того, он с одобрением отмечал, что распоряжениями, которые были опубликованы во время чумы лорд-мэром и олдерменами Лондона, проводилась попытка навести порядок среди «множества оборванцев и бродячих нищих, толпящихся на каждой площади Сити и являющихся первейшим источником распространения заразы», и запрещались «все представления, травля медведей, игры, состязания с мечом и щитом в руках, пение баллад на улицах и другие увеселения, приводящие к скоплению народа», а также «публичные празднества» и «беспорядочное распивание напитков в тавернах»…[469][470]

До сих пор часто утверждают, что именно развитие научного знания помогло человечеству изгнать или по крайней мере сдержать угрозу смертельных заболеваний. Более пристальный взгляд на исторические хроники обнаружит, что люди еще с эпохи Возрождения применяли и эффективные карантины, и социальное дистанцирование, и другие меры, которые сейчас называют «немедикаментозными», — и делали это задолго до того, как поняли истинную природу заболеваний, с которыми стремились бороться. Этого было достаточно, чтобы, пусть и не идеально, но разорвать социальные сети того времени — глобальные, национальные и местные — и замедлить распространение все еще неведомых и непредсказуемых микробов.

Глава 5

Заблуждения науки

Она идет…

О, леди Инфлюэнца!

Руперт Брук

Комар или человек?

Так, коротко и ясно, обозначил варианты сэр Руберт Уильям Бойс, один из основателей Ливерпульской школы тропической медицины. Его книга «Комар или человек?» (Mosquito or Man?) вышла в 1909 году и имела подзаголовок «Завоевание тропического мира» (The Conquest of the Tropical World). «Движение тропической медицины, — писал Бойс, — распространилось по всему цивилизованному миру… Без преувеличения можно сказать, что сегодня мы неуклонно и уверенно покоряем тропический мир. Три главных беды тропиков, приносимые насекомыми, — опаснейшие враги, с которыми когда-либо приходилось бороться человечеству, а именно малярия, желтая лихорадка и сонная болезнь, — теперь всецело подвластны нам и отступают прочь… Тропики вновь открываются перед пионерами торговли… Этому практическому завоеванию… суждено добавить к владениям и в сферу деятельности [британской общественности] огромную часть земного шара, такой производительности, о которой невозможно было и мечтать». Подобные воззрения были обычным явлением чуть больше века назад, когда европейские империи беспечно переживали свой расцвет. «Будущее империализма зависит от микроскопа», — писал в 1903 году в Ливерпуле Джон Ланселот Тодд, коллега Бойса[471].

Мы и теперь почти бессильны противиться идее научного «завоевания» природного мира, — тяжелой, но в конечном итоге убедительной победы человека (и микроскопа) над комаром, пусть нам уже не кажется, будто империализм получит от нее хоть какую-то выгоду. В своей предыдущей книге я и сам без колебаний назвал современную медицину одним из «приложений-убийц», революционных новинок западной цивилизации[472]. Тем не менее эту знакомую историю можно пересказать совершенно иначе — не как серию однозначных триумфов медицины, а скорее как долгое, похожее на игру в кошки-мышки, противостояние между наукой и человеческим поведением. Просто на каждые два шага вперед, которые удавалось сделать людям с микроскопом, остальное человечество отвечало по меньшей мере одним шагом назад — поскольку постоянно, пусть и непреднамеренно, оптимизировало свои сети и свое поведение и тем самым ускоряло передачу заразных патогенов. И потому торжественные слова о том, что история медицины закончилась, неоднократно оказывались ложью: их опровергали «испанский грипп» (1918–1919), ВИЧ/СПИД, а в недавнее время — COVID-19.

Империи инфекций

Можно было бы подумать, что в XV веке, когда европейцы, преследуя коммерческие интересы, начали уходить на своих кораблях далеко от родных берегов, они несли с собой и научные представления, которые превосходили знания встретившихся им аборигенов Африки, Азии и Америки. Несомненно, искусством мореплавания европейцы владели лучше. Но вряд ли можно сказать, что они преуспели в медицинской науке.

Заморская экспансия европейцев в какой-то мере стала следствием того, что ни одна из держав не могла захватить господство на континенте. Несколько раз та или иная пыталась это сделать, но терпела неудачу, причем не только потому, что крупные королевства обладали относительным паритетом в плане ресурсов и военных технологий, но и оттого, что армии, уже готовые одержать победу, вновь и вновь становились жертвой сыпного тифа — болезни, настоящих причин которой никто не понимал до 1916 года. Еще с тех времен, когда османы в 1456 году осадили Белград, риккетсия Провачека — бацилла, выделяемая вшами и втираемая голодными и грязными солдатами в расчесанные раны, — неоднократно рушила надежды победоносных генералов, уничтожая армии так, как не смогло бы ни одно вражеское войско. В 1489 году сыпной тиф (El Tabardillo) убил треть испанской армии, осадившей город Баса Гранадского эмирата. Сорок лет спустя он же проредил ряды французской армии, вставшей под стенами Неаполя. Когда в 1552–1553 годах солдаты Карла V осадили Мец, тиф даровал победу защитникам города[473]. В 1556 году, когда племянник Карла, будущий император Максимиан II, отправился на восток, чтобы помочь венграм в войне против османского султана Сулеймана Великолепного, болезнь поразила его войска с такой яростью, что «армия разбежалась во все стороны, лишь бы избегнуть заразы». Сыпной тиф был одним из самых смертоносных участников Тридцатилетней войны: в 1632 году он настолько истощил и шведскую армию, и войска Священной Римской империи, что о намеченной битве при Нюрнберге пришлось забыть[474]. Археологические данные подтверждают наличие тифа и при осаде Дуэ в Северной Франции (1710–1712) в годы Войны за испанское наследство[475]. Тридцать лет спустя, уже во время Войны за австрийское наследство, при осаде Праги от сыпного тифа умерло 30 тысяч прусских солдат. В 1812 году более 80 тысяч французов погибли за первый месяц эпидемии тифа в Польше. К тому времени как Великая армия Наполеона Бонапарта дошла до Москвы, она сократилась с 600 до 85 тысяч человек; и, возможно, 300 тысяч погибли от тифа и дизентерии (впрочем, болезнь погубила и немало русских)[476]. Опять же, свидетельства из массового захоронения в Вильнюсе подтверждают, что генерал Тиф весьма помог генералу Морозу — на благо русского царя[477]. Тиф забрал жизнь многих солдат и в годы Крымской войны (1853–1856), хотя самым массовым убийцей в том противостоянии была холера.

Когда европейцы пересекли Атлантику и совершили, по словам Альфреда Кросби, Колумбов обмен, они принесли с собой не только знания, но и болезнетворные микроорганизмы, о которых и не подозревали[478]. И катастрофой для коренных американцев, как утверждал Джаред Даймонд, оказались не столько ружья и сталь конкистадоров, сколько инфекции, привезенные теми из-за океана: оспа, сыпной тиф, дифтерия, геморрагическая лихорадка. Подобно крысам и блохам, ответственным за Черную смерть, белолицые выступили в роли носителей смертоносных микробов, распространив их от Эспаньолы до Пуэрто-Рико, до Теночтитлана, ацтекской столицы, и до империи инков в Андах. Ацтеки горько скорбели из-за смертоносной болезни коколицтли («мор» на языке науатль). На самом деле они погибли от целого коктейля из различных микробов, среди которых была и Salmonella enterica, защиты против которой индейцы не имели. Европейские колонисты осознали, что завладели огромным склепом. Хуан де Торквемада, францисканский монах, миссионер и историк, отмечал, что «в 1576 году индейцев охватили великая пагуба и мор, длившиеся больше года, [так что] место, известное нам как Новая Испания, почти опустело»[479]. В конце 1621 года отцы-пилигримы в Плимуте возносили свою благодарность[480], помимо прочего, и за то, что 90 % коренного населения Новой Англии умерло от болезней за десять лет до их прибытия, успев — предусмотрительно — распахать землю и зарыть запасы кукурузы на зиму[481]. В 1500 году на территории, которой предстояло стать Британской Северной Америкой, проживало примерно 560 тысяч американских индейцев; к 1700 году их число сократилось более чем вдвое. И это оказалось лишь началом демографического кризиса, который захватывал весь североамериканский континент — по мере того как белые колонисты, заселяя все новые области, продвигались на запад. В 1500 году на территории современных США проживало примерно два миллиона коренных американцев. К 1700 году их осталось уже только 750 тысяч человек, а к 1820 году — всего 325 тысяч.

Впрочем, это все-таки был обмен. Есть основания полагать, что некоторые путешественники и завоеватели, вернувшись в Европу, принесли с собой сифилис[482]. Современная точка зрения, основанная на анализе скелетных останков, гласит, что бледная трепонема действительно пришла в Европу из Нового света после 1492 года, но сама венерическая болезнь — сифилис — стала итогом новой мутации[483]. (Если Генрих VIII и Иван Грозный действительно страдали от сифилиса — как иногда предполагают[484], — тогда политические последствия болезни были чрезвычайно значительными[485].) Тем временем перевозка в Америку африканских рабов, призванных восполнить нехватку местной рабочей силы, сделала обмен треугольным, поскольку вместе с африканцами явились плазмодии, вызывающие малярию; флавивирус, приводящий к желтой лихорадке; и некоторые виды комаров, прекрасно приспособленные к тому, чтобы быть переносчиками обоих заболеваний. Малярия и желтая лихорадка процветали на плантациях Карибских островов и в южных колониях Британской Америки[486]. В середине XVII века эпидемии желтой лихорадки на острове Сент-Китс, в Гваделупе, на Кубе и вдоль восточного побережья Центральной Америки привели к смерти примерно 20–30 % местного населения. Самые ранние характерные вспышки в Северной Америке произошли в 1668 году (Нью-Йорк) и в 1669-м (долина Миссисипи)[487]. А значит, огромное количество более поздних поселенцев умирало в первые годы после пересечения Атлантики. Выживали только «закаленные». Так что солдатам, которых рекрутировали в Европе для сражений в Новом свете, страшно не повезло: достаточно вспомнить катастрофические потери, которые понесли от желтой лихорадки войска адмирала Эдварда Вернона в 1740 и 1742 годах (в Войне из-за уха Дженкинса), когда он, имея 25 тысяч солдат, тщетно пытался взять Картахену и Сантьяго-де-Куба[488]. Та же участь постигла французских солдат, которых Наполеон в 1802 году отправил отбить Сан-Доминго у гаитянского революционера Туссен-Лувертюра. И, возможно, именно «Желтый Джек» (так прозвали лихорадку) — наряду с французским флотом — лишил военного счастья армию Георга III во время сражения при Йорктауне (1781).

Французский историк Эммануэль Ле Руа Ладюри назвал это явление «объединением земного шара через болезни»; также он говорил о возникновении «общего рынка микробов»[489]. Как следствие, европейским империям теперь приходилось строиться и поддерживать себя вопреки инфекциям. В Сьерра-Леоне умирал каждый второй британский солдат; на Ямайке — каждый восьмой; на Наветренных и Подветренных островах — каждый двенадцатый; в Бенгалии и Цейлоне — каждый четырнадцатый. Только если солдату очень везло и его отправляли в Новую Зеландию, тогда ему было лучше, чем дома. В 1863 году королевская комиссия подсчитала, что в 1800–1856 годах смертность среди военнослужащих в Индии составляла 69 человек на 1000. Аналогичный показатель для гражданских лиц в Англии, принадлежавших к той же возрастной группе, составлял приблизительно 10 человек на 1000. Кроме того, английские солдаты в Индии гораздо чаще заболевали. С истинно викторианской основательностью еще одна королевская комиссия подсчитала: из 70 тысяч солдат, составляющих британский контингент в Индии, ежегодно будут умирать 4830, а на больничных койках окажутся 5880[490]. Тропические болезни наносили тяжелый урон и французскому колониальному чиновничеству во все годы его существования. В 1887–1912 годах в колониях погибли 135 из 984 служащих (14 %). Вышедшие в отставку колониальные чиновники в среднем умирали на семнадцать лет раньше своих коллег в метрополии. Еще в 1929 году почти треть из 16 тысяч европейцев, живших во Французской Западной Африке, проводили в больнице в среднем две недели в году[491]. Селин, побывавший во Французской Экваториальной Африке в 1916–1917 годах — как представитель «Лесной компании Санга-Убанги» — и описавший ее в духе истинного гиньоля, театра ужасов, ясно дает понять, что болезнь там — это образ жизни и что служба в тропиках просто неизбежно сокращает жизнь: «Вы едва замечали, как исчезают люди, дни и вещи в этой зелени, в этом климате, зное и тучах москитов. Все — и это было отвратительно — распадалось на куски: обрывки фраз, тела, горести, кровяные шарики…»[492][493]

Проблема была в том, что империи росли намного быстрее, чем медицинские знания тех, кто ими управлял. В 1860 году общая площадь Британской империи составляла почти 9,5 миллиона квадратных миль (ок. 25 млн кв. км); к 1909 году эта цифра увеличилась почти до 12,7 миллиона (ок. 33 млн кв. км). Теперь она (будучи в три раза больше Французской империи и в десять раз — Германской) занимала приблизительно 22 % мировой суши. Подданными королевы Виктории в той или иной форме были около 444 миллионов человек, то есть примерно четверть населения планеты. Как писали в St James’s Gazette, королева-императрица Виктория властвует над «одним континентом, сотней полуостровов, пятьюстами мысами, тысячей озер, двумя тысячами рек и десятью тысячами островов». Была выпущена почтовая марка с изображением карты мира и надписью: «Мы владеем империей более обширной, чей любая из существовавших прежде». Все это соединялось тремя сетями коммуникаций. В роли первой выступали казармы и морские угольные базы — всего их было тридцать три, — рассеянные по всему миру, от острова Вознесения до Занзибара. Новая технология приблизила друг к другу все узлы этой сети. В эпоху парусных судов на пересечение Атлантики уходило от четырех до шести недель. С появлением же пароходства это время сократилось до двух недель к середине 1830-х годов и всего до десяти дней к 1880-м годам. В 1850-1890-х годах время плавания от Англии до Кейптауна сократилось с сорока двух до девятнадцати суток. Кроме того, пароходы стали больше — за тот же самый период их средняя валовая вместимость примерно удвоилась, — и возросло их число, а соразмерно с этим — и объемы перевозок. Второй сетью были железные дороги. В Индии первый железнодорожный путь (протяженностью почти в 21 милю — ок. 34 км), связавший Бомбей и Танну[494], был официально открыт в 1853 году, а затем менее чем за пятьдесят лет в стране проложили 25 тысяч миль (ок. 40 тыс. км) рельсов. В пределах жизни одного поколения поезд преобразил экономическую и социальную жизнь Индии: благодаря тому, что поездка третьим классом стоила всего семь анн, далекие путешествия впервые стали доступны миллионам индийцев. Как сказал об этом историк Джон Роберт Сили, викторианская революция во всемирной связи привела к «уничтожению расстояний». И, наконец, была информационная сеть — телеграф. К 1880 году через мировые океаны пролегло в общей сложности 97 568 миль (ок. 157 тыс. км) кабеля, связав Британию с Индией, Канадой, Африкой и Австралией. Теперь можно было отправить сообщение из Бомбея в Лондон по четыре шиллинга за слово — и спокойно ожидать, что его получат уже на следующий день. По словам Чарльза Брайта, апостола новой технологии, телеграф стал «системой электрических нервов, опутавших весь мир»[495].

Конечно же, все это помогло распространить британскую власть на такие дальние расстояния, каких прежде не преодолевала ни одна империя. Но викторианские сети были также и самым быстрым в истории механизмом передачи болезней. В то самое время, как первопроходцы медицинской науки, всматриваясь в свои микроскопы, стремились найти эффективные контрмеры против комаров, по имперской транспортной сети разошлись две сильнейшие пандемии. Холера изначально встречалась лишь в Ганге и его дельте, и ее выход в мир — это одно из преступлений, непреднамеренно совершенных Британской Ост-Индской компанией[496]. С 1817 по 1923 год произошло не менее шести пандемий холеры: в 1817–1823, 1829–1851, 1852–1859, 1863–1879, 1881–1896 и 1899–1923 годах[497]. Первая разразилась в районе Калькутты, переместилась по суше в Сиам (Таиланд), оттуда на кораблях — в Оман и на юг, в Занзибар. К 1822 году она достигла Японии, а также проникла в Месопотамию (Ирак), Персию (Иран) и Россию[498]. Вторая пандемия холеры началась в 1829 году, опять же в Индии, распространилась по евразийскому континенту в Россию и Европу, а оттуда попала в Соединенные Штаты. В индустриальном мире стремительно развивались порты и центры обрабатывающей промышленности, и для размножения болезнетворных организмов это создало благодатнейшую почву, а именно: переполненные помещения с отвратительными санитарными условиями. Когда в 1892 году холера поразила Гамбург, уничтожая представителей люмпен-пролетариата, обитающих в трущобах внутреннего города (смертность там была в 13 раз выше, чем в богатых западных районах), немецкий бактериолог-первопроходец Роберт Кох заметил: «Господа, я забыл, что я в Европе»[499]. Современные историки расценивают эпидемию в Гамбурге как притчу о классовой структуре, но на самом деле ужас холеры, пришедший в европейские портовые города, был в большей степени следствием империализма, чем капитализма.

Возвращение бубонной чумы шло по той же схеме. В 1850-х годах бактерии вновь явились из своих резервуаров — гималайских сурков — и устремились через Китай в Гонконг, где оказались в 1894 году. А уже оттуда пароходы разнесли бациллу в порты всех континентов. К середине XX века, когда чуму наконец удалось обуздать, третья пандемия унесла жизни примерно 15 миллионов человек, при этом подавляющее большинство жертв пришлось на Индию, Китай и Индонезию. В Центральной и Южной Америке умерло порядка 30 тысяч человек; в Европе — около 7 тысяч, в Северной Америке — лишь 500, причем только в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе и Новом Орлеане, а также в нескольких несчастных сообществах в Аризоне и Нью-Мексико[500]. В Сан-Франциско первая вспышка случилась в китайском квартале в марте 1900 года. Вторая произошла в 1906-м, вслед за сильнейшим землетрясением и пожаром, — тогда неимоверно расплодились крысы, создав благодатные условия для чумной палочки. В общем итоге умер 191 человек[501].

Холера приходит в Нью-Йорк, пока Наука спит. «Время ли спать?» Чарльз Кендрик, 1883 г.

Шарлатаны

Сан-Франциско 1900 года отделяло от Флоренции 1350-го более половины тысячелетия — и все же представления о бубонной чуме едва ли поменялись. В XIV веке ученые в Парижском университете говорили о враждебном соединении Юпитера, Марса и Сатурна: «Утверждали, будто теплый и влажный Юпитер влечет к себе злые испарения от земли и воды, в то время как Марс, жаркий и сухой, поджигает эти испарения, вызывая и чуму, и иные природные бедствия. Сатурн, в свою очередь, усиливает зло всюду, куда ни направляется, а в соединении с Юпитером — влечет за собой смерть и опустошение»[502]. В произведении «Совет, как противостоять чуме» (Consiglio contro la pestilenza, 1481) философ Марсилио Фичино примерно так же приписывал Черную смерть «зловредным созвездиям… соединению Марса с Сатурном [и] затмениям». Впрочем, единое мнение, возникшее в эпоху Средневековья, сводилось к тому, что чума связана не с астрологическими, а скорее с атмосферными процессами. Говорили, что чуму распространяют «ядовитые испарения» (vapore velenoso), которые дольше всего задерживаются в «тяжелом, теплом, сыром и зловонном воздухе», способном разноситься «из одного места в другое более стремительно, чем горящая сера». Причину, по которой чума убивала одних и щадила других, связывали с особым «сродством». Если тело находилось в сродстве с ядовитыми испарениями — иными словами, если кто-либо и так был предрасположен к жаре и сырости, — то считали, что он будет более восприимчив к болезни. Впрочем, к концу XV века врачи проверяли мочу, вскрывали гнойные нарывы и пускали пациентам кровь, а также назначали профилактику и терапию. Например, в 1479 году Бернардо, дядя Никколо Макиавелли, получил от врача немало экспериментальных лекарств на основе руты душистой и меда[503].

Ученые эпохи Возрождения, вслед за более ранними мусульманскими авторами, возродили идеи Гиппократа и Галена, в чьих трудах были определены шесть факторов, влияющих на здоровье человека: климат, движение и покой, диета, режим сна, опорожнение и сексуальная активность, а также болезни души[504]. Против чумы все это было бесполезно. Впрочем, столь же бесполезной оказалась и «теория миазмов» (miasmatism). «Чумной костюм», созданный венецианскими врачами и сочетавший промасленное воском одеяние и маску, похожую на длинный клюв (в нем находились травы), помогал не лучше, чем в 1665 году сжигание серы на лондонских улицах. А что до попыток отогнать чуму при помощи религиозных служб, они, как и шествия флагеллантов, были не просто бессмысленны, но и пагубны. Один францисканец-обсервант сказал венецианскому дожу: «Если того желает Бог, то закрыть церкви будет недостаточно. Необходимо излечить причины, вызвавшие чуму, — устранить ужасные грехи, что совершаются повсюду; прекратить хулу на Бога и святых; закрыть школы, где творят содомию; и запретить те нескончаемые контракты, которые ростовщики заключают в Риальто»[505]. В 1625 году архиепископ Кентерберийский говорил английскому послу в Османской империи: «Мы, располагая более глубоким знанием, приняли меры, дабы утолить гнев Господень, явившийся в облике морового поветрия, и потому в парламенте издан декрет о торжественных постах и общих молитвах по всему королевству, и сам король присоединился в церкви Вестминстера к лордам и остальным горожанам»[506]. В 1630 году папа Урбан VIII отлучил от церкви флорентийскую санитарную комиссию за то, что та запретила шествия. На следующий год священник из деревни Монтелупо-Фьорентино, обнесенной стенами и расположенной в 12 милях (ок. 19 км) от Флоренции, нарушил флорентийские запреты на проведение шествий[507]. Но его пастве особой пользы это не принесло.

Флорентийские власти, как и их английские «коллеги», понимали, что, как бы ни распространялась чума — через миазмы или иным путем, — свободное передвижение людей делу помочь не может. В Венецианской республике Черная смерть содействовала нововведениям: прибывающих моряков стали принудительно помещать в специальную лечебницу на определенный период, причем изначально — в 1377 году в порту Рагузы (ныне Дубровник) — он составлял всего тридцать дней[508]. В 1383 году власти Марселя продлили обязательный период изоляции до сорока дней, откуда карантин и получил свое название[509]. (Сам срок принимался с отсылкой к Библии: сорок дней и ночей длился Всемирный потоп, описанный в Книге Бытия; сорок лет странствовал по пустыне израильский народ; сорок дней постился в пустыне Христос[510].) Неоднократные вспышки чумы привели к постепенному развитию четырех принципов, призванных ограничить заражение. Во-первых, устанавливали контроль за границами — морские и наземные карантины удерживали болезнь на расстоянии, а санитарные кордоны не выпускали зараженных. Во-вторых, применяли социальное дистанцирование, запрещая собрания; усопших хоронили в особых ямах; вещи и жилища умерших от чумы уничтожали. В-третьих, вводили «локдауны» (строгую изоляцию и отделение больных от здоровых), во время которых, помимо прочего, заболевшим позволяли пребывать лишь в чумных бараках и лечебницах или же в их собственных домах. И, в-четвертых, следили за состоянием здоровья людей, выдавая карантинные свидетельства, которые подтверждали, что корабль или караван не переносит чуму. Кроме того, Флоренция проводила эксперименты, бесплатно раздавая еду и оказывая медицинскую помощь тем, кто из-за чумы лишился средств к существованию, — так власти стремились воспрепятствовать бродяжничеству и в то же время облегчить людям жизнь[511]. На примере Феррары можно увидеть, как все эти меры применялись совместно. Во время чумы город закрывал все ворота, кроме двух, выставляя у них группы наблюдения, «состоявшие из богатых аристократов, городских чиновников, врачей и аптекарей». Состояние здоровья отслеживалось при помощи санитарных свидетельств (fedi di sanità), которые позволяли удостовериться в том, что люди прибыли из областей, свободных от чумы. Если же у тех, кто хотел войти в город, были симптомы, таких людей силой помещали на карантин в лечебницы, возведенные вне городских стен[512]. Принудительное применение этих и других мер общественной гигиены потребовало усилить охрану порядка. В 1576 году главный чиновник, отвечавший за здравоохранение в Палермо, отмечал, что его девиз — «золото, пламя и виселица»: золотом платят налоги; в огне сжигают зараженные товары; а виселицы уготованы тем, кто не подчиняется приказам санитарного совета.

Нельзя сказать, что хоть какие-то из этих мер имели научную основу. В большей степени их порождали проницательные общие наблюдения и возрастающее нежелание всецело вверять свою судьбу в руки Господа. Следовательно, эти меры никогда не оказывали полного эффекта. В 1374 году Бернабо Висконти, правитель Милана, повелел войскам поставить кордоны вокруг Реджо-Эмилии, подчиненного города. Это не уберегло Милан от чумы. В 1710 году Иосиф I, император Священной Римской империи из династии Габсбургов, решил помешать проникновению заболеваний с Балкан и создать непрерывный «санитарный кордон» вдоль южной границы своих владений с Османской империей. К середине XVIII века границу охраняли две тысячи укрепленных башен, расположенных на расстоянии в полумилю (ок. 800 м) друг от друга. Через границу пропускали только в девятнадцати местах, и каждого, кто прибывал во владения Габсбургов, регистрировали, направляли в специальное помещение и держали в изоляции на протяжении минимум двадцати одного дня. В этих помещениях каждый день проводили дезинфекцию серой или уксусом. В 1835 году английский путешественник Александер Кинглек, пересекавший границу в Земуне, близ Белграда, отмечал:

Чума и страх перед чумой отделяют людей друг от друга… Если вы осмелитесь преступить законы карантина, вас осудят быстро, как на войне: судья выкрикнет приговор, находясь от вас ярдах в пятидесяти[513]; священник вместо того, чтобы тихо прошептать вам на ухо сладостные слова религиозной надежды, утешит издалека, словно противник-дуэлянт; а потом вас аккуратно расстреляют — и небрежно зароют во дворе чумной больницы[514].

Все эти меры были приняты слишком поздно, чтобы спасти того, кто их придумал: Иосиф I умер от оспы в апреле 1711 года, заразившись от своего премьер-министра, у которого заболела дочь[515]. В 1720 году, когда чума свирепствовала в Марселе, регент Франции, Филипп I Орлеанский, направил туда Шарль-Клода Андро, маркиза де Молеврье-Ланжерона — принимать командование. Новый совет по охране здоровья прервал все связи Марселя с Арлем, Эксом и Монпелье, вокруг которых возвели «чумные стены». Если подозревали, что зараженные чумой могли быть на корабле, всю команду задерживали на карантин в море. Кроме того, было организовано массовое убийство собак и кошек — должно быть, к великой радости прованских крыс[516].

Наука значительно отставала от этих экспериментов, которые, при всем своем несовершенстве, хоть понемногу, но разрывали сети распространения инфекций. Удостовериться в этом нам поможет трактат, который в 1546 году опубликовал Джироламо Фракасторо, утверждавший, что эпидемические заболевания, подобные оспе и кори, вызываются семенами (se minaria) и передаются при прямом контакте, по воздуху или через зараженные вещи. Впрочем, идеи Фракасторо не получили широкого признания в обществе[517]. Книга Джорджа Уотсона «Излечение заболевших в отдаленных областях» (The Cures of the Diseased in Remote Regions, 1598) стала первым произведением на данную тему, изданным на английском языке, но и она не слишком помогла, поскольку предписанное лечение ограничивалось кровопусканием или изменением питания[518]. Настоящий прорыв в западной медицинской науке случился лишь в XVIII веке. В 1747 году Джеймс Линд провел первое клиническое испытание, позволившее установить эффективность цитрусовых как лекарства от цинги. А Уильям Уизеринг чуть позже открыл, что дигиталис (наперстянка) при верно подобранной дозе лечит водянку. Кроме того, в Европе познакомились с восточной практикой вариоляции, которую в Китае применяли против оспы еще в X веке. В 1714 году двое врачей, Эммануэль Тимони и Джакомо Пиларини, независимо друг от друга отправили в Лондонское королевское общество письма, где описали «прививание» здоровых людей возбудителем инфекции из оспенных пустул, с которым оба познакомились в Стамбуле. Леди Мэри Уортли-Монтегю, блистательная жена посла Британской империи в османской столице, в 1715 году лично пережившая оспу и потерявшая из-за нее брата, стала ревностной сторонницей упомянутой процедуры; в 1718 году был привит ее пятилетний сын, а в 1721-м — дочь. Вернувшись в Лондон, леди Мэри убедила медика Ганса Слоана провести пробные инокуляции десяти сиротам и шести осужденным. Процедура была рискованной, поскольку дети, в сущности, получали легкую дозу инфекции. Но королевское покровительство (сторонницей стала принцесса Уэльская) позволило практике распространиться, причем не в последнюю очередь на другие королевские семьи. Привились, помимо прочих, Мария Терезия, эрцгерцогиня Австрии, ее дети и внуки; Людовик XVI с детьми; Екатерина II, императрица России, и ее сын, будущий император Павел I; а также Фридрих II, король Пруссии. Впрочем, безопаснее было брать коровью оспу и использовать для вакцинации (от лат. vacca — корова) именно ее. Впервые этот эксперимент осуществил фермер Бенджамин Джести в 1774 году, хотя история распорядилась так, что почести воздаются Эдварду Дженнеру, который провел свою первую вакцинацию двадцать два года спустя и затем опубликовал выводы в труде «Исследование причин и действия коровьей оспы» (An Inquiry into the Causes and Effects of the Variolae Vaccinae, 1798)[519].

Если королевские семьи Европы были готовы рискнуть и сделать прививку от оспы, то простой народ в Новой Англии отнесся к ней с куда большим сомнением. Вспышки оспы случались в Бостоне и его окрестностях в 1721–1722, 1730, 1751–1752 и 1764 годах, на протяжении 1770-х, в 1788-м и в 1792-м, причем первая из всех была самой тяжелой[520]. Сторонники прививки — пуританский священник Коттон Мэзер, врач Забдиэль Бойлстон и преподаватель из Гарварда Томас Роби — столкнулись с упорным сопротивлением даже несмотря на то, что смогли показать снижение уровня летальности среди трехсот пациентов, подвергнутых вариоляции[521]. Во время эпидемии 1730 года Сэмюэл Дэнфорт, школьный учитель и выпускник Гарварда, начал проводить инокуляции в Кембридже. Однако на городских собраниях сочли, что он «подверг город величайшей опасности и разрушил несколько семей» и что ему следует «удалить таких привитых людей в какое-то подходящее место, где они перестанут быть для всех угрозой». Помимо этого, городские чиновники попросили Гарвард прекратить инокуляции — но один из преподавателей, Натан Принс, продолжил прививать тех, кто к нему обращался. К 1790-м годам, когда подобная практика считалась уже более приемлемой, Гарвард начал поощрять студентов к прививкам[522]. В Массачусетсе вакцинация от оспы стала обязательной в 1809 году. В 1816 году, первой из европейских стран, ее сделала широкодоступной, а потом и обязательной Швеция; вслед за ней, в 1853 году — Англия; в 1864-м — Шотландия, в 1873-м — Нидерланды, а в 1874-м — Германия[523]. В Соединенных Штатах же вакцинация была — и остается по сей день — яблоком раздора. К 1930 году ее противникам удалось запретить обязательную вакцинацию в Аризоне, Юте, Северной Дакоте и Миннесоте, в то время как тридцать пять штатов оставили решение этого вопроса в компетенции местных властей. Только девять штатов и округ Колумбия последовали примеру Массачусетса. В них к вакцинации принуждали: могли наложить штраф или допускали в школу только привитых детей, причем этот подход был одобрен Верховным судом в деле «Джейкобсон против штата Массачусетс» (1905). Еще в 1840-х годах американские врачи, леча больных холерой, пускали тем кровь, давали огромные и ядовитые дозы ртути и ртутных соединений (таких как каломель), делали клизмы с табачным дымом, били электрическим током и вводили в вену солевые растворы. Президент Медицинского общества штата Нью-Йорк рекомендовал затыкать прямую кишку пациента пчелиным воском или промасленной тканью, чтобы остановить диарею[524]. И, конечно же, находилось множество священников, всегда готовых признать причиной болезни Божью кару, а не прискорбную антисанитарию американских городов.

Нам прекрасно знакома история медицинской науки, повествующая о героических викторианских исследователях с микроскопами. Чарльз Дарвин еще в 1836 году понял, что болезнь могут передавать крошечные инфекционные агенты, а их носителями порой становятся даже внешне здоровые люди. Луи Пастер, поместив фильтры над колбой с бульоном, доказал, что плесень переносится по воздуху. В 1861 году Игнац Земмельвейс показал, что к родильной горячке у рожениц приводят грязные руки врача. Джозеф Листер в своей операционной развил методы антисептики, предотвращающие заражение ран. Роберт Кох определил бактерии, которые вызывают сибирскую язву, туберкулез и холеру; а другие микробиологи, обратившись к методам из его основополагающего труда «Этиология туберкулеза» (Ätiologie der Tuberkulose, 1882)[525], вскоре выделили микробы, ответственные за дифтерию, чуму, столбняк, брюшной тиф, проказу, сифилис, пневмонию и гонорею[526]. В определении бактерии, вызывающей пневмонию, соревновались в 1880-х годах Карл Фридлендер и Альберт Френкель[527]. Однако все эти события становятся понятными только в имперском контексте, ведь лишь потому, что европейцы были уязвимы перед тропическими болезнями, и существовал интерес к подобным исследованиям и на них выделялись средства. Именно во время работы в Британской Индии Кох в 1884 году изолировал холерный вибрион, за год до того убивший в Александрии его конкурента, француза Луи Тюилье[528]. Швейцарский бактериолог Александр Йерсен открыл и назвал бациллу, вызывающую бубонную чуму, в Гонконге, вслед за вспышкой чумы. Рональд Росс, впервые полностью объяснивший этиологию малярии и роль комара в передаче болезни и сам ею переболевший, был медиком в Индийской медицинской службе. Три голландца — Христиан Эйкман, Адольф Вордерман и Герри Грийнс — установили, что причина бери-бери — нехватка в очищенном рисе витамина B1, когда работали на Яве. А итальянец Альдо Кастеллани, который выяснил, что сонную болезнь вызывает паразит Trypanosoma brucei, живущий в мухе цеце, провел свое исследование в Уганде. Были испытания, были ошибки. Туберкулин, предложенный Кохом как лекарство от туберкулеза, оказался неэффективным. В 1906 году лекарство, которым Кох предполагал лечить сонную болезнь, привело к необратимой слепоте каждого пятого пациента. Впрочем, если судить в целом, то человечество в те годы одержало череду великих побед.

Прорывы случались даже на периферии Российской и Американской империй. В 1892 году Дмитрий Ивановский обнаружил «фильтрующиеся агенты» — патогены меньшего размера, чем бактерии, — в то время когда изучал болезнь, губившую урожаи в Крыму, Украине и Бессарабии (позже возбудителя болезни назвали вирусом табачной мозаики)[529]. Достойным примером ярчайшего самопожертвования, часто ассоциируемого с подобной работой, была попытка американских ученых, работавших на Кубе — Уолтера Рида, Джеймса Кэрролла, Джесси Лэзира и Аристида Аграмонте, — установить точную причину желтой лихорадки. Следуя примеру Карлоса Финлея, кубинского врача, написавшего диссертацию по данной теме, Кэрролл, Лэзир и Аграмонте добровольно подвергли себя укусам комаров, которые предположительно были переносчиками болезни. Кэрролл серьезно заболел, но сумел выздороветь (это побудило Рида на радостях «выйти в свет и напиться так, что все внутри прокипятилось»). А вот Лэзир умер примерно через три недели. К концу 1900 года Рид и его коллеги подтвердили, что комары переносят небактериальный агент от человека к человеку. Но только в 1927 году Адриан Стоукс изолировал вирус у заболевшего ганца по имени Аcиби[530]. Сам Стоукс в скором времени умер от этой же болезни — как и двое других исследователей из злополучной комиссии по изучению западноафриканской желтой лихорадки[531]. И тем не менее Уильям Горгас, главный санитарный врач Гаваны, довольствовался тем, что комаров признали посредниками, и принял контрмеры — среди которых, помимо прочего, было и заливание керосина в водоемы со стоячей водой. Позже те же меры применяли в Панаме, оберегая рабочих, строивших знаменитый канал.

Эти и прочие прорывы, совершенные в период с 1880-х по 1920-е годы, сыграли ключевую роль в том, что европейцы, как и весь колониальный проект, выжили в тропиках. Африка и Азия стали для западных врачей гигантскими лабораториями. И чем успешнее шли исследования, чем больше было найдено таких лекарств, как хинин, противомалярийные свойства которого открыли в Перу, тем дальше расширялись западные империи, а с ними и важнейшее благо — увеличение продолжительности человеческой жизни. Время «перехода к здоровью» (health transition) — начало устойчивых улучшений в продолжительности жизни — определить достаточно легко. В Западной Европе оно наступило в период с 70-х годов XVII века до 90-х годов XIX века, сперва в Дании, а под конец — в Испании. Накануне Первой мировой войны в Европе практически покончили с брюшным тифом и холерой, а дифтерию и столбняк обуздали с помощью вакцины. В двадцати трех современных азиатских странах, для которых доступны данные — за единственным исключением, — это время пришлось на период с 1890-х по 1950-е годы. С 1911 по 1950 год средняя ожидаемая продолжительность жизни в Индии поднялась с 21 года до 36 лет (хотя за тот же период в Великобритании она возросла с 51 года до 69 лет). В Африке «переход к здоровью» произошел с 1920-х по 1950-е годы, лишь с двумя исключениями из сорока трех стран. Таким образом, продолжительность жизни населения почти всей Азии и Африки начала расти еще до прекращения европейского колониального владычества[532]. Для этого потребовался немалый прогресс в институционализации научных исследований. Парижский Пастеровский институт, основанный в 1887 году, послужил примером для школ тропической медицины, открывшихся в Ливерпуле (1898) и Лондоне (1899), а в Гамбурге появился Институт морских и тропических болезней (1901)[533]. Учреждения в колониальных центрах, особенно Пастеровские институты в Дакаре и Тунисе, продолжали находиться в авангарде исследований. И именно их сотрудники — а также возглавляемые Максом Тейлером их коллеги из Рокфеллеровского института медицинских исследований — наконец изобрели безопасную и эффективную вакцину от желтой лихорадки[534].

И все же «практическое завоевание… тропического мира», о котором говорил Бойс, строилось не только на самопожертвовании. Одно дело — постичь причину инфекционного заболевания и совсем другое — убедить обычных людей принять меры, рекомендованные медицинскими специалистами. Во многих европейских городах это стало очевидным уже в 1830–1831 годах, когда на должностных лиц, пытавшихся не допустить людей к зараженной воде, пал гнев общества. В крымском Севастополе ужесточение карантинных мер в мае и июне 1830 года привело к кровопролитному восстанию на Корабельной стороне, в котором погибли несколько государственных чиновников (в том числе и военный губернатор) и были уничтожены полицейские управления и карантинные помещения. Годом позже в Санкт-Петербурге народный гнев обрушился уже на иностранцев, докторов и опять же полицейских[535]. В 1892 году подобные волнения произошли и в Юзовке (Донецк), шахтерском и промышленном городе в украинском Донбассе, — там врачам опять угрожали те же самые рабочие-мигранты, которым врачи и пытались помочь. В беспорядках, как и в 1340-х годах, проявлялся антисемитский элемент. Сперва восставшие бились с казаками и жгли кабаки, а потом все перешло в полномасштабный погром[536]. Но инфекция усугубляла этнические разногласия не только в России. В Милуоки в 1894 году случилась вспышка оспы, поразив прежде всего немецкие и польские кварталы на юге города, и это привело к яростным столкновениям между недоверчивыми гражданами и местными службами. Все закончилось отставкой Уолтера Кемпстера, главы Департамента здравоохранения[537]. В 1900 году, во время вспышки бубонной чумы, дискриминационные меры предпринимались против азиатского населения — скажем, в Гонолулу сжигали принадлежащие им здания, и 20 января 1900 года это обернулось большим пожаром. В Сан-Франциско доктор Джозеф Киньюн сознательно применял карантинные меры именно против китайского квартала[538].

Возможно, неудивительно, что попытки международного сотрудничества в XIX веке имели лишь ограниченный успех. Первая Международная санитарная конференция прошла в Париже в июле 1851 года, но представители двенадцати стран так и не смогли договориться о стандартных карантинных мерах, призванных справиться с холерой, желтой лихорадкой и чумой[539]. Конечно, свою роль сыграли и различия во взглядах медицинских экспертов на причины холеры. Но прежде всего в спор вступили Великобритания, считавшая традиционные карантинные меры средневековыми препятствиями для свободной торговли, и средиземноморские государства — Франция, Испания, Италия и Греция, — винившие англичан в том, что те принесли в Европу холеру из своей непомерной Восточной империи[540]. «Английская система» предпочитала не всеохватные карантины, а осмотр судов, изоляцию больных пассажиров и отслеживание зараженных. Вероятно, эти меры на самом деле были лучше — но их явно не хватало, чтобы справиться с возрождением бубонной чумы. Международная санитарная конференция 1897 года, прошедшая в Венеции, рекомендовала сдерживать чуму, изолируя больных и сжигая их вещи. К сожалению, пока дома горели, крысы тут же устремлялись искать себе новое жилье[541].

В книге «Хинд сварадж» («Индийское самоуправление»), написанной в 1908 году, Махатма Ганди назвал западную цивилизацию «болезнью» и с презрением отозвался о западной «армии врачей». «Цивилизация не является неизлечимой болезнью, — провозгласил Ганди, — но никогда не следует забывать, что в настоящий момент ею поражены англичане»[542]. В 1931 году, давая интервью в Лондоне, он говорил о «победе над болезнями» как об одном из исключительно «материальных» критериев, согласно которым западная цивилизация измеряет прогресс[543]. Такие жалобы кажутся странно нелепыми, но только до тех пор, пока мы не посмотрим, насколько жестоко колониальные правительства претворяли в жизнь меры по охране общественного здоровья. В Кейптауне во время третьей эпидемии бубонной чумы чернокожих жителей попросту собрали и отправили из окрестностей порта в Уитвлугт (Ндабени), ставший первым из «туземных районов» города. Когда бубонная чума поразила Сенегал, французские власти были беспощадны. Дома заболевших предавали огню; жителей силой выселяли и помещали на карантин под вооруженной охраной; мертвых без последних почестей хоронили в креозоте или извести. Вряд ли стоит удивляться тому, что коренное население ощущало от политики здравоохранения скорее не пользу, а вред. В Дакаре произошли массовые протесты и даже первая в истории Сенегала забастовка[544].

На самом деле реальное развитие в XIX и начале XX века не было научным в том смысле, в каком оно виделось многим современникам. На каждое достижение бактериологов и вирусологов приходились и шаги в неверном направлении — скажем, френология и евгеника. Прогресс принимал более банальные формы. Здравоохранение сильно выиграло, когда улучшились жилища, — иными словами, когда Европа перешла от деревянных стен и соломы к стенам из кирпича и черепице, — а также после принятия таких нормативных положений, как, например, «Акт о благоустройстве домов ремесленников и рабочих» от 1875 года[545]. Ложные идеи — та же теория о миазмах — могли приносить и положительный результат: люди осушали болота, топи, канавы и другие водоемы со стоячей водой, внедряли гидравлические устройства для циркуляции воды в каналах и цистернах; из жилых районов убирали мусор; вентилировали жилые помещения и места собраний; а также использовали дезинфицирующие средства и инсектициды в домах, больницах, тюрьмах, конференц-залах и на кораблях. Такие меры — верные действия, предпринятые по неверно понятым причинам, — значительно сократили непосредственный контакт американцев и европейцев с патогенами и их носителями[546].

Имя Джона Сноу в Сохо по-прежнему произносят с почтением, ведь именно он проследил истоки возникновения холеры, поразившей Лондон в 1854 году, до конкретной водяной колонки на Брод-стрит, куда вода поступала из заполненной нечистотами Темзы. Но не обязательно даже было принимать доводы доктора Сноу о связи холеры с человеческими экскрементами, чтобы увидеть преимущества фильтров для воды и отдельной сети канализационных труб. В 1866 году в Нью-Йорке создали Городской департамент здравоохранения, что позволило применить беспрецедентные меры против очередной вспышки холеры: с пустырей убрали 160 тысяч тонн навоза; помещения, в которых жили зараженные, в кратчайшие сроки продезинфицировали хлорной известью или каменноугольной смолой; а одежду, постельное белье и утварь, принадлежавшие больным, сожгли[547]. В одном исследовании, где проводился анализ смертности в американских городах в первые четыре десятилетия XX века, говорилось, что технологии очистки воды (фильтрация и обработка хлором) были «ответственны» за половину общего снижения смертности; за три четверти снижения младенческой смертности и примерно за две трети снижения детской смертности[548]. Улучшение санитарных условий сработало. В 1906 году драматург Бернард Шоу в предисловии к книге «Врач перед дилеммой», без особой доброты отзываясь о медицинской профессии, все же писал так:

Весь минувший век цивилизация избавлялась от условий, в которых благоденствуют бактериальные лихорадки. Тиф, некогда столь распространенный, исчез без следа; чуму и холеру остановила на наших границах санитарная блокада… Сейчас мы лучше, нежели когда-либо в прошлом, понимаем опасности инфекции и то, как ее избежать… В наши дни гораздо больше проблем у чахоточных, поскольку их все чаще лечат как прокаженных… Но пусть даже доктора, охваченные страхом перед заразой, говорят, будто единственное, что может предложить наука пациенту, страдающему лихорадкой, — это кинуть его в ближайшую сточную канаву и заливать его с безопасного расстояния раствором карболовой кислоты до тех пор, пока он на этом же месте не будет готов к кремации, — мы благодаря этому страху все же добились большей заботы и чистоты. И конечным результатом стал ряд побед над болезнью[549].

Кроме того, в мире с развитой промышленностью люди начали лучше питаться. Несомненно, по современным стандартам английский рабочий в 1904 году потреблял слишком много алкоголя — в среднем 73 галлона (ок. 330 л) пива[550], 2,4 галлона (ок. 11 л) крепких напитков и один галлон (ок. 4,5 л) вина в год. Кроме того, он ел слишком мало фруктов и овощей, что вело к дефициту кальция, рибофлавина, витамина А и витамина С и к переизбытку крахмалистых углеводов. Тем не менее Великобритания «как раз переходила к тому, чтобы рацион почти всех семей среди ее рабочего населения давал достаточно энергии для продолжительной работы»[551]. А повышение уровня женского образования и занятости коррелировало с почти одновременными спадами рождаемости и младенческой смертности[552].

И все же легко понять, почему ученые были так часто склонны приписывать себе общие улучшения в здравоохранении, приведшие к тому, что средняя продолжительность жизни при рождении за век возросла беспрецедентно: если говорить о Соединенном Королевстве, то с 40 лет во времена битвы при Ватерлоо до 53 лет в 1913 году. Когда в 1897 году в Венеции прошла Международная санитарная конференция, казалось, что новые достижения почти гарантированы. Несомненно, когда Владимир Хавкин испытал вакцину против бубонной чумы, она имела неприятные побочные эффекты — лихорадку, опухоли и покраснение кожи, а кроме того, не давала полноценной защиты от чумной палочки, — но это все же был прогресс. Как и признание того, что самым эффективным средством от эпидемий может быть борьба с грызунами (и их блохами) с помощью ловушек и отравы. Тогда же делались первые шаги к тому, чтобы при помощи телеграфа отслеживать зараженных пассажиров на борту кораблей. По словам австрийского делегата, прозвучавшим на конференции в 1892 году (она тоже проходила в Венеции), «телеграмма — это профилактическая мера в самом широком смысле этого слова»[553]. Это был тот же самый оптимизм, который позже пронизывал книгу Бойса «Комар или человек?». Но вскоре этой вере в научный прогресс было суждено получить очень тяжелый удар.

Леди Инфлюэнца

Она идет…

О, леди Инфлюэнца! Как звезда

Похмельная, бледна. Измождена

Душа. Цветет кувшинкой белой Жар,

С ним — белоручка-Смерть, и Боль страшна,

Убьют надежду свиты имена:

Рак, Пневмония, Носовой Катар.

Руперт Брук

Стихотворение «К моей леди Инфлюэнце» (1906) Руперт Брук написал в шутку еще в студенческие годы[554]. И все же с этой «леди» не стоило шутить. Первые подробно описанные вспышки инфлюэнцы, или гриппа, случились в Европе в XVI веке, хотя самая ранняя, вероятно, произошла в 1173 году. Крупные эпидемии гриппа наблюдались в 1729, 1781–1782, 1830–1833 и 1898–1900 годах, причем общая смертность возросла с 400 тысяч до 1,2 миллиона (от 0,06 до 0,08 % от населения мира)[555]. Но в XX столетии нам предстояло выдержать намного более сильный удар[556]. В мире не только стало больше людей — он стремительно урбанизировался, а его обитатели стали мобильнее, и возможно, именно из-за дурного воздуха промышленных городов повысилась восприимчивость людей к респираторным заболеваниям. Через год после того, как Брук написал упомянутый стих, его старший брат Дик умер от пневмонии в возрасте двадцати шести лет. Жизнь самого Брука была длиннее всего на год: в 1915 году, когда он направлялся к роковым пляжам Галлиполи, неподалеку от греческого острова Скирос его укусил зараженный комар — и начался сепсис. Да, в XX веке возросла средняя продолжительность жизни — но он же погубил необычайно много молодых.

Первая мировая война, предсказуемый «серый носорог» (в том смысле, что опасность общеевропейской войны была всем прекрасно известна), но в то же время и неожиданный «черный лебедь» (если вспомнить, как поразились современники, узнав, что она разразилась), стала истинным «драконьим королем» в свете ее огромных исторических последствий[557]. Начало войны дал террористический акт, совершенный 28 июня 1914 года: больной туберкулезом 19-летний босниец Гаврило Принцип смертельно ранил наследника престола Австро-Венгрии, эрцгерцога Франца Фердинанда, прострелив тому яремную вену, и убил его жену. Эти выстрелы спровоцировали войну, которая уничтожила Австро-Венгерскую империю и позволила одной из ее колоний, Боснии и Герцеговине, стать частью нового южнославянского государства. В сущности, именно этого Принцип и хотел достичь, так что, возможно, он устроил самый эффективный террористический акт в истории, пусть даже и не мог предвидеть такого масштабного успеха[558]. Но у его действий были и не только предполагаемые последствия. Война, сигналом к началу которой стали произведенные им выстрелы, вышла далеко за пределы Балкан и оставила уродливые шрамы и по всей Северной Европе, и на Ближнем Востоке. Поля ее сражений, словно гигантские скотобойни, затягивали и убивали юношей со всего земного шара. В самих боях погибло примерно 10 миллионов человек. Еще война создала предлог для геноцида, устроенного османскими властями против подданных-армян. И более того, даже когда объявили перемирие, война не прекратилась; после 1918 года она переместилась на восток, как будто вырвавшись из хватки миротворцев, и перешла в Арктику, Сибирь, Монголию и другие регионы, где прежде бои не шли. Если говорить о Польше и Украине, например, то нелегко сказать, когда там завершилась Первая мировая война и началась другая — гражданская, порожденная большевистской революцией в России.

Первая мировая война была чрезвычайно разрушительной и в экономическом плане. Летом 1914 года мировая экономика процветала, возможно, довольно знакомым нам образом. Перемещение товаров, капитала и труда достигло уровней, сравнимых с нашей эпохой. Морские пути и телеграфные кабели в Атлантике никогда еще не были так загружены, поскольку капитал и рабочие отправлялись на Запад, а товары и промышленные изделия — на Восток. Война в буквальном смысле потопила глобализацию: немецкие военно-морские силы, прежде всего подлодки, отправили примерно 13 миллионов тонн грузов на морское дно. Международная торговля, инвестиции и эмиграция — все почти остановилось. После же войны произошло возвышение революционных режимов, принципиально враждебных международной экономической интеграции. Рынок сменился планированием; свободная торговля — автаркией и протекционизмом. Потоки товаров сократились, а людей и капитала — почти иссякли. Война преобразила все и в политическом аспекте. Она смела династии Романовых, Габсбургов, Гогенцоллернов и Османов, правившие на протяжении столетий. Власти европейских империй над миром — фундаменту глобализации — был нанесен пусть пока еще и не смертельный, но очень серьезный удар. Возникли национальные государства. Ускорился процесс демократизации: расширились избирательные права, во многих странах женщины получили возможность голосовать. К власти приходили социалисты — через выборы или революции. Росла власть профсоюзов[559].

Вместе с тем война убедила многих граждан, а среди них и бывших солдат, не только в том, что с династическим правлением покончено, но и в том, что даже либерализм с его представительными парламентскими учреждениями и правовыми процедурами уже устарел. Альтернативные политические отношения, радикально снижающие роль свободных выборов и личных свобод, предлагали не только коммунисты, но и фашисты. И, наконец, усилия, направленные на то, чтобы «перестроить буржуазную Европу» и возродить довоенный порядок, были подорваны структурной неустойчивостью международного порядка, возникшего после войны[560]. Восстановленный золотой стандарт работал очень плохо и в конце концов выродился в глобальный передаточный механизм американской Великой депрессии[561]. Многие важные элементы мирных соглашений так и не удалось претворить в жизнь. Новые институты, отвечавшие за общую безопасность — та же Лига Наций, — оказались слабы перед лицом откровенно непокорных национальных государств. В более широком плане, Соединенные Штаты не смогли сделать так, чтобы геополитическая роль страны оказалась соизмеримой с ее многократно возросшей экономической важностью[562]. Несоразмерная власть осталась в руках победоносных европейских империй — Британской и Французской, — но у обеих было так много проблем с финансами и во внутренней политике, что они не сумели сохранить плоды своей победы.

Но если говорить о потерянных жизнях, то сколь бы многих ни погубила война, по прямому воздействию в этом смысле она уступила пандемии гриппа, начавшейся в последний год боевых действий. Где именно появился новый штамм N1H1, неизвестно, но обычно считается, что это произошло на военной базе в Форт-Райли, штат Канзас, а точнее — в Кэмп-Фанстоне, одном из тренировочных лагерей, где обучались сотни тысяч юных американцев, призванных сражаться в Европе в составе Американского экспедиционного корпуса. Впрочем, есть и свидетельства того, что пандемия зародилась в британской армии в 1917 году, хотя изначально состояние больных определяли как «гнойный бронхит с бронхопневмонией»[563]. В этом и был ключ к торжеству гриппа в XX веке. Еще никогда и никто не мобилизовал армии с таким размахом — военную форму надели более 70 миллионов человек. Никогда еще так много юношей не отрывали от родины и работы, не заставляли жить в примитивных постройках и не отправляли в дальний путь на кораблях и в поездах. Была идея, что вирус впервые появился у свиней, но ее опровергли (скорее всего, истоки инфекции следует искать у птиц)[564]. И, если уж на то пошло, вирус, наоборот, передавался от людей к свиньям[565]. А почему бы и нет? Ведь не просто так немецких новобранцев называли «фронтовыми свиньями» — Frontschweine!

В Америке болезнь впервые зафиксировали в Кэмп-Фанстоне 4 марта[566]. Неделю спустя в госпиталь попал солдат из пищеблока Форт-Райли, а в последующие дни вслед за ним хлынул настоящий поток зараженных. К концу месяца было зарегистрировано уже более тысячи случаев, 48 человек умерли. Как будто насмехаясь над попытками людей убить друг друга, вирус стремительно распространился по Соединенным Штатам, а потом отправился в Европу на битком набитых американских военных кораблях. Возможно, именно из-за пандемии доля немецких солдат, летом 1918 года доложивших о болезни, почти удвоилась, что сыграло ключевую роль в грядущем падении рейхсвера[567]. И, конечно, мы располагаем отчетами, подтверждающими грипп у немецких военнопленных с июля[568]. К тому времени болезнь достигла Индии, Австралии и Новой Зеландии. Несколько месяцев спустя вторая, еще более смертоносная волна почти одновременно захлестнула французский Брест, Фритаун в Сьерра-Леоне и Бостон[569]. Вирус снова явился в США, «высадившись» на бостонском пирсе Содружества 27 августа 1918 года, когда в больничном листе были отмечены три случая. На следующий день их стало уже восемь, еще через день — пятьдесят восемь, а пятнадцать человек заболели настолько сильно, что их перевели в военно-морской госпиталь в Челси. 8 сентября грипп добрался до лагеря Кэмп-Девенс. За десять дней тысячи больных, охваченных лихорадкой, заполнили лагерные госпитали; прошло всего несколько недель, а морг уже был набит посиневшими трупами солдат, умерших от удушья. (Некоторым пациентам с характерным гелиотропным цианозом удалось выжить.) Потом эпидемия устремилась на запад и юг страны, достигнув апогея — если судить по цифрам, отражающим смертность, — 4 октября и в соседние дни[570]. Третья волна, которая пришлась на начало 1919 года, снова охватила целый ряд регионов мира, прежде всего Англию, Уэльс и Австралию. Нечто похожее на четвертую волну случилось в Скандинавии в 1920 году. Воюющие страны пытались скрывать все новости, связанные с пандемией, чтобы те не ослабляли боевой дух солдат; и это вряд ли могло способствовать осведомленности общества о болезни. Ее прозвали «испанкой», поскольку только пресса соблюдавшей нейтралитет Испании, практически не подвергаемая цензуре, сообщала об этом гриппе хоть что-то похожее на правду.

Пандемия привела к смерти от 40 до 50 миллионов человек. Почти все из них задохнулись от скопления крови и других жидкостей в легких. Если говорить в абсолютном выражении, то больше всего людей погибло в Индии (18,5 млн) и в Китае (от 4 до 9,5 млн), но уровень смертности широко варьировался в зависимости от места. Болезнь унесла примерно половину (44,5 %) населения Камеруна и четверть (23,6 %) жителей Западного Самоа. В Кении и Фиджи умерло более 5 % людей. Другие страны к югу от Сахары, данными по которым мы располагаем, потеряли от 2,4 % (Нигерия) до 4,4 % (Южная Африка) населения. Высокой была смертность и в Центральной Америке: погибло 3,9 % жителей Гватемалы и 2 % мексиканцев. Многие умирали и в Индонезии (3 %). Что до Европы, то самый высокий уровень смертности наблюдался в Венгрии и Испании (около 1,2 %); Италия чуть отставала. Северная Америка, напротив, отделалась относительно легко: умерло от 0,53 до 0,65 % населения США и 0,61 % жителей Канады. Примерно так же справилась Бразилия; Аргентину и Уругвай «испанка» по большей части пощадила[571]. Как показывают цифры, грипп был совершенно равнодушен к военному статусу стран. Возможно, изначально распространение болезни действительно было связано с расквартированием и переброской войск, но потом все стало иначе.

В Соединенном Королевстве, по официальным данным, умерло 150 тысяч человек, но современные оценки дают иную цифру — 250 тысяч; сюда входят и сопутствующие случаи смерти от летаргического энцефалита, а также пять тысяч абортированных младенцев (среди беременных смертность была ужасающе высока)[572]. В США от испанского гриппа, как считалось, умерло 675 тысяч человек, и из них 550 тысяч случаев относились к избыточной смертности (иными словами, сверх того, что ожидалось за определенный период при нормальных условиях). Эквивалентный уровень смертности в 2020 году означал бы гибель 1,8–2,2 миллиона жителей США. «Испанка» убила на порядок больше американцев, чем погибло на полях сражений (53 402). Согласно цифрам, которые приводились в отчетах Военного министерства США, грипп отправил на больничную койку 26 % американской армии — больше миллиона человек — и убил почти 30 тысяч новобранцев, не позволив им даже добраться до Франции[573].

«Так это делали немцы в Шато-Тьерри» (Во время недавней войны в боях погибло около 1000 человек из Северной Каролины.) и «Так это жители Северной Каролины делают у себя дома» (13 644 жителя Северной Каролины умерли прошлой осенью и зимой в результате эпидемии гриппа — болезни, передающейся через слюну!)

В этом есть жестокая ирония, но в отличие от других подобных эпидемий грипп 1918 года лишил жизни непомерно многих молодых — как и война, которая ему предшествовала и позволила распространиться. Из 272 500 мужчин, погибших от гриппа в США, примерно 49 % были в возрасте от 20 до 39 лет; только 18 % были моложе 5 лет и 13 % — старше 50[574]. Конечно, самые молодые — и самые старые — были (как обычно) весьма уязвимы перед болезнью, так что все страны, для которых доступны возрастные коэффициенты смертности, зафиксировали примерно W-образную кривую распределения; это справедливо для Австралии, Индии, Новой Зеландии, Южной Африки и Соединенного Королевства, где 45 % всех погибших граждан были в возрасте от 15 до 35 лет[575]. Убивал не столько сам вирус гриппа, сколько иммунная реакция на него. Это казалось противоестественным, но у людей с более сильной иммунной системой риск умереть был выше, чем у тех, у кого она была слабее. Хорошую иллюстрацию того, как пандемия повлияла на молодых людей, а также яркое описание мучительных галлюцинаций, которые переживали больные, можно найти в повести Кэтрин Энн Портер «Бледный конь, бледный всадник» (1937), краткой истории любви военных лет, жестоко прерванной вирусом-убийцей[576].

Холера имела классовые предпочтения. Грипп, как считалось, — нет. В Англии начальник центрального бюро регистрации актов гражданского состояния утверждал, что частота встречаемости испанского гриппа менялась «в явной зависимости от социального класса, хотя и не слишком сильно». Его коллега, занимавший такую же должность в Шотландии, уверял, что «самой неординарной чертой распределения смертности» стала ее «универсальность»[577]. В Times писали так: «…участь горожан была не легче той, какая выпадала крестьянам; белые справлялись с болезнью не лучше черных или желтых; жители заснеженных гор — не успешней обитателей тропических джунглей. Иммунитетом к этому умерщвлению — и то относительным — обладали только самые юные и самые старые. Казалось, они, и только они, не возбуждали у чудовища аппетита»[578]. На самом деле в Британской империи жертвы болезни весьма различались, но к разделению на классы это не имело почти никакого отношения. Отмечалась более высокая смертность в беднейших, наименее благоприятных для здоровья районах Лондона, но корреляция с нищетой вовсе не была сильной. В Тайнсайде самый тяжелый удар пришелся на города Хебберн и Джарроу — но в них просто жило много моряков и рыбаков, работающих на кораблях и лодках и в силу своих занятий более уязвимых перед вирусом. Впрочем, в Новой Зеландии маори погибло примерно вдвое больше, чем белых[579]. Среди инуитов и других представителей коренного населения Канады смертность также была намного выше, чем среди канадцев с европейскими корнями.

В США обстановка разнилась в зависимости от регионов[580]. Уровень заболеваемости варьировался очень широко, от 18,5 % в Нью-Лондоне, штат Коннектикут, до 53,5 % в Сан-Антонио, в целом же он составлял 29,3 % — тем самым коэффициент летальности при заражении равнялся 1,82 %[581]. В Индиане и штате Нью-Йорк уровень смертности втрое превышал уровень обычного года, в котором не случалось пандемии, а в Монтане в 1918 году он был в шесть раз выше нормы. Серьезно пострадали также Колорадо, Мэриленд и Пенсильвания. Все города с самым высоким в том году уровнем смертности (Питтсбург, Скрэнтон, Филадельфия) располагались в Пенсильвании, а с самым низким (Гранд-Рапидс, Миннеаполис, Толедо) — на Среднем Западе. По непонятным причинам в Дариене и Милфорде, штат Коннектикут, ни один человек не умер. Если считать по всем городам, то уровень смертности от гриппа в 1918 году более чем вдвое превышал норму, но в Мемфисе, Сент-Луисе и Индианаполисе он оказался примерно втрое выше, а в Нэшвилле и Канзас-Сити — вчетверо. Среди белых людей смертность, как правило, была ниже, чем среди чернокожих, но в дни пандемии гриппа в 1918 году эта разница сократилась. Исследование, проведенное Службой общественного здравоохранения США в девяти городах летом 1919 года и затронувшее более 100 тысяч человек, показало, что уровень смертности белых людей среди «очень бедных» был примерно вдвое выше, чем среди «состоятельных» и тех, кого относили к имеющим «средний достаток»[582].

Насколько эти отличия отражали государственную или муниципальную политику? Было высказано предположение, что немедикаментозные меры, проводимые в США на местном уровне, не только ослабили влияние пандемии на здоровье общества, но и ускорили восстановление экономики; впрочем, при более внимательном рассмотрении картина становится менее ясной[583]. По всей стране, за исключением Нью-Йорка и Чикаго, государственные и местные власти закрывали школы и церкви. С другой стороны, кампания, нацеленная на продажу Четвертого заема свободы (Fourth Liberty Loan) — $6 миллиардов военных облигаций, — привела к тому, что в сентябре и октябре неоднократно проводились публичные собрания и массовые митинги. Рестораны не закрывались[584]. В Нью-Йорке открытыми оставались не только школы, но и театры. Принципиальным новшеством стали введенные в городе скользящие графики работы, что позволило избежать столпотворений в метро[585]. А вот что помочь не могло, так это беззаботность доктора Ройяла Коупленда, главы нью-йоркского Департамента здравоохранения, который в августе настаивал на том, что «Нью-Йорку совершенно не грозит никакая эпидемия „испанки“». Оптик по профессии, в здравоохранении он особо не разбирался и считал, что обязан преуменьшать риск при каждой возможности. Когда в августе из Норвегии прибыли первые заболевшие, Коупленд не стал отправлять их на карантин и лишь безмятежно спросил: «Вы не слышали, чтобы наши солдатики болели? Спорим, что нет. И не услышите… Нечего нам здесь беспокоить людей». В конце сентября, когда зараза уже разошлась, Коупленд все твердил, что «ситуация под контролем во всех пяти районах, и… совершенно незачем опасаться, будто болезнь распространится хоть в сколько-нибудь большом масштабе». Когда за двадцать четыре часа (тогда же, в последних числах сентября) число новых случаев удвоилось, он все так же не принимал почти никаких мер — разве что советовал воздерживаться от кашля и чихания в общественных местах. А когда в октябре за один день было зарегистрировано 999 случаев, Коупленд отказался закрыть школы даже вопреки совету коллеги из Филадельфии.

Коупленд не мог совладать с проблемой, и вскоре в дело открыто вмешался доктор Сигизмунд Голдуотер, бывший глава Департамента здравоохранения, сообщивший в New York Times, что все «гораздо хуже, чем о том известно широкой публике, и если не придет помощь от правительства, то в случае распространения эпидемии возникнет опасность, что из-за беспечности пострадают многие». Две недели спустя мэр города, Джон Хайлан, публично пожаловался, что «Департамент здравоохранения допустил распространение заболевания», не став отправлять на карантин первых больных в городе. К тому времени (27 октября 1918 года) Комитет по здравоохранению Медицинской академии Нью-Йорка установил, что «418 781 человек заболел гриппом с тех пор, как тот впервые появился в городе». Население Нью-Йорка составляло примерно 5,6 миллиона человек, а значит, «испанкой» заболел каждый тринадцатый. Когда пандемия завершилась, она успела убить примерно 33 тысячи горожан[586]. И вряд ли стоит сомневаться, что закрытие школ сократило бы эти потери. Те города, которые не только закрыли школы, но и ввели запрет на публичные собрания — например, Сент-Луис, — справились значительно лучше, чем те, что промедлили с мерами, как Питтсбург[587]. В Сан-Франциско по настоянию доктора Уильяма Хасслера, главы местного Департамента здравоохранения, в октябре и ноябре 1918 года — а потом также в январе 1919-го — все были обязаны носить маски, и это вызывало знакомую реакцию у разношерстных защитников гражданских свобод, сторонников «Христианской науки» и экономически заинтересованных групп, объединившихся в «Лигу противомасочников»[588].

Здоровью общества «испанка» навредила больше, чем экономике[589]. Хотя, конечно, без негативных экономических последствий не обошлось, особенно в наиболее пострадавших странах[590]. Индия, пусть ей и выпала по-настоящему ужасная участь, во многом пошла по мальтузианскому пути: в областях, пораженных болезнью сильнее прочих, выжившим досталась лишняя земля, благодаря чему возрос уровень благосостояния на душу населения, и это позволило семьям не только рожать больше детей, но и серьезней вкладываться в их образование[591]. А вот на межвоенное экономическое развитие Бразилии пандемия, напротив, оказала стойкое негативное влияние[592]. В США газеты писали о резких спадах в секторе розничной торговли (если не считать аптек) в городе Литл-Рок и об убийственной нехватке рабочих рук на промышленных объектах Мемфиса[593]. Но «нетто-эффект», согласно обзору американских бизнес-циклов, составленному в 1946 году, заключался в рецессии, «необычайно краткой и умеренной по амплитуде», — не в последнюю очередь потому, что вмешательство в экономику было очень непродолжительным (оно длилось примерно месяц)[594]. Отмечалась также послевоенная рецессия 1920–1921 годов, но объяснялась она не пандемией двухлетней давности, а ужесточением денежно-кредитной и налогово-бюджетной политики[595]. Ежемесячные отчеты Второго федерального резервного округа, охватывающие Нью-Йорк, Чикаго и Новую Англию, показывают, что экономическая активность в 1919 году была относительно высокой. Доля предприятий, терпящих крах, в 1918–1919 годах сократилась. В 1919 году в Нью-Йорке и на севере Нью-Джерси начался строительный бум. Все показатели свидетельствуют о том, что сокращение экономики произошло именно в 1920–1921 годах. Единственная четкая связь пандемии с рецессией прослеживалась в том, что количество смертей от гриппа среди мужчин в расцвете сил, превысившее средний уровень, ассоциировалось с банкротством предприятий, которые тоже случались в 1919–1920 годах чаще обычного. И это покажется парадоксальным, но эпидемия показала положительную корреляцию с последующим экономическим ростом за десятилетие[596]. Впрочем, такие корреляции упускают из вида другой негативный эффект пандемии, намного более продолжительный: у тех американцев, которые во время нее находились в утробе матери, на протяжении всей жизни уровень образования и дохода были меньше, а уровень физической нетрудоспособности — выше, чем у тех, чье внутриутробное развитие пришлось на период, либо непосредственно предшествовавший вспышке заболевания, либо последовавший сразу за ней[597]. Тем, кто родился на гребнях трех волн, также была свойственна повышенная восприимчивость к респираторным и сердечно-сосудистым заболеваниям[598]. Подобное влияние «испанки» на внутриутробное развитие отмечалось и в других странах, в том числе в Бразилии, Италии, Норвегии, Швеции[599], Швейцарии и на Тайване[600]. Есть подтверждения и тому, что эпидемия гриппа подорвала социальное доверие в тех странах, которые больше всего от нее пострадали[601].

Двойная зараза

Пандемия гриппа 1918–1919 годов вдребезги разнесла иллюзию неуклонного прогресса медицины точно так же, как война, которая этой пандемии предшествовала (и, возможно, стала ее причиной), сокрушила мираж непрестанного продвижения вперед в экономике и политике. В те годы в Соединенных Штатах было создано и распространено множество вакцин против «испанки»; по правде сказать, они представляли собой в лучшем случае плацебо[602]. В предыдущем веке наука одержала ряд важных побед. Ученые с микроскопами сумели найти вакцины или методы лечения (пусть и несовершенные) для борьбы с оспой, брюшным тифом, малярией, желтой лихорадкой, холерой и дифтерией. Но они не знали, чем ответить на новый штамм гриппа, — и доктор Уильям Генри Уэлч из Университета Джонса Хопкинса понял это в конце сентября 1918 года, в тот самый миг, когда проводил первое вскрытие жертвы «испанки» в Кэмп-Девенсе, штат Массачусетс. При виде легких — опухших, посиневших, заполненных какой-то водянистой кровавой пеной, — Уэлч смог сказать лишь одно: «Должно быть, это какая-то новая инфекция»[603]. Немецкий бактериолог Рихард Пфейффер уверял, что нашел бациллу-виновника, — однако он ошибался. Единственными средствами, способными защитить от болезни, были карантины, маски и запреты на многолюдные собрания, но все это было известно задолго до появления микроскопов. Лишь в 1933 году команде британских ученых удалось изолировать вирус, породивший «испанку»[604].

Некоторые высказывали предположение, что «пандемия 1918 года, сколь бы ужасной она ни была, практически не способствовала уже вызванным войной политическим и социальным переменам»[605]. Принять такое довольно сложно. Если взять для примера Индию, то на нее Первая мировая война оказала не столь заметное воздействие, даже несмотря на то, что полтора миллиона индийцев играли важную роль в защите Британской империи, участвуя в боях почти в каждом театре военных действий[606]. А вот пандемия, напротив, стала катастрофой, приведя к смерти в 240 раз больше индийцев (18 миллионов; на войне погибло лишь 74 тысячи). В самой Великобритании неэффективные меры медицинских служб — которые с 1871 года находились в ведении Совета местного самоуправления (Local Government Board) — развеяли миф о том, что в сфере здравоохранения империя опережает всю планету. Не случайно соответствующее министерство было создано уже в июне 1919 года. Кроме того, не следует забывать, насколько сильно «испанка» проредила политическую и интеллектуальную элиту мира. В числе миллионов жертв пандемии оказались Луис Бота, первый премьер-министр Южно-Африканского Союза; Яков Свердлов, председатель Всероссийского центрального исполнительного комитета в большевистском правительстве (вероятнее всего, отдавший приказ о казни царя Николая II и его семьи); немецкий социолог Макс Вебер, один из творцов конституции Веймарской республики; австрийские художники Густав Климт и Эгон Шиле и избранный президент Бразилии Франсишку де Паула Родригеш Алвеш, который на заре своей карьеры сталкивался в Рио-де-Жанейро с бунтами против санитарных мер. (Фредерик Трамп, уроженец Германии и дедушка сорок пятого президента Соединенных Штатов по линии отца, тоже пал жертвой пандемии; впрочем, вряд ли его можно было отнести к элите.)

В 1918–1919 годах болезнь царила наравне со смертью. Среди заболевших был и Джон Мейнард Кейнс, величайший экономист своего поколения. Он находился тогда в Париже, на мирной конференции, которой предстояло завершиться заключением Версальского договора. 30 мая 1919 года Кейнс писал матери: «Отчасти оттого, что я страдаю и злюсь, видя все происходящее, а отчасти оттого, что я уже долго и постоянно себя извожу, работая сверх меры, в прошлую пятницу здоровье мое все-таки пошатнулось, я слег от явного нервного истощения и с тех пор не покидаю постели». Он оставался без сил примерно с неделю, вставая лишь ради встреч с Дэвидом Ллойдом Джорджем, премьер-министром, и «ежедневной прогулки в Булонском лесу». Был ли у Кейнса тот же страшный испанский грипп, что и у Ллойда Джорджа? Мы не уверены, но если так, то ему повезло, что он остался жив[607]. Позже Кейнс все равно столкнулся с гриппом, и это несомненно способствовало развитию у него сердечного заболевания, которое в итоге оборвало его жизнь.

Самым высокопоставленным человеком, которого поразила «испанка», был президент США Вудро Вильсон. Он заболел 3 апреля 1919 года, как раз тогда, когда четырехсторонние переговоры по Версальскому мирному договору перешли в решающую фазу. Три дня он лежал в постели и не мог даже пошевелиться. Вильсон выздоровел, но изменился навсегда. («Он проявлял странности» — так написал секретарь президента, и с этим был согласен, помимо прочих, Герберт Гувер.) Вильсон, имевший по ряду пунктов разногласия с европейскими лидерами, вдруг резко пошел на попятную[608]. Из Европы президент вернулся истощенным и в октябре 1919 года перенес тяжелый инсульт. В 1920 году он уже был почти полностью недееспособен, и его собственная партия сочла, что его кандидатуру нельзя выставлять на выборах. Некоторые историки полагают, что США не ратифицировали Версальский договор и не присоединились к Лиге наций именно из-за болезни Вильсона. Впрочем, прежде всего этому препятствовали лихорадочные настроения, охватившие народ после войны и подогреваемые пандемией гриппа; «Красная паника»; предоставление женщинам права голоса; повсеместные расовые беспорядки и линчевания; а также принятие «сухого закона» вопреки вето Вильсона. В 1918 году, когда республиканцы получили незначительное большинство в Сенате (с перевесом в два голоса), Вильсон уже потерял контроль над обеими палатами Конгресса. В числе избранных сенаторов был Альберт Фолл, республиканец из Нью-Мексико, которого Вильсон имел неосторожность раскритиковать — в то время, когда Фолл скорбел о единственном сыне и одной из дочерей, умерших от гриппа[609]. Два года спустя, получив 60 % голосов избирателей и 404 голоса выборщиков, республиканский кандидат Уоррен Гардинг, сенатор от Огайо, одержал оглушительную победу под лозунгом «Возвращение к нормальности» («Return to Normalcy»). Джеймс Кокс, кандидат от демократов, был просто сметен — такого перевеса на президентских выборах не случалось с тех пор, как Джеймс Монро безоговорочно победил в 1820 году. Кроме того, республиканцы укрепили свое большинство в Сенате и Палате представителей.

В том, как завершилась Первая мировая война, была некая неизбежная двойственность. Наряду с вирусной инфекцией мир охватила и идеологическая пандемия. Идеи Владимира Ленина и его соратников-большевиков распространились по Российской империи и смогли вызвать вспышки по всему миру, в то время как принцип национального самоопределения, которому следовал Вильсон, грозил подорвать колониальное господство от Египта до Кореи. В глазах многих современников болезни и политика переплелись воедино. В разгар Гражданской войны в России, в которой сыпной тиф убил до трех миллионов человек, Ленин провозгласил: «Или вши победят социализм, или социализм победит вшей!»[610][611] Прошло не так много лет, и уже антибольшевистские силы в Европе — а среди них резкий и грубый оратор Адольф Гитлер — использовали биологические метафоры, говоря об идеологии советского режима и о евреях, которых они считали сообщниками Ленина в своих странах. «Не думайте, будто можно сражаться с расовым туберкулезом, — заявил Гитлер в августе 1920 года, — не позаботившись о том, чтобы избавить людей от возбудителя расового туберкулеза. Влияние еврейства никогда не прекратится, и отрава по-прежнему будет поражать людей, пока ее источник — еврей — не будет устранен из наших рядов»[612]. В книге «Моя борьба»[613], бессвязном трактате, написанном в тюрьме после провального Пивного путча 1923 года, Гитлер развил тему, осуждая «еврея» как «типичного паразита, нахлебника, который, словно болезнетворная бацилла, в мгновение ока начинает размножаться, как только его призовет к тому благоприятная среда. А последствия его существования подобны тем, какие вызывают паразиты: где бы он ни появился, народ-хозяин рано или поздно вымирает»[614]. Книга пронизана мрачной образностью с медицинским уклоном. Гитлер утверждал, что Германия больна и что только он и его сторонники знают, как ее исцелить. Именно в этом садистском слиянии расовых предрассудков и псевдонауки скрыт исток самой страшной из всех рукотворных катастроф — потому самой страшной, что претворяли ее в жизнь люди, имевшие самое лучшее образование, применявшие самые передовые технологии и часто заявлявшие, что действуют на основе науки. Горькая ирония заключалась в том, что сперва в 1941-м, а потом в 1942 году, в самый разгар Холокоста, Гитлер уподобил себя Роберту Коху. «Он открыл бациллу и тем самым вывел медицинскую науку на новые пути, — объявил немецкий фюрер. — Я открыл, что евреи — это и есть бацилла и бродильный фермент любого общественного разложения»[615]. Да, легко забыть, что когда-то и евгеника, и расовая гигиена практически повсеместно считались «устоявшейся наукой»[616].

Глава 6

Психология политической некомпетентности

Против глупости сами боги бессильны.

Фридрих Шиллер

Толстой против Наполеона

Психология военной некомпетентности прекрасно изучена[617]. Но возможно ли определить подобную психологию для некомпетентности политической? Норман Диксон утверждает, что военная жизнь, со всей ее зубодробительной скукой, отвратительна людям талантливым и по карьерной лестнице в ней восходят лишь посредственности, не имеющие ни особого интеллекта, ни желания проявлять инициативу, а к тому времени, как эти люди достигают высших руководящих постов, их мыслительные способности и вовсе переживают некоторый упадок. По словам Диксона, плохой командир не хочет или не может ничего изменить после того, как совершит неверный выбор. Стремясь избавиться от когнитивного диссонанса и убедить себя в том, что его решение справедливо, он будет вести себя напыщенно и важно[618]. Некомпетентный военачальник предпочитает бездарно терять солдат и ресурсы; цепляться за отжившие традиции и не учиться на прошлом опыте; неверно применять доступные технологии или не пользоваться ими; отвергать или игнорировать сведения, вступающие в конфликт с предрассудками; недооценивать противника и переоценивать силу собственных войск; воздерживаться от принятия решений; упорствовать в той или иной стратегии, когда ясно видно, что она не годится; действовать вполсилы там, где нужно решительно нападать; пренебрегать разведкой; отдавать приказы о лобовых атаках, причем зачастую на самые сильные позиции врага; предпочитать грубую силу внезапной атаке или военной хитрости; искать козлов отпущения в случае неудачи; замалчивать или искажать новости с фронта; верить в мистические силы вроде судьбы и удачи[619]. Диксон определяет два типажа некомпетентных людей в британской военной истории: во-первых, это «люди мягкосердечные, учтивые и миролюбивые, которые, несомненно, в глубине души глубоко переживают из-за страшных потерь, понесенных их армиями, — но, как кажется, совершенно неспособны улучшить положение», и, во-вторых, «такие, которых преследует грех самонадеянности и чрезмерных амбиций наравне с ужасающей бесчувственностью к страданиям других»[620]. Возможно, читатели уже поразились, осознав, что по крайней мере некоторые из этих черт свойственны и представителям гражданской администрации.

В то же время из лидерства — военного ли, гражданского ли — не следует делать фетиш. Как уже давно убедительно показал Карл фон Клаузевиц, боевой дух армии оказывается во время сражения столь же важной переменной, как и способности ее генералов. Один исследователь, более близкий к нашей эпохе, сказал, что поражение армии — это прежде всего итог ее «организационного распада», который может случиться из-за тяжелых потерь, неожиданных провалов и из-за сложностей, связанных с особенностями местности или погодными условиями[621]. Мы еще увидим, что такое явление, как «организационный распад», способно поражать как военных, так и гражданских. Но насколько можно и нужно называть причиной катастрофы какого-либо отдельного человека? В поразительном фрагменте из романа «Война и мир» Лев Толстой пытается показать, сколь тщетны попытки объяснить события 1812 года волей императора Наполеона. По его словам, когда французы вторглись в Россию, свершилось «противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие…»

Миллионы людей совершали друг против друга такое бесчисленное количество злодеяний, обманов, измен, воровства, подделок и выпуска фальшивых ассигнаций, грабежей, поджогов и убийств, которого в целые века не соберет летопись всех судов мира и на которые, в этот период времени, люди, совершавшие их, не смотрели как на преступления.

Что произвело это необычайное событие? Какие были причины его? Историки с наивной уверенностью говорят, что причинами этого события были обида, нанесенная герцогу Ольденбургскому, несоблюдение континентальной системы, властолюбие Наполеона, твердость Александра, ошибки дипломатов и т. п. ‹…›

Но для нас — потомков, созерцающих во всем его объеме громадность совершившегося события и вникающих в его простой и страшный смысл, причины эти представляются недостаточными. Для нас непонятно, чтобы миллионы людей-христиан убивали и мучили друг друга, потому что Наполеон был властолюбив, Александр тверд, политика Англии хитра и герцог Ольденбургский обижен. Нельзя понять, какую связь имеют эти обстоятельства с самым фактом убийства и насилия; почему вследствие того, что герцог обижен, тысячи людей с другого края Европы убивали и разоряли людей Смоленской и Московской губерний и были убиваемы ими[622].

На самом деле, говорит Толстой, «действия Наполеона и Александра, от слова которых зависело, казалось, чтобы событие совершилось или не совершилось, — были так же мало произвольны, как и действие каждого солдата, шедшего в поход по жребию или по набору».

Это не могло быть иначе потому, что для того, чтобы воля Наполеона и Александра (тех людей, от которых, казалось, зависело событие) была исполнена, необходимо было совпадение бесчисленных обстоятельств, без одного из которых событие не могло бы совершиться. Необходимо было, чтобы миллионы людей, в руках которых была действительная сила, солдаты, которые стреляли, везли провиант и пушки, надо было, чтобы они согласились исполнить эту волю единичных и слабых людей и были приведены к этому бесчисленным количеством сложных, разнообразных причин[623].

В конечном итоге, как утверждает Толстой, «царь — есть раб истории. История, то есть бессознательная, общая, роевая жизнь человечества, всякой минутой жизни царей пользуется для себя как орудием для своих целей».

Наполеон, несмотря на то, что ему более чем когда-нибудь, теперь, в 1812 году, казалось, что от него зависело, verser или не verser le sang de ses peuples…[624] никогда более как теперь не подлежал тем неизбежным законам, которые заставляли его (действуя в отношении себя, как ему казалось, по своему произволу) делать для общего дела, для истории то, что должно было совершиться… В исторических событиях так называемые великие люди суть ярлыки, дающие наименование событию, которые, так же как ярлыки, менее всего имеют связи с самым событием[625][626].

Сегодня такой взгляд на исторический процесс не слишком популярен, и легко понять почему. Над «неизбежными законами» истории, как правило, презрительно потешаются; общественность все так же привержена школе «великого человека», даже несмотря на то, что академические историки ее сторонятся. В доводах Толстого есть мистический аспект: будто бы сила, которая «движет народами», по сути своей сверхъестественна. Однако этот аргумент довольно просто обновить. Формально лидер располагается на вершине иерархически организованной структуры и издает указы, которые передаются вниз, вплоть до самого мелкого чиновника. На самом деле лидеры — это узлы-концентраторы больших и сложных сетей. Степень их силы — это, в сущности, функция их центральности. Если они тесно связаны с политическим классом, с бюрократией, с медиа и с широкой публикой — и если информация идет в обе стороны, чтобы они могли не только управлять, но и получать сведения, — тогда лидеры могут быть эффективны. Попасть в изоляцию во властной структуре — значит обречь себя на бессилие, как бы грандиозно ни звучал ваш титул. Несомненно, знания экспертов можно обратить себе на пользу в политическом плане. Бюрократами-карьеристами и учеными советниками можно манипулировать, заставляя их узаконить выбранную заранее цель[627]. Но и бюрократы могут ловко использовать предполагаемых хозяев в собственных целях, например представляя им — как ярко показал Генри Киссинджер — три альтернативы, разумна из которых лишь одна, а именно та, которую уже решили выбрать государственные служащие[628]. И справедливо будет заметить, что в демократических странах электорат может не поддаваться манипуляциям. Номинально гражданский лидер стоит во главе разношерстной, непокорной, необученной армии. Но линия наименьшего сопротивления может заключаться в том, чтобы повторить слова, сказанные радикальным республиканцем Александром Огюстом Ледрю-Ролленом в 1848 году: «Я их предводитель; я должен за ними следовать!» («Je suis leur chef; il faut que je les suive!»[629]).

Особо не задумываясь, мы полагаем, будто нам ясна разница между природной и рукотворной катастрофой. Мы классифицируем извержения вулканов, землетрясения, наводнения и голод как природные катаклизмы, а войны, кровавые революции и экономические кризисы — как рукотворные, допуская при этом, что среди них есть более и менее преднамеренные. Так, большинство историков в наши дни согласны с тем, что Гитлер проводил намеренное уничтожение евреев и что задумал он его за много лет до того, как начал претворять его в жизнь. И все же если последовательно применить толстовский принцип, то даже Холокост сложно представить как простой итог психопатического антисемитизма одного-единственного человека. Целая историографическая школа с не слишком привлекательным названием — «структурные функционалисты» — стремилась объяснить, что попытка истребить евреев в Европе имела место потому, что в ненормальных обстоятельствах, возникших в ходе Второй мировой войны, большое число немцев то ли из идейных убеждений, то ли из жажды наживы, то ли из простой моральной трусости активно «работали на фюрера» без каких-либо письменных директив, призывающих к геноциду. А почему началась война? Официальная причина состояла в том, что Гитлер потребовал передать ему «вольный город» Данциг и провести плебисцит в Польском коридоре — на территории, которая перешла к Польше от Германии в 1920 году. Польша отказалась, а Великобритания и Франция были обязаны выполнить свои союзнические обязательства перед Варшавой. По силе своей убедительности подобное объяснение сравнимо с теорией, которую высмеивал Толстой, — той самой, которая гласила, что причиной вторжения французов в Россию в 1812 году стала «обида, нанесенная герцогу Ольденбургскому».

Демократия против голода

Насколько природные катаклизмы имеют природный характер? В двух своих основополагающих работах, «Бедность и голод» (Poverty and Famines, 1983) и «Развитие как свобода» (1999), индийский экономист Амартия Сен подвергает сомнению представления, согласно которым голод является природным бедствием, и называет его бедствием рукотворным. Сен утверждает, что голод происходит вовсе не из-за нехватки продовольствия, а из-за того, что цены на продукты питания становятся неподъемными для малоимущих, — иными словами, из-за несостоятельности рынка. По мнению Сена, большую часть подобных катастроф можно было бы предотвратить, резко повысив заработную плату через различные общественные работы или же запретив затоваривание и спекуляцию[630]. «…Мировая история не знает примеров голода, случившихся при действующей демократии», — уверяет Сен. А причину он усматривает в следующем: «У демократических правительств, стоящих перед необходимостью победить на выборах и подвергающихся публичной критике, имеются сильные стимулы для принятия мер по предотвращению голода и других подобных бедствий»[631][632]. Размышляя об убийственном голоде, который вызвало в Китае правительство Мао Цзэдуна (см. ниже), Сен настаивает на том, что в Индии даже малая доля от потерь, понесенных китайцами, «незамедлительно вызвала бы негодование в газетах и волнения в индийском парламенте, после чего правительству почти наверняка пришлось бы уйти в отставку»[633].

Аргументы Сена по большей части основаны на рассмотрении случаев самого страшного голода за последние триста лет. Но еще в «Богатстве народов» Адам Смит делает смелое утверждение и говорит, что за два столетия, предшествующих написанию его книги, «голод никогда не возникал по какой-либо иной причине, как в результате насильственных мероприятий правительства, пытавшегося негодными средствами устранить неудобства дороговизны»[634][635]. Впрочем, случаи голода во Франции 1693–1694 и 1709–1710 годов (в эту эпоху правил самодержец Людовик XIV, «король-солнце»), как кажется, идеально вписываются в концепцию Сена: рынок обрушивался вслед за страшными неурожаями, а власти, никому не подотчетные, и не пытались облегчить участь голодающих. Во время первого из двух кризисов умерло 1,3 миллиона человек — примерно 6 % населения Франции[636]. Алчность Ост-Индской компании, подотчетной лишь своим акционерам и, в конечном счете, британскому парламенту, — вот едва ли не единственная причина жуткого голода, в 1770 году поразившего Бенгалию и унесшего жизни от одного до двух миллионов человек (до 7 % населения)[637].

Непосредственной причиной Великого голода, разразившегося в Ирландии в 1840-х годах, была грибковая спора Phytophthora infestans: она с поразительной быстротой уничтожала урожаи картофеля, в то время как он составлял 60 % продовольственных ресурсов Ирландии, а 40 % хозяйств поддерживали свое существование почти исключительно благодаря ему. «Гниль» прибыла в Ирландию в 1845 году из Северной Америки через Бельгию и возвращалась каждый год (кроме одного) до 1850-го. В 1846 году погибло три четверти урожая. К 1848 году размер посевных площадей, отданных под картофель, сократился едва ли не до 15 % от уровня 1845 года. А кроме того, поскольку исчез главный источник калорий, питавших селян, снизилось и производство других культур — пшеницы и овса. С 1846 по 1849 год поголовье свиней в Ирландии сократилось на 86 %. Селяне почти никак не могли получить кредит и возместить ущерб от потрясения, если не считать примерно трехсот займов от Ирландских ссудных фондов (Irish Loan Funds), ранней формы микрофинансирования[638]. По оценкам, от голода погибло около миллиона ирландцев, или 11 % населения, прежде, до бедствия, составлявшего 8,75 миллиона человек[639]. Еще миллион человек эмигрировал из Ирландии, прежде всего в Северную Америку.

Но Ирландия — это не Бенгалия. Ирландцы заседали в обеих палатах Вестминстерского дворца. Конечно, местная аристократия была англо-ирландской и представляла собой сословие, отделенное от масс, если смотреть с религиозной, культурной и даже языковой точки зрения. И, безусловно, избирательное право и для сельского, и для городского электората было более ограниченным: после реформ избирательной системы 1829 и 1832 годов всего около 90 тысяч человек имели право голоса[640]. И тем не менее в Палате общин присутствовали избранные ирландские представители; был среди них и великолепный Освободитель, Дэниел О’Коннелл, который в январе 1847 года председательствовал в Дублине на собрании ирландских землевладельцев и политиков, созванном, чтобы потребовать от правительства хоть как-то противостоять катастрофе[641]. Но все же те, кто принимал ключевые решения — скажем, Чарльз Тревельян, помощник секретаря казначейства, — были ревностными евангельскими христианами и приверженцами политэкономических доктрин, согласно которым государство не должно вмешиваться в экономику. «Несчастным тяжело утратить знание о том, что они страдают от горести, насланной Провидением Божьим», — писал Тревельян 6 января 1847 года. По его словам, Бог послал голод в испытание, «чтобы преподать ирландцам урок и показать, что бедствие нельзя смягчать слишком сильно… Истинное зло, с которым нам необходимо бороться, — это не физическое зло Голода, но моральное зло эгоистичной, извращенной и непокорной человеческой природы»[642]. На основе таких аргументов из Ирландии продолжали вывозить зерно (по большей части овес).

Нет, некоторые меры все же были приняты, чтобы облегчить людям муки голода и справиться с болезнями, которые следовали за ним по пятам. В 1846 году консервативное правительство сэра Роберта Пиля отменило «Хлебные законы» — протекционистские тарифы, препятствовавшие импорту дешевого зерна в Соединенное Королевство. В страну стали ввозить кукурузу и кукурузную муку из Америки; кто-то устраивал общественные работы; иные делали значительные пожертвования; а Британская ассоциация помощи пострадавшим в чрезвычайной ситуации из отдаленных приходов Ирландии и Шотландии — при поддержке королевской семьи и Ротшильдов — сумела за время своего существования собрать примерно 470 тысяч фунтов стерлингов. Правительство в 1847 году предоставило Ирландии заем в 8 миллионов фунтов стерлингов (Irish Famine Loan)[643]. Но эти меры и близко не могли возместить падение доходов селян в дни жестокого дефицита. После отставки Пиля в результате отмены «Хлебных законов» в отношении лондонцев к ирландцам преобладало безразличие, а может быть, даже презрение. «Все дело в гнилой картошке, — жаловался герцог Веллингтон во время раскола тори из-за „Хлебных законов“. — Это из-за нее чертовски перепугался Пиль»[644]. «Со своей стороны, — отмечали в Times, — мы считаем картофельную гниль благословением. Как только кельты перестанут быть картофелефагами, они непременно станут плотоядными. А когда они распробуют мясо и у них разыграется аппетит, вместе с ним придет и готовность заработать на свой кусок мяса. А уже вслед за этим явятся стабильность, порядок и упорство — конечно, если только их развитию не воспрепятствует слепой ирландский патриотизм, близорукое равнодушие мелких лендлордов или случайная беспечность правительства, которое решит вдруг проявить благожелательность»[645]. Сэр Чарльз Вуд, канцлер казначейства Великобритании, объяснял в Палате общин: «Никаких усилий правительства и, добавлю, никакой частной благотворительности не хватит, чтобы в полной мере справиться с нынешним бедствием. Это кара Божья, постигшая народ по воле Провидения»[646][647].

Можно подумать, что нет двух идеологий более различных, чем классический викторианский либерализм и кровавый марксизм большевиков, и все же каждая из них, пусть и по-своему, давала массовому голоду рационалистическое объяснение. Но имелись и важные различия. В истории Советского Союза было два жесточайших голода: один — в 1921–1923 годах, второй — в 1932–1933-м. Вот что писал один украинский историк: «Не засуха и не скудный урожай, а реквизиция зерна и экспорт — вот в чем заключались настоящие причины первого великого голода в Советской Украине, произошедшего в 1921–1923 годах»[648]. Да, предпосылки создала жаркая и засушливая весна 1920 года, но голод прежде всего случился из-за нехватки рабочих рук (все еще шла гражданская война), а также оттого, что часть крестьян, боясь реквизиций, не желала засевать поля. Двадцать самых плодородных сельскохозяйственных губерний Российской империи до революции ежегодно производили двадцать два миллиона тонн зерновых. К 1921 году этот показатель снизился до 2,9 миллиона. Особенно жестокий кризис постиг Украину. В 1921 году количество зерновых, собранного в Одесской губернии, упало до 12,9 % от дореволюционного уровня[649]. Американская администрация помощи (American Relief Administration, ARA), которую возглавлял Герберт Гувер, оценила число погибших в два миллиона человек — что составляло примерно 1,3 % от всего населения. Большевики продавали зерно в обмен на твердую валюту в то время, как на большей части территории, подконтрольной им, свирепствовал голод, — и ARA, протестуя против подобных мер, прекратила свою программу в России. В отличие от британских министров, большевистские комиссары не отчитывались ни перед какой оппозицией. И в стране не было свободной печати, способной их осудить. Но впереди ждало нечто гораздо худшее.

Весна 1931 года выдалась в СССР прохладной и сухой. Поволжье, Казахстан, Сибирь и Центральная Украина страдали от засухи. Урожай в 1931–1932 годах был скудным. Но это не вызвало бы катастрофического голода, если бы не смятение, возникшее из-за коллективизации — политики, которая, по мнению Сталина, была единственным средством ускорить индустриализацию (и пролетаризацию) Советского Союза и искоренить якобы контрреволюционное кулачество. Но когда запретили частную собственность, а крестьян гуртом согнали в колхозы, объемы сельскохозяйственного производства не возросли — наоборот, исчез стимул хоть что-либо производить. Крестьяне убивали и ели скотину, лишь бы не отдавать ее государству. В то же время Сталин повысил экспорт с 187 тысяч тонн (1929) до 5,7 миллиона тонн (1931)[650]. Когда на Украине бушевал голод, Политбюро выпустило два постановления, возлагающих вину за падение сельскохозяйственного производства на политику «украинизации», которая проводилась в 1920-х годах и предоставила Украинской ССР определенную степень автономии. Упомянутые постановления повлекли массовую чистку в рядах Коммунистической партии Украины, а на ученых и представителей интеллектуальной элиты, оказавшихся под подозрением, начали нападать — сперва словесно, а потом и физически. Бригады «активистов», которыми руководил Лазарь Каганович[651], некогда первый секретарь ЦК КП(б) Украины, разбойничали в украинских селах, перерывая крестьянские дома снизу доверху в поисках любой возможности поживиться. Соседи, доведенные до отчаяния, доносили друг на друга за пригоршню корок[652]. Смертность в Украине втрое превышала ее показатели в России[653], а в Казахстане все обстояло еще хуже.

Некоторые историки настаивают на том, что Сталин не собирался проводить политику геноцида против украинских и казахских скотоводов и земледельцев. Возможно, это и так, и все же сталинская концепция классовой войны предполагала не только террор, но и массовые убийства. В мае 1933 года он писал об этом Михаилу Шолохову, автору романа «Тихий Дон»: «…уважаемые хлеборобы вашего района (и не только вашего района) проводили „итальянку“ (саботаж!) и не прочь были оставить рабочих, Красную Армию — без хлеба. Тот факт, что саботаж был тихий и внешне безобидный (без крови), — этот факт не меняет того, что уважаемые хлеборобы по сути дела вели „тихую“ войну с Советской властью. Войну на измор, дорогой тов. Шолохов…»[654][655] По оценкам, погибло 5 миллионов советских граждан (около 3 % населения), но доля умерших украинцев составляла 18 %, что сделало этот голод самым страшным за всю современную историю. Упала и рождаемость. Если бы Сталин не проводил эту политику, то в начале 1935 года в Советском Союзе было бы на 18 миллионов больше человек. Теперь разница между викторианскими либералами и советским коммунистами должна быть очевидна. В ирландском голоде намного более значимую роль сыграла природа — в виде нового болезнетворного организма. Украинский Голодомор, напротив, был во многих отношениях рукотворным предумышленным злодеянием.

Несомненно, в 1930-х годах сельскохозяйственные проблемы охватили весь мир. С 1932 года непрестанные засухи, пришедшие на североамериканские Великие равнины, приводили к массовым неурожаям, и недавно окультуренная почва региона оказалась под воздействием сильных ветров. 11 мая 1934 года началась пыльная буря, которая донесла частички почвы до самого Вашингтона, а потом забросила их на 300 миль (ок. 500 км) в Атлантический океан. Еще более мощные и частые бури проносились над Великими равнинами в 1935 году. 6 и 21 марта облака пыли снова достигали Вашингтона, а для фермеров в Канзасе, Оклахоме, Техасе, Нью-Мексико и Колорадо они стали настоящим бедствием. Да, такие засухи поражали Великие равнины и в предыдущие столетия[656]; и более того, засуха 1856–1865 годов, возможно, была еще более суровой. Но бури 1930-х годов оказались столь пагубными из-за непреднамеренных последствий одного слишком поспешного решения: большие участки Великих равнин превратили в пшеничные и хлопковые поля[657]. Катастрофа, как и в СССР, была обусловлена политическими причинами, но иного рода. Сельскохозяйственная политика США была совершенно противоположна советской. Она поощряла частную собственность и заселение земли. Законодательство — Закон о гомстедах (земельных наделах, 1862), Закон Кинкейда (1904) и Расширенный закон о гомстедах (1909) — передавало землю первопроходцам, желавшим ее возделывать. «Земля есть неразрушимый, неизменный актив, которым владеет нация, — провозглашало Федеральное бюро почв. — Это единственный ресурс, который невозможно исчерпать и истощить». Внесли свой вклад и частные застройщики. «Богатства в земле, процветание в воздухе, прогресс повсюду! Так создается Империя!» — восклицал У. П. Соаш (W. P. Soash), продавец недвижимости из Айовы. «Купите ферму в Техасе, пока земля дешевая; там каждый — землевладелец!» Железная дорога Санта-Фе опубликовала карту, на которой предполагаемая «линия дождя» — иными словами, линия ежегодного выпадения осадков в 20 дюймов (ок. 50 см) или более, — двигалась на запад со скоростью примерно 18 миль (ок. 30 км) в год. «Засейте землю — и дождь придет!» На этих обещаниях строились такие города, как Бойс-Сити в Оклахоме, расцветший в 1920-х годах[658]. За период от Гражданской войны до 1930-х годов примерно треть Великих равнин была превращена в пахотные угодья. Сырьевые товары из-за Первой мировой войны стоили дорого, а сельскохозяйственную технику можно было легко приобрести в кредит — все это еще сильнее способствовало «великой распашке»[659]. Но в 1920-х, когда цены упали — и в 1929-м, когда они рухнули, — совершать подвиги вдруг стало намного тяжелее.

В итоге произошла экологическая катастрофа. Глубокая вспашка и другие способы, используемые для подготовки земли к культивации, уничтожили в прериях местные травы, которые удерживали почву и сохраняли влагу во время долгих засух. Когда в пересохшей земле начинали вянуть и умирать посевы, верхний слой почвы оказывался открыт и беззащитен перед стихиями[660]. Первая «черная метель» случилась 14 сентября 1930 года, а самая страшная — 14 апреля 1935 года, когда сразу несколько бурь за день переместили столько же земли, сколько выкопали строители Панамского канала за семь лет[661]. Это обрекло фермеров Великих равнин на крайнюю нищету и заставило многих двинуться на запад в поиске любой, даже самой неблагодарной работы (об этом повествуют «Гроздья гнева» Джона Стейнбека). Но массового голода не было. И тех, кто выражал свое несогласие с политикой правительства — в частности Хью Хаммонд Беннетт, автор доклада «Эрозия почвы: национальная угроза» (Soil Erosion: A National Menace, 1928), — никто не преследовал; наоборот, их продвигали по службе. Согласно Закону о восстановлении национальной промышленности, принятому в июне 1933 года, в Министерстве внутренних дел учреждалась Служба по вопросам эрозии почв. Беннетт возглавил ее в сентябре 1933 года[662]. Кроме того, он заседал в Комитете по засушливым районам Великих равнин, и промежуточный доклад этого комитета, опубликованный 27 августа 1936 года, недвусмысленно гласил: «Ответственность за положение дел в значительной мере лежит на ошибочной государственной политике». О таком уровне подотчетности украинцы не могли даже и мечтать.

Что было хуже: американский капитализм, советский коммунизм или британский империализм? Один историк зашел настолько далеко, что назвал случаи массового голода в Индии в 1870-х и 1890-х годах «поздневикторианскими холокостами»[663]. Кажется, это не очень хорошая аналогия. Гитлер намеревался уничтожить евреев и мог полагаться на немецких ученых, инженеров, солдат и собственные службы безопасности, чтобы с их помощью продумать самый безжалостный и эффективный способ геноцида. А как показал один из ведущих индийских специалистов по истории экономики, до 1900 года «перспектива губительного голода, происходящего раз в несколько лет, была в Индии неотъемлемой частью экологии… Голод имел прежде всего экологическую природу». После 1900 года проблема уже стояла не столь остро благодаря большей интеграции индийского рынка продуктов питания. С 1920-х по 1940-е годы в Индии резко снизился уровень смертности — как и число погибших в результате голода[664]. Таким образом, страшное бедствие, постигшее в 1943 году Бенгалию, — когда произошло все плохое, что только могло произойти, — нельзя даже сравнивать с тем, что случилось в Украине и в Казахстане за десять лет до того. Сталин вел классовую войну против советских граждан, и тем, кто ему противился, грозили или пуля в затылок, или ГУЛАГ. Британское правительство Индии вело оборонительную войну против империалистической Японии, причем последнюю поддерживали по меньшей мере несколько предводителей индийского национально-освободительного движения, в том числе Субхас Чандра Бос со своей Индийской национальной армией. Да и антибританская кампания «Вон из Индии!», которую возглавил Ганди, не слишком-то помогала воевать с японцами. Первым ударом была потеря Бирмы в начале 1942 года, поскольку Бенгалия довольно сильно зависела от импорта бирманского риса. Вторым стал скудный урожай пшеницы в Пенджабе и Северной Индии. Потом, 16 октября 1942 года, на побережье Бенгалии и Ориссы обрушился циклон, затопивший рисовые поля на расстоянии до 40 миль (ок. 65 км) вглубь материка. Вместе с морской водой пришла грибковая болезнь — пирикуляриоз риса[665]. Весь 1943 год положение неуклонно ухудшалось. Индийское правительство попросило Лондон оказать помощь или хотя бы приостановить экспорт продовольствия из Индии. Однако британский кабинет военного времени отклонил просьбу — а кроме того, отказался обеспечить доставку гуманитарной помощи.

Безусловно, были и другие приоритеты — в то время Британская империя сражалась за собственное существование на многих фронтах. И тем не менее не приходится сомневаться в том, что премьер-министр Уинстон Черчилль не особенно сострадал бенгальцам. Когда Лео Эмери, государственный секретарь по делам Индии и Бирмы, умолял отправить в Индию корабли, Черчилль в ответ сослался на то, что «индусы плодятся как кролики и получают от нас по миллиону в день, при этом ничего не делая для войны»[666]. Эмери вспоминал: «…[я] вышел из себя и не мог не сказать ему, что не вижу особой разницы между его взглядами и взглядами Гитлера, и это его весьма раздосадовало»[667]. (Впоследствии Эмери отмечал, что Черчилль знал об Индии ровно столько, сколько Георг III — об американских колониях[668].) Только когда фельдмаршал Арчибалд Уэйвелл, недавно ставший вице-королем Индии, пригрозил уйти в отставку, Черчилль согласился прислать больше провианта. Уэйвелл с недовольством отмечал, что премьер-министр, «как кажется, считал отправку продовольствия в Индию „уступкой“, призванной успокоить Конгресс»[669]. И все же, несмотря на эти придирки, Черчилль отдал приказ о поставках. К январю 1944 года 130 тысяч тонн ячменя было отгружено из Ирака, 80 тысяч — из Австралии и 10 тысяч — из Канады (а потом еще 100 тысяч тонн из той же Австралии). К концу года из Австралии и Юго-Восточной Азии отправили миллион тонн зерна[670].

Некоторые историки, стремясь возложить вину за голод на Черчилля, пренебрегли принципом Толстого. Бенгальская проблема состояла не только в том, что где-то в далекой Великобритании не проявил должной благосклонности премьер-министр, но и в том, что британские чиновники, принимавшие ключевые решения на местах, проявили слабость, а некоторые из местных бенгальских политиков, получивших большýю часть полномочий благодаря Закону о правительстве Индии 1935 года, погрязли в коррупции. Губернатор Бенгалии, сэр Джон Герберт, умирал от рака в официальной резиденции; уходящий со своего поста вице-король Виктор Хоуп, маркиз Линлитгоу, закрыл глаза и на то, что другие власти на местах не делились с ним продовольствием, и на то, что меры по поддержанию цен просто побуждали оптовых торговцев держать товар на складах. Одним из главных злодеев в этой драме был министр продовольственного снабжения Хусейн Шахид Сухраварди. Преемник Линлитгоу заподозрил Сухраварди в том, что тот «выкачивал деньги из каждого проекта, призванного облегчить муки голодающих, и заключал контракты на складирование, на продажу зерна правительствам и на перевозку со своими пособниками»[671]. (Давние аргументы, гласившие, что местные элиты будут обходиться с индийским народом хуже, чем англичане, зазвучали правдиво.) Вот что писала газета Statesman 23 сентября: «Эта отвратительная катастрофа создана руками человека… [это итог] того, что собственные гражданские правительства Индии, как в центре, так и на периферии, постыдным образом не умеют ни прогнозировать, ни планировать»[672]. На самом деле положение изменилось лишь после того, как Черчилль назначил вице-королем Уэйвелла. Тот был умным и способным солдатом и администратором, пусть даже Эрвин Роммель и победил его в североафриканской пустыне в 1941 году. Увидев собственными глазами жуткое состояние Калькутты, он приказал осуществить поставки товаров со всей Индии и создать в окрестностях Калькутты лагеря для оказания помощи (под должным управлением); военных же обязал доставлять «еду для народа» в отдаленные деревни. И все равно потери были неимоверно высоки: умерло от 2,1 до 3 миллионов человек — до 5 % населения Бенгалии, что, впрочем, в масштабах всей Британской Индии составляло 0,8 % (см. таблицу ниже).

Напротив, когда Мао Цзэдун ввел в Китае сталинскую стратегию и тактику, эта внутренняя политика, нацеленная на полный отказ от рынка, закончилась еще более страшной катастрофой. Согласно одному недавнему отчету, «Большой скачок», совершенный по воле Мао с 1959 по 1961 год, привел к гибели от голода 45 миллионов китайцев — то есть примерно 7 % населения, хотя оценки варьируются от 30 до 60 миллионов[673]. Элита Коммунистической партии, убежденная в том, что в Китае необходимо провести индустриализацию и коллективизацию — так же, как в 1930-х годах их провел Сталин в Советском Союзе, — поощряла чиновников устанавливать в провинциях до невозможности высокие квоты на закупку. Центральное правительство изымало зерно из провинций и продавало его за иностранную валюту, которую потом тратило на покупку производственного оборудования. Крестьян в то же время перевели на грубые формы промышленного производства[674]. Свою роль, как и в других случаях голода, сыграли плохие погодные условия — но эта роль была минимальной. «Иллюзия изобилия», созданная преувеличенными отчетами о невиданных урожаях, привела к тому, что некоторые провинции (в частности Сычуань) столкнулись с особенно высокими квотами на закупку[675]. В результате наступили хаос и катастрофа: уничтожение лесов, разрушение зданий, безрассудное злоупотребление пестицидами и внедрение контрпродуктивных методов ведения сельского хозяйства — скажем, глубокой вспашки и необычайно высокой концентрации семян[676]. Урезав казенные нормы до 29–33 фунтов (ок. 6–15 кг) в месяц на душу населения, партия не только продолжала экспорт еды, но и безвозмездно помогала другим странам, поставляя продовольствие в Албанию и Гвинею и отправляя деньги в Бирму, Камбоджу и Вьетнам[677]. Поскольку складская и транспортная инфраструктура Китая не позволяла справиться с задачей, потери были колоссальны: урожай губили крысы, насекомые, гниль, пожары. В провинции Хунань поголовье свиней в 1861 году сократилось с 12,7 миллиона до 3,4 миллиона. Только в одном округе Сяогань провинции Хубэй саранча уничтожила 50 квадратных миль (ок. 130 кв. км) урожая. В провинции Чжэцзян в 1960 году 10 % урожая погубили огневки, цикадки, розовые коробочные черви и паутинные клещики. Проекты по вырубке лесов и неумелое орошение привели к паводкам[678]. В обществе, ослабевшем от голода, начались болезни: полиомиелит, гепатит, корь, малярия, дифтерия, менингит и даже проказа. Партия поощряла применение жестоких и унизительных форм насилия против нарушителей правил. И, как и в других случаях голода, которые мы обсуждали (хотя и не во всех), часто сообщалось о каннибализме[679].

Эти примеры вполне могут выразить суть взглядов Амартии Сена, полагающего, что голод — катастрофа прежде всего политическая, которая происходит тогда, когда власти не могут предотвратить несостоятельность рынка в условиях дефицита и острой нищеты. И все же этот термин — «несостоятельность рынка» — вряд ли подходит для советского и китайского случаев: и там и там рынок был полностью уничтожен. То же справедливо и для Северной Кореи, которую голод постиг уже в 1990-х годах. В Эфиопии, где в 1984–1985 годах умерло около 1,2 миллиона человек (примерно 2,7 % населения), во всем был снова виноват марксизм, а не обвал рынка.

Голод в современную эпоху, 1770–1985[680]

Диктатура Временного военно-административного совета (иначе — «Дерг»), во главе которого встал Менгисту Хайле Мариам, началась после голода в провинции Уолло (1973–1974). «Дерг» устроил «красный террор», устранив политических противников, а потом провел губительную сельскохозяйственную коллективизацию в духе Сталина и Мао[681]. Менгисту Хайле Мариам обратил себе на пользу засуху, поразившую страну в середине 1980-х годов[682], чтобы вести борьбу с повстанческими формированиями, прежде всего такими, как Народный фронт освобождения Тыграя, Фронт освобождения Оромо и Народный фронт освобождения Эритреи. Как и власти СССР и Китая, «Дерг» стремился «преобразить общество», умышленно устроив голод в политически подозрительных регионах. Не случайно, что марксистско-ленинская Рабочая партия Эфиопии появилась в 1984 году, а Менгисту[683] стал ее генеральным секретарем[684]. Пока миллион эфиопов умирал от голода, улицы Аддис-Абебы пестрели плакатами: «Победа угнетенным массам!», «Марксизм-ленинизм — вот наш путь!» и «Временные неудачи не станут преградой для построения коммунизма!»[685]. Эти реалии часто упускали из вида сочувствующие европейцы, спеша откликнуться на беду эфиопов, — кульминацией международных усилий стал благотворительный музыкальный фестиваль Live Aid («Живая помощь»), организатором которого выступил ирландский певец Боб Гелдоф[686]. И тем не менее, в более широком плане Сен утверждает, что подотчетность правительств имеет важное значение. Другие случаи массового голода с 1945 года — будь то в Биафре (1967–1970), Бангладеш (1974), Судане (1985) или Сомали (1992, 2011–2012), — были тесно связаны с диктатурой, гражданской войной или несостоятельностью государства.

Впрочем, интересен вопрос, почему теорию Сена нельзя применить ко всем видам катастроф. Если можно избежать голода или по крайней мере смягчить его последствия, сделав правительства более подотчетными, — то есть ли причина, по которой это не работает с землетрясениями, наводнениями, природными пожарами или пандемиями? Почему избиратели могут возложить на демократические правительства ответственность за поставки доступной еды, но не за сохранение воды или воздуха чистыми от смертоносных вирусов, — или за то, чтобы люди не строили дома на линиях разломов или в поймах рек? Или, если спросить иначе, почему демократические правительства избегают одного вида бедствия (а именно — голода) успешнее других? В Великобритании представительное правление возникло раньше, чем в большинстве стран, но все же в XIX–XX веках жители Лондона периодически страдали от появлений ядовитого желтого тумана, «горохового супа», который возникал потому, что на берегах Темзы — крайне «благоприятных» для тумана — всюду жгли уголь, обогревая дома и фабрики и готовя пищу. Закон об устранении дымной помехи в Лондоне (Smoke Nuisance Abatement Act), принятый в 1853 году — вскоре после того, как Диккенс опубликовал незабываемо «туманное» начало «Холодного дома», — не помог избежать бедствия, которое случилось суровой зимой 1879–1880 годов, когда из-за температурной инверсии густой слой угольного смога (сернистый ангидрид, двуокись азота и другие частицы, возникающие при сгорании) накрыл британскую столицу на три дня и привел к смерти более двенадцати тысяч человек[687]. Не особенно помог даже негодующий памфлет, который написал на эту тему Фрэнсис Альберт Ролло Рассел, сын бывшего премьер-министра, лорда Джона Рассела[688]. Похожая беда пришла и в декабре 1952 года, — число жертв было сопоставимым, а еще 150 тысяч человек попали в больницы[689]. Недавнее исследование показало, что из-за влажного воздуха и солнечного света в тумане сформировались «очень концентрированные капли серной кислоты»[690]. Давление демократических механизмов в конце концов привело к принятию Закона о чистом воздухе (1956). Но стоит отметить, что социализм сыграл свою роль и в этом так называемом Великом смоге, поразившем Лондон за четыре года до того, как закон был принят. В те дни Национальное управление угольной промышленности — подконтрольная государству монополия, учрежденная в 1947 году, когда была национализирована угольная отрасль, — выпускало для обогрева домов необычайно грязный и коптящий дериват угля («ореховый шлак»)[691]. Совсем недавно, в декабре 1991 года, Лондон снова окутал серьезный смог, хотя на этот раз в роли главного загрязняющего агента выступили выхлопные газы. Контрольный пост, расположенный на Бридж-плейс, в районе Виктория, оценил средний часовой выброс двуокиси азота в 423 части на миллиард, что более чем вдвое превышает уровень, рекомендованный ВОЗ[692].

И как бы настойчиво мы ни делили катастрофы на природные и рукотворные, при их рассмотрении в более широком контексте становится ясно, что демократические институты сами по себе не являются достаточной защитой ни от одного из видов бедствий, — особенно от тех, которые подчиняются не нормальному распределению, а степенным законам.

Демократия и война

Как многие другие государственные деятели того времени, Черчилль поддался соблазну сравнить Первую мировую войну со своего рода стихийным бедствием. В книге «Мировой кризис» (1923) он писал об этом так:

Не следует полагать, будто в те дни взаимодействие народов походило на движение фигур на шахматной доске… [то были] непомерные организации сил, и активных, и скрытых, которые, подобно планетарным телам, не могли сблизиться в пространстве, не вызвав при этом сильнейшего магнитного отклика. Стоило им оказаться рядом друг с другом, как начинали вспыхивать молнии, а в определенной точке взаимное притяжение могло сорвать их с прежних орбит и вовлечь в страшное столкновение… В таких сложных и тонких связях любой резкий маневр какой бы то ни было стороны мог разорвать сдерживающие всех ограничения и ввергнет Космос в Хаос[693].

Дэвид Ллойд Джордж, занимавший в годы войны пост премьер-министра, в своих мемуарах писал о «шторме» и «катастрофе». «Народы неудержимо катились в пучину войны, не испытывая при этом ни страха, ни отчаяния… [Они] бросились в войну»[694][695]. В действительности Первая мировая война не была стихийным катаклизмом. Не была она и случайностью. Она началась потому, что генералы и политики с обеих сторон просчитались. Германия не без оснований полагала, что русские обгоняют их в военном отношении, и рискнула нанести превентивный удар, прежде чем стратегическая пропасть стала бы еще шире. Австрия не смогла понять, что давление на Сербию (возможно, полезное в борьбе против балканского терроризма) втянет ее во всеевропейский пожар. Русские сильно переоценили свою военную мощь, почти как немцы, а также проигнорировали сигналы, указывающие на то, что политическая система не перенесет еще одного конфликта, подобно проигранной в 1905 году войне с Японией. Только у французов и бельгийцев не было выбора. Немцы вторглись на их территорию. Им пришлось драться.

Британцам тоже случилось ошибиться. В то время английское правительство считало, что вмешательство было вопросом соблюдения обязательств: немцы нарушили условия договора 1839 года, провозглашающего нейтралитет Бельгии, который подтвердили все великие державы, в том числе и Пруссия. На самом деле Бельгия стала удобным предлогом. Либералы поддержали войну по двум причинам. Во-первых, они боялись поражения Франции. Они воображали кайзера новым Наполеоном, который хочет раскинуть свои сети на весь континент, угрожая побережью Ла-Манша. Может, эти страхи были обоснованными, а может, и нет. Но если Англии и правда было чего опасаться, то либералы не сделали достаточно для того, чтобы удержать немцев, и консерваторы были вправе потребовать введения всеобщей воинской повинности. Второй причиной отправиться на войну была внутренняя политика, а не далеко идущие стратегические соображения. С момента своего триумфа в 1906 году либералы теряли поддержку избирателей. После 1910 года они оставались у власти лишь благодаря сторонникам движения за ирландский гомруль. К 1914 году правительство Герберта Асквита оказалось на грани падения, поскольку ольстерские протестанты с оружием в руках выступали против дублинской автономии. Принимая во внимание провал внешней политики, направленной на предотвращение европейской войны, Асквиту и его кабинету следовало уйти в отставку, однако либералов страшило возвращение в оппозицию. Более того, они боялись возвращения к власти консерваторов. Так что либералы пошли на войну отчасти, чтобы удержать тори подальше от парламента, — ведь иначе несколько членов кабинета, в том числе и Черчилль, ушли бы с постов и правительство просто перестало бы существовать. В двух словах, главная стратегическая проблема заключалась в том, что министр иностранных дел, либерал, неофициально обязал Великобританию принять участие в конфликте, если Германия нападет на Францию. Вот только его партия последовательно выступала против призыва на военную службу, а создать крупную армию, способную остановить немцев, позволял только призыв. Вступление Великобритании в войну в 1914 году было прямым следствием демократической политики. Однако война пользовалась настоящей поддержкой народа. Тех, кто осуждал вмешательство страны в конфликт (скажем, шотландец-социалист Джеймс Макстон) — были презираемым меньшинством. Однако приверженность европейским обязательствам и отсутствие надежного военного потенциала привели к наихудшему из возможных итогов: войска, которым надлежало победить огромную и прекрасно обученную германскую армию, приходилось созывать и готовить, когда бои уже шли.

В XX веке война погубила намного больше англичан, чем ядовитый туман (не говоря уже о голоде). И демократия, что примечательно, совершенно не смогла этого предотвратить. Конечно, в 1914 году Великобритания еще не была полноценной демократией в современном смысле этого слова, поскольку женщины по-прежнему не имели права голоса, а для мужчин действовали имущественные цензы. Но в 1910 году, когда прошли последние довоенные выборы, голосовать могли почти 7,8 миллиона мужчин — примерно три пятых от всего взрослого мужского населения страны. В Германии избирательное право отличалось более широким охватом: на выборах в имперский парламент (Рейхстаг) право голоса имели все взрослые мужчины, — но полномочия законодателей были ограничены сильней, чем в Соединенном Королевстве, а канцлер и государственные секретари отчитывались перед императором (кайзером); он же мог их сместить. Тем не менее демократические элементы, присутствующие в конституции обоих государств, не помешали Великобритании и Германии начать долгую и кровавую четырехлетнюю войну — якобы из-за запутанной истории с нарушенным нейтралитетом Бельгии.

Военным катастрофам 1914–1918 годов можно было бы посвятить целую книгу (сразу же вспоминаются Кут-эль-Амара и Галлиполи), но для наших целей хватит и сражения, с которым англичане знакомы лучше всего: битвой на Сомме. То был момент истины. Армию, созванную после объявления войны, бросили в бой на хорошо укрепленные позиции немцев. Сомму по праву помнят как одну из самых страшных трагедий в британской истории. В первый день наступления, 1 июля 1916 года, Британские экспедиционные силы потеряли 57 тысяч человек, и из них 19 тысяч — убитыми. Смысл этой цифры станет яснее, если сказать, что у немцев, занимавших оборону, погибло всего восемь тысяч бойцов. И это было лишь начало — битва на измор продлилась четыре месяца, и ее жертвами стали около 1,2 миллиона английских, французских и немецких солдат. Союзники продвинулись самое большее на семь миль (ок. 11 км).

На то, сколь ужасна была битва при Сомме, указывает и обилие порожденного ею черного юмора. Еще в 1916 году сослуживцы Зигфрида Сассуна шутили, что ездят поездом из Англии на фронт, точно с окраины в городскую контору. Год спустя кто-то из офицеров подсчитал, что при темпах продвижения, достигнутых на Сомме, на хребте Вими и в Месене, войска достигнут Рейна в 2096 году[696]. В 1969 году битва на Сомме стала мишенью для антивоенной сатиры в фильме «О, что за чудесная война!». Двадцать лет спустя телесериал «Черная гадюка идет вперед» (Blackadder Goes Forth) издевался еще язвительнее («Хейг намерен совершить еще одно колоссальное усилие — и передвинуть свой домашний бар на шесть дюймов ближе к Берлину!»). Образ британских солдат, представших как «львы, ведомые ослами» — или как «мясники и головотяпы», — накрепко врезался в память[697]. О том, что подобных сражений можно было избежать, говорили еще с тех пор, как Черчилль попытался выиграть войну и разгромить османскую армию при Галлиполи, но потерпел фиаско. Бэзил Лиддел Гарт, трижды раненный и отравленный газом на Сомме, утверждал, что англичане могли одолеть Германию, не вовлекая свою страну в долгий и кровавый «континентальный пат». Он утверждал, что непрямой подход с опорой лишь на силу военно-морского флота и армию с «ограниченной ответственностью» обошелся бы гораздо дешевле.

И все же британские военные историки упорно защищают главнокомандующего Дугласа Хейга и его действия в наступлении на Сомме. Как уверял Джон Террейн, в 1914 году просто не было иной альтернативы, кроме отправки Британских экспедиционных сил; ничто не могло заменить наступлений на Сомме и при Пашендейле; и нет причин оспаривать «образцовое» полководческое искусство Хейга[698]. По словам Гэри Шеффилда, Сомма стала важной стадией в «процессе обучения» Британского экспедиционного корпуса, [а также оказалась] «успехом держав Антанты в войне на изнурение [и] необходимым шагом на пути к окончательной победе»[699]. А Уильям Филпотт назвал битву на Сомме «кровавой победой»[700]. Этот спор ясно показывает, насколько большую роль при оценке катастрофы играет точность. Просто критическая точка в упомянутой битве оказалась не в верхах — или, по крайней мере, не только там.

Прежде всего следует сказать, что дату, время и место наступления на Сомме определял не Хейг. Все решили французы. Затем немцы атаковали в районе Вердена, отвлекли французские силы от Соммы, и бремя, павшее на британских новобранцев, стало еще более тяжким. Хейг продумал два плана битвы: первый, получше, — прорвать немецкие позиции и снова вернуться к маневренной войне; второй, похуже, — провести не столь широкое «изнуряющее» наступление, если не удастся совершить прорыв. «Когда мы прорвем [немецкую] линию фронта, — писал Хейг, — кавалерия и подвижные войска должны быть наготове и немедленно пойти вперед, чтобы создать там плацдарм (пока к ним не подоспеет пехота)… В то же время наши конные войска должны содействовать главной ударной группе и вместе с ней расширить брешь»[701]. Главную роль в этом сценарии Хейг отводил Резервной армии под командованием генерала Хьюберта Гофа.

Но была серьезная проблема: генерал Генри Роулинсон, командующий 4-й армией, считал, что нужно действовать иначе. «Сейчас мы хотим одного, — писал он в 1915 году. — Я называю это „откусить и удержать“. Нужно откусить кусок от вражеского фронта, как при Нев-Шапель, и удержать его, защищая от любого контрнаступления… Не должно быть никаких трудностей в том, чтобы отбить контратаки врага и нанести ему потери как минимум вдвое большие, чем те, которые мы понесем при „укусе“»[702]. Речь шла об истощении противника, а не о прорыве. В битве на Сомме Роулинсон планировал «убить максимум немцев, потеряв минимум наших». Для этого предполагалось захватить тактически важные точки, после чего ждать, когда немцы контратакуют[703]. Когда Хейг засомневался в этом плане, Роулинсон почувствовал, что не может настоять на своем, и, казалось, уступил: «Неограниченное наступление — рискованный шаг, — писал он, — но раз этого хочет Д. Х., я готов сделать все возможное в разумных пределах»[704]. Впрочем, после того как войска продвинулись в первый день наступления, он не отдал приказа о выдвижении местных резервов, оставил без внимания Гофа и в полдень велел Резервной армии отступить, отметив в дневнике: «Несомненно, нет никакой надежды, что кавалерия сегодня совершит прорыв»[705].

Скепсис Роулинсона отчасти оправдывался тем, что артиллерийская подготовка, при помощи которой Хейг рассчитывал уничтожить немецкие заграждения из колючей проволоки, не привела ни к чему. «Бедный Хейг, как и всегда, развернул свои пушки веером», — вспоминал генерал-майор Джеймс Фредерик Ноэль Берч (по прозвищу «Кудрявый»), советник по артиллерии в главном штабе. Фронт немецких позиций и так уже был слишком широк для имеющегося у англичан количества орудий. При этом Хейг приказал артиллерии вести огонь по глубине (иными словами, по ширине) до 2500 ярдов (ок. 2,3 км), отчего эффект обстрелов стал еще слабее. Но неприятнее было то, что боеприпасы оказались дефектными (до 30 % из них не взрывались), а четверть орудий просто износились от чересчур интенсивного использования. Фугасных снарядов по-прежнему не хватало, зато хватало технических накладок: сострел орудий осуществлялся на глазок, топографические карты были неточными, трудности со связью не позволяли исправить ошибки, а контрбатарейная работа давала слабый эффект. Вдобавок британская система организации огня была слишком негибкой. В результате артобстрелы 1916 года не только не достигли своей главной цели, но и препятствовали продвижению пехоты. Еще никто не понимал того, что нужны более краткие бомбардировки, позволяющие достичь эффекта внезапности, а неукоснительное следование плану не позволило британцам обратить себе на пользу свой ранний успех[706].

«Нетто-потери»: потери англичан минус потери немцев в британском секторе Западного фронта (февраль 1915 г. — октябрь 1918 г.). Источник: Военное министерство. Статистический отчет о военных действиях Британской империи в дни великой войны, 1914–1920 гг. London: His Majesty’s Stationery Office, 1922, pp. 358–362. Примечание: данные необязательно отражают положение в конкретный месяц. В ряде случаев приведены среднемесячные показатели, поэтому влияние отдельных событий на фронте малозаметно

Конечно, немцам на Сомме пришлось нелегко, как свидетельствует о том Эрнст Юнгер, описывая в своем дневнике немецкий фронт в Гийемоне в августе 1916 года: «Живые лежали вперемежку с мертвыми. Зарываясь в землю, мы обнаруживали их лежащими слоями, один на другом. Рота за ротой шли под ураганный огонь, который выкашивал их полностью…» Еще он писал: «…[именно этот опыт] впервые заставил меня осознать, сколь губительна и неодолима война на истощение (Materialschlacht)»[707]. Если бы упавший у ног Юнгера снаряд разорвался, он не написал бы больше ни слова, но тот оказался «пустышкой». И хотя рота Юнгера все же погибла, сам он избежал смерти — его просто ранило в ногу. Впрочем, говоря по правде, на Сомме англичане не совершили прорыва и не добились истощения врага. На деле, даже если верить британским официальным данным, согласно которым Германия потеряла на Сомме 680 тысяч человек, — битва в целом кончилась ничьей (потери Англии составили 419 654 человека, Франции — 204 253 человека.) Если — что более вероятно — германские цифры были точны и Германия потеряла 450 тысяч человек, тогда получается, что стратегия истощения обрекла англичан на провал. Даже Хейг задумался о том, что немцы, обороняясь, «истощают [британские] силы»[708]. Джон Эдвард Бернард Сили, бывший военный министр, который с 1915 по 1918 год командовал Канадской кавалерийской бригадой, в 1930 году вкратце объяснил, почему стратегия истощения была нелогичной: «Некоторые идиоты со стороны союзников думали, что можно будет закончить войну на Западном фронте, перебив всех немцев. Разумеется, этот метод мог сработать только в том случае, если бы мы убивали намного больше немцев, чем они убивали наших»[709].

Можно ли сказать, что Сомма направила англичан на путь к победе? Лишь в том случае, если в 1916 году существовала хоть какая-то уверенность в том, что в конечном итоге США вступят в войну на стороне Великобритании, необратимо склонив соотношение людских сил не в пользу Берлина. Но никакой уверенности в этом не было. Только серьезные ошибки немцев — тотальная подводная война против нейтрального судоходства и телеграмма Циммермана, предлагающая Мексике вступить в союз с Германией, — вовлекли Америку в войну (6 апреля 1917 г.). Но даже после этого Хейг возглавил кровопролитное (и провальное) наступление союзников в битве при Пашендейле (июль — ноябрь 1917 г.). Он же руководил и их лихорадочным отступлением, когда немцы, проведя операцию «Михаэль» (март — июль 1918 г.), совершили именно то, чего не смог достичь британский командующий, и прорвали фронт. Если в период от битвы на Сомме до весны 1918 года и существовала какая-либо «кривая обучения», то ее явно не видели инвесторы, которыми руководило что угодно, но только не убежденность в победе союзников. Немцы, к слову сказать, тоже учились все это время, совершенствуя тактику штурмовых отрядов и эшелонированную оборону[710].

Во всей литературе о войне мы увидим общую тему: в тылу, или «на внутреннем фронте», не представляли, что происходит на военных фронтах — хоть на Западном, хоть на любом другом. Это главный мотив шедевра «Последние дни человечества» (1918), драмы венского сатирика Карла Крауса. Ричард Генри Тоуни, английский экономический историк, был тяжело ранен на Сомме, и все то время, пока выздоравливал, метал громы и молнии в простых британцев:

Я читаю ваши газеты, я слушаю ваши разговоры и ясно вижу, что вы придумали для себя войну, вы хотите видеть не такой, какая она есть, а живописной картинкой, которая льстит вашей тяге ко всему новому и вашему желанию пощекотать себе нервы… И я говорю вам, что вы сделали выбор и создали ее образ лишь потому, что правда вам не по душе или вы не можете выдержать правду[711].

И все же английская публика массово шла в кинотеатры, где шел официальный документальный фильм «Битва на Сомме», снятый в августе 1916 года. Удивительным образом кинохроника без прикрас отражала все, что пришлось пережить британским солдатам в войне на истощение. Не меньше 13 % от 77-минутной продолжительности фильма занимали кадры с убитыми и ранеными. В последней четверти таких кадров более 40 %. Титры тоже выглядели вполне жестко: «Британские томми спасают товарища под артиллерийским огнем. (Этот человек умер через 30 минут после того, как его донесли до окопа.)». Американские зрители сочли откровенность чрезмерной, но в Великобритании фильм имел огромный успех. Газета Kine Weekly назвала его «самой поразительной батальной картиной в истории». К октябрю 1916 года его показывали больше чем в двух тысячах кинотеатров по всей стране (из 4500 имевшихся)[712]. Только задним числом битву при Сомме стали считать катастрофой, а Хейга — бездушным мясником. Но во время войны массы относились к наступлению на Западном фронте с одобрением.

Опять то же самое

В британской истории XX века есть одна необычайная особенность: в 1920-х и 1930-х годах англичане совершили ту же ошибку, какую допускали и прежде, в 1900-х и 1910-х. Они не сделали ровным счетом ничего для наращивания военного потенциала, способного сдержать потенциальных агрессоров — прежде всего Германию, но также Италию с Японией. Зато были даны дипломатические обещания Польше и другим странам, приведшие (несмотря на все усилия Лиддела Гарта) к очередной «приверженности европейским обязательствам». Однако на этот раз Британские экспедиционные силы были разбиты немцами, и англичанам пришлось, бросив оружие, бежать с пляжей Дюнкерка. Подобные бедствия выпали на долю британских войск в нескольких местах, а самое унизительное поражение случилось, вероятно, в Сингапуре. Демократия может защитить страну от голода, но явно неспособна уберечь ее от военной катастрофы.

«Si vis pacem, para bellum» — хочешь мира, готовься к войне, — так гласит древняя максима[713]. Британская политическая элита, получившая классическое образование, знала, что значат эти слова. Доводы против такой позиции, звучавшие в 1930-х годах, прежде всего касались экономики. Избиратели требовали соблюдать обязательства военных лет и строить «дома, достойные героев». А кроме того, приходилось обслуживать раздутый государственный долг и изо всех сил пытаться вернуть фунт к довоенной стоимости в золотом исчислении. Британские политические деятели сначала пренебрегали защитой империи, а после просто забыли о ней. За десять лет (1922–1932) бюджетные ассигнования на оборону сократились более чем на треть, в то время как расходы итальянцев и французов на вооружение увеличились на 60 и 55 % соответственно. В августе 1919 года на заседании военного кабинета было принято удобное правило:

Следует предположить, что, согласно пересмотренной оценке, Британская империя в следующие десять лет не будет вовлечена ни в одну масштабную войну и что не потребуется снаряжать экспедиционный корпус… Основная функция сухопутных и военно-воздушных сил — это комплектование гарнизонов в Индии, Египте, на новых мандатных территориях и всех территориях, находящихся под британским контролем (кроме самоуправляющихся), а также оказание необходимой поддержки гражданским властям в метрополии[714].

До 1932 года «десятилетнее правило» ежегодно подтверждалось, а новые расходы ежегодно отклонялись. Обоснование было простым. В 1934 году Невилл Чемберлен заявил следующее: «Для нас невозможно помыслить одновременную войну против Японии и Германии. Мы просто не можем позволить себе такие расходы»[715]. Генерал Арчибальд Монтгомери-Массингберд, глава Имперского генштаба в 1928–1940 годах, имел лишь «единственную мысль: отложить войну, не смотреть в будущее»[716]. Следствием стала политика умиротворения: войну все время оттягивали («медлили», как выразился сэр Роберт Ванситтарт, постоянный заместитель министра иностранных дел), делая уступки Германии и другим воинственным государствам. Самой печально известной уступкой стал частичный раздел Чехословакии, на который Чемберлен и его французский коллега Эдуар Даладье согласились в Мюнхене в сентябре 1938 года[717].

5 октября Черчилль выступил с речью в Палате общин — и разнес политику умиротворения в пух и прах:

Я начну с того, о чем всем хотелось бы не вспоминать или даже забыть, но что тем не менее должно быть сказано: дело в том, что мы потерпели полное и ничем не оправданное поражение, и Франция пострадала еще больше нас…

Это лишь печальное последствие наших действий, а вернее, бездействия за последние пять лет — пять лет, исполненных бесплодных благих намерений, пять лет непрерывного отступления британского могущества, пять лет пренебрежения воздушной обороной…

Никогда не может быть дружбы между британской демократией и нацистской властью, той властью, которая попирает христианскую этику, которая сопровождает свое движение проповедью варварского язычества, которая восхваляет дух агрессии и завоеваний, которая черпает силу и извращенную радость в гонениях на людей и которая, как мы это видели, с безжалостной жестокостью прибегает к угрозе кровавого истребления. Такая власть никогда не сможет быть настоящим другом британской демократии[718][719].

Но пусть даже двадцать девять депутатов-консерваторов решили поддержать Черчилля и воздержались от голосования по окончании мюнхенских дебатов, саму речь встретили крайне враждебно. Нэнси Астор, прервав Черчилля, прокричала: «Чушь!» Daily Express назвала выступление «речью паникера, чей разум пропитан завоеваниями Мальборо»[720]. Влиятельный избиратель и бывший сторонник, сэр Гарри Гошен, подал жалобу председателю Консервативной ассоциации в Эппинге — в том самом округе, где избирали Черчилля: «…речь, с которой он выступил, нарушила гармонию в палате… Думаю, было бы намного лучше, если бы он промолчал и вообще ничего не произносил». Тори в Эппинге отреагировали на речь Черчилля с таким неодобрением («издевательство и позор», «угроза для парламента»), что ему вполне могли отказать в выдвижении на повторное избрание задолго до новых выборов, — если бы последующие события не подтвердили его правоту[721].

Морская база в Сингапуре была построена в 20-х годах XX века как ключевое звено британской обороны на Дальнем Востоке. Принятая в межвоенный период стратегия защиты Сингапура состояла в том, чтобы в случае нападения послать туда флот. Однако накануне японского вторжения флот был занят другими делами. В Малайе было всего 158 боевых самолетов вместо необходимой тысячи и три с половиной пехотных дивизии вместо необходимых восьми дивизий и двух бронетанковых полков. И разумеется, достойно сожаления то, что не была организована надлежащая оборона (минные поля, доты и противотанковые заграждения). Когда японцы пришли, они обнаружили, что неприступная с виду цитадель — на самом деле легкая добыча. 15 февраля 1942 года, в четыре часа пополудни, несмотря на отчаянный призыв Черчилля драться до последнего, генерал-лейтенант Артур Эрнест Персиваль и его гарнизон (16 тысяч англичан, 14 тысяч австралийцев и 32 тысячи индийцев) сдались, не зная о том, что их противники (30 тысяч японских солдат) истощены до предела, поскольку им пришлось передвигаться по Малайскому полуострову на велосипедах и у них почти закончились еда и боеприпасы. За две недели до капитуляции сингапурский студент Морис Бейкер прогуливался по коридорам Раффлз-колледжа со своим другом Ли Куан Ю. Внезапно они услышали жуткий взрыв — и рухнула дамба, соединяющая Сингапур с Малайским полуостровом. Ли Куан Ю, будущий премьер-министр Сингапура, обернулся к Бейкеру и сказал: «Это конец Британской империи».

Кого следовало винить в падении Сингапура? Черчилля? «Мне никогда не приходило в голову, что знаменитая крепость не защищена с тыла кольцом постоянных фортов, — писал он в своих военных мемуарах. — Я не могу понять, как могло случиться, что я не знал об этом… Мои советники должны были знать, они обязаны были информировать меня, а я должен был спрашивать у них»[722][723]. Это поясняет один важный момент. Когда Черчилль на исторической основе исследовал те сложности, с которыми столкнулась Британская империя в 1930-х годах, его анализ был в целом правильным и подтверждался событиями. Он совершенно верно утверждал, что Великобритании было бы лучше вступить в войну в 1938 году, а не в 1939-м, поскольку Гитлер за год сделал намного больше, чем Чемберлен. Но в то время Черчилль удостоился только насмешек и ругани. Кажется, вполне разумно спросить: действительно ли стоит обвинять его в том, что он не знал, как именно укреплен Сингапур?

Конечно, Британская империя не перестала существовать в 1942 году, потеряв Сингапур. В феврале 1945 года Черчилль все еще возвышался на мировой арене, входил в «большую тройку» и делил мир с Рузвельтом и Сталиным в Ялте. Но как только кончилась война, его сместили. Не прошло и десяти лет, а Великобритания предоставила независимость Индии, Пакистану, Бирме и Цейлону и отказалась от своего мандата в Палестине. В 1950-х годах министры и руководители все еще стремились сохранить британское влияние в оставшихся частях империи — часто при поддержке традиционных элит, не желавших отдавать колониальные «протектораты» под власть самозваных националистов, увлекшихся марксизмом в Лондонской школе экономики[724]. Но в 1956 году, всего через четырнадцать лет после падения Сингапура, произошло фиаско в Суэце, и с империей было покончено — даже несмотря на то, что до Субсахарной Африки, Персидского залива и обломков колониального господства «к востоку от Суэца» ветры перемен дошли только в 1960-х, а в некоторых случаях и в 1970-х годах, Гонконг же был передан китайцам } только в 1997 году.

И тем не менее позорная капитуляция в Сингапуре явила собой недуг империи в миниатюре, став предвестником более длительных событий, которым еще предстояло произойти. Алан Брук, некогда занимавший пост начальника Имперского генерального штаба и в то время очень резко критиковавший Черчилля, пребывал в смятении. «Сложно понять, почему мы не укрепляем оборону, — признавался он в своем дневнике в те дни, когда японцы приближались к Сингапуру. — В течение последних десяти лет меня не отпускало неприятное чувство, что Британская империя распадается и что мы вступили на скользкую дорожку. Я все гадаю: а может, я был прав? Но, определенно, я никогда не ожидал, что мы распадемся так быстро». Когда возникла опасность того, что японцы захватят и Бирму, Брук едва ли не обезумел: «Не понимаю, почему наши войска сражаются так плохо. Если армия не может воевать лучше, чем сейчас, мы потеряем Империю, и поделом!»[725] Сложная система может разрушиться молниеносно — или в результате последовательных конвульсивных фазовых переходов. Поэтому возлагать всю ответственность за кризис Британской империи в 1940-х годах на одного человека просто бессмысленно. Вины Черчилля здесь не больше, чем в голоде, поразившем Бенгалию в 1943 году.

Как распадаются империи

У Гарри Трумэна, в союзе с которым Черчилль и Сталин победоносно завершили Вторую мировую войну, на столе в Белом доме стояла табличка с надписью: «Фишка дальше не идет»[726]. 19 декабря 1952 года, выступая с речью в Национальном военном колледже, Трумэн объяснил, что для него значат эти слова: «Видите ли, в понедельник утром, на следующий день после игры, любой квотербек легко скажет, что должен был сделать тренер. Но если решение принимать именно вам — и если, как гласит табличка на моем столе, „фишка дальше не идет“, — то придется решать, ничего не поделаешь». В январе 1953 года, произнося прощальную речь, Трумэн вернулся к этому снова: «Президенту, кем бы он ни был, приходится принимать решения. Он не может передать фишку дальше. Никто другой не способен решать за него. Это его работа»[727]. Преемники Трумэна часто повторяли эту замечательную мысль. И все же она возвращает нас в упрощенный мир, где политика — это дело решений президента, а все беды — итог его ошибок.

В большинстве великих империй формально присутствует главная фигура, облеченная властью, будь то император-наследник или избранный президент. На самом деле их власть — это функция сложной сети экономических, социальных и политических отношений, пребывающей под их контролем. Из всех политических единиц, созданных людьми, империи — самые сложные, поскольку они стремятся установить свою власть над огромными территориями и разнообразными культурами. Неудивительно, что они обладают многими свойствами других сложных адаптивных систем, и в том числе — склонностью к тому, что на месте кажущейся стабильности совершенно внезапно воцаряется беспорядок.

Для примера поговорим о закате и гибели самой прославленной империи — Древнего Рима. В своей «Истории упадка и разрушения Римской империи», опубликованной в шести томах между 1776 и 1788 годами, Эдуард Гиббон охватил период, превышающий 1400 лет — со 180 по 1590 год нашей эры. Поистине, это долгая история, и в ней указаны самые разные причины упадка — от личностных расстройств тех или иных императоров до власти преторианской гвардии и подъема великих монотеистических религий. И все же мало кто из современных историков, изучающих крах Рима, считает необходимым писать на столь огромном полотне (или же обладает для этого достаточным талантом). После 180 года, когда умер Марк Аврелий, одной из извечных проблем была непрестанная гражданская война, в которой претенденты на императорский трон боролись за ресурсы верховной власти[728]. В 260 году император Валериан потерпел унизительное поражение в битве с персами и попал к ним в плен. Позже Аврелиан вернул земли, захваченные Сасанидами, и получил титул «Восстановитель мира» (restitutor orbis). Диоклетиан разделил империю; Константин сделал ее христианской. Вторжения или переселения варваров, начавшись в IV веке, в дальнейшем только усиливались по мере того, как гунны шли на запад, вытесняя готские племена — скажем, тервингов, или вестготов. Все это можно представить как рассказ о долгом упадке — в духе Гиббона. Но римскую историю можно понять и по-другому — как нормальную работу сложной адаптивной системы, в которой политические раздоры, переселение (и интеграция) варваров и борьба за власть оказываются неотъемлемыми характеристиками поздней Античности, а христианство — не растворителем, а цементом. А вот крах Древнего Рима, напротив, был внезапным и трагичным — чего и следует ожидать, когда столь сложная система достигает критической точки. Союз с вестготами, заключенный против гуннов, распался, что привело к Адрианопольской битве (378), в которой главная имперская армия была разбита, а император Валент — убит. Последний этап истории Западной Римской империи начался в 406 году, когда германцы хлынули через Рейн в Галлию, а затем и в Италию. Четыре года спустя вестготы во главе с королем Аларихом разграбили Рим — он пал впервые с 390 года до нашей эры. В 429–439 годах вандалы под предводительством Гейзериха одерживали одну победу за другой в Северной Африке и в конце концов даже захватили Карфаген. Риму был нанесен роковой удар: он потерял свою житницу на средиземноморском юге, а вместе с ней — и источник огромных налоговых поступлений. Лишь с помощью вестготов римляне смогли победить Аттилу и его гуннов, когда те, словно лавина, двинулись на запад, разграбив Балканы. К 452 году Западная Римская империя потеряла всю Британию, почти всю Испанию, самые богатые области Северной Африки, Юго-Западную и Юго-Восточную Галлию. Вне Италии у римлян осталось немного земель[729]. Восточная Римская империя (Византия) уцелела — в 468 году император Василиск даже попытался вернуть римлянам Карфаген, — но Западная Римская империя погибла. И более того, с 476 года Римом правил германец Одоакр, свергший малолетнего императора Ромула Августула и провозгласивший себя королем. Во всем этом поразительней всего стремительность краха Западной Римской империи. Население Вечного города всего за полвека сократилось на три четверти. Археологические находки из остальной части Западной Европы того времени — более примитивные жилища и глиняная посуда, меньшее количество монет, более мелкий скот — указывают на то, что «конец цивилизации» наступил за одно поколение[730]. И все это случилось задолго до Юстиниановой чумы, которая пришла только в середине VI века.

Несложно показать, что и другие великие империи рушились столь же быстро. Династия Мин воцарилась в Китае в 1368 году. Военачальник Чжу Юаньчжан, ставший императором, сделал девизом своего правления «Разлив воинственности» (Хунъу). Примерно три следующих столетия Китай почти во всех отношениях превосходил остальные цивилизации, а в середине XVII века эта сложная система пошла вразнос. Конечно, не стоит переоценивать прежнюю стабильность. Чжу Ди (Юнлэ) наследовал своему отцу Чжу Юаньчжану только после гражданской войны и свержения законного правителя — своего племянника. Но кризис середины XVII века, бесспорно, оказался разрушительнее. Политическую борьбу усугубил налогово-бюджетный кризис, поскольку снижавшаяся покупательная способность серебра обесценивала сборы[731]. Непогода, голод и эпидемии сделали страну беззащитной перед восстаниями и иноземными вторжениями[732]. В 1644 году Пекин взяли повстанцы во главе с Ли Цзычэном. Чжу Юцзянь, последний минский император (девиз правления — Чунчжэнь, «Возвышенное счастье»), повесился. Драматический переход от конфуцианской гармонии к анархии занял немногим более десятилетия.

Крах династии Мин повлек разрушительные последствия. С 1580 по 1650 год конфликты и болезни сократили население Китая на 35–40 %. Что пошло не так? Просто система Мин создала видимость высокого равновесия — поразительного, но на самом деле очень хрупкого. Сельское хозяйство могло прокормить на удивление много людей, но лишь при крайне статичном общественном устройстве, которое перестало воспринимать что-либо новое. Это была своего рода ловушка. Когда что-то пошло не так, ловушка захлопнулась: для выхода из кризиса не нашлось ресурсов. Правда, во многих трудах империя Мин предстает процветающим государством с оживленной внутренней торговлей и активным рынком предметов роскоши[733]. Однако недавние исследования китайских ученых показывают, что в эпоху Мин доход на душу населения не рос, а основной капитал таял[734]. Многие из этих патологий продолжались и при новой власти, после того как маньчжуры основали династию Цин, но они вызвали еще более жуткие бедствия, особенно восстания «Белого лотоса» и тайпинов, и закончились бесповоротным крахом имперской системы в 1911 году[735].

Примерно так же, с поразительной быстротой, перешла от триумфа к террору Франция эпохи Бурбонов. Союз с повстанцами-колонистами, выступившими против британского правления в Северной Америке — казалось бы, хорошая идея, — до предела истощил финансы абсолютной монархии. Созыв Генеральных штатов в мае 1789 года вызвал политическую цепную реакцию, и королевская власть утратила легитимность столь стремительно, что не прошло и четырех лет, как короля казнили, отрубив ему голову на гильотине — которую изобрели всего за пару лет до этого, в 1791 году. Чуть более века с четвертью спустя династические континентальные империи Восточной Европы распались с сопоставимой скоростью — несмотря на «ошибку нарратива», согласно которому Габсбурги, Османы и Романовы были обречены еще за десятилетия до начала Первой мировой войны. Поистине примечательно то, сколь стойко эти старые империи выдержали испытание тотальной войной, — ведь распад начался лишь после большевистской революции, случившейся в октябре 1917 года. Всего через семь лет после того, как османская армия восторжествовала при Галлиполи, Мехмед VI покинул Константинополь на борту британского военного корабля. К тому времени ни одной из трех династий уже не существовало.

В XX веке полураспад империй происходил быстрее. Попытка восстановить Германскую империю — Третий рейх — привела к полному разрушению и разделу Германии всего через десять лет после того, как Гитлер стал рейхсканцлером (его назначили на пост 30 января 1933 года). Момент прихода Гитлера к власти — несомненно, величайшая катастрофа из всех, порожденных демократией, — был отсрочен благодаря тому, что представители прежней политической элиты сплотились вокруг 85-летнего рейхспрезидента Пауля фон Гинденбурга. На самом деле лидер нацистов должен был занять пост канцлера еще в июле 1932 года, когда его партия победила на выборах. Гитлеру предстояло стать проклятием Германии, жуткой реинкарнацией Иоанна Лейденского, анабаптиста XVI века. Но в 1933 году мало кто понимал это столь же ясно, как Фридрих Рек-Маллечевен, консерватор из Восточной Пруссии:

…позорный неудачник, зачатый, если можно так выразиться, в сточной канаве, превратился в великого пророка, и оппозиция распалась на части, а весь остальной мир смотрел на это с удивлением и непониманием. У нас же… главными сторонниками режима стали истерички, школьные учителя, священники-ренегаты, подонки и чужаки со всех окраин… Идеология, как жиденький соус, покрывала похоть, алчность, садизм и неизмеримую жажду власти… и любого, кто не принимал новое учение всецело, отдавали палачам[736].

Рек-Маллечевен умер от сыпного тифа в Дахау, видя, как сбывается его горестное пророчество.

Самый свежий и известный пример краха империи — это, несомненно, распад Советского Союза незадолго до его шестьдесят девятого дня рождения. Сейчас, в ретроспективе, историкам видно загнивание на всех уровнях советской системы в брежневскую эпоху и даже раньше нее. Стивен Коткин утверждал, что только высокие цены на нефть в 1970-х годах «предотвратили Армагеддон»[737] — и, возможно, это действительно так. Но в то время казалось иначе. Когда в марте 1985 года Михаил Горбачев стал генеральным секретарем КПСС, объем советской экономики, по оценкам ЦРУ, составлял примерно 60 % от объема экономики США, а советский ядерный арсенал был больше американского. Значительную часть предыдущих двадцати лет страны третьего мира шли по пути, начертанному для них Советским Союзом. Союзники и сателлиты СССР распространились по всей планете. Вот что говорил историк Адам Улам: «…казалось, в 1985 году ни в одном крупном государстве правительство не стояло у власти так прочно и не определяло свой политический курс так четко, как в СССР»[738]. Но по прошествии четырех с половиной лет после назначения Горбачева русские утратили власть над Центральной и Восточной Европой, а к концу 1991 года рухнул и сам Советский Союз. Лишь очень немногие диссиденты были настолько смелы, чтобы предсказывать подобное, — среди них, в частности, был Андрей Амальрик, который в своей работе, опубликованной еще в 1970 году, задавался вопросом: «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» (Амальрик верно предвидел, что бюрократическая элита, оторванная от реальности экономического застоя и «морального истощения» и озабоченная только тем, как сохранить свою комфортную жизнь, в конечном итоге не сможет контролировать центробежные тенденции на периферии империи, «прежде всего в Прибалтике, на Кавказе и на Украине, затем в Средней Азии и в Поволжье»)[739][740]. Если в истории мира и возникала империя, которая пришла в упадок не постепенно, а разрушилась в мгновение ока, — то это была империя, основанная Лениным.

И, наконец, обратим внимание на то, насколько различалось время жизни каждой из упомянутых империй. Римская империя (если не считать Византию) просуществовала чуть более пятисот лет. Совсем немного отстала Османская — 469 лет. Не совсем ясно, от какой именно даты отсчитывать начало Британской империи, но, по всей видимости, 350 лет — это вполне справедливая оценка. Династия Мин правила 276 лет. Советский Союз официально возник в конце 1922 года, а распался еще до конца 1991 года; гитлеровский Третий рейх продержался всего двенадцать лет. При такой нерегулярности возникновения и разрушения империй, не говоря уже о непредсказуемости геологических катастроф, — как же трудно приходится тем, кто ищет в истории циклические закономерности. Проблема становится еще сложнее, если учесть, что некоторые из этих империй, например российская и китайская, смогли восстановиться даже после того, как разрушились, казалось бы, окончательно и навсегда. Политическая география современного мира может показаться лоскутным одеялом из национальных государств, основанных по образцу западноевропейской державы XIX века, а сам этот образец возник в воображении Джузеппе Мадзини. Но стоит всмотреться пристальнее, и мы увидим, что и в Пекине, и в Москве по-прежнему властвуют императоры[741]. Генеральный секретарь Си Цзиньпин, стараясь придать легитимность правлению Коммунистической партии, непрестанно ссылается на имперское прошлое Китая. Пропагандисты стратегии Си Цзиньпина «Один пояс и один путь» проявляют особую любовь к путешествиям адмирала Чжэн Хэ в XV веке[742]. Владимир Путин вполне определенно рассматривает Российскую Федерацию как наследницу Советского Союза — и даже приводит пространные, тенденциозные и основанные на тщательных исследованиях аргументы в защиту действий СССР в 1939–1940 годах[743]. Что нам делать с империями, которые возвышаются, падают и снова возвышаются? Точно так же Индия, вторая по численности населения страна мира, во многих отношениях является наследницей Британского Раджа. Это в 2005 году, в своем замечательном выступлении в Оксфордском университете, признал премьер-министр Индии Манмохан Сингх:

Наши представления о верховенстве закона, конституционном правительстве, свободной печати, профессиональной государственной службе, современных университетах и исследовательских лабораториях — все это формировалось в горниле, где многовековая цивилизация встретилась с господствующей империей того времени… Наша судебная система, наше законодательство, наша бюрократия и наша полиция — все это великие институты, созданные британско-индийской администрацией, и они прекрасно служат нашей стране. Во всем наследии Раджа нет ничего важнее английского языка и современной школьной системы… конечно, если не считать крикет!.. Отцы-основатели нашей республики также испытали влияние идей эпохи Просвещения в Европе. Наша Конституция остается свидетельством прочных связей между индийской частью нашего интеллектуального наследия и его самыми что ни на есть британскими элементами[744].

Тем временем в Анкаре Реджеп Тайип Эрдоган лелеет мечты о возрождении Османской империи, ставит под сомнение Лозаннский мирный договор (1923) и возрождает территориальные претензии «Национального обета», принесенного в 1920 году на последней сессии османского парламента[745]. Манию величия питают и в ветхом Тегеране. «Иран был глобален с момента своего возникновения, — заявил в 2015 году Али Юнеси, бывший министр разведки и советник президента Хасана Рухани по делам меньшинств. — Он родился империей. Правители, официальные лица и администрация Ирана всегда мыслили глобально». Юнеси говорил, что земли «Великого Ирана» тянутся от границ Китая до Вавилона (Ирак) — исторической столицы империи Ахеменидов, — включая в себя Индийский субконтинент, Северный и Южный Кавказ и Персидский залив[746]. И пусть даже эти амбиции разделяют немногие иранцы, в повсеместном стремлении возглавить территорию «шиитского полумесяца» виден тот же имперский подтекст.

Принято считать, что разрушение империй становится трагедией только для империалистов. Но в такие моменты насилие достигает особого размаха, а терпеть приходится «освобождаемому» народу. Просто задумайтесь о том, к какой жестокости привела гибель империй Романовых, Габсбургов и Османов, и каким ужасным оказалось разделение Британского Раджа. Возможно, что из всех обличий, какие только может принять катастрофа, самой сложной для понимания является предсмертная агония империи.

Глава 7

От «лихорадки буги-вуги» до «Эболы в городе»

Я тогда перенес серьезную болезнь, распространяться о которой не стану[747].

Джек Керуак. «В дороге»

Рок-н-ролльный грипп

Те американцы, чья молодость пришлась на 1957 год, поистине пребывали на вершине блаженства. Летом хит-парады возглавил Элвис Пресли с песней «(Let Me Be Your) Teddy Bear». В сентябре на вершину взобралась песня Бадди Холли и The Crickets «That’ll Be the Day», а в октябре — «Wake Up Little Susie» братьев Эверли. Той же осенью вышел роман Джека Керуака «В дороге». «Оскар» за лучший фильм получила «Кошка на раскаленной крыше» с Полом Ньюманом и Элизабет Тейлор. Коллективная память об этих идиллических «счастливых днях» упускает расовые разногласия того времени. А ведь всего тремя годами раньше, в 1954-м (через два года после того, как был убит Эмметт Тилл, а Роза Паркс отказалась уступить свое место в автобусе), в суде рассматривалось дело «Оливер Браун и др. против Совета по образованию Топики», возвестившее конец расовой сегрегации в государственных учебных заведениях. В том же 1957 году федеральные войска были направлены в Литл-Рок, столицу Арканзаса, чтобы сопроводить девятерых чернокожих учеников в Центральную среднюю школу. Об этом рассказывают в современных школах. Но мы все еще склонны забывать, что в 1957 году разразилась одна из крупнейших пандемий современной эпохи, — согласно недавнему исследованию, по своему размаху она занимает восемнадцатое место в истории[748]. И вовсе не случайно еще одним хитом того года стала песня «Rockin’ Pneumonia and the Boogie Woogie Flu»[749] Хьюи «Пиано» Смита и The Clowns:

Мне бы прижать ее, но я не могу,

В ногах нет силы — и я не побегу,

Надо мною снова властен молодежный ритм,

Лихорадка буги-вуги, рок-н-ролльный грипп.

Хочу кричать…

3 ноября 2020 года Дональд Трамп проиграл президентские выборы — и возможно (пусть даже вероятность этого мала), его будут сравнивать с Вудро Вильсоном, чьи шансы на переизбрание — не говоря уже о здоровье — подорвала роковая пандемия испанского гриппа 1918–1919 гг. Более уместно было бы сравнить его с Дуайтом Эйзенхауэром. 34-й президент США, сделавший образцовую карьеру в системе государственной службы, дважды имел дело с пандемиями. В первый раз, во время «испанки», он командовал танковым корпусом из десяти тысяч человек в Кэмп-Кольте (Геттисберг, штат Пенсильвания) — и за принятые меры его повысили до подполковника. А второй раз — пандемия азиатского гриппа 1957–1958 годов — пришелся уже на годы его президентства. О первом случае писали в книгах и трубили в статьях, и когда комментаторы в 2020 году искали исторические аналогии, они ссылались на 1918–1919 годы чаще, чем на любое другое время. А вот о более позднем эпизоде сейчас почти забыли — и помнят о нем только историки и исторически мыслящие эпидемиологи. Но на самом деле он заслуживает самого пристального внимания — поскольку как кризис общественного здравоохранения он больше похож не на эпидемию 1918–1919 годов (одну из десяти самых смертоносных за всю историю мира), а на нашу пандемию COVID-19[750].

В 2020 году политики отреагировали на пандемию совершенно иначе, чем администрация Эйзенхауэра за шестьдесят три года до этого, — а лучше сказать, с точностью до наоборот. Осенью 1957 года Эйзенхауэр не объявлял никакого чрезвычайного положения. Не было государственных локдаунов. Никто не закрывал школы: заболевшие просто, как обычно, оставались дома. Все работали в более-менее привычном ритме. Администрация Эйзенхауэра не брала запредельного количества займов, из которых гражданам и предприятиям предоставлялись бы трансферты и ссуды. Президент запросил у Конгресса всего 2,5 миллиона долларов (23 миллиона в современных ценах с поправкой на инфляцию, и около 0,0005 % от ВВП 1957 года, который составлял 474 миллиардов), чтобы дополнительно поддержать Службу общественного здравоохранения[751]. Да, в том году была рецессия — но едва ли ее вызвала пандемия. Рейтинг одобрения деятельности Эйзенхауэра действительно ухудшился, упав с 80 до 50 % с января 1957 года по март 1958 года[752], а его партия понесла тяжелые потери на промежуточных выборах 1958-го. Но ни один серьезный историк, изучающий то время, не стал бы связывать эти неудачи с пандемией. Хьюи Смит и The Clowns, похоже, верно оценили беззаботный дух, охвативший нацию и выраженный годом прежде в чеканной формуле: «И мне-то волноваться?»[753].

Болезнь среди подростков

«Азиатский грипп» — в те дни инфекцию, возникшую в Азии, называли только так — в антигенном отношении был новым штаммом (H2N2) гриппа A и походил на штамм, вызвавший пандемию «азиатского» или «русского» гриппа в 1889 году[754]. Тот вирус отличался от коронавируса, вызывающего COVID-19 (оба относятся к РНК-содержащим вирусам, но принадлежат к разным типам). Но его эффект был сопоставимым. Впервые о нем сообщили в Гонконге в апреле 1957 года. Он возник в материковом Китае за два месяца до этого и — как и COVID-19 — быстро распространился по миру. С апреля по июнь он разошелся по всей Восточной Азии и Ближнему Востоку, вызвав вспышки заболевания на американских военных базах в Корее и Японии. К началу июня первые случаи азиатского гриппа были отмечены более чем в двадцати странах, в том числе в континентальной части США. До Южной Америки и Африки вирус добрался в июле и августе, а в сентябре начались эпидемии в Северной Америке и Европе[755]. В отличие от носителей SARS-CoV-2 в наши дни, люди, зараженные H2N2, по большей части путешествовали на кораблях — в то время именно так в основном осуществлялись дальние перевозки, — и тем не менее вирус распространялся стремительно.

Как и COVID-19, азиатский грипп привел к значительной избыточной смертности. Согласно последним данным, во всем мире во время той пандемии умерло около 1,1 миллиона (от 700 тысяч до 1,5 млн) человек[756]. В одном недавнем исследовании пандемии 1957–1958 годов, проведенном еще до появления COVID-19, был сделан такой вывод: если «столь же смертоносный вирус» поразит мир сегодня, то можно ожидать, что он убьет примерно 2,7 миллиона человек[757]. Как и COVID-19, вирус азиатского гриппа ударил по некоторым странам намного сильнее, чем по другим. В странах Латинской Америки, особенно в Чили, избыточная смертность оказалась особенно высокой. Такой же высокой она была и в Финляндии. В США ее уровень составил от 14 тысяч до 115 700 случаев[758]. Если внести поправку на нынешнюю численность населения, мы получим больше — от 26 до 215 тысяч.

Эти сравнения важны, поскольку теперь ясно, что с точки зрения вероятного коэффициента летальности при заражении (IFR) пандемия 2020–2021 годов более сходна с пандемией 1957–1958 годов — а не с гораздо более смертоносной «испанкой», от которой, должно быть, погибло от 2,2 до 2,8 % людей во всем мире и 0,65 % населения США (см. пятую главу)[759]. Пандемия 1918–1919 годов стала одной из самых жутких в истории человечества. По воздействию ее можно было сравнить с эпидемией коколицтли (ряда евразийских заболеваний), погубившей в XVI веке народы Центральной и Южной Америки. В 1918 году ожидаемая продолжительность жизни американцев (и мужчин, и женщин) сократилась на 11,8 года[760]. Одна британская эпидемиологическая модель, влиятельная, но довольно сомнительная, предсказала в марте 2020 года, что при отсутствии социального дистанцирования и экономических ограничений COVID-19 способен привести к смерти до 40 миллионов человек во всем мире, в том числе 2,2 миллиона американцев[761]. Сейчас это кажется неправдоподобным. В США коэффициент летальности испанского гриппа составлял примерно 2 %. А у COVID-19, если судить по опубликованным серологическим данным, этот показатель вряд ли достигнет даже половины такого уровня[762].

Возможно, в 2020–2021 годах избыточная смертность в США окажется выше, чем в 1957–1958 годах. Коэффициент летальности азиатского гриппа, скорее всего, не превышал 0,26 %. Однако азиатский грипп, в отличие от COVID-19, унес жизни большого количества молодых людей. Как и во время других пандемий гриппа — скажем, тех, что случились в 1892 и 1936 годах, — умерло много пожилых людей (старше 65 лет) и маленьких детей (до 5 лет). Но если сравнить избыточную смертность с ее базовым ожидаемым уровнем, то наибольшие потери в целом по миру пришлись на возрастную группу от 15 до 24 лет (на 34 % выше среднего показателя смертности), а затем шла группа от 5 до 14 лет (на 27 % выше среднего). И пусть даже в США самый высокий коэффициент избыточной смертности наблюдался среди детей до 5 лет, среди пожилых людей от 65 до 74 лет и среди людей преклонного возраста — от 75 и старше (при этом примерно две трети случаев избыточной смертности пришлись на людей старше 65 лет)[763], ее относительный показатель в возрастной группе, в которую входили молодые люди от 15 до 19 лет, более чем вчетверо превышал ожидаемый уровень[764]. Другими словами, в то время все ждали, что азиатский грипп будет представлять угрозу для стариков — но не для подростков. В пандемию 1957–1958 годов погибло очень много молодежи, а значит, количество лет жизни (с учетом ее качества — индекс QALY), потерянных в дни той эпидемии, все равно окажется больше, чем во время пандемии 2020–2021 годов, даже в том случае, если доля американцев, умерших от коронавируса, будет выше в процентном исчислении. В одном из недавних исследований говорилось, что потери, вызванные азиатским гриппом, с точки зрения QALY в 5,3 раза превысили средние потери за сезон гриппа с 1979 по 2001 год; в 4,5 раза — потери от свиного гриппа 2009 года, — и оказались в 20 раз меньше, чем ущерб от «испанки»[765].

В США грипп проник в начале июня, поразив экипажи кораблей, стоявших на якоре в Ньюпорте, штат Род-Айленд. Вскоре военно-морские базы на Западном побережье сообщали уже о тысячах заболевших. В конце июня вспышка болезни произошла в Калифорнийском университете в Дэвисе — среди учениц Школы ветеринарной медицины. Заболевшая в кампусе студентка поехала в Гриннелл (штат Айова) на Вестминстерскую научно-исследовательскую конференцию, которая началась 28 июня. В пути у девушки проявились симптомы, и опасность заражения нависла над 1680 делегатами из более чем сорока штатов и десяти зарубежных стран. Ряд случаев выявили и среди 53 тысяч мальчиков, посетивших Национальный скаутский Джамбори в Велли-Фордж (штат Пенсильвания)[766]. Путешествуя по стране в июле и августе, группы бойскаутов повсюду разносили грипп[767]. В июле «массовая вспышка заболевания» поразила приход Танджипахо в Луизиане. Как говорили, болезнь «начиналась внезапно и проявлялась в виде высокой температуры, общего недомогания, головных болей, генерализованной миалгии [мышечной боли], воспаления горла и кашля… У маленьких детей нередко наблюдались тошнота и рвота». Два человека умерли. Вскоре вспышки начали происходить во всей Луизиане и в приграничных районах штата Миссисипи[768]. К концу лета болезнь достигла Калифорнии, Огайо, Кентукки и Юты.

А с началом учебного года случаи азиатского гриппа в США переросли в эпидемию. Стоило учащимся выйти с каникул, как вирус молниеносно захватил всю страну. Центр инфекционных заболеваний (так тогда назывались Центры по контролю и профилактике заболеваний, CDC) в июле учредил Подразделение по наблюдению за гриппом, куда приходили отчеты из округов, охватывающих 85 % населения, и результаты еженедельного Национального исследования состояния здоровья на репрезентативной выборке из двух тысяч человек. Кроме того, компания AT&T делилась отчетами об отсутствии на работе своих сотрудников, охватывая 60 тысяч телефонистов в тридцати шести городах. Благодаря всем этим данным мы можем представить эпидемию 1957 года более подробно, чем любую из предыдущих. Сотрудники CDC установили, что в октябре-ноябре 1957 года новый вирус заразил примерно 45 миллионов человек (ок. 25 % населения). Данные по округам показывали, что показатель пораженности составлял от 20 до 40 %. Пик заболеваемости наступил на сорок второй неделе; пик смертности от гриппа и пневмонии — тремя-четырьмя неделями позже. Самая высокая частота встречаемости (иными словами, частота инфицирования) наблюдалась у детей школьного возраста и у людей до 35–40 лет. На мужчин и женщин старше 65 лет приходилось 60 % смертей от гриппа — эта доля аномально низка. (В 1960 году она составила 80 % всех «избыточных смертей» от пневмонии и гриппа[769].)

Но почему юные американцы были столь уязвимы перед азиатским гриппом? Отчасти это объясняется тем, что они, в отличие от старших поколений, не подвергались воздействию более ранних штаммов вируса. В общем итоге с 1934 года произошли девять эпидемий гриппа A (H1N1): в 1934–1935, 1937, 1939, 1940–1941, 1943–1944, 1947, 1950, 1951 и 1953 годах. Во всех случаях это был не обычный «сезонный грипп»: вирус каждый раз претерпевал дрейф генов. И хотя в 1957–1958 годах речь шла о новом штамме, H2N2, возможно у пожилых американцев еще был какой-то остаточный иммунитет[770]. Вот что по этому поводу заметил один авторитетный источник:

Если не считать лиц старше 70 лет, то население столкнулось с вирусом, с которым прежде не было знакомо, и оказалось, что этот вирус смертоносен и сам по себе — даже без сопутствующих бактериальных агентов…

Реакция связывания комплемента позволила быстро определить, что перед нами вирус гриппа А. Впрочем, тесты на определение гемагглютинина (HA), поверхностного антигена вируса, показали, что он не похож ни на один из тех, какие были обнаружены у людей прежде. Так же все обстояло и с другим антигеном, нейраминидазой (NA). Окончательный подтип азиатского вируса позже обозначили как H2N2[771].

Но столь неожиданно высокую восприимчивость молодых американцев к вирусу 1957 года можно объяснить и иначе. В четвертой главе мы говорили о том, что охват и распространенность любой заразной болезни зависят от свойств самого патогена и от структуры атакованной им социальной сети[772]. Можно с уверенностью сказать, что в 1957 году разгоралась заря эпохи американских тинейджеров. Первым детям беби-бума, родившимся после Второй мировой войны, в 1958-м исполнялось тринадцать. На их долю выпало такое экономическое благополучие, какого никогда не видели в юности их родители. Но и социальная жизнь их поколения тоже была совершенно новой, и ей завидовал весь мир, что прекрасно показал Голливуд, выпустив лавину фильмов о похождениях подростков. Впрочем, пленительный вихрь выпускных балов, вечеринок и игр в труса имел и темную сторону. Как отмечал один из историков CDС, для подростков в то время был характерен «самый высокий уровень взаимодействий среди всех слоев населения, который намного превосходил число контактов, типичное для домохозяйки, детей-дошкольников или для ее работающего мужа»[773].

Летние лагеря, школьные автобусы, прежде невиданные «тусовки» после школы — и с сентября 1957 года по март 1958 года доля заразившихся подростков возросла с 5 до 75 %. В Танджипахо все началось с открытия двадцати приходских школ в середине июля (после ежегодного сбора клубники). Осенняя эпидемия, охватившая нацию, в первую очередь была вызвана тем, что в конце лета работу возобновили школы. Сотрудники CDC установили, что той осенью более чем у 60 % учащихся наблюдались клинические заболевания. Данные из двадцати восьми американских школьных систем показали, что на уроках отсутствовали 20–30 % учеников. Это намного превышало обычный средний показатель в 5 %. В Нью-Йорке максимальное число отсутствий по болезни было зафиксировано 7 октября и составило 280 тысяч; иными словами, на занятиях не присутствовали 29 % школьников (на Манхэттене — 43 %)[774]. Мы еще увидим, что в 1957 году власти США негласно выбрали, как сказали бы мы сейчас, стратегию коллективного иммунитета. Однако это не предотвратило вторую волну, пришедшую в феврале 1958 года. Оказавшаяся для CDC совершенно неожиданной, эта волна повлекла столь же заметный всплеск избыточной смертности, но на этот раз — преимущественно в более старших возрастных группах (от 45 до 74 лет). Волны гриппа накатывались в январе — марте 1960 года (грипп A2) и потом в начале 1962 и 1963 годов (грипп B). Умеренные эпидемии произошли также в 1965 и 1966 годах[775]. И только затем, в 1968–1970 годах, пришел «гонконгский грипп» (A/H3N2); впрочем, если говорить об избыточной смертности, он уступал пандемии 1957–1958 годов в два раза[776].

Пандемия в США: 1957–1958 гг. Еженедельная смертность от пневмонии и гриппа в 108 американских городах. Примечание: верхняя сплошная линия обозначает число смертей от пневмонии и гриппа, о которых сообщалось еженедельно в 108 городах с сентября 1957 года по апрель 1958 года. Нижняя сплошная линия — число смертей, которого следовало бы ожидать на основе потерь от пневмонии и гриппа за предыдущие годы. Пунктир — «эпидемический порог», который почти никогда не превышается, исключая периоды эпидемий гриппа

Путь Хиллемана

В решении президента Эйзенхауэра не «закрывать» страну в 1957–1958 годах прослеживался след тех давних лет, когда он, молодой офицер, возглавлял в лагере Кэмп-Кольт усилия по смягчению последствий испанского гриппа и делал это столь успешно, что старшие армейские чины не только повысили его в звании, но и отправили тридцать врачей из Кэмп-Кольта учить других по всей стране. В 1918 году Эйзенхауэр выбрал простую стратегию: доверять врачам (предоставил начальнику медицинской службы полномочия на принятие ответных мер и проведение экспериментальных процедур) и ввести социальное дистанцирование (солдат разбили на тройки и расселили по палаткам в открытом поле)[777]. 27 августа 1957 года Ассоциация государственных и территориальных работников здравоохранения (ASTHO) пришла к выводу, что «ни закрытие школ, ни сокращение общественных собраний не даст никаких практических преимуществ относительно распространения данной болезни», — и Эйзенхауэр прислушался[778]. Вот что вспоминал впоследствии один из сотрудников CDC:

Как правило, не принималось никаких мер, связанных с приостановкой работы школ, ограничением поездок, закрытием границ или рекомендациями носить маски. Никто не верил, будто карантин способен эффективно смягчить последствия, — полагали даже, что он «явно бесполезен из-за большого количества путешественников и частоты легких или бессимптомных случаев». ‹…›

В начале октября глава Департамента здравоохранения округа Нассо (штат Нью-Йорк) заявил, что «государственные школы должны оставаться открытыми даже во время эпидемии» и что «дети так же легко заболеют и вне школы».

ASTHO призвала лечить легкие случаи в домашних условиях, чтобы уменьшить нагрузку на больницы, и рекомендовала госпитализировать только самых тяжелых пациентов… Большинству людей советовали просто оставаться дома, отдыхать и пить много воды и фруктовых соков[779].

Из-за этого решения пришлось переходить от немедикаментозных мер к медикаментозным. Как и в 2020 году, страны тоже устроили гонку, стремясь создать вакцину. Но тогда, в отличие от 2020 года, у США не было реальных соперников — благодаря проницательности одного исключительно талантливого и дальновидного ученого. Морис Хиллеман, родившийся в 1919 году в Майлз-Сити, штат Монтана, с 1948 по 1957 год возглавлял отделение респираторных заболеваний в Армейском медицинском центре (ныне Армейский научно-исследовательский институт имени Уолтера Рида). Комиссия по вопросам гриппа, созданная при Эпидемиологическом совете вооруженных сил, с 1940-х годов изучала и болезнь, и ее профилактику с помощью вакцин[780]. Еще в начале карьеры Хиллеман обнаружил генетические изменения, происходящие при мутации вируса гриппа, — сдвиг и дрейф. И стоило ему лишь прочесть в газетах сообщения о «детях с остекленевшим взглядом» в Гонконге, как он — именно благодаря уже проведенной работе — понял, что вспышка заболевания может перерасти в катастрофическую пандемию. Вместе с коллегой они работали девять дней кряду по четырнадцать часов в день и подтвердили, что речь идет о новом штамме гриппа, потенциально способном убить миллионы, как в 1918 году, — хотя человечество, о чем мы еще скажем, уже изобрело антибиотики и могло бороться с вторичными инфекциями, погубившими столь многих в те давние дни. Армейский медицинский центр получил первые образцы пришедшего из Гонконга гриппа 13 мая, а к 22 мая Хиллеман окончательно определил новый штамм[781].

Морис Хиллеман (1919–2005) обращается к своей исследовательской группе, изучающей вирус азиатского гриппа в Армейском научно-исследовательском институте имени Уолтера Рида. Силвер-Спринг, штат Мэриленд, 1957 г.

Промедление было подобно смерти. Хиллеману позволили работать напрямую с производителями вакцин — в обход, как он выразился, «бюрократической волокиты». Служба общественного здравоохранения предоставила им первые культуры вируса азиатского гриппа еще до того, как Хиллеман закончил исследование. Ключевую роль сыграла лаборатория CDC в Монтгомери, штат Алабама, — действующая под эгидой Всемирной организации здравоохранения как Международный центр по гриппу для обеих Америк. Мы еще упомянем о том, что в дни пандемии 2020 года ВОЗ не покрыла себя славой. Но в 1957 году она способствовала сотрудничеству CDC и их британского аналога, лондонского Всемирного центра по гриппу. В Монтгомери и в штаб-квартире CDC в Атланте сотрудники добровольно испытывали вакцину на себе. Х. Брюс Далл из Службы сбора информации об эпидемической обстановке, созданной в 1951 году в ответ на угрозу применения биологического оружия во время Корейской войны, провел в федеральной тюрьме в Атланте (United States Pe nitentiary) испытание с эффективностью от 80 до 90 % в первой фазе. К концу лета вакцину производили шесть компаний, в том числе Merck Sharp & Dohme.

Поражало, как стремительно Соединенные Штаты перешли от осознания риска пандемии к массовой вакцинации. Первый отчет New York Times о вспышке гриппа в Гонконге — три абзаца на третьей странице — появился 17 апреля[782]. И уже 26 июля, по прошествии чуть более трех месяцев, врачи в Форт-Орде, штат Калифорния, прививали призывников. Через три дня это делали и на базе ВВС США имени Лоури в Колорадо. Затем предстояло сделать прививку врачам, медсестрам и другим медицинским работникам. Сделали ее и президенту Эйзенхауэру, а также королеве Елизавете и принцу Филиппу перед их запланированным визитом в США и Канаду. В Министерстве здравоохранения считали, что именно эта кампания по вакцинации и была откликом США на пандемию. 15 августа Лерой Бёрни, главный санитарный врач США, объявил, что вакцину необходимо распределить по штатам соразмерно численности населения, но распространять ее должны производители через свои обычные торговые сети. На заседании, прошедшем в конце августа в Вашингтоне, ASTHO заявила, что профилактика заболевания «в силу отсутствия способов, позволяющих эффективно остановить распространение инфекции, превращается в программу по вакцинации». Примерно четыре миллиона доз в один миллилитр были выпущены в августе, девять миллионов — в сентябре и семнадцать миллионов — в октябре[783]. «Та пандемия в 1957 году не застала меня врасплох, она произошла именно тогда, когда и должна была произойти», — говорил Хиллеман в интервью в 2005 году. И поэтому ситуации 1918–1919 годов, которой многие так боялись, удалось избежать. «Это был единственный раз, когда мы смогли предотвратить пандемию с помощью вакцины», — вспоминал Хиллеман[784].

Впрочем, всех этих доз хватило лишь на 17 % населения. Более того, эффективность вакцины варьировалась от 53 до 60 %. Были и неизбежные ошибки. Игроков в американский футбол — не только из клуба «Сан-Франциско Форти Найнерс», но и из колледжей Калифорнийского университета и Стэнфорда, — привили прежде полицейских и пожарных. Вот как это объяснял менеджер по продажам в компании Merck: «У вас двадцать пять человек, и все хотят яблок, а яблоко только одно. Кому же оно достанется? Тому, кто первым протянет руку»[785]. Все это заставило одного бывшего сотрудника CDC сделать вывод, что вакцина «не оказала ощутимого влияния на протекание пандемии»[786]. Однако подобное заключение преуменьшает достижения Хиллемана. Безусловно, избыточную смертность в Соединенных Штатах ограничило именно то, что он сумел так быстро отреагировать на появление гриппа. Стоит присмотреться, и мы увидим, что Министерство здравоохранения прежде всего стремилось выработать коллективный иммунитет у молодых американцев и наряду с этим избирательно вакцинировать военнослужащих и медицинских работников. Эксперименты и исследования продолжались и в последующие годы. Было обнаружено, что «для инициирования первичного гуморального ответа требовалось больше вакцины, чем прежде, когда вводились более ранние вакцины H1… В 1958, 1959 и 1960 годах (по мере того, как случались рецидивы инфекции) средние исходные уровни антител в популяции увеличивались (иными словами, многие получили первичную вакцинацию), и реакция на введенную вакцину проявлялась более явно. Если пациентам давали разделенные дозы с интервалом менее четырех недель, это оказывало более эффективное воздействие, чем однократная инъекция. С течением лет выгода от этой стратегии уменьшалась». Исследования школьников-навахо и студентов-медиков из Нью-Йорка показали, что «субклинические инфекции возникали каждый год», но «клинически выраженных инфекций» становилось меньше, при этом одновременно повышался уровень специфических антител к H2N2[787]. В свете этих и более поздних открытий власти приняли решение о регулярной вакцинации пожилых людей, которые были и остаются — почти в каждый сезон заболевания — наиболее уязвимой группой для большинства штаммов гриппа.

В 1957 году Хиллеман перешел в компанию Merck, возглавив новый отдел исследований вирусов и клеточной биологии в Вест-Пойнте, штат Пенсильвания. Все, что последовало за этим, кажется чудом. Именно в Merck Хиллеман создал большую часть из сорока экспериментальных и лицензированных вакцин, предназначенных для животных и человека. Из четырнадцати вакцин, обыкновенно рекомендуемых в современных календарях прививок, он разработал восемь: вакцины против кори, эпидемического паротита, гепатита А, гепатита В, ветряной оспы, менингита, пневмонии и гемофильной палочки. В 1963 году Джерил Линн, дочь Хиллемана, заболела паротитом. Хиллеман взял у нее вирусный материал и на его основе разработал вакцину. Штамм Джерил Линн используют при производстве вакцины против паротита и по сей день. Чтобы создать вакцину от гепатита B, Хиллеман и его команда обработали сыворотку крови пепсином, мочевиной и формальдегидом. Вакцина получила лицензию в 1981 году (впрочем, в 1986 году в США ее заменили другой, которая делается на дрожжах), и еще в 2003 году ей отдавали предпочтение сто пятьдесят стран.

Когда мы читаем о жизни Хиллемана, следует помнить, что в эпоху холодной войны культура научных исследований была намного агрессивнее — кое-чего сегодня бы не стерпели. «Он управлял своей лабораторией, будто воинской частью, — писал биограф Хиллемана, — и вел себя как единственный командир. Было время, когда он хранил в своем кабинете „сушеные головы“ (на самом деле муляжи, сделанные кем-то из его детей) как трофеи, представлявшие всех его уволенных сотрудников. Он бранился сколько хотел, мог разразиться тирадой, чтобы донести свои доводы, а однажды, как известно, отказался посещать курс „школы хороших манер“, обязательный для всех и призванный повысить культурный уровень руководителей среднего звена в компании Merck»[788].

Биохимия холодной войны

Пандемия азиатского гриппа 1957–1958 годов, конечно же, не прошла без последствий для экономики. К началу ноября 1957 года с болезнью успели столкнуться 82 миллиона американцев, а общее число рабочих дней, потерянных ими по нетрудоспособности, составило 282 миллиона. И все же можно лишь сказать, что пандемия совпала с рецессией — не более. На самом деле экономический спад начался летом 1957 года, еще до того, как в США начал распространяться вирус. Если говорить о непосредственных причинах рецессии, то она случилась из-за повышения рыночных процентных ставок, которое поневоле поддержала Федеральная резервная система[789], а также из-за того, что были сокращены расходы на оборону. В любом случае длилась она недолго, всего девять месяцев, и особого ущерба не нанесла. Слегка поднялся уровень безработицы, с 4,1 % в августе 1957 года до пика в 7,5 % в июле следующего года, но этот пик был ниже отметки в 7,9 %, достигнутой во время рецессии 1948–1949 годов. Ни личный доход, ни расходы на личное потребление не сократились. В августе 1958 года ФРС опубликовала обзор рецессии, в котором даже не упомянула пандемию в числе вероятных причин спада, отметив, что рестораны, бары и торговые центры оказались среди наименее пострадавших секторов[790]. Данные компании AT&T о ее сотрудниках в тридцати шести городах показали, что на момент пика эпидемии (он пришелся на неделю c 13 по 19 октября) количество невыходов на работу превысило обычный уровень всего на 2,7 %. В CDC самостоятельно изучили обстановку в еще большем числе городов, и оказалось, что в каждом из них число избыточных отсутствий на «пиковой» неделе варьировалось от 3 до 8 %. Похожие данные пришли и из Канады[791]. Управление Конгресса США по бюджету назвало азиатский грипп событием, «по всей вероятности, неотличимым от стандартных вариаций экономической активности»[792].

Итак, пандемия 1957–1958 годов повлияла на экономику гораздо меньше, чем пандемия 2020 года. Но перенести это на политику не получится. В 1958 году республиканцы получили одну из сильнейших выволочек за всю историю промежуточных выборов, потеряв 13 мест в Сенате и 48 мест в Палате представителей, причем разница в голосах избирателей составила 13 %. Однако пандемия, скорее всего, сыграла в этом роль второстепенной переменной. Подводя итоги выборов, газета New York Times даже не упомянула об азиатском гриппе[793]. Почти не приходится сомневаться в том, что вопросы обеспечения национальной безопасности тревожили страну намного сильнее. В предыдущем году СССР успешно запустил спутник, отчего американцы, полагавшие, что с точки зрения технологий их страна превосходит всех и в холодной войне, и в космической гонке, впали в панику. На Кубе шла яростная гражданская война (еще несколько месяцев — и Фидель Кастро будет торжествовать победу); а в Ираке в июле свергли короля Фейсала II, и в результате в 1963 году власть в стране захватят сторонники партии «Баас». В качестве ответной меры в Ливан направили американских солдат.

Мы видим, что пандемию азиатского гриппа нельзя рассматривать в отрыве от ее геополитического контекста. Морису Хиллеману очень повезло, например, что к 1957 году американские Центры по контролю и профилактике заболеваний стали главным звеном в международной сети организаций общественного здравоохранения. Сама сеть появилась в начале 1900-х годов, когда было учреждено Панамериканское санитарное бюро (1902), а в Париже открыли Международное бюро общественной гигиены (1907), но действительно глобальной она стала только после Первой мировой войны. В декабре 1920 года Ассамблея Лиги Наций одобрила резолюцию о создании Эпидемиологического комитета, и его возглавил Людвик Райхман, польский бактериолог, который боролся с сыпным тифом, распространявшимся дальше на восток, столь же успешно, как его военный коллега Юзеф Пилсудский — с большевизмом, идущим на запад. Служба санитарно-эпидемиологической разведки, созданная в 1921 году, стала центром организации Райхмана. Уже в следующем году она начала выпускать различные периодические отчеты. До 1923 года Эпидемиологический комитет значился как «временный», с 1923 по 1928 год был «постоянным», а потом его переименовали в Организацию здравоохранения Лиги Наций (League of Nations Health Organization, LNHO), хотя на деле он во многом полагался на финансы Фонда Рокфеллера. В 1925 году в Сингапуре открылось Дальневосточное бюро (или просто Восточное бюро). Оно издавало два стандартных еженедельных бюллетеня: один рассылали по почте, а другой передавали по радио. К 1930-м годам сеть LNHO охватывала сорок пять стран и две трети населения мира.

Впрочем, присоединиться решили не все. Власти латиноамериканских стран предпочитали работать с Панамериканской организацией здравоохранения[794] — возможно, боялись «эпидемиологического империализма», хотя в LNHO царили скорее не империалистические, а либеральные настроения. Фрэнк Будро, врач из Канады, ставший директором организации, в январе 1940 года ясно выразил этот дух: «Истина, как сказал пророк, делает людей свободными, — и если мы узнаем истину о болезни, то сможем свободно путешествовать и перевозить грузы, освободимся и от заболевания, и от ненужных ограничений». Будро считал, что сингапурское бюро является «главным пожарным депо в общественной системе пожарной охраны» и осуществляет надзор за «мировой аварийной сигнализацией»[795]. Это поражает до глубины души, но LNHO продолжала работать и в те дни, когда мир снова неуклонно близился к войне. Германия рассылала эпидемиологические бюллетени даже после того, как Гитлер в октябре 1933 года вывел страну из Лиги Наций[796]. Еженедельный бюллетень продолжали выпускать и в Сингапуре, несмотря на то что Япония в 1937 году вторглась в Китай, а в Европе в 1939 году началась Вторая мировая война. В том же году Будро отметил: «…это один из парадоксов наших дней: мир всеми силами рушит международное сотрудничество, — и лишь международное сотрудничество в области здравоохранения спасает его от потенциально губительных эпидемий». Да, к 1940 году система сломалась: американские, а затем и британские чиновники начали скрывать информацию, опасаясь, что та поможет немцам и их союзникам. И все же LNHO пережила Вторую мировую войну и «заложила основу для системы, которая до сих пор служит Всемирной организации здравоохранения», — кроме того, у основания последней стояли некоторые сотрудники LNHO[797]. Первый директор ВОЗ, Брок Чисхольм, тоже уроженец Канады, унаследовал дух Фрэнка Будро — и точно так же разделял утопическую грезу о «гражданине нового образца, который необходим, если род человеческий намерен выжить»[798].

Еще с конца 1930-х годов американцы стали по-иному относиться к национальной безопасности, благодаря чему международное общественное здравоохранение осталось в приоритете и после 1945 года. В октябре 1937 года президент Франклин Рузвельт упомянул в своей речи «эпидемию мирового беззакония» и предупредил, что «война, объявленная или необъявленная, — это заразная болезнь, [которая] может охватить государства и народы, пребывающие вдали от изначального театра военных действий»[799]. Рузвельт и сторонники «Нового курса» были убеждены, что международная безопасность — а значит, и безопасность США, — зависит от экономического и политического развития[800]. Вот что говорил в 1942 году вице-президент Генри Уоллес: «Война представляется частью непрерывного процесса, корни которого уходят глубоко и лежат в бедности, незащищенности, голоде и безработице. Мир, из которого не изгнано все это зло, — это мир, в котором постоянно будут появляться Гитлеры и происходить войны»[801]. Эта логика плавно перенеслась на холодную войну — не в последнюю очередь потому, что в схватке за экономическое развитие третьего мира Советский Союз был гораздо более вероятным соперником, чем Германия, Япония или Италия в любой момент их истории до 1945 года[802]. В 1952 году директор американской миссии технического сотрудничества в Иране, беседуя с председателем местного парламента, говорил об этом так: «Я не просыпался утром с мыслью: „Как же мне бороться с коммунизмом?“ Я просыпался с другой мыслью: „Как мне помочь в борьбе с болезнями, бедностью и голодом, от которых страдает иранский народ?..“ Если это было атакой на корни коммунизма — значит, коммунизм — это больное растение и его следует искоренить»[803].

Соединенные Штаты в этом состязании обладали огромным преимуществом: их фармацевтическая промышленность была самой передовой в мире. И дело не в том, будто американские ученые опережали конкурентов. Если взглянуть на Нобелевские премии, мы увидим, что это было не так: с 1901 по 1940 год ученые из США получили всего 8 % научных Нобелевских премий, немцы — 22 %[804]. Но в том, что касалось разработки и распространения новых лекарств, США не имели себе равных. Сульфаниламидные препараты впервые применила для борьбы с микробами немецкая компания Bayer AG, в то время входившая в химический трест IG Farben. Она произвела соединение под названием «пронтозил», но оказалось, что его активный ингредиент, стрептоцид, широко доступен. Вскоре в Соединенных Штатах уже массово производили сульфаниламиды, и те оказали поразительный эффект — как благотворный, так и пагубный. Осенью 1937 года сто человек, приняв «сульфаниламидный эликсир», отравились диэтиленгликолем. Это трагедия привела к тому, что в 1938 году был принят Федеральный закон о пищевых продуктах, лекарствах и косметических средствах и государство начало серьезно регулировать фармацевтическую деятельность. Впрочем, в одном только 1941 году сульфаниламидными препаратами лечились от десяти до пятнадцати миллионов американцев. В итоге материнская смертность снизилась на 25 %; смертность от пневмонии/гриппа — на 13 %, а от скарлатины — на 52 %[805].

Вот еще один подобный пример. С 1929 по 1940 год шотландец, австралиец и немец — Александр Флеминг, Хоуард Флори и Эрнст Чейн — открыли и разработали пенициллин, но под конец Второй мировой войны массово производили антибиотики именно американские компании. С 1937 по 1952 год показатель смертности от инфекционных заболеваний в США уменьшался на 8,2 % ежегодно — по сравнению со средним падением на 2,8 %, которое наблюдалось с 1900 по 1936 год. Одни только антибиотики снижали смертность примерно на 5,4 % в год на протяжении пятнадцати лет и в целом сократили ее уровень более чем на 56 %. Конечно, не все показатели смертности в середине XX века упали исключительно благодаря сульфаниламидам и антибиотикам: мы отмечали, что и в США, и в Соединенном Королевстве важную роль сыграло улучшение гигиены, питания и санитарии, а также социальная политика, призванная бороться с бедностью[806]. Внесли свой вклад и новые меры немедикаментозного характера — например, отслеживание контактов, впервые внедренное в британских школах и перенятое армией США в 1937 году[807]. Но все это, равно как и большинство вакцин, открытых и распространенных в середине XX века, снизило смертность в основном среди молодых — а пожилым людям прежде всего помогли именно сульфаниламиды и антибиотики[808]. Медицинская наука в целом сделала огромный шаг вперед благодаря тому, что Великобритания и Америка одновременно ввели в оборот в 1948 году рандомизированное контролируемое испытание, а в 1950 году — двойной слепой метод[809]. Одним словом, успех Мориса Хиллемана в 1957–1958 годах был не только следствием американского героизма и стремительных инноваций. Его удалось достичь потому, что Гонконг, Лондон и Вашингтон сотрудничали на уровне учреждений за годы до вспышки азиатского гриппа, — а также потому, что сами американцы никогда еще не обладали таким крепким здоровьем, как в то лето, когда к ним пришла «лихорадка буги-вуги».

В то же время Советский Союз под руководством Никиты Хрущева близился к апогею самоуверенности. 4 октября 1957 года, когда в Америке бушевала эпидемия азиатского гриппа, СССР запустил первый искусственный спутник Земли. Возможно, это объясняет, почему о том гриппе все позабыли. В конце концов холодная война создала столь беспримерную угрозу катастрофы — термоядерную войну, — что привычные угрозы, исходящие от микробов, померкли в сознании общества. Когда в 1950-х и 1960-х годах у американцев спрашивали, ожидают ли они начала мировой войны в ближайшие пять лет, от 40 до 65 % тех, у кого было какое-то мнение, ответили «да». К 1980-м годам их доля достигла 76 %. На вопрос, будет ли в случае войны сброшена на США водородная бомба, от 60 до 75 % американцев снова ответили «да». Глубоко ли они об этом задумывались — вопрос спорный. В 1980-х годах экономист Джоэль Слемрод утверждал, что именно страх перед Армагеддоном снизил в Америке норму частных сбережений: зачем копить на будущее, которое, возможно, никогда не придет? Слемрод предсказывал, что по завершении холодной войны, когда риск ядерного апокалипсиса сразу станет намного меньше, уровень сбережений восстановится[810], особенно в Соединенных Штатах[811]. В любом случае с 1950-х по 1980-е годы Третья мировая война волновала людей сильнее, чем любая иная опасность, грозящая человечеству. Брок Чисхольм, генеральный директор ВОЗ, говорил об этом так: «…разрушительный потенциал человека настолько вырос, что его несовершенства, тревоги, страхи, ненависть, враждебность, фанатизм и даже его безрассудная преданность и самоотдача, которые являются распространенными симптомами физического, психического или социального неблагополучия, теперь могут стать серьезной угрозой для дальнейшего существования многих людей»[812].

Но даже без ядерного Армагеддона холодная война была кое-где очень жаркой. Войны в своем привычном виде по-прежнему шли во многих зонах конфликта от Индокитая до Центральной Америки. В дни Эйзенхауэра мир «балансировал на грани», а затем, при президентах Кеннеди и Джонсоне, противостояние стало еще более тревожным: в 1961 году — Берлин, в 1962-м — Куба, а потом — катастрофическая эскалация участия США в делах Южного Вьетнама. Не особенно улучшила положение и разрядка. К каким бы критериям мы ни обратились — за редким исключением — эпоха Никсона-Форда-Картера была гораздо более жестокой, чем годы Буша-Обамы-Трампа. В 1970-х в вооруженных конфликтах на территории тех или иных государств погибло более двух миллионов человек; в 2000-х — примерно 270 тысяч[813]. Во Вьетнаме на поле боя умерло намного больше американских солдат, чем в Ираке (47 244 — против 3527). По данным Института исследования проблем мира в Осло, наибольшие суммарные потери в вооруженных столкновениях на уровне государств в период с 1956 по 2007 год пришлись на 1971 год (ок. 380 тысяч погибших) и на 1982–1988 годы, когда в среднем за год в вооруженных конфликтах умирало примерно 250 тысяч человек. А с 2002 по 2007 год средний показатель составил чуть меньше 17 тысяч[814]. Индекс «масштабов войны», рассчитываемый Центром системного мира в Вене, штат Вирджиния, неуклонно повышался с 1950-х до середины 1980-х годов, а в 1991 году, когда холодная война закончилась, резко упал, сократившись более чем наполовину, — как и доля воюющих государств и число вооруженных столкновений, согласно оценке, проведенной сертифицированными аудиторами. Подобную картину мы увидим и в том случае, если возьмем более широкий критерий «ежегодных смертей в результате политического насилия», который включает также жертв геноцида, этнических чисток и подобных мер: общемировой уровень смертности достиг своего пика в начале 1970-х годов, а затем постепенно снижался — можно сказать, даже неуклонно, если не считать резкого всплеска, вызванного геноцидом в Руанде (1994)[815]. Что касается революций, военных переворотов и политических убийств, их сейчас тоже меньше, чем в конце XX века.

Состязаясь в «ядерной гонке», супердержавы по отношению к другим вероятным угрозам вели себя не столь последовательно. С одной стороны, во время холодной войны американские и советские ученые совместно разработали две необычайно эффективные вакцины[816]. Альберт Сейбин из Университета Цинциннати (уроженец Белостока, тогда еще входившего в Российскую империю) вместе с советским вирусологом Михаилом Чумаковым провел крупномасштабное испытание «живой» ослабленной пероральной вакцины против полиомиелита, которую получили десять миллионов детей[817]. И если бы не сотрудничество между сверхдержавами, возможно, нам не удалось бы изничтожить оспу с помощью массовой вакцинации, которая завершилась в 1978 году[818]. Эта инициатива, охватившая весь мир, преодолела раскол, вызванный холодной войной. Преодолели его и Международная конвенция по предотвращению загрязнения с судов, принятая в 1973 году (и призванная ограничить сброс отходов с нефтяных танкеров, тем самым сделав чище Мировой океан), и Монреальский протокол 1987 года, нацеленный на то, чтобы защитить озоновый слой стратосферы путем сокращения производства и применения хлорфторуглеродов[819].

С другой же стороны, Советский Союз осуществлял масштабную программу исследований биологического оружия — в нарушение Конвенции о запрещении биологического оружия, подписанной его представителями в 1972 году. По словам Кеннета Алибека, бывшего советского ученого, работавшего в конце 1980-х годов в научно-производственном объединении «Биопрепарат», Союзом были разработаны устойчивые к антибиотикам штаммы чумы, сапа, туляремии и сибирской язвы, в том числе высоковирулентный штамм № 836. Более того, боевое биологическое оружие могло доставить туляремию, сап, венесуэльский энцефаломиелит лошадей и бруцеллёз миль на сто (ок. 161 км) в тыл противника, а стратегическое создавалось для переноса чумы и оспы к целям в США. Алибек говорил и о том, что в число болезнетворных микроорганизмов, призванных стать биологическим оружием, входили вирусы Марбург, Эбола и Мачупо, а также возбудители ку-лихорадки, геморрагической лихорадки, лихорадки Ласса и клещевого энцефалита[820].

Молись — и делай что можешь

Между 1957 годом и нашими днями заметен поразительный контраст: похоже, современные американцы гораздо менее терпимы к риску, чем их деды и прадеды, жившие шестьдесят лет назад. Вот что вспоминал один современник той эпохи:

Тех, кто вырос в 1930-х и 1940-х годах, совершенно не удивляло, что им угрожают инфекции. Свинка, корь, ветрянка, краснуха поражали целые школы и города; я переболел всеми четырьмя. Что ни год, собирал свою дань полиомиелит, убивая или парализуя тысячи людей (прежде всего детей)… Взрослея, все неизбежно чем-нибудь да болели. Для тех, кто в 1957 году пошел в колледж, азиатский грипп был обычным испытанием на пути к зрелости… Мы восприняли тот грипп спокойно. Мы молились — и делали что могли[821].

Дональд Хендерсон, в молодости отвечавший в CDC за создание Подразделения по наблюдению за гриппом, вспоминал, что медицинские работники вели себя так же хладнокровно:

В начале октября в New York Times написали, что в одном госпитале «готовят добавочные койки», а в больницу «Бельвью» взяли дополнительных врачей для борьбы с «эпидемией заболевания верхних дыхательных путей» и приостановили плановые операции… Впрочем, один врач из «Бельвью» назвал пандемию «газетной эпидемией», а в «стационарном отделении… [ее рассматривали] лишь как рост количества случаев»…

[Газеты] не сообщали об отмене или переносе крупных мероприятий, за исключением футбольных матчей в школах и колледжах, которые часто откладывались из-за того, что заболело много игроков…

Тех, кто встретил пандемию лицом к лицу… она встревожила ненадолго, хотя для школ и поликлиник, конечно, стала ударом, и к тому же нарушила школьный футбольный календарь[822].

Сравните этот стоицизм с тем, как повели себя многие избиратели в 2020 году, никак не решаясь выйти из изоляции и вернуться к работе и нормальной социальной жизни. По данным Института Гэллапа, полученным на конец апреля 2020 года, только 21 % взрослых американцев был готов возобновить привычную деятельность «прямо сейчас». Более трети (36 %) сказали, что снова приступят к работе лишь тогда, когда число новых случаев коронавируса в их штате значительно снизится, а почти треть (31 %) были согласны сделать это только после того, как в их штате } не будет новых случаев. Более чем каждый десятый (12 %) намеревался ждать, пока создадут вакцину[823]. Опрос, проведенный в конце сентября, показал, что почти половина взрослых американцев либо очень встревожена (10 %), либо просто встревожена (39 %) возможностью заразиться коронавирусом (а за месяц до того эта доля составляла 59 %) и что эти опасения по-прежнему отбивают у людей охоту посещать офисы, рестораны и аэропорты[824].

Поражают и другие перемены в общественных настроениях. В 1957 году такой находчивый и деятельный человек, как Морис Хиллеман, мог с бесстрашной целеустремленностью работать и на правительство, и на корпорацию. Несомненно, такие люди есть и сегодня, и, возможно, пока я пишу эти строки, кто-то из них уже близок к тому, чтобы найти вакцину от COVID-19. Но очень сложно представить, как Хиллеман с его крепким словцом и «сушеными головами» преуспевал бы в академических кругах 2020-х годов. И, наконец, кажется, что общество, где семейные, общинные и церковные связи были прочнее, сумело выдержать страдания, вызванные разгулом смерти, гораздо лучше — оказалось «сплоченней», если выразиться словами Мишель Гельфанд[825], — чем общество, в котором так много возможностей «разойтись»[826].

2020 год отличается от 1957-го еще и тем, что полномочия правительства за последние шесть десятилетий, похоже, уменьшились, — даже несмотря на то, что размер аппарата вырос. Чтобы не быть голословными, приведем цифры: в ноябре 1957 года общее число федеральных служащих составляло чуть менее 2,3 миллиона человек, а в начале 2020 года — 2,9 миллиона, так что в относительном выражении правительство сократилось[827]. Однако, если говорить обо всех государственных чиновниках, в том числе и о тех, кто служит в государственных и местных органах власти, то в ноябре 1957 года их было 7,8 миллиона, а в 2020 году — около 22 миллионов[828]. Чистые расходы федерального бюджета в 1957 году составили 16,2 % ВВП, в 2019-м — 20,8 %[829]. Валовой государственный долг увеличился с 57,4 % ВВП в 1957 году до 58,1 % ВВП в 1958-м; после этого в процентном выражении от ВВП он постоянно снижался до 1974 года[830]. В 2019 году он составил 105,8 % ВВП; а в 2020-м, согласно прогнозам, увеличится еще на целых 19 % ВВП[831]. В 1957 году Министерства здравоохранения и социальных служб (HHS) еще не было — его роль выполняло Министерство здравоохранения, просвещения и социального обеспечения (HEW), созданное в 1953 году, чтобы взять на себя функции Федерального агентства безопасности (FSA), учрежденного в 1939 году. Центр инфекционных заболеваний, предтеча CDC, возник всего за одиннадцать лет до пандемии 1957 года — прежде всего с целью искоренить малярию. И, похоже, в 1957 году эти довольно молодые учреждения сделали то немногое, что от них требовалось, а именно — убедили общественность, что катастрофическая пандемия 1918–1919 годов не повторится, а также помогли частному сектору испытать, произвести и распространить вакцину. По сравнению с событиями 2020 года контраст снова поразителен.

Впрочем, не стоит полагать, будто в 1950-х годах американцы так уж спокойно шли на риск, а правительство отличалось невероятной компетентностью. Да, они были уверены, что легко победят азиатский грипп, но подобного оптимизма не было и в помине, когда речь заходила о полиомиелите — кишечной инфекции, которую вызывает полиовирус, распространяющийся через соприкосновение с фекальными отходами. В немногих случаях — примерно в одном из ста — вирус может выйти за пределы кишечника, проникнуть в ствол мозга и центральную нервную систему, разрушить двигательные нейроны, стимулирующие сокращение мышц, и вызвать необратимый паралич — чаще всего ног. Еще более редкими оказываются случаи, когда полиомиелит убивает, парализуя дыхательные мышцы[832]. Отчасти из-за того, что именно из-за полиомиелита отнялись ноги у Франклина Рузвельта, а отчасти из-за того, что Бэзил О’Коннор, глава Национального фонда борьбы с детским параличом (NFIP), был невероятно умелым организатором, полиомиелит с конца 1930-х годов стал навязчивой идеей всей нации[833]. О’Коннор применил новейшие методы рекламы и сбора средств — и сумел превратить страшный, но сравнительно редкий недуг в самую пугающую болезнь своего времени. Страх достиг апогея в 1952 году, когда количество зарегистрированных случаев полиомиелита достигло максимума — 37 случаев на 100 тысяч человек[834].

Паника перед возможной пандемией полиомиелита обнажила серьезные недостатки американской системы здравоохранения. Прежде всего, Национальный фонд принципиально отказался от государственной помощи и надзора как от «коммунистической, антиамериканской… схемы» и направил все финансы на поддержку инактивированной вакцины Джонаса Солка, разработанной для того, чтобы побудить иммунную систему к выработке нужных антител без вызывания спонтанной инфекции. Испытания, в которых были задействованы два миллиона учеников начальной школы по всей стране, показали, что вакцина Солка эффективна против вируса полиомиелита 1-го типа на 60–70 %, а против вирусов 2-го и 3-го типа — на 90 % или даже больше[835]. В апреле 1955 года, спустя несколько часов после публикации результатов, Служба общественного здравоохранения одобрила коммерческое производство вакцины Солка. Но та оказалась такой популярной, что для Оветы Калп Хобби, министра здравоохранения, просвещения и социального обеспечения США, это стало полной неожиданностью[836]. Администрация Эйзенхауэра просто предполагала, что весь процесс останется в частных руках, а вакцина пойдет «от производителя — к оптовику, к фармацевту, к местному врачу»[837]. Из-за стремления произвести достаточно вакцин была распределена и бракованная партия, изготовленная в компании Cutter Laboratories (Беркли, штат Калифорния). У многих детей из числа тех, кому ввели дефектную вакцину, развился полиомиелит; некоторых парализовало. В конце концов пероральная живая вакцина Альберта Сейбина показала лучший результат (хотя вакцина Солка тоже была эффективной)[838]. С учетом этого и нужно рассматривать гонку, устроенную Морисом Хиллеманом за вакциной от гриппа. События 1957 года происходили на совершенно уникальном фоне: всего за два года до этого все убедились в опасности исключительно рыночного подхода и в необходимости эффективного надзора со стороны государства, что привело к значительному увеличению финансирования Национальных институтов здоровья и Центров по контролю и профилактике заболеваний, а также к повышению уровня их полномочий.

Извлекло ли правительство США правильные уроки из событий 1957–1958 годов — а также из пандемии 1968 года? Так и хочется сказать, что да. Готовность к новой пандемии гриппа оставалась высокой на протяжении всех последующих десятилетий. Порой она даже казалась чрезмерной — как, скажем, в 1976 году, когда в учебном полигоне «Форт-Дикс», штат Нью-Джерси, зафиксировали вспышку гриппа A подтипа H1N1, в результате которой умер один человек и тринадцать попали в больницу. Опасаясь возвращения штамма гриппа 1918–1919 годов, директор CDC Дэвид Сенсер рекомендовал провести массовую вакцинацию против болезни, которую теперь называют «свиным гриппом». Президент Джеральд Форд внял его словам, но, помня о фиаско компании Cutter, призвал Конгресс принять закон, согласно которому производителям предоставлялось возмещение убытков, если возникали проблемы с их вакциной. Впрочем, программу пришлось приостановить из-за сообщений о том, что у некоторых реципиентов вакцины развился синдром Гийена — Барре, способный вызвать паралич и остановку дыхания[839].

В 2005 году, когда в Вашингтоне узнали о том, что в Азии вспыхнул птичий грипп H5N1, администрация Джорджа Буша была готова предпринять очередной комплекс чрезвычайных мер, в основе которых лежали вакцины[840]. Сам Буш представлял опасности гриппа по книге Джона Барри «Испанка. История самой смертоносной пандемии». Майк Окерлунд Ливитт, министр здравоохранения и социальных служб США, в интервью Los Angeles Times заявил, что из всех угроз, к которым ему приходилось готовиться, «есть одна, не дающая спать по ночам, — грипп»[841]. Но эпидемия 2005 года до США не дошла. А вот вспышка свиного гриппа, начавшаяся в Мексике в 2009 году, дошла — причем уже в феврале того же года. Администрацию Барака Обамы порой хвалят за то, что она встретила пандемию во всеоружии[842], но вакцину против штамма H1N1 образца 2009 года правительство смогло предоставить лишь год спустя, после двух ярко выраженных волн заболевания, вторая из которых, осенняя, была сильнее[843]. Смертность не превысила показатели рядового сезона гриппа лишь потому, что вирус не был особенно смертоносным. Ранний прогноз коэффициента летальности при заражении намного превышал его реальный уровень в 0,01-0,03 % — впрочем, и этого хватило, чтобы за год погибло 12 469 американцев, а на больничные койки отправилось 274 304. В мире от болезни погибло примерно 300 тысяч человек[844]. Но свиной грипп 2009 года заразил от 43 до 89 миллионов американцев. Будь коэффициент летальности в десять раз выше, соразмерной могла бы стать и смертность. А кроме того, свиной грипп убивал и молодых, и стариков. Средний возраст умерших был вдвое меньше, чем в среднем за сезон гриппа с 1970 по 2001 год. И почти не приходится сомневаться, что возросло и число потерянных лет жизни с учетом ее качества (QALY). В начале пандемии COVID-19 я беседовал с эпидемиологом Ларри Бриллиантом, и он предположил, что, желая представить потенциальное воздействие новой инфекции, можно взять за основу частоту встречаемости, сходную с показателями эпидемии гриппа 2009 года, — но с поправкой на то, что коэффициент летальности составит 0,1–0,4 %. Такая эпидемия унесла бы жизни 183 тысяч американцев в 2009 году и до 385 тысяч в 2020-м. И пусть у администрации Обамы был план готовности к пандемии[845], мы совершенно не знаем, насколько хорошо удалось бы его реализовать, если бы COVID-19 нанес удар в те дни, когда Обама исполнял обязанности президента. Мы еще увидим, что у правительства, созданного преемником Обамы, недостатка в подобных планах тоже не было.

Прощай, Фредди!

Спустя тридцать лет после того, как прозвучала «Лихорадка буги-вуги» Хьюи Смита, еще одной рок-звезде — выступавшей скорее в лиге Элвиса Пресли — довелось столкнуться с вирусом, правда совершенно иного рода. Фредди Меркьюри, эксцентричный бисексуальный солист британской группы Queen, в 1987 году услышал свой диагноз: вирус иммунодефицита человека (ВИЧ). Ему шел сорок второй год. Четыре года спустя он умер.

С 1957 по 2020 год США — и весь мир — пережили только одну исторически значимую пандемию: и это была пандемия, вызванная ВИЧ и смертельной болезнью, к которой он может привести, — синдромом приобретенного иммунного дефицита (СПИД). Реакция политиков была весьма печальной: мировые лидеры в первое время стремились избегать разговоров о вирусе, который прежде всего (хотя и не только) передается половым путем. Не особо впечатлял и ответ медицинской науки: ученым } не удалось изобрести эффективную вакцину и у них ушло пятнадцать лет на поиск терапии, способной предотвратить развитие СПИДа у ВИЧ-инфицированных людей. Да и общество в целом, если уж на то пошло, не показало пример должного поведения. Даже осознав риски, связанные с распространением ВИЧ, люди еще долго как будто стремились увеличить свои шансы на заражение. В итоге к настоящему времени СПИД убил во всем мире уже 32 миллиона человек. В 2005–2006 годах, в самый разгар пандемии — через пятнадцать лет после того, как не стало Фредди Меркьюри, — от СПИДа в год умирали почти два миллиона.

По-видимому, вирус, ответственный за подавляющее большинство случаев СПИДа, ВИЧ-1, перешел к человеку в 1920-х годах или чуть ранее от центральноафриканских шимпанзе в результате торговли мясом диких животных и его потребления. На протяжении нескольких десятилетий вирус распространялся медленно, и только потом его передача ускорилась — возможно, в результате урбанизации Африки, — и в 1970-х годах он разлетелся по миру[846]. Слово «медленно» в данном случае — ключевое. (В Камеруне болезнь называют le poison lent, «медленный яд».) В сравнении с пандемией гриппа ВИЧ/СПИД полз по планете словно улитка. Так почему же и нации, и международное сообщество не смогли эффективно противостоять ему? По словам Рэнди Шилтса, журналиста из Сан-Франциско, который сам умер от СПИДа в 1994 году, это случилось из-за системного сбоя: в США должным образом не отреагировали ни медицинские учреждения, ни организации здравоохранения, ни федеральные агентства, ни частные научно-исследовательские институты, ни средства массовой информации, ни лидеры гей-сообществ — иными словами, никто[847].

В 1981 году издание New York Native опубликовало первую статью о гомосексуалах, которых лечили от новой странной инфекции в отделениях интенсивной терапии. Заголовок гласил: «Слухи о болезни во многом безосновательны». Сначала медицинская система справлялась. Самым первым пациентам в США (по большей части жителям Сан-Франциско, Нью-Йорка или Лос-Анджелеса) диагностировали необычные заболевания, такие как саркома Капоши, редкий рак, в данном случае крайне агрессивный и смертоносный; пневмоцистная пневмония, тоже редкая и при нормальных обстоятельствах не смертельная; криптоспоридиоз — заболевание, свойственное овцам; цитомегаловирус — вирус герпеса, быстро распространяющийся у пациентов с тяжелым иммунодефицитом; токсоплазмоз — инфекция, которую вызывает паразит Toxoplasma gondii, обнаруживаемый преимущественно в кошачьих фекалиях или зараженном мясе; и криптококковый менингит. 5 июня 1981 года в еженедельном отчете о заболеваемости и смертности, опубликованном CDC, приводилось (на странице № 2) первое сообщение об эпидемии под заголовком «Пневмоцистная пневмония — Лос-Анджелес»[848]. Прошло одиннадцать дней, и врач Дон Фрэнсис из лаборатории гепатита CDC в Финиксе предположил, что форма «лейкемии кошек», которую вызвал, по всей вероятности, ретровирус, передающийся половым путем, приводит у гомосексуалов к иммунодефициту[849]. Чуть более года спустя Брюс Эватт определил, что больные гемофилией рискуют заразиться новым вирусом через переливаемую кровь[850]. В январе 1983 года Франсуаза Барре-Синусси, молодой исследователь из парижского Института Пастера, провела у пациента со СПИДом биопсию лимфатического узла и обнаружила новый ретровирус, настолько смертоносный, что тот убивал своих клеток-хозяев. Ее начальник, Люк Монтанье, определил, что это лентивирус — род вирусов, встречающийся, как правило, у животных[851].

И все же столь ценные результаты, которые были получены исследователями, не привели к эффективным ответным мерам в политике, направленной на охрану здоровья. Лишь в 1983 году Служба общественного здравоохранения рекомендовала «группам риска… [учесть,] что наличие нескольких половых партнеров увеличивает вероятность развития СПИДа», и изменила свой подход к донорству крови[852]. Почему все так получилось? Ответ отчасти заключается в том, что администрация Рональда Рейгана просто закрыла глаза на происходящее. Если в 1950-х годах образ больных полиомиелитом детей с ортезами проник американцам в самую душу — то в 1980-х геи, которые страдали от изнурительной болезни, передающейся половым путем, произвели противоположный эффект. «Бедные гомосексуалы — они объявили войну природе, и теперь та обрушила на них ужасную кару», — заметил однажды консерватор Пат Бьюкенен, советник Рейгана[853]. Сам Рейган до 1985 года не сказал о СПИДе ни слова. Более того, в 1987 году Конгресс недвусмысленно запретил использовать федеральные средства для профилактики СПИДа и просветительских кампаний, которые «[поддерживают] или [поощряют], прямо или косвенно, гомосексуальное поведение», — продвижению этого законопроекта содействовал сенатор Джесси Хелмс[854]. Но это была не единственная причина неубедительной политики противодействия СПИДу. Стоит упомянуть и о бюрократической борьбе, которая шла между Центрами по контролю и профилактике заболеваний (CDC), Национальными институтами здоровья (NIH) и Национальным институтом онкологии (NCI)[855], не говоря уже о сомнительной попытке Роберта Галло из NCI присвоить себе заслугу в определении вируса, вызывающего СПИД[856]. Окончательное название — вирус иммунодефицита человека (ВИЧ) — стало компромиссом конкурирующих групп французских и американских ученых[857]. Были свои разногласия и во Всемирной организации здравоохранения: генеральный директор Хироси Накадзима вынудил уйти со своего поста Джонатана Манна, главу Глобальной программы по СПИДу[858]. Распри между Глобальной программой и гораздо менее масштабной программой ВОЗ по инфекциям, передающимся половым путем, продолжались до 1990 года. А стоит ли говорить о том, как за долларовые пожертвования негласно состязались Всемирный банк, ЮНИСЕФ, ЮНЕСКО, Фонд ООН в области народонаселения (UNFPA) и Программа развития ООН (UNDP)?[859] В прессе гораздо чаще и подробнее писали о синдроме токсического шока, о болезни легионеров и об отравленном «Тайленоле». В 1981–1982 годах в New York Times появилось всего шесть статей о СПИДе, и ни одна из них не попала на первую полосу[860].

Раскол начался и в гей-сообществе. «[Ларри] Крамер утверждает, будто кое-что из того, что мы, геи, делаем, вызывает саркому Капоши (что именно: наркотики? извращенный секс?), — сетовал драматург Роберт Чесли, порицая Крамера, в одном из писем в New York Native. — Скрытый смысл эмоциональности Крамера — это триумф чувства вины: геи заслуживают смерти за свои беспорядочные связи… Но здесь заметно и нечто иное, нечто очень серьезное: ненависть к гомосексуалам и антиэротизм»[861]. Неохотно принималась сама мысль о том, что именно сверхактивная половая жизнь относительно малой доли геев была причиной очень большой доли заражений. Лишь немногие эпидемиологи и специалисты в области науки о сетях осознали суть ВИЧ/СПИД: роль суперраспространителей в безмасштабных сексуальных сетях сильно отличала эту болезнь от предыдущих пандемий[862]. Одним из первых установленных суперраспространителей был Гаэтан Дюга, бортпроводник авиакомпании Air Canada, который «подсчитал, что с 1979-го по 1981-й у него ежегодно было около 250 разных партнеров-мужчин»[863]. Дюга был «духовным наследником» Мэри Маллон (Тифозной Мэри, ирландки-поварихи, которая заразила бациллой Salmonella typhi неведомо сколько ньюйоркцев сперва с 1900 по 1907 год, а затем с 1910 по 1915 год, пока ее насильно не поместили в карантин)[864].

В итоге смертность от ВИЧ/СПИДа неуклонно росла. В 1987 году в США от болезни умирало примерно 12 тысяч человек в год, в 1994 году — уже более 40 тысяч, причем к тому времени ее жертвами все чаще оказывались гетеросексуалы и инъекционные наркоманы[865]. Однако если в Америке СПИД был трагедией, то в Африке, где вирус почти всегда распространялся через гетеросексуальные половые контакты, он стал настоящей катастрофой[866]. К 1990 году ВИЧ заразил более 20 % взрослых жителей таких столиц, как Кампала и Лусака. К 1996 году в странах Африки южнее Сахары чаще всего умирали именно от СПИДа. В 1987 году в Ботсване, Южной Африке и Зимбабве ожидаемая продолжительность жизни при рождении превышала шестьдесят лет. К 2003 году этот показатель снизился до пятидесяти трех, пятидесяти и сорока четырех лет соответственно. Что было тому виной? Отчасти это объяснялось высоким уровнем проституции и промискуитета — именно поэтому особому риску были подвержены дальнобойщики и шахтеры. Другой причиной стала дезинформация. Во франкоязычных странах Африки аббревиатуру SIDA (СПИД) расшифровывали как syndrome imaginaire pour décourager les amoureux (воображаемый синдром, мешающий любить)[867]. В Южной Африке президенты один за другим — Табо Мбеки, сменивший Нельсона Манделу в 1999 году, и Джейкоб Зума, десять лет спустя пришедший на место Мбеки, — публично отрицали угрозу, исходящую от вируса, причем последний хвастался, что ему для защиты хватает и душа, принятого после соития. Все усложнила и советская кампания по дезинформации, вследствие которой в индийской газете, подконтрольной КГБ, написали, что СПИД был умышленно создан в США. Затем эту ложь усугубили заявления Якоба Сегала, бывшего биофизика из ГДР, — его поддельные исследования широко цитировались в газетах всего мира, в том числе и в Sunday Express[868]. Даже если не говорить о страданиях, причиненных миллионами преждевременных смертей, экономические последствия были неисчислимы. СПИД убивает медленно, отбирает у работников силы и снижает продуктивность труда. Когда от него умирают родители, дети, оставшиеся сиротами, имеют очень маленькие шансы добиться успеха в жизни. Тропическая Африка сейчас намного беднее, чем была бы в том случае, если бы ее не поразил СПИД.

Урок ВИЧ/СПИДа не совсем в том, что он «изменил все», — как гласит заглавие юбилейной книги, которую в 2015 году опубликовали под эгидой UNAIDS (Объединенная программа ООН по ВИЧ/СПИДу)[869]. В истории пандемии СПИДа прежде всего поражает, что мы, даже признав наличие новой смертельной болезни, распространяемой половым путем или через совместное использование игл, мало поменяли свой образ жизни. В одном из ранних американских отчетов отмечалось, что произошли «резкие и радикальные, но… недостаточные изменения в поведении как гомосексуальных/бисексуальных мужчин, так и инъекционных наркоманов», а также упоминались «значительная нестабильность и рецидивизм»[870]. К 1998 году только 19 % взрослого населения США сообщили о каких-либо изменениях в своем сексуальном поведении в ответ на угрозу СПИДа[871]. Страх слегка ослабел в 1996 году, когда появилась комбинированная антиретровирусная терапия (АРТ или АРВТ), при которой используется коктейль из ВИЧ-подавляющих препаратов, призванный предотвратить развитие СПИДа у носителей ВИЧ. Впрочем, вряд ли стоило рассчитывать, что страх уйдет совершенно, — особенно с учетом того, что сначала АРТ стоила 10 тысяч долларов в год. В 2017 году в одном докладе приводились данные, согласно которым менее половины мужчин из группы риска надевали презерватив во время последнего полового акта[872]. Недавнее британское исследование показало, что удержать гомосексуалов от секса без презерватива способны лишь продолжительные кампании, направленные на повышение общественной и личной осведомленности[873]. Тем временем примененный в Африке подход ABC (abstain, be faithful, and condomize — соблюдай воздержание, храни верность, пользуйся презервативами) позволил достичь лишь ограниченного успеха. По данным ООН, с 2000 по 2015 год «на востоке и юге Африки… использование презервативов увеличилось с 21,1 % до 22,2 % среди мальчиков и с 21,6 % до 32,5 % среди девочек»[874]. Вряд ли это можно считать победой. Впрочем, есть и более обнадеживающие свидетельства, согласно которым молодые африканцы начинают половую жизнь позже и отказываются от традиционных практик — скажем, от ритуала «очищения» вдовы через секс с родственником умершего мужа[875].

Если нет эффективной вакцины или если лечение сперва недоступно, а потом очень дорого обходится, то сдержать пандемию можно лишь одним путем: вести себя иначе. В случае с заболеваниями, передающимися половым путем, органы общественного здравоохранения почти бессильны, и лучшее, что они могут — это донести до людей информацию и надеяться, что их услышат. Безусловно, за последние тридцать лет сексуальное поведение поменялось. По мнению психологов Брук Уэллс и Джин Твенге, у миллениалов в среднем меньше сексуальных партнеров, чем у представителей предыдущих поколений[876]. Другое исследование, проведенное в США, пришло к такому выводу: «…промискуитет в современную эпоху достиг пика у мужчин, родившихся в 1950-х годах»[877]. Кроме того, теперь стали чаще использовать презервативы[878]. Проведенный в 2020 году анализ ответов Общего социального исследования (General Social Survey) с 2000 по 2018 год выявил среди последней когорты — в возрастной группе от 20 до 24 лет — более высокие показатели сексуальной инертности, чем среди их предшественников, родившихся в 1970-х и 1980-х годах. С 2000–2002 по 2016–2018 годы доля юношей в возрасте от восемнадцати до двадцати лет, сообщивших, что они не вели половую жизнь в прошлом году, увеличилась с 19 до 31 %. Сексуальная активность уменьшилась и в возрастной группе от 25 до 34 лет, а кроме того, отмечалось снижение доли респондентов, сообщавших о том, что они занимаются сексом раз в неделю или чаще.

Однако заметнее всего это снижение было среди студентов и мужчин с низкими доходами и с неполной занятостью или не имеющих работы. Это наводит на мысль, что снижение сексуальной активности обусловлено экономически. В число других возможных объяснений входят «стресс и загруженность современной жизни», «наличие онлайн-развлечений, способных конкурировать с сексуальной активностью», повышенный уровень депрессии и тревожности среди молодежи, пагубное влияние смартфонов на взаимодействие людей в реальном мире, а также то, что «интрижки» уже не так сильно привлекают женщин[879]. Самое последнее Национальное исследование сексуального поведения и образа жизни, проведенное в Соединенном Королевстве, точно так же показало заметное снижение частоты половых контактов, — но это, опять же, никак не было связано с ВИЧ/СПИДом[880]. Супружеские или сожительствующие пары, как правило, вернулись к идее «Никакого секса, пожалуйста, мы британцы»[881], — и скорее всего, как показал тщательный анализ, опубликованный в «Британском медицинском журнале», это связано с «тем, что в 2007 году появился iPhone, а в 2008-м произошел спад мировой экономики»[882]. Примечательно, что в самом последнем Общем социальном исследовании США не наблюдается никаких признаков снижения сексуальной активности среди мужчин и женщин, причисляющих себя к геям, лесбиянкам или бисексуалам: они указывают на наличие трех или более половых партнеров чаще, чем гетеросексуалы. Более 40 % американских геев или бисексуалов заявили, что в минувшем году занимались сексом раз в неделю или даже чаще. Более трети сообщили, что у них было три или более партнеров[883].

И тем временем — что, наверное, и неудивительно в свете представленных данных — ВИЧ продолжает жить. В 2018 году инфекцию диагностировали у 37 968 американцев, 69 % из которых — геи или бисексуалы. Теперь общее число ВИЧ-положительных людей превышает миллион, и чуть более чем у половины «вирус подавлен» при помощи АРТ[884]. Но на ВИЧ уже пятый год подряд приходится лишь малая часть из почти 2,5 миллиона новых случаев заболеваний, передающихся половым путем. Первое место занимает хламидиоз (почти 1,8 миллиона случаев), за ним идут гонорея (более 580 тысяч) и сифилис (115 тысяч). Если говорить о сифилисе, то геи и бисексуалы составляют более половины всех заболевших[885]. Ничто другое не способно с такой кристальной ясностью показать, как неимоверно сложно изменить поведение даже при столкновении с опасными, пусть уже и не смертельными, патогенами. Те, кто надеялся, что в дни COVID-19 маски станут «новыми презервативами», не понимали, сколь удручающей была эта аналогия[886]. Если SARS-CoV-2 является для социальной жизни тем же, чем ВИЧ был для жизни половой, тогда в течение нескольких месяцев после завершения этой книги, заболеют еще очень и очень многие.

Рис против Пинкера

Предсказать очередную пандемию в первые двадцать лет XXI века было не так уж сложно. В 2002 году Мартин Рис, астрофизик из Кембриджа, предложил публичное пари, что к 2020 году «биотерроризм либо биологическая ошибка в рамках одного события приведут к миллиону жертв»[887][888]. Психолог из Гарварда Стивен Пинкер занял другую сторону[889], сказав, что материальные «достижения сделали человечество более устойчивым к природным и антропогенным угрозам и вспышки болезней не превращаются в пандемии». Вот что он утверждал:

…благодаря достижениям в биологии… хорошим ребятам (а их намного больше) легче выявлять патогены, изобретать антибиотики, преодолевающие резистентность микроорганизмов, и быстро создавать вакцины. Примером может служить вакцина против вируса Эболы, разработанная в последние дни чрезвычайной ситуации 2014–2015 годов, когда усилия по поддержке здравоохранения ограничили число погибших двенадцатью тысячами человек, — а не миллионами, как пророчили медиа. Так Эбола вошла в список ложно предсказанных пандемий, где уже были и лихорадка Ласса, и хантавирус, и атипичная пневмония, и «коровье бешенство», а также птичий и свиной грипп. Некоторые из них не имели даже шанса перерасти в пандемию… Другие удалось пресечь посредством медицинского вмешательства и мер по охране общественного здоровья… Журналистские привычки, эвристика доступности и эффект негативности — вот отчего возрастает вероятность [пандемии]. И поэтому я принял вызов сэра Мартина в предложенном пари[890].

Пинкер неявно выступал в поддержку теории эпидемиологического перехода — убежденности в том, что достижения медицины во многом одержали победу над инфекциями и что теперь главной преградой для увеличения продолжительности жизни являются хронические состояния, например рак и болезни сердца. Однако к моменту пари (в 2017 году) Рис оказался в очень хорошей компании. Среди тех, кто верно предвидел пандемию, были Лори Гарретт (2005)[891], Джордж Уокер Буш (2005)[892], Билл Фрист (на выступлении в Богемской роще), Майкл Остерхольм (2005)[893], Ларри Бриллиант (2006)[894], Ян Голдин (2014)[895], Билл Гейтс (2015)[896], Роберт Уэбстер (2018)[897], Эд Йонг (2018)[898], блогер Thoughty2 (2019)[899], Лоуренс Райт (2019)[900] и Питер Франкопан (2019)[901]. Если «серый носорог» когда-либо и появлялся, то им был именно COVID-19.

Но почему это произошло? Во-первых, как мы уже отмечали, оптимизм поколения Мориса Хиллемана — первопроходцев в создании вакцин, — разбился о рифы не только ВИЧ/СПИДа, но и туберкулеза и малярии, против которых эффективной вакцины еще не нашли[902]. Во-вторых, вернулись инфекционные заболевания, которые некогда считались побежденными, в частности дифтерия, чума и холера, которые в 2016–2017 годах оказали сокрушительное воздействие на раздираемый войной Йемен. Пиогенный стрептококк (Streptococcus pyogenes), вызывавший в XIX веке фатальные пандемии скарлатины и родильной горячки, воскрес из небытия и породил новые болезни: синдром токсического шока, ревматическую лихорадку, некротический фасциит. Все сильнее распространялись зоонозные инфекционные заболевания: оспа обезьян, болезнь Лайма, клещевой энцефалит, лихорадка денге и лихорадка Западного Нила[903]. Оказалось, что более 60 % возникающих инфекционных заболеваний вызваны зоонозными патогенами, 70 % которых приходят не от домашних, а от диких животных, — и это указывает, что контакты человека с дикой природой возросли, поскольку люди заселяют малоплодородные земли, а в Восточной Азии продолжают работать «рынки дичи», где зверей продают живьем[904]. В-третьих, из-за непрестанного и стремительного возрастания международных авиаперевозок растет и риск заражения, равный любым параллельным достижениям в медицинской науке, а возможно, даже и превышающий их[905]. По словам вирусолога Стивена Морса, человечество изменило правила «вирусного трафика». Как выразился Джошуа Ледерберг, из-за этого наш вид становится, «по сути, более уязвимым, чем раньше»[906]. И, в-четвертых, изменение климата создает новые охотничьи угодья для болезней, особенно малярии и диарейных инфекций, прежде встречавшихся лишь в тропиках[907].

Было легко предсказать пандемию, когда пандемии шли одна за другой. О коронавирусах прекрасно знали и до 2003 года — разве что полагали, что они не особо опасны. HKU1, NL63, OC43 и 229E ассоциировались с легкими симптомами. Потом, в конце 2002 года, с продуктового рынка в Шэньчжэне явился SARS (SARS-CoV)[908]. Да, никакой пандемии атипичной пневмонии не произошло. В целом было зарегистрировано всего 8098 случаев заболевания и 774 случая смерти. Но атипичная пневмония выявила шесть тревожащих фактов. Во-первых, новый коронавирус был смертельным: коэффициент летальности среди подтвержденных случаев (CFR) приближался к 10 %. Во-вторых, этот вирус был особенно опасен для пожилых: у пациентов старше 64 лет CFR составил 52 %[909]. (Поскольку бессимптомных больных, по всей видимости, не было, коэффициент летальности среди подтвержденных случаев для атипичной пневмонии был, по сути, таким же, как и коэффициент летальности в целом.) В-третьих, большинство заражений имело место в больницах, и это наводит на мысль, что даже малая небрежность в лечении могла бы привести к распространению болезни. В-четвертых, у коронавируса, вызывавшего атипичную пневмонию, был низкий коэффициент дисперсии — даже меньше, чем у ВИЧ, — а значит, большую долю случаев инфицирования можно было проследить до нескольких суперраспространителей. Некий врач из южнокитайской провинции Гуандун, остановившийся в гонконгском отеле «Метрополь» 21 февраля 2003 года, прямо или косвенно заразил половину всех зарегистрированных больных. В Сингапуре не менее 144 из 206 пациентов с диагнозом «атипичная пневмония» (70 %) были связаны с цепочкой из пяти человек, в которую входили четыре суперраспространителя[910]. В одной важной статье, опубликованной в журнале Nature, Джейми Ллойд-Смит и его соавторы объяснили, почему это так важно. Вирусы с низким коэффициентом дисперсии (k), подобные SARS-CoV — иными словами, такие, большая часть передач которого происходит от малого числа людей, — по всей вероятности, вызывают меньше вспышек, чем вирусы с более высоким k, но эти вспышки намного мощнее и похожи на взрыв. У атипичной пневмонии коэффициент дисперсии составлял 0,16 (для сравнения, у «испанки» 1918 года — 1,0). Из-за этого эпидемия атипичной пневмонии менее вероятна, чем эпидемия гриппа, но она способна к взрывному росту при наличии достаточного числа суперраспространителей[911]. Это означает, что эпидемиологические модели, предполагающие однородное население и единое репродуктивное число (R_0), скорее всего, неправильно определяют траекторию пандемии коронавируса.

В-пятых, весьма встревожила реакция международного сообщества на вспышку заболевания[912]. Всемирная организация здравоохранения с кризисом совладала — ею железной рукой правила Гру Харлем Брунтланн, бывшая премьер-министр Норвегии. Глобальная сеть оповещения о вспышках заболеваний и ответных действий (GOARN) Майкла Райана забила тревогу поразительно быстро, и Брунтланн одобрила раннее глобальное оповещение. Немецкий вирусолог Клаус Штёр прекрасно справлялся с координированием международных разработок, не позволяя проявиться той мелкой конкуренции, которая когда-то так мешала исследованиям ВИЧ. Возможно, ВОЗ допустила лишь одну-единственную ошибку: назвала новый вирус SARS (severe acute respiratory syndrome[913]) и упустила из виду, что эта аббревиатура всего на одну букву отличается от SAR, — так обозначен официальный статус Гонконга как специального административного района КНР[914]. Впрочем, реальная проблема состояла в том, что ВОЗ с огромным трудом получала оперативные и правдивые сводки из Пекина. 9 апреля 2003 года Брунтланн заявила прессе: «…лучше бы китайское правительство было более откровенным на первых этапах, с ноября по март». Это дало желаемый эффект — китайские власти сняли Чжана Вэнькана с поста министра здравоохранения и пошли на гораздо более активное сотрудничество, что позволило западным и китайским исследователям проследить вирус до источника — одного из видов подковоносой летучей мыши[915]. И, наконец, в-шестых, вспышка атипичной пневмонии нанесла пострадавшим странам немалый экономический ущерб[916]. В Восточной Азии он составил от 20 до 60 миллиардов долларов, поскольку страх перед заражением резко снизил число иностранцев и розничных продаж. В одном исследовании, проведенном в 2005 году, был сделан вывод: если столь малая вспышка способна нанести такой урон, то пандемия, затрагивающая 25 % населения мира, может привести к убыткам до 30 % мирового ВВП[917].

Угроза, которую таят новые коронавирусы, была четко обозначена в 2012 году, когда в Саудовской Аравии, Иордании и Южной Корее появился ближневосточный респираторный синдром (MERS). Вирус снова оказался зоонозным — на сей раз его источником стали верблюды-дромадеры. И вспышку снова удалось обуздать: на 27 стран — 2494 случая и 858 смертей. И летальность среди подтвержденных случаев снова была высокой: около 34 %. И заражались по большей части снова в больницах. И коэффициент дисперсии снова был низким — около 0,25. В Южной Корее 166 случаев (из 186) не привели к передаче болезни другим, но пять суперраспространителей были в ответе за 154 случая, когда заражение происходило. Нулевой пациент (индексный случай) передал вирус MERS двадцати восьми людям, трое из которых сами стали суперраспространителями и заразили, соответственно, первый — восемьдесят четыре человека, второй — троих, третий — семерых[918].

И SARS, и MERS оказались смертоносными. Кроме того, их было легко обнаружить. У SARS инкубационный период составлял от двух до семи дней, а интервал от появления симптомов до максимальной заразности — от пяти до семи[919]. Именно поэтому вспышки и получилось удержать под контролем. То же справедливо и для совершенно иной болезни, приковавшей внимание мира в 2014 году. Мы говорим об Эболе — одной из группы вирусных геморрагических лихорадок (среди других — марбургская геморрагическая лихорадка, лихорадка Ласса и хантавирус), которые издавна грозили обитателям Западной Африки. Вирус Эбола приводит к разрыву мелких кровеносных сосудов по всему телу, отчего начинается внутреннее кровотечение в плевральной полости, вокруг легких, и в перикардиальной полости, вокруг сердца, а также наружное кровотечение из отверстий тела и из кожи. Потеря крови влечет за собой кому и смерть; жертвы как будто «растворяются в своих постелях»[920]. Для всех таких вирусов требуется животное-резервуар. Они настолько смертоносны, что в человеческих популяциях просто вымирают, — скажем, у лихорадки Эбола коэффициент летальности при заражении составляет от 80 до 90 %. Из-за того, что в местных культурах принято употреблять в пищу мясо диких зверей и омывать тела во время погребальных ритуалов, вспышки заболеваний — совершенно обычное явление. По данным Всемирной организации здравоохранения, с 1976 по 2012 год зафиксировано 24 вспышки лихорадки Эболы, 2387 случаев заражения и 1590 смертей. Самая масштабная из тех, что случились в наши дни, началась в отдаленной гвинейской деревне Мелианду в декабре 2013 года, после того как малыш Эмиль Уамуно поиграл с летучими мышами, которых местные называют лолибело (вероятно, это были ангольские складчатогубы) — и стал первым заболевшим. Эмиль умер 26 декабря, его бабушка — через два дня. Болезнь стремительно распространилась из их деревни на север Либерии (в город Фойю) и в Конакри, столицу Гвинеи. Почему ВОЗ, сумевшая столь эффективно справиться с атипичной пневмонией, так плохо проявила себя в кризис 2014 года — по-прежнему загадка.

Отчасти причина была в том, что после финансового кризиса 2008–2009 годов был урезан бюджет, в результате чего сократили 130 сотрудников GOARN. Но не обошлось и без грубых ошибок в оценках[921]. 23 марта пресс-секретарь ВОЗ Грегори Хартл написал в Twitter: «Ни в одной из вспышек Эболы число случаев не превышало пары сотен». Два дня спустя он настаивал на том, что «Эбола всегда оставалась локальным явлением»[922]. В апреле ВОЗ неоднократно говорила, что ситуация с болезнью «улучшается», с чем согласились и сотрудники CDC. А вот по мнению организации «Врачи без границ», к июню все «вышло из-под контроля»[923]. Ханс Рослинг, выдающийся статистик из Каролинского института в Швеции, входивший в экспертную группу ВОЗ, уверял, что не стоит перенаправлять ресурсы, выделенные на кампанию по борьбе с малярией, на такую «мелкую проблему», как Эбола[924]. Лишь 8 августа ВОЗ объявила «чрезвычайную ситуацию в области общественного здравоохранения, имеющую международное значение». К тому времени в Гвинее, Либерии и Сьерра-Леоне воцарился хаос, а перепуганные люди временами даже нападали на медицинских работников. Именно тогда в CDC опубликовали прогноз, согласно которому при отсутствии серьезного международного вмешательства должен был произойти экспоненциальный рост заболевания Эболой — до более чем миллиона случаев к февралю 2015 года[925]. В действительности на тот момент, когда наконец объявили, что ситуация нормализовалась — это случилось 29 марта 2016 года, — было зарегистрировано 28 646 случаев заболевания и умерло 11 323 человека. Нам еще встретится этот переход от самонадеянности к панике.

Более полувека отделяет азиатский грипп 1957–1958 годов от эпидемии Эболы. Но, видимо, люди никогда не утратят способности черпать вдохновение повсюду, даже в заразных патогенах. Летом 2014 года либерийские музыканты Сэмюэл Шэдоу Морган и Эдвин Д-12 Туэ, вдохновившись Эболой, написали песню, которая стремительно разлетелась из Монровии по всей стране («словно вирус» — писали журналисты наперебой, не сумев удержаться от сравнения)[926]:

Эбола, Эбола пришла!

Друга не тронь!

Не коснись!

Не ешь ничего!

Опасно все!

«Ebola in Town» сопровождалась танцем: люди имитировали «неконтактные» поцелуи и объятия. И все, кто слушал эту песню в 2014 году — за исключением, возможно, Стивена Пинкера, — поневоле осознавали, что мировые достижения оказались намного меньше, чем все рассчитывали в те дни, когда был запущен «Спутник-1».

Глава 8

Фрактальная геометрия катастрофы

Puisque de ma prison elle s’était évadée pour aller se tuer sur un cheval que sans moi elle n’eût pas possédé… (Ибо из темницы моей она сбежала лишь для того, чтобы разбиться насмерть, упав с лошади, которой без меня и не владела бы…)

Марсель Пруст. «Беглянка»

Случайные катастрофы

У катастроф есть своя фрактальная геометрия. Событие колоссального масштаба подобно снежинке, которая при увеличении под микроскопом оказывается состоящей из множества меньших версий самой себя. Так, в крушение империи входят несколько меньших, но похожих бедствий, и каждое в своем масштабе является повторением целого. До сих пор эта книга повествовала прежде всего о всевозможных крупных несчастьях, пытаясь найти их общие черты. Но и малые беды, в которых погибает гораздо меньше людей — десятки или сотни, а не тысячи и не миллионы, — тоже могут нас многому научить. Ведь, как и счастливые семьи у Толстого, все катастрофы по сути своей похожи друг на друга, даже если они (в отличие от семей) сильно различаются по величине.

Несчастные случаи происходят и будут происходить. Тривиальная ошибка может привести к ужасным последствиям. С тех пор как мы начали возводить большие постройки из дерева и других огнеопасных материалов, нашими постоянными спутниками являются случайные возгорания — от Великого лондонского пожара (1666) до пожара в Гренфелл-Тауэр (2017). С тех пор как мы стали раскапывать недра в поисках золота, серебра, свинца и угля, на рудниках и в шахтах непрестанно случаются трагедии: самыми страшными были катастрофа в Курьере (1906), в которой погибло более тысячи французских шахтеров, и взрыв на шахте Бэньсиху (Хонкейко), убивший в 1942 году полторы тысячи человек (прежде всего китайцев) в Маньчжурии, где тогда властвовали японцы. А с тех пор как мы научились изготавливать взрывчатые вещества и токсичные химикаты, не обойтись без взрывов и утечек — от взрывов пороха на военном складе Вангунчан в Пекине (1626) до катастрофы Union Carbide в Бхопале (1984). Корабли тонут с тех пор, как люди вышли в море. Вряд ли мы хоть когда-нибудь забудем гибель «Титаника» (1912), вместе с которым пошли ко дну 1504 человека, считая пассажиров и экипаж. Но кто сейчас помнит другие крушения, сравнимые или даже более смертоносные? В 1865 году на Миссисипи затонула «Султанша» (Sultana) и умерло более тысячи человек; в 1948 году у Шанхая взорвалось китайское судно «Кьянгья» (SS Kiangya) и число жертв составило от 2750 до 3920; а в 1987 году у филиппинского острова Мариндуке затонул корабль «Донья Пас» (MV Doña Paz), унеся более четырех тысяч жизней, — но вспоминает ли об этом хоть кто-нибудь?

Каждое из наших технологических достижений увеличивает потенциальный масштаб отдельно взятого бедствия. Поезда сталкиваются. Самолеты падают. Космические корабли взрываются. А что касается атомных электростанций, то они уже с 1950-х годов, как мы успели убедиться, создали новый и потенциально катастрофический риск. В обществе, которое располагает финансовыми рынками, правовыми нормами, представительным правительством, компетентными чиновниками и свободной прессой, транспорт и производство энергии со временем должны становиться все более безопасными. Страхование, судебные иски, общественные обсуждения, регламенты, журналистские расследования — все это механизмы, с помощью которых организации воздействуют как на частных, так и на государственных операторов и побуждают последних разрабатывать эффективные техники безопасности. И со временем все действительно по большей части становится менее опасным. С середины 1950-х по 1970-е годы, когда расцвел коммерческий туризм, число людей, ежегодно гибнущих в авиакатастрофах, выросло с 750 до почти 2000. Но в 1980-х и 1990-х годах средний показатель за пять лет снизился примерно до 1250, а к 2016 году — до 500 человек[927]. И если рассмотреть общий объем воздушных перевозок, то с 1977 года положение дел непрестанно и поразительно улучшалось: с более чем четырех аварий на миллион рейсов до 0,3 в 2017 году[928].

И все же несчастные случаи не прекратятся, и чем меньше их становится, тем больше мы склонны приписывать их чрезвычайным обстоятельствам. Хороший тому пример — популярность книги Себастьяна Юнгера «Идеальный шторм» (The Perfect Storm). С момента ее издания любые стихийные бедствия чаще всего объяснялись именно такой формулировкой[929]. Судьба экипажа «Андреа Гейл» была поистине трагична. 72-футовое (примерно 22-метровое) рыболовное судно из Глостера, Массачусетс, затонуло во время ловли меч-рыбы примерно в 162 милях (ок. 261 км) к востоку от острова Сейбл — корабль потопил «Норд-ост», бушевавший с 28 октября по 4 ноября 1991 года. Но стали ли Фрэнк «Билли» Тайн-младший и его команда несчастными жертвами идеального шторма? Или же команда погибла из-за неверных решений Тайна? Боб Кейс, в то время заместитель метеоролога в Бостонском бюро прогнозов Национальной метеорологической службы, сообщил Юнгеру, что антициклон, пришедший из Северной Канады, привлек большой поток холодного воздуха, фронт которого отошел от побережья Новой Англии 27 октября. Холодный воздух за этим фронтом и теплый воздух перед ним создали значительную разницу температур на сравнительно малой площади, и возник «внетропический циклон», называемый в Новой Англии «Норд-остом» сообразно направлению, с которого ветер приходит в Массачусетс. Кроме того, из-за недавнего тропического шторма «Грейс» воздух был аномально влажным. Юнгер писал, что высота волн, поднятых ураганом, превышала 100 футов (ок. 30 м). И все же этот шторм даже не входит в число самых сильных «Норд-остов» в недавней истории. Погода в море была намного хуже, когда разразился ураган в День Колумба (1962) и когда случился «Супершторм» (1993)[930]. Метеорологические буи, расположенные неподалеку от последнего известного местоположения «Андреа Гейл», зафиксировали максимальную высоту волн на уровне чуть более 60 футов (ок. 18 м) — да, это много, но не беспрецедентно. Скорее всего, гибель «Андреа Гейл» — это следствие ошибки Тайна, рискнувшего остаться в море в такую погоду. Как и ураганы во Флориде, «Норд-осты» в Новой Англии — это ни в коем случае не «черные лебеди». Сильные штормы бывают здесь каждый год, и рыбаки, услышав неблагоприятный прогноз, обычно просто не покидают суши.

Психолог Джеймс Ризон выделил два типа ошибок: активные и скрытые. Первые свойственны тем, кто пребывает «в непосредственном контакте с человеко-системным интерфейсом». Такие ошибки часто называют ошибками оператора. Их совершают люди, которые бьются на «передовой»; в случае с «Андреа Гейл» ею стал капитанский мостик[931]. Активные ошибки можно подразделить на три категории в зависимости от того, чем они обусловлены: навыками, правилами или знанием[932]. Скрытые ошибки, напротив, представляют собой «отсроченные последствия технических и организационных действий и решений, таких как перераспределение ресурсов, изменение сферы полномочий для той или иной должности или управление численностью персонала». Эти ошибки совершают люди в «тылу» — скажем, владельцы или менеджеры судна, оставшиеся на берегу[933]. Поскольку катастрофа «Титаника» известна всем и каждому, мы можем сказать, какого типа ошибки привели к крушению судна и смерти многих из тех, кто был на борту. И активные, и скрытые.

Тонущий «Титаник»

Айсберг, с которым «Титаник» столкнулся 15 апреля 1912 года, не был виновником катастрофы. В то время года он имел полное право находиться там, где находился. И тумана вокруг тоже не наблюдалось; ночь выдалась ясной, хоть и безлунной. Капитан Эдвард Смит был опытным моряком — но за ним водились и огрехи. Всего за семь месяцев ранее именно под его командованием лайнер «Олимпик», собрат «Титаника», столкнулся с британским военным кораблем «Хоук» (HMS Hawke). Когда на «Титанике» Смиту сообщили о том, что впереди сплошной лед, он не стал сбавлять скорость. (Часто уверяют, что на Смита давили владельцы лайнера, представители компании «Уайт Стар Лайн», требуя установить новый рекорд перехода в Нью-Йорк. Но это неправда: максимальная скорость «Титаника» на полном ходу уступала рекордной скорости в 23,7 узла, которую развила в 1907 году «Мавритания», принадлежавшая компании «Кунард Лайн», а средняя скорость «Титаника» до столкновения составляла всего 18 узлов.) В ответе за крушение был и Джон «Джек» Филлипс, старший радист корабля: по слухам, он гораздо внимательнее относился к отправке личных сообщений от богатых пассажиров, таких как Мадлен Астор, чем к поступающим предупреждениям об айсбергах. Фредерик Флит, дозорный, заметил айсберг с пятисот ярдов (ок. 457 м), но в бинокль он увидел бы его и с тысячи ярдов (если бы было известно, где найти этот бинокль). И именно поэтому у первого помощника капитана, Уильяма Мёрдока, который управлял кораблем в критический момент, оставалось всего лишь тридцать семь секунд (а скорее всего, вполовину меньше) на то, чтобы принять решение[934]. Услышав: «Айсберг прямо по курсу!» — или, возможно, увидев его своими глазами, — Мёрдок дал рулевому приказ: «Право на борт!», а машинному отделению велел остановить двигатели. И не сказать, будто эта мера была неверной, но у нее, вероятно, оказались непреднамеренные последствия: правый борт «Титаника» соприкасался с айсбергом дольше, чем если бы Мёрдок на всех порах попытался обойти преграду или просто протаранить ее. Именно из-за этих активных ошибок «Титаник» и врезался в айсберг. Если бы несколько мужчин поступили бы иначе в те несколько кратких секунд, «Титаник» волновал бы нас не больше, чем его давно забытый брат «Олимпик». Но почему же после столкновения «Титаник» так быстро затонул? И почему погибло так много людей — две трети тех, кто был на борту? Ответ на этот вопрос — в двух скрытых ошибках.

Во-первых, все три корабля класса «Олимпик» располагали шестнадцатью водонепроницаемыми отсеками. Эти отсеки разграничивались переборками, оснащенными герметичными дверями с электроприводом. Двери можно было открывать и закрывать одну за другой или все вместе с помощью переключателя на мостике. Если в корабле появлялась дыра, экипаж мог просто закрыть двери, послав электрический сигнал, и удержать воду в поврежденном отсеке. Именно эта система вдохновила журнал The Shipbuilder («Кораблестроитель») назвать «Титаник» «практически непотопляемым»[935]. Но пусть даже отдельные отсеки и не пропускали воду, переборки, отделявшие их друг от друга, возвышались над ватерлинией всего на несколько футов, и вода могла перетечь из одного отсека в другой, если корабль начинал крениться или зарываться носом[936]. Томас Эндрюс, ответственный инженер-кораблестроитель, был на борту в тот момент, когда лайнер столкнулся с айсбергом. Стоило ему только взглянуть на повреждения вместе с капитаном Смитом, как он осознал допущенную ошибку и предсказал, что корабль уйдет под воду через полтора часа[937]. Удар произошел в 23:40, но «Титаник» продержался до 02:20, — он тонул намного медленнее, чем третий «брат», «Британник», в 1916 году исчезнувший в волнах Эгейского моря всего спустя пятьдесят пять минут после того, как подорвался на немецкой мине.

Смит, Филлипс, Мёрдок и Эндрюс погибли вместе с «Титаником». Впрочем, многие утверждали, что спаслось бы гораздо больше людей, если бы хватило спасательных шлюпок. Их было всего шестнадцать плюс четыре складных, и они могли вместить 1178 человек — примерно половину всех, кто был на борту, считая пассажиров и экипаж. Отчасти вину за это можно возложить на небезупречные правила, поскольку требования Министерства торговли в то время основывались на тоннаже судна, а не на числе людей на борту. В эти правила уже предлагали внести изменения, и вопрос даже дошел до рассмотрения, но судовладельцы противились — не хотели нести издержки. Предполагая, что судовладельцы все же проиграют, проектировщики «Титаника» предусмотрели двойные шлюпбалки, на которых можно было разместить дополнительные шлюпки. Однако Джозеф Брюс Исмей, председатель и директор-распорядитель «Уайт Стар Лайн», решил не добавлять эти шлюпки, поскольку тогда для пассажиров первого класса на прогулочной палубе стало бы меньше места. В момент крушения Исмей тоже был на борту. Ему удалось уцелеть, но в газетах его заклеймили как труса, и большую часть оставшейся жизни он провел затворником в ирландском графстве Голуэй, в Коттесло-Лодж — уединенном особняке, выстроенном по проекту Эдвина Лаченса, с видом на Атлантический океан. Внучка Исмея позже вспоминала: «Он имел несчастье выжить (кто-то даже скажет, что это было ошибочным решением). И он с отчаянием осознал это лишь через несколько часов — и окутал себя молчанием, соучастником которого стала его жена, и из-за этого навязанного молчания любая память о „Титанике“ в семейному кругу навеки заледенела, как извлеченные из моря тела утонувших людей»[938].

И все же в 1913 году анонимный «офицер трансатлантического пассажирского парохода» выступил в защиту Исмея и с презрением отверг доводы о шлюпках. По его мнению, увеличение числа спасательных плавсредств, особенно низкого качества — будь то плоты или складные лодки, — ничего бы не дало. Во-первых, для их спуска было недостаточно места, и лишние лодки замедлили бы эвакуацию. Во-вторых, экипажи пассажирских лайнеров плохо умели спускать шлюпки на воду и удерживать их на плаву — их этому просто никто не учил. В-третьих, переполненные шлюпки были «бесполезны в любом случае… кроме штиля, — даже если бы их заполняли так, как положено». Учитывая, что «Титаник», плавучий дворец, оказался коммерчески жизнеспособен только из-за роскоши, предлагаемой пассажирам, а команду в целом, за исключением горстки «аттестованных» офицеров, составляли неопытные моряки, то это был «героический подвиг — спасти более семисот жизней»[939]. Атлантик [так назвал себя упомянутый офицер] мог бы пойти гораздо дальше. С 1852 по 2011 год произошло еще восемнадцать кораблекрушений со множеством жертв, и случай «Титаника» был исключительным, поскольку доля женщин и детей, выживших на нем, значительно превышала долю членов экипажа и пассажиров-мужчин[940]. То был один из редких случаев, когда правило «сначала женщины и дети» действительно соблюдалось.

В большинстве транспортных аварий присутствуют одни и те же элементы: неблагоприятные погодные условия плюс активные и скрытые ошибки. 6 мая 1937 года, когда над авиабазой Лейкхёрст, штат Нью-Джерси, загорелся 800-футовый (245-метровый) немецкий дирижабль «Гинденбург», погибло намного меньше людей, чем на «Титанике»: на борту находились всего 36 пассажиров и 61 член экипажа. И если продолжить сравнение с «Титаником», то роль погоды в гибели «Гинденбурга» оказалась несомненно большей. Сильный встречный ветер замедлил перелет через Атлантику, а когда «Гинденбург» приближался к авиабазе Лейкхёрст, в небе были видны молнии. Роковой пожар заполыхал в тот миг, когда искра статического электричества воспламенила водород, вытекавший из газового баллона, который располагался cзади и, видимо, был порван обрывком проволочной расчалки. (Баллоны делались из пластиковой пленки, зажатой между двумя толстыми слоями хлопка, и разорвать их было очень непросто.) Когда вспыхнул огонь, дирижабль был примерно в 200 футах (ок. 60 м) от земли — и сгорел он от хвоста до носа всего за тридцать четыре секунды.

Впоследствии Макс Прусс, капитан «Гинденбурга», заявлял, что причиной аварии стала диверсия. В наши дни все, в общем-то, сходятся в том, что на самом деле виноват был сам капитан. Вместо обычной и не столь рискованной «низкой посадки», когда дирижабль медленно снижался, а затем его вели вдоль земли к причальной мачте, Прусс выбрал «высокую посадку», при которой с дирижабля сбрасывались канаты, а наземная команда подтягивала воздушный корабль к мачте[941]. Скорее всего, капитан просто очень спешил. «Гинденбург» опаздывал на двенадцать часов, а на следующий день ему предстояло отправиться в Англию и доставить высокопоставленных лиц на коронацию Георга VI. В кабине вместе с Пруссом находился Эрнст Леманн, управляющий компании «Цеппелин», — и, похоже, он настаивал, чтобы дирижабль сажали как можно быстрее[942]. Леманн и Прусс не учли одного: как только причальные тросы, промокшие от дождя, коснулись земли, по ним устремился электрический заряд, исходящий от металлического каркаса дирижабля. Напряжение на каркасе мгновенно упало до нуля, но внешняя тканевая оболочка дирижабля, не так хорошо проводившая электричество, сохранила заряд — оттого и возникла смертоносная искра. А водород мог вытечь только потому, что сломалась часть конструкции дирижабля — возможно, та самая расчалка. Вероятно, это произошло в тот момент, когда Прусс, сражаясь с сильным ветром, вынужденно совершил резкий поворот влево, из-за чего ему потом пришлось резко сворачивать вправо, чтобы выровнять дирижабль с причальной мачтой[943]. И пусть Прусс и Леманн были признаны невиновными в крушении «Гинденбурга», Хуго Эккенер, председатель компании «Цеппелин» и опытный воздухоплаватель, упрекал их в попытке совершить «высокую посадку» во время грозы.

Горящий «Гинденбург» у причальной мачты. Лейкхёрст, штат Нью-Джерси, 6 мая 1937 г.

Аэроплан!

После войны Прусс еще пытался возродить гражданские пассажирские дирижабли — но все попытки были тщетны, в том числе и потому, что его лицо было обезображено в результате катастрофы «Гинденбурга». Будущее принадлежало самолетам. Мы уже отмечали, что с 1970-х годов они постепенно становились все безопаснее. А самая страшная авиакатастрофа в истории произошла 27 марта 1977 года, когда два пассажирских «Боинга-747» — рейс 4805 из Амстердама (KLM) и рейс 1736 из Лос-Анджелеса и Нью-Йорка (Pan Am) — столкнулись на взлетно-посадочной полосе в аэропорту Лос-Родеос, на испанском острове Тенерифе. Погибли 583 человека, в том числе все пассажиры и весь экипаж рейса KLM. Из тех, кто был на борту рейса Pan Am, выжил 61 человек, в том числе пилот и второй пилот. Вообще-то ни того, ни другого самолета в этом аэропорту не должно было быть. Пунктом назначения у обоих значился Лас-Пальмас-де-Гран-Канария, но все изменилось, когда там взорвали бомбу приверженцы «Движения за самоопределение и независимость Канарского архипелага». Лос-Родеос, маленький провинциальный аэропорт, не был рассчитан ни на то число самолетов, которые ему пришлось принять в тот день, ни на такие крупные самолеты, как «Боинг-747». Аэропорт переполнился очень быстро, и всем самолетам нужно было ждать на магистральной рулежной дорожке (больше было негде), а вылетающим авиалайнерам — выруливать на взлетно-посадочную полосу и разворачиваться на 180 градусов перед взлетом. Магистральную рулежную дорожку и взлетно-посадочную полосу соединяли четыре отдельные рулежные дорожки, но их строили для небольших самолетов и громоздким «боингам» было очень нелегко там развернуться, а кроме того, оказалось, что въезды на дорожки обозначены не очень четко. Когда аэропорт Гран-Канария снова открылся, оба самолета были готовы к вылету, но им еще предстояло вырулить на взлетно-посадочную полосу. Самолет KLM шел первым: он развернулся на 180 градусов и, готовясь к взлету, начал разгон, а самолет Pan Am еще двигался по полосе — и они столкнулись[944].

Погода сыграла в катастрофе свою роль — но, как обычно, не главную. Аэропорт Лос-Родеос находится на высоте примерно 2080 футов (ок. 630 м) над уровнем моря, отчего там часто образуются рваные низкие облака. Пока самолеты ждали, поднялся густой туман и видимость сократилась до 100 футов (ок. 300 м). Ее минимальный уровень для взлета должен был составлять 2300 футов (ок. 700 м). В командно-диспетчерском пункте отсутствовал наземный радар, и оба диспетчера, по сути, даже не видели самолеты сквозь туман. И тем не менее самолет KLM после дозаправки вновь запустил двигатели и вырулил на взлетно-посадочную полосу. Рейс Pan Am получил указание следовать за ним. К тому времени (17:02) самолеты, набрав скорость в 10 миль в час (ок. 16 км/ч), друг друга видеть не могли. Как гласил последующий отчет Международной ассоциации пилотов (ALPA), когда самолет Pan Am выруливал на взлетно-посадочную полосу, видимость составляла около 1640 футов (ок. 500 м). Но после того как он свернул на полосу, видимость упала до менее чем 330 футов (ок. 100 м), и что еще хуже, на полосе не работали огни осевой линии. Впрочем, казалось, что у рейса KLM, который находился на другом конце полосы, видимость была достаточной — 3000 футов (ок. 915 м)[945].

К катастрофе привели три различные формы активной ошибки — или, иными словами, ошибки «на передовой». Во-первых, со своей работой не справились диспетчеры — не в последнюю очередь потому, что отвлекались на футбольный матч, который транслировали по радио. Во-вторых, экипаж рейса Pan Am пришел в замешательство, когда диспетчеры велели им съезжать со взлетно-посадочной полосы по третьему выезду слева — рулежной дорожке C3. Поскольку маркировки для определения выходов не было (ошибка «тыла»), экипаж не был уверен, о каком выезде шла речь: о C3 или о третьем, считая с первого (то есть C4). С выездом C3 была проблема: он требовал очень крутого поворота. А вот C4 шел под углом в 45 градусов, и выбрать именно его казалось совершенно логичным. Поэтому Pan Am 1736 миновал выезд C3 и нерешительно замешкался у C4. К тому времени (17:05) KLM 4805 достиг конца взлетно-посадочной полосы и теперь разворачивался прямо к Pan Am 1736, но ни в одном из самолетов не подозревали, что другой находится всего в полумиле (ок. 800 м).

Третью и ключевую ошибку допустил капитан KLM Якоб Вельдхёйзен ван Зантен: он очень спешил. У него хватало топлива, чтобы вернуться в Амстердам, и он не хотел оставаться на острове на ночь. Вырулив на исполнительный старт, ван Зантен перевел двигатели на малый газ для «раскрутки» — хотел убедиться, что те работают без перебоев. Второй пилот изумленно сказал: «Постойте! Диспетчеры еще не разрешили вылет!» — «Знаю, — нервно ответил ван Зантен. — Давайте, запросите». Второй пилот так и сделал, и с вышки позволили занять коридор после набора высоты. Это еще не было разрешением на взлет, но ван Зантен просто сказал: «Отправляемся». Самолет поехал вперед; второй пилот, возможно, не желая вновь ставить под вопрос действия капитана, хранил молчание. Диспетчеры спросили экипаж Pan Am, покинул ли их самолет взлетно-посадочную полосу; американцы ответили, что всё еще находятся на ней. Тогда диспетчер сказал ван Зантену: «Будьте готовы к взлету, я вас вызову». Он не слышал, что капитан решил ехать вперед, поскольку слова ван Зантена («Отправляемся!») были обращены только к экипажу. Одновременный вызов от экипажа Pan Am привел к помехам, и никто с рейса KLM не слышал, как команда Pan Am подтвердила, что они всё еще не ушли с полосы. Лишь когда самолет KLM пошел на взлет, с диспетчерской башни обратились к пилотам Pan Am с просьбой сообщить, когда они освободят полосу. Услышав это, бортинженер KLM спросил ван Зантена: «Он уже покинул полосу, этот Pan American?» Ван Зантен коротко ответил: «Да» и продолжил наращивать обороты. В эту минуту (17:06) капитан Pan Am Виктор Граббс, увидев приближающийся KLM, закричал: «Черт, черт, этот сукин сын прет прямо на нас!» — и перевел двигатели в максимальный режим, пытаясь уйти с дороги. В этот же момент ван Зантен, заметив Pan Am, попытался избежать столкновения, как можно раньше поднявшись в воздух, и так резко потянул штурвал на себя, что хвост самолета ударился о полосу. Но было слишком поздно. KLM 4805, отягощенный дополнительным топливом (55 тонн), ударил в верхнюю часть Pan Am 1736 под прямым углом, сорвав крышу фюзеляжа. Первый двигатель самолета KLM, летевшего со скоростью 150 миль в час (ок. 260 км/ч), сломался при столкновении, и воздушное судно, едва поднявшись на 100 футов (ок. 30 м) в воздух, рухнуло на взлетно-посадочную полосу. Весь запас топлива взорвался почти сразу, убив всех, кто был на борту. Заполыхал и Pan Am, хотя некоторые пассажиры успели спастись.

Было высказано предположение, что капитан ван Зантен мог страдать от «технологической усталости» (technological fatigue) или «замкнутого машинного симбиоза» (closed-circuit machinic symbiosis) — в том смысле, что он стал «неотделимой частью жестко механизированного мира, в который был вынужденно встроен. Его мышление вышло за рамки мира людей и их забот и… [стало] продолжением самой машины»[946]. Еще одна психологическая теория гласит, что ван Зантен, более привычный к тренировочным полетам на симуляторе, чем регулярным пассажирским рейсам — он возглавлял отдел летной подготовки KLM, — «мысленно вернулся к знакомым способам реагирования», как часто поступают люди, испытывающие стресс. (При полете на симуляторе инструктор играет роль диспетчера и сам дает себе разрешение на взлет.) Впрочем, нас не должен волновать истинный характер его психологической ошибки. Ведь авария также выявила две системные проблемы, которые отличались от трех упомянутых активных ошибок. В наши дни пилот не имеет права взлетать, не получив согласия всех, кто находится в кабине. В 1977 году все было иначе. Кроме того, ван Зантен так спешил, поскольку и он, и его коллеги подпадали под действие новых «Правил работы и отдыха летных экипажей», принятых в Нидерландах годом ранее. Правила налагали строгие ограничения на количество летных часов, и, если месячный лимит оказывался превышен, пилотам грозили штрафы, тюремное заключение и даже потеря лицензии[947]. И то, что авария произошла под конец месяца, было не случайно. По иронии судьбы, правила, призванные предотвращать роковые промахи утомленных пилотов, повысили вероятность подобных ошибок.

Согласно одному исследованию, для аварии на взлетно-посадочной полосе в Тенерифе «должны были непременно случиться… одиннадцать отдельных совпадений и ошибок, по большей части незначительных»[948]. Это уже похоже на рассуждения об «идеальном шторме». Другой системный анализ выделил четыре аспекта, в которых все пошло не так и может пойти не так снова — в сопоставимых ситуациях: во-первых, это «нарушение важных стандартных процедур между взаимозависимыми системами и внутри них»; во-вторых, «взаимная зависимость, ставшая более тесной» в условиях кризиса; в-третьих, «потеря когнитивной эффективности из-за возбуждения вегетативной нервной системы»; и, в-четвертых, «потеря точности коммуникации из-за возросшего иерархического искажения». Все это в совокупности привело к «появлению и быстрому распространению множества ошибок за счет создания петли обратной связи», превращавшей «минимальные ошибки в существенные проблемы»[949]. Но так мы скорее слишком усложняем историю о двух самолетах и диспетчерской вышке в туманный день. Возможно, все дело в том, что авария на Тенерифе и правда произошла очень быстро. С того момента, как на взлетно-посадочную полосу вырулил рейс KLM, прошло всего семь минут и тридцать девять секунд, а с того, как на ней оказался самолет Pan Am, — всего четыре минуты и сорок одна секунда.

Закон Фейнмана

Менее чем через девять лет, 8 января 1986 года, над мысом Канаверал во Флориде взорвался космический шаттл «Челленджер». Эта катастрофа заняла еще меньше времени. От взлета до разрушения космического корабля прошло чуть больше семидесяти трех секунд. Хотя погибло всего семь человек, гибель «Челленджера» — одна из самых известных катастроф в американской истории: о ней знают намного лучше, чем о гораздо более смертоносном, но давно забытом столкновении самолетов на Тенерифе. Причина отчасти в том, что одним из астронавтов была Криста Маколифф, учительница средней школы из Конкорда, штат Нью-Гэмпшир. Медиа проявили к ее путешествию интерес — и потому примерно 17 % населения США увидели впечатляющий взрыв в прямом эфире по телевидению, а 85 % американцев услышали о катастрофе в течение часа после того, как та произошла.

В отличие от других бедствий, о которых мы говорили в этой главе, здесь все ошибки были не активными, а скрытыми. Погибший экипаж не был ни в чем повинен. Но что же пошло не так? Спустя два месяца после гибели «Челленджера» всплыла история о том, что Белый дом давил на NASA, заставляя провести запуск шаттла до послания президента Рейгана о ситуации в стране, которое изначально планировали на тот же день, но на более позднее время[950]. Это достойный пример того, как глубоко укоренилось в вашингтонской прессе стремление всегда, как только представляется возможность, возлагать вину на человека, занявшего Овальный кабинет. На самом деле черновик речи, в которой упоминалась Криста Маколифф, был отвергнут еще до того, как попал к Рейгану на стол. И «Челленджер» явно взорвался не оттого, что кто-то давил сверху. Да и погода разве что посодействовала, хотя утро запуска и правда выдалось необычайно холодным для Флориды. Термометры показывали «столетний минимум»: возможно, до 18 градусов по Фаренгейту (ок. −8 °C). К старту, если верить прогнозам, температура воздуха должна была подняться до 26–29 градусов (от −3 до −1 °C); впрочем, оказалось чуть теплее[951].

Было и другое популярное в то время объяснение. Говорили, будто те, кто отвечал за запуск «Челленджера», стали жертвами «группового мышления» (groupthink). Сам термин ввел в обиход Ирвинг Дженис, психолог из Йеля, еще в 1972 году. Под словом groupthink он подразумевал «такой способ мышления тесно сплоченной группы, когда стремление к единодушию преобладает над побуждением реалистично оценить альтернативные варианты действий». После катастрофы Дженис предположил, что именно в этом и заключалась проблема NASA[952]. Однако последующие расследования показали, что и такие выводы были неверны.

Катастрофу «Челленджера» можно объяснить дефектом оригинальной конструкции твердотопливных ракетных ускорителей, служивших для запуска челноков на орбиту. Компания «Мортон Тиокол» (Morton Thiokol), выигравшая контракт на их производство, основывала свою конструкцию на ракете «Титан-III». Цилиндрические секции ускорителя изготавливались отдельно и затем монтировались край в край, а соединения герметизировались двумя гибкими плотно прилегающими кольцами круглого сечения, сделанными из материала под названием «Витон» (Viton), похожего на резину. Для дополнительной защиты стыки обрабатывались герметизирующей пастой. Однако «Мортон Тиокол», стремясь упростить производство и сократить расходы, кое в чем изменила конструкцию «Титана-III». Во время первых испытаний и даже после того, как полеты космических челноков уже начались, инженеры «Мортон Тиокол» и NASA с тревогой замечали, что горячие газы, образующиеся при сгорании топлива, прожигают пасту, просачиваются в стыки и разрушают уплотнительные кольца[953]. Например, в шаттле, запущенном 24 января 1985 года, были испорчены основные уплотнительные кольца на двух соединениях, поскольку топливо просочилось и начало их разъедать. Выдержало только дополнительное уплотнительное кольцо, но повреждения не миновали и его. До полета «Челленджера» произошло семь проблемных запусков (из двадцати четырех) — хотя в двух случаях проблемы были связаны не с уплотнительными кольцами. При запуске в январе 1985 года главное уплотнительное кольцо повредилось намного серьезнее, чем это обычно бывало, и Роджер Божоли, инженер из «Мортон Тиокол», заподозрил, что на устойчивость колец повлияла холодная погода[954]. В докладной записке он предупреждал: «…если такое произойдет в монтажном стыке (что возможно), это будет подобно „спорному броску“, который и определит, выдержит соединение или сломается… Все может закончиться катастрофой высшего порядка — потерей человеческих жизней»[955]. Поэтому в январе 1986 года руководство «Мортон Тиокол», прислушавшись к своим инженерам, рекомендовало NASA не запускать «Челленджер»[956]. Кроме того, специалисты компании посоветовали не устраивать запуск челнока при температуре ниже 53 градусов по Фаренгейту (ок. 12 °C) — таким был минимум, при котором проводился запуск годом ранее. Но несмотря на все это, старт разрешили, и случилась катастрофа, которую предвидел Божоли.

Через день после крушения «Челленджера» Аллан Макдоналд, занимавший в «Мортон Тиокол» пост директора проекта «Твердотопливный ракетный двигатель для космических челноков», отправился в Хантсвилл, штат Алабама, чтобы войти в группу по рассмотрению неисправностей. В тот момент он считал, что причиной катастрофы стал либо отказ двигателя, либо проблема с конструкцией топливного бака. Однако видеозаписи, просмотренные в Хантсвилле, убедили его в том, что «уплотнительное кольцо вышло из строя еще при запуске, но оксиды алюминия запечатали отверстие прежде, чем успело вырваться пламя и привести к взрыву. Затем сильный порыв ветра, начавшийся на 37-й секунде полета, снова порвал уплотнение, что и привело к ужасному разрушению»[957]. На первом слушании президентской комиссии по расследованию причин катастрофы (эту комиссию возглавил бывший госсекретарь Уильям Роджерс) Макдоналд сделал заявление, которое произвело эффект разорвавшейся бомбы: «Мы рекомендовали не проводить запуск». Но только человек «не от мира сего» — Ричард Фейнман, физик из Стэнфорда, которому помогали генерал ВВС Дональд Кутина и астронавт NASA Салли Райд, также входившие в комиссию Роджерса, — несомненно установил, что к разрушению космического челнока привели уплотнительные кольца (или, если быть точными, влияние низких температур на их надежность как уплотнительных элементов) и что представителей NASA прямо предупреждали о такой опасности[958].

Корреляция между повреждениями уплотнительных колец космического челнока и температурой при запуске

Отчет Фейнмана о его роли в комиссии Роджерса стал классикой — своего рода академической версией фильма «Мистер Смит едет в Вашингтон»[959]. Фейнман пришел к выводу, что вина лежит на бюрократах среднего звена из NASA, решивших не обращать внимания на инженеров. «Если бы все уплотнения давали утечку, то даже для NASA было бы очевидно, что проблема серьезна, — писал Фейнман. — Но утечку давали только немногие уплотнения и только во время некоторых полетов. Так что NASA выработала весьма своеобразное отношение: если одно из уплотнений дает небольшую утечку и при этом полет проходит успешно, то проблема не так серьезна. Попробуйте сыграть в русскую рулетку подобным образом»[960][961]… Чем больше Фейнман узнавал о том, как работает NASA, тем сильнее был его шок: там соблюдали иерархическую командную структуру; упорно стремились следовать протоколу, даже если тот был ошибочен; и прежде всего — отказывались принимать предупреждения о риске катастрофы. По мнению Фейнмана, суть проблемы сводилась к тому, что управленцы из NASA не хотели ничего слушать, когда им говорили, что вероятность катастрофы составляет 1 к 100:

Как сотрудник службы безопасности полигона в Кеннеди мистер [Луис] Уллиан должен был принять решение о том, помещать ли на шаттл заряды уничтожения…

На любой непилотируемой ракете есть такие заряды. Мистер Уллиан сказал нам, что 5 из 127 ракет, которые он наблюдал, вышли из строя — то есть это около 4 процентов. Он взял эти четыре процента, разделил их на 4, поскольку допустил, что запуск пилотируемой ракеты будет более безопасным, чем запуск непилотируемой ракеты. Тогда у него получился примерно 1 процент вероятности неудачи, и это было достаточным обоснованием для зарядов уничтожения.

Но в NASA мистеру Уллиану сказали, что вероятность неудачи составляет скорее единицу к десяти в пятой степени.

Я попытался понять смысл этого числа:

— Вы сказали: единицу к десяти в пятой степени?

— Точно, единица к ста тысячам.

— Это значит, что вы могли бы запускать шаттл каждый день, и в среднем между несчастными случаями проходило бы триста лет — каждый день, один запуск, и так триста лет, — а это очевидный бред!

— Да, я знаю, — сказал мистер Уллиан. — Я сдвинул свое число до единицы к тысяче в ответ на все заявления NASA…

[Но] спор продолжился: NASA продолжала утверждать — 1 к 100 000, а мистер Уллиан — 1 к 1000 в лучшем случае.

Кроме того, мистер Уллиан рассказал нам о проблемах, которые у него возникли при попытках обсудить все это с ответственным лицом, мистером Кингсбери: Уллиан мог назначить встречи с его подчиненными, но к нему самому никак не мог пробраться, а потому никак не мог узнать, откуда в NASA взялось число 1 к 100 000[962][963].

Ту же пропасть между инженерами и управляющим звеном Фейнман обнаружил и в других контекстах — например, когда речь шла о вероятности отказа двигателя. «…У меня было отчетливое впечатление, что здесь та же игра, что и в случае с изоляционными кольцами: менеджеры снижали критерии и принимали все больше и больше погрешностей, которые не были предусмотрены конструкцией устройства, в то время как подчиненные менеджерам инженеры при этом вопили: „ПОМОГИТЕ!“ и „Это КРАСНАЯ ТРЕВОГА!“»[964][965]

Последствия того, что выяснил Фейнман, пришлись не по нраву Уильяму Роджерсу, олицетворению юридически подкованных и умудренных жизнью представителей вашингтонского истеблишмента. Поэтому Фейнман настоял на том, что напишет свое дополнение к окончательному отчету, в котором обрушился с критикой на руководителей NASA за игру «в русскую рулетку», когда свидетельства, подтверждавшие эрозию уплотнительного кольца, ясно указывали, что «что-то не так»:

В подобных ситуациях критерии безопасности несколько изменяются — и зачастую приводятся, по всей видимости, логичные аргументы, — и делается это для того, чтобы полеты по-прежнему аттестовывались вовремя. Таким образом, шаттл летает в относительно небезопасном состоянии, с вероятностью аварии порядка одного процента. (Более точную цифру назвать сложно.)

Официальное руководство, с другой стороны, заявляет, что, по их мнению, вероятность отказа в тысячу раз меньше. Одной из причин этого может быть попытка убедить правительство в совершенстве и успешности NASA, чтобы обеспечить поддержку фондов. Другая причина, быть может, в том, что они искренне верят, что все это так на самом деле, демонстрируя почти немыслимое отсутствие передачи информации между менеджерами и работающими у них инженерами…

Для успешной технологии реальность должна иметь приоритет над общественным мнением, ведь Природу не обманешь[966][967].

Фейнман писал об этом и в воспоминаниях, и там он зашел еще дальше: «Меня поразило, что имели место несколько сомнительных моментов, связанных с важными персонами в NASA. Всякий раз, когда мы разговаривали с руководителями высшего звена, они повторяли, что знать не знали о проблемах ниже их уровня… Либо парни наверху не знали — в таком случае они должны были знать, либо они знали — в таком случае они нам лгут»[968][969]. Он проницательно предположил, что руководство NASA стало жертвой неумеренного расширения круга задач — в своей собственной версии:

…Когда лунный проект завершился, у NASA были уже все эти люди в совокупности… Вы ведь не захотите, закончив крупный проект, увольнять людей и выбрасывать их на улицу, — итак проблема в том, что делать?

Вы должны убедить конгресс, что существует проект, которым может заниматься только NASA. Чтобы это сделать, необходимо… преувеличить, насколько экономичным будет шаттл, преувеличить, насколько часто он будет летать, преувеличить, насколько он будет безопасным, преувеличить научные данные, которые будут получены. «Шаттл может выполнить столько-то полетов, это будет стоить столько-то; мы летали на Луну, поэтому мы можем сделать и это!»

Тем временем, как я могу догадаться, инженеры внизу говорят: «Нет-нет! Мы не можем совершить столько полетов…»

Ну а ребята, которые пытаются получить одобрение конгресса на свои проекты, не хотят слышать таких разговоров. Лучше, если они не будут это слышать, так они будут «честнее», — они не хотят оказаться в таком положении, что придется лгать конгрессу! Так что очень скоро отношение начинает меняться: нежелательная информация, поступающая снизу: «У нас проблема с изоляционными прокладками, ее нужно решить до следующего полета», — пресекается…[970][971]

Но этим история не ограничивается. Безусловно, руководство NASA чувствовало, что обязано расширять программу космических шаттлов и в конечном итоге прийти к двадцати четырем полетам в год[972]. Однако пропасть между инженерами и управленцами существовала не только в NASA, но и в компании-производителе «Мортон Тиокол». На телеконференции, устроенной за день до катастрофы, Лоуренс Маллой из NASA спросил Джо Килминстера, вице-президента «Мортон Тиокол», отвечавшего за программу твердотопливных ракетных ускорителей…

…о том, что рекомендует отдел реализации программы, и Килминстер ответил, что не советует проводить запуск — исходя из только что представленной позиции инженеров. Маллой усомнился и высказал свою оценку, заверяя, что данные инженеров неокончательны. Он упомянул о том, что мы предоставили данные об утечке газов на холодных и теплых двигателях, а ему требовались данные, лучше подходящие для количественного определения и способные подтвердить, что температура действительно влияет на способность соединения к герметизации.

Это озадачило Макдоналда. По его собственным словам, он привык, что NASA обычно «вступает в спор, когда мы пытаемся обосновать, почему летать безопасно… По некой странной причине теперь нам требовалось количественно доказать, что проект определенно закончится неудачей, — а этого мы сделать не могли». Как вспоминал Макдоналд, Маллой резко бросил: «Дьявол вас раздери, „Тиокол“, так когда мне запускаться, в следующем апреле?.. Менять критерии разрешения в канун запуска — это, знаете, самое время!» Тут в беседу вмешался генеральный директор «Мортон Тиокол» Джерри Мейсон, приняв сторону NASA. «Я тут единственный считаю, что все в порядке и запуск можно устраивать по плану?» — спросил он. Высказались только двое инженеров — Роджер Божоли и Арни Томпсон. Томпсон «подошел к столу, за которым сидели руководители высшего звена, и разложил чертежи конструкции соединения и копии с данными», показывающими результаты воздействия на него низких температур. Мейсон и Кэл Уиггинс, вице-президент и генеральный директор космического подразделения компании, ответили «ледяным взглядом». Потом Божоли показал им фотографии угольно-черной сажи, которая появилась между уплотнительными кольцами (первичным и вторичным) при запуске в январе 1985 года. «Присмотритесь к этим фотографиям! — воскликнул он. — Не игнорируйте их — они ведь показывают, что при низкой температуре в соединение просачивается больше газов!» Но все было бесполезно. Мейсон запугал других управленцев, в том числе и Боба Лунда, вице-президента по конструкторским и технологическим вопросам, и те, отвергнув сомнения инженеров, изменили вердикт «Мортон Тиокол» на «запуск рекомендован». Впрочем, когда Джордж Харди из Центра космических полетов имени Джорджа Маршалла попросил зафиксировать новую рекомендацию в письменной форме, Макдоналд отказался[973]. В конце концов Килминстеру пришлось поставить свою подпись[974].

Разница между инженерами и менеджерами компании «Мортон Тиокол» была очевидна. Первые прежде всего стремились предотвратить неудачу — и катастрофу; последние — завязать долгосрочные отношения с NASA. Вот что вспоминал Макдоналд:

Маллой знал, что может повлиять на Килминстера, ведь, по сути, Килминстер работал на него… Зная, какой у нас напряженный график и как давит на нашу руководящую группу непрестанный интерес NASA к другим источникам производства РДТТ [ракетных двигателей твердого топлива], я хотел, чтобы рекомендация носила чисто технический характер. Мы отставали от графика в текущей программе, а кроме того, в то время еще не был подписан контракт на эксклюзивную закупку дополнительных шестидесяти шести комплектов летных двигателей — и это давало NASA огромную власть… И в плане политики, и в плане бизнеса нехорошо было идти против желаний важнейшего клиента, рискуя потерять статус единственного производителя — как рисковала, по мнению руководства, «Мортон Тиокол», — особенно если учесть, что контракт на очередную и, наверное, последнюю неконкурентную закупку твердотопливных ракетных двигателей еще не подписали[975].

Любой, кто знаком с оборонными закупками — а Ричард Фейнман их не изучал, — сумеет распознать здесь патологию. «Мортон Тиокол» была единственным поставщиком ракетных ускорителей для программы, рассчитанной на запуск двух шаттлов в месяц. Если бы руководителей NASA что-то не устроило, они могли бы обратиться к конкурентам. И если в NASA решили сыграть в русскую рулетку, то менеджеры «Мортон Тиокол» были готовы зарядить пистолет, закрыв глаза на мнение своих инженеров, — так же, как их коллеги из NASA решили не слушать своих.

И истинной причиной гибели «Челленджера» стали не уплотнительные кольца, не плохая погода, не Рональд Рейган и не групповое мышление. Ей стал весь тот образ действий, который позволил Маллою на решающем совещании пригрозить Килминстеру, а Мейсону и Уиггинсу — отвергнуть возражения инженеров. Так что политика катастрофы вполне может зависеть от таких незаметных дискуссий, проводимых где-то между «передовой» и «тылом», вдали от любимых историками президентских совещаний и заседаний кабинета министров, в сумеречной области менеджеров среднего звена.

Возвращение в Чернобыль

Считать, что катастрофа, подобная чернобыльской аварии, может случиться лишь в авторитарных однопартийных государствах, таких как Советский Союз, — это заблуждение, хотя, без сомнения, весьма приятное.

Какова цена лжи? Нет, не та, будто мы сочтем ее истиной. Страшно другое: когда лжи слишком много, мы совершенно перестаем распознавать правду. И что мы тогда сможем делать? Что еще останется, кроме как довольствоваться историями, забыв даже о надежде на истину? В этих историях герои ничего не значат, а мы хотим знать только одно: «Кто виноват?»

Эти слова звучат в начале захватывающей пятисерийной драмы Крейга Мейзина «Чернобыль». Их произносит Джаред Харрис, исполнивший роль Валерия Легасова, химика, который играл важную роль в советской правительственной комиссии по расследованию катастрофы. В другом, более позднем эпизоде он восклицает:

Наши тайны и наша ложь… вот и все, что нас определяет. Когда правда оскорбляет нас, мы… лжем, — и лжем до тех пор, пока не забудем, что она существует. Но она… она все еще есть. Каждая ложь, произнесенная нами, увеличивает наш долг перед правдой. Рано ли, поздно ли, но по счетам приходится платить. Так и взрывается сердце [ядерного реактора] РБМК: из-за лжи… Правде безразлично, что нам нужно и чего мы хотим. Ей безразличны наши правительства, наши идеологии, наши религии. Она будет ждать, затаившись, сколько потребуется. В этом и состоит дар Чернобыля. Когда-то я боялся того, сколь дорого придется заплатить за правду. Теперь я спрашиваю лишь об одном: какова цена лжи?

Насколько я могу судить, настоящий Валерий Легасов никогда такого не говорил — и все же это самые запоминающиеся слова в сериале. Их трудно забыть, поскольку они рассказывают о том, во что мы предрасположены верить, — а именно, что чернобыльская катастрофа символизировала упадок и разрушение Советского Союза, точно так же как потеря Сингапура была упадком и разрушением Британской империи в миниатюре.

В каком-то смысле это, безусловно, так и было. Сперва советские власти попытались скрыть случившееся. Эвакуировать людей из Припяти начали только 27 апреля, примерно через тридцать шесть часов после взрыва, разрушившего активную зону реактора на четвертом энергоблоке. Прошло еще полтора дня, и только тогда советское правительство публично признало аварию, — но лишь потому, что ее обнаружили в шведском госуправлении по ядерной безопасности. Зона отчуждения — с произвольно выбранным радиусом в 19 миль (примерно 30 км) — была установлена только через шесть дней после катастрофы. Местным жителям, попавшим под облучение, лгали, говоря, что уровень радиации низок. Советские граждане в целом и не подозревали, какой опасной была ситуация в первые дни после аварии. По словам ведущего историка современной Украины, попытка умолчать о катастрофе «подвергла опасности миллионы людей в стране и за рубежом и привела к неисчислимым случаям лучевой болезни, которых при иных обстоятельствах можно было бы избежать»[976]. Пожарных — например, Владимира Правика — отправили на смерть, чтобы огонь не охватил другие реакторы. Позже в зараженную местность бросили солдат (таких как Николай Каплин) — «ликвидаторов», или «биороботов», — почти не защитив их от огромных доз радиации. Все эти люди — а вместе с ними и вертолетчики, которые сбрасывали тонны бора, свинца и доломита на открытую активную зону реактора; и шахтеры, рывшие под реактором туннель для установки охлаждающего слоя, призванного предотвратить «китайский синдром»[977], — были достойными наследниками самоотверженного пушечного мяса «Великой Отечественной войны», тем более что обе попытки оказались бесполезными[978]. Катастрофа имела как активные, так и скрытые причины, и некоторые из них, несомненно, несли уникальный советский характер. Операторы реактора шли на неимоверный риск, в духе девиза «Сумеем во что бы то ни стало!», внедряемого советской пропагандой с 1917 года, особенно в конце сталинских времен и в эпоху Хрущева, — иными словами, в годы становления ключевых действующих лиц чернобыльской драмы. И дефекты конструкции самого реактора, и то, что операторы понятия не имели о его потенциальной неустойчивости, — все это проистекало из специфической политэкономии планового хозяйства[979]. Однако в известной мере Чернобыль мог случиться где угодно, и мы это еще увидим.

Как гласил официальный советский отчет, непосредственной причиной катастрофы стала ошибка оператора, главным виновником которой был заместитель главного инженера Анатолий Дятлов. (В 1987 году он и еще пятеро высокопоставленных сотрудников были приговорены к тюремному заключению на срок от двух до десяти лет.) Дятлов хотел смоделировать обесточивание, чтобы понять, позволит ли остаточная энергия вращения в турбогенераторе поддержать циркуляцию охлаждающей воды до тех пор, пока не включатся резервные электрические генераторы (они запускались примерно через минуту). С 1982 года были проведены три подобные проверки, при которых работники АЭС отключали те или иные системы безопасности, в том числе систему аварийного охлаждения активной зоны; впрочем, ни к каким окончательным итогам это не привело. Четвертая проверка должна была совпасть по времени с остановкой энергоблока № 4 на планово-предупредительный ремонт. Но киевская электросеть внезапно попросила задержать испытание на десять часов, а потому эксперимент проводила ночная смена, совершенно этого не ожидавшая. И более того, когда в рамках подготовки к испытанию начали снижать мощность реактора, та неожиданно упала почти до нуля, — возможно, потому что реактор (из-за неустановленного отказа оборудования или ошибки оператора) вырабатывал побочный продукт деления, ксенон-135, который поглощал нейтроны и замедлял реакцию (этот процесс называют «отравлением реактора»). В попытке снова нарастить мощность работники АЭС отключили управляющие стержни реактора от системы автоматического регулирования и вручную извлекли почти все из них. Не обратив внимания на сигналы тревоги от паросепараторов, отделявших водяной пар от капельной влаги, и на изменение в расходе охлаждающей воды, они приступили к испытанию в 01:23:04. Через тридцать шесть секунд было инициировано аварийное отключение реактора, когда некто — кто именно, так и осталось неизвестным, — нажал кнопку АЗ-5, резко возвращавшую все извлеченные стержни обратно. Но вместо того, чтобы остановить реактор (мы еще поговорим о том, почему так произошло), эта мера вызвала столь сильный скачок мощности, что оболочка тепловыделяющего элемента расплавилась и урановое топливо проникло в теплоноситель, а это, в свою очередь, привело к сильнейшему паровому взрыву, который разрушил корпус реактора и подбросил вверх его стальную крышку. Второй взрыв раскидал повсюду куски графитового замедлителя; упав на землю, они начали загораться. Эти взрывы и порожденный ими десятидневный пожар выбросили в небо шлейф частиц урана и гораздо более опасных радиоактивных изотопов, таких как цезий-137, йод-131 и стронций-90.

В первоначальном «Итоговом докладе о совещании по рассмотрению причин и последствий аварии в Чернобыле», подготовленном в 1986 году Международной консультативной группой по ядерной безопасности (INSAG) Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ), была принята точка зрения советской стороны. Согласно отчету, «первопричиной аварии явилось крайне маловероятное сочетание нарушений порядка и режима эксплуатации, допущенных персоналом энергоблока, при которых проявились недостатки в конструкции реактора»[980]. В частности, в докладе говорилось о том, что «операторы преднамеренно и в нарушение правил вывели большинство стержней управления и защиты из активной зоны и отключили некоторые важные системы безопасности»[981][982]. Впрочем, в ноябре 1991 года комиссия советских ученых-ядерщиков, которую возглавлял Евгений Велихов, пришла к выводу, что и проект, и конструкция реактора имели свои недостатки[983]. Поэтому в обновленном докладе МАГАТЭ за 1992 год «основное внимание сместилось на аспекты, связанные с конкретными особенностями конструкции (проекта), включая конструкцию стержней СУЗ и систем безопасности, а также на то, как важная для безопасности информация доводилась до сведения персонала»[984]:

Операторы привели реактор в опасное состояние, в частности, выдвинув слишком много управляющих стержней, что привело к снижению оперативного запаса реактивности реактора… Однако в правилах эксплуатации не подчеркивалось жизненно важное значение ОЗР [оперативный запас реактивности] для безопасности, он рассматривался в большей степени как средство, позволяющее контролировать мощность реактора. Итак, можно утверждать, что действия операторов были скорее не результатом безрассудства или недостаточной компетентности операторов, а симптомом культуры безопасности, преобладающей в советскую эпоху[985].

В Чернобыльской АЭС использовался РБМК-1000: реактор большой мощности канальный. В СССР отдавали предпочтение именно таким, хотя имелись и водо-водяные энергетические реакторы — эквивалент американского реактора с водой под давлением, созданного в 1950-х годах на основе технологии, изначально предназначенной для атомных подводных лодок. В водо-водяных реакторах энергия вырабатывается за счет того, что топливные стержни, которые выделяют тепло при делении атомов урана, помещаются в воду под давлением. Вода в данном случае действует и как замедлитель, позволяющий держать деление под контролем, и как теплоноситель. Последнюю роль она играла и в РБМК, но для замедления реакции использовали графит. Это сочетание графитового замедлителя и водяного теплоносителя было и остается уникальным: РБМК — единственный в мире энергетический реактор подобного рода. В Москве его предпочитали не только потому, что при выработке электроэнергии он по мощности вдвое превосходил водо-водяные реакторы. Его постройка и эксплуатация обходились дешевле. В водо-водяных реакторах требовался обогащенный уран-235. РБМК мог работать на уране-238, практически природном. А кроме того, РБМК можно было строить прямо на месте из готовых элементов, выпускаемых обычными машиностроительными заводами. Анатолий Александров, директор Института атомной энергии имени И. В. Курчатова, сказал, что РБМК «безопасен, как самовар». Эти реакторы считались настолько безопасными, что их могли возводить даже без бетонных надстроек, которые на Западе строились, чтобы сдержать излучение в случае отказа реактора. Примечательно, что Николай Доллежаль, главный конструктор РБМК, выступал против строительства таких электростанций в европейской части Советского Союза. Но его мнение было отвергнуто[986].

Чернобыльскую АЭС начали строить в 1977 году. К 1983 году появилось четыре реактора, в дальнейшем собирались добавить еще два. Но все делалось в спешке. Партийные чиновники, как обычно, давили, заставляя строителей опережать сроки и превышать квоты, а качество работы оставляло желать лучшего. Прежде реакторы строились под надзором грозного Ефима Славского, министра среднего машиностроения, который руководил ранней советской ядерной программой будто своей военно-промышленной вотчиной. Но чернобыльский проект осуществляло менее влиятельное Министерство энергетики и электрификации, и строили станцию, по сути, местные власти. К слову, Дятлов, защищаясь от обвинений, в основном говорил о том, что реактор строили второсортные заводы[987].

Доллежаль прекрасно знал, что РБМК намного опасней самовара. Сама конструкция реактора имела ряд дефектов, из-за которых о безопасности не стоило говорить, насколько бы качественно он ни был построен. Принцип работы реактора (десять таких еще действуют) заключается в следующем. Таблетки из слегка обогащенного диоксида урана заключены в трубы длиной 12 футов (ок. 4 м) из циркониевого сплава; это топливные стержни. Восемнадцать стержней, помещенных в цилиндр, образуют тепловыделяющую сборку (ТВС). Каждая ТВС находится в своей вертикальной напорной трубе, через которую течет вода под давлением. Эта вода охлаждает сборку, выходя при температуре около 555 градусов по Фаренгейту (ок. 290 °C). Напорные трубы, в свою очередь, окружены графитовыми блоками, которые действуют как замедлитель: снижают энергию нейтронов, высвобождаемых при делении ядер, и позволяют достичь непрерывной и стабильной цепной реакции. Скорость деления можно контролировать автоматически или вручную — для этого стержни из карбида бора вводятся либо вверх снизу активной зоны, либо сверху вниз. Несколько таких управляющих стержней в ходе работы всегда остаются в активной зоне. Каждая из двух петель водяного теплоносителя, направляющих воду по напорным трубам, оснащена барабанами-сепараторами — в них от нагретого теплоносителя образуется пар, который поступает на турбину, позволяя выработать электроэнергию с помощью турбогенератора. Затем пар конденсируется и подается обратно в циркулирующий теплоноситель. Активная зона реактора размещена в железобетонной оболочке и покоится на тяжелой стальной плите, а другая стальная плита, расположенная сверху, играет роль крышки[988].

У такой конструкции было по меньшей мере два критических дефекта, о которых не знали операторы.

Поскольку вода переносит тепло и поглощает нейтроны гораздо лучше, чем пар, с изменением доли содержания пузырьков пара («пустот») в теплоносителе изменяется и реактивность активной зоны. Соотношение этих изменений было названо пустотным коэффициентом реактивности (он же «паровой»). При отрицательном коэффициенте возрастание пара ведет к снижению реактивности. В водо-водяных реакторах, где вода выступает и как замедлитель, и как теплоноситель, чрезмерная генерация пара замедляет цепную ядерную реакцию — это своего рода встроенная защитная мера. Но когда замедлителем в реакторе служит графит, все обстоит иначе. Если в РБМК возрастает производство пара и снижается поглощение нейтронов, это может повысить реактивность всей системы в случае положительного парового коэффициента. Когда мощность чернобыльского реактора начала увеличиваться, стало образовываться больше пара. Он еще сильнее увеличил мощность реактора, отчего в контуре охлаждения повысилась температура и количество пара продолжило расти. И это привело к скачку мощности, повлекшему за собой первый взрыв.

Была и вторая роковая ошибка: операторы полагали, что могут полностью контролировать оперативный запас реактивности РБМК (определенный как число эквивалентных регулирующих стержней в активной зоне реактора). Дятлов с коллегами считали, что критерии безопасности выполняются до тех пор, пока ОЗР не опускается ниже пятнадцати эквивалентных стержней. Они не понимали, что при чрезвычайной ситуации обратное введение всех управляющих стержней не уменьшит реактивность активной зоны, а сперва, напротив, увеличит ее — поскольку наконечники стержней сделаны из графита. Советская ядерная номенклатура знала об этой проблеме (в 1983 году на одном РБМК в Литве уже произошла незначительная авария), но они и не думали ставить в известность простых смертных, управляющих Чернобыльской АЭС.

Мы не знаем точно, как много человек погибло в Чернобыле, и об этом до сих пор спорят, — но жертв было меньше, чем можно представить. Из 237 работников АЭС и пожарных, госпитализированных после взрыва, 28 умерли вскоре от острой лучевой болезни, а 15 — в течение десяти лет от радиационно-индуцированного рака. Научный комитет ООН по действию атомной радиации пришел к выводу, что повышенное воздействие радиации как таковое вызвало менее сотни смертей. Примерно шесть тысяч случаев рака щитовидной железы, в основном развившегося у тех, кто на момент аварии был еще ребенком или подростком, возможно связаны с употреблением ими зараженного молока; впрочем, из таких заболевших умерли лишь девять человек[989]. Примечательно, что выжили трое героев, вошедшие в затопленный бассейн-барботер, чтобы осушить резервуар с водой под реактором. Как гласит отчет Чернобыльского форума МАГАТЭ за 2006 год, радиационное поражение, вызванное катастрофой, «в окончательном итоге способно оказаться причиной нескольких тысяч случаев рака, приведших к летальным исходам, в дополнение, вероятно, к ста тысячам смертей от рака, которые ожидаются у данного населения от всех прочих причин», — весьма скромный рост в процентном отношении[990]. Организации, выступающие против использования атомной энергии — скажем, «Союз обеспокоенных ученых» и «Гринпис», — усомнились в этой оценке, сочтя ее слишком заниженной. К 2000 году 3,5 миллиона украинцев утверждали, что «пострадали от радиации», — но этот факт гораздо лучше объясняется щедрыми государственными льготами, которые предоставляет соответствующий статус. Доказательств аномалий развития плода, объясняемых радиационным воздействием, обнаружить не удалось; похоже, гораздо больше жизней было потеряно не из-за прямых последствий самого взрыва, а из-за того, что беременные, боясь патологий, шли на превентивный аборт[991].

Полностью ликвидировать Чернобыльскую АЭС планируют к 2065 году. Впрочем, в окрестностях Чернобыля никто не сможет жить еще очень долго — сотни, тысячи или даже десятки тысяч лет[992]. Видимо, это станет самым долговечным наследием Советского Союза в Украине, обретшей независимость в 1991 году. Впрочем, не стоит забывать, что две тысячи квадратных миль (ок. 5180 кв. км), загрязненных сильнее всего (если говорить о концентрации цезия-137, полураспад которого составляет тридцать лет), простираются, помимо прочего, на территорию России и Беларуси, а также на Балканы и в Скандинавию[993]. Валерий Легасов в своем «Завещании», которое было опубликовано после его самоубийства — через два года после аварии, — осудил советскую систему, хотя и не столь красноречиво, как хотелось бы Крейгу Мейзину:

После того как я побывал на Чернобыльской станции… я лично сделал точный и однозначный вывод, что чернобыльская авария — это апофеоз, вершина всего того неправильного ведения хозяйства, которое осуществлялось в нашей стране в течение многих десятков лет… Пренебрежение к точке зрения конструктора и научного руководителя было полным…[994] никакого внимательного наблюдения за показателями приборов; никакого внимания к состоянию оборудования…

Когда посмотришь цепочку событий: почему один поступил так, другой так-то… то назвать единственного виновника, инициатора каких-то неприятных событий… нельзя. Потому что это именно цепь, замыкающаяся[995][996].

И все же читатели, вероятно, уже задумались о том, что нечто подобное можно сказать и про NASA, допустившее катастрофу «Челленджера», которая произошла за три месяца до Чернобыля. И в NASA, и в «Мортон Тиокол» инженеры знали о проблемах с уплотнительными кольцами. Именно руководители среднего звена пренебрегли предупреждениями и дали добро на запуск. А в Чернобыле операторы не подозревали о главных уязвимостях РБМК. В курсе были высокопоставленные советские чиновники — но они предпочли промолчать. Как это ни парадоксально, но американские СМИ в 1986 году сразу же начали винить президента; а советское правительство — рабочих. На самом деле критическая точка была не наверху и не внизу, а посередине. Безусловно, мотивы в двух системах были совершенно разными. Менеджеры «Мортон Тиокол» прежде всего хотели продлить закупочные контракты с NASA. Советские аппаратчики по умолчанию сообщали сведения о любой проблеме как можно меньшему количеству людей. И все же в обоих случаях волновались прежде всего о расходах. Уплотнительные кольца, герметизирующая паста — все это использовали в экстренном порядке, чтобы не заниматься устранением фундаментального конструктивного дефекта ракетных ускорителей. И решение строить чернобыльские реакторы задешево, без достаточно прочной внешней оболочки из бетона, родилось из той же самой ложной экономии.

Уровни загрязнения цезием-137 в Европе после катастрофы на Чернобыльской АЭС, 10 мая 1986 г.

У нас это невозможно

Ядерные программы Советского Союза и Америки различались не слишком сильно, и ничто не покажет этого лучше, чем частичное расплавление реактора № 2 на АЭС «Три-Майл-Айленд», расположенной недалеко от Мидлтауна, штат Пенсильвания. Эта авария произошла 28 марта 1979 года. Да, в ней, в отличие от чернобыльской катастрофы, никто не пострадал. Радиоактивное вещество почти не вышло за пределы электростанции. Но заключение Комиссии по ядерному регулированию вселяло ужас: «Сочетание неисправностей оборудования, конструктивных недоработок и ошибок рабочего персонала привело к частичному расплавлению активной зоны реактора TMI-2»[997]. Продюсеры фильма «Китайский синдром», в котором на американской АЭС плавится ядерный реактор, не могли поверить в свою удачу. Фильм впервые показали в американских кинотеатрах всего за двенадцать дней до катастрофы.

Непосредственной причиной аварии на «Три-Майл-Айленд» была неумелая попытка устранить засор в одном из восьми фильтров очистки конденсата (благодаря этим фильтрам в воду вторичного контура реактора не проникали примеси). Операторы решили очистить скопление смолы водой, а не сжатым воздухом. Они и не представляли, к чему это приведет. Где-то в 04:00 и питательные водяные насосы, и бустерные насосы, и насосы для откачки конденсата просто отключились, перекрыв подачу воды к парогенераторам, отводившим тепло от активной зоны реактора. Тот автоматически произвел аварийное отключение, но поскольку клапаны трех вспомогательных насосов были закрыты — на техническое обслуживание, — то вода никак не могла проникнуть к реактору и уменьшить стремительно возрастающее тепло ядерного распада. Пытаясь удержать под контролем увеличивающееся давление, операторы вручную открыли предохранительный клапан, расположенный наверху бака-барботера. Клапан должен был закрыться после того, как давление возвратится к нормальному уровню. Но — и это была очередная неисправность — он застрял в положении «открыто». При этом световой сигнал на панели в диспетчерской указывал на то, что клапан закрыт, — здесь дело было уже не в простой неполадке, а в конструктивном дефекте. В итоге операторы не подозревали, что охлаждающая вода в виде пара по-прежнему выходит из неисправного клапана. Кроме того, они ошибочно считали, что в активной зоне повышается уровень воды, и не понимали, что там накапливается не вода, а пар. Неверно представляя ситуацию, операторы отключили насосы аварийного охлаждения активной зоны, которые автоматически запустились после того, как предохранительный клапан не смог закрыться. В 04:15 радиоактивный теплоноситель проник в пространство герметичной оболочки, а затем перекачивался во вспомогательное здание, расположенное за пределами оболочки, до тех пор, пока в 04:39 не были остановлены дренажные насосы. Вскоре после 06:00 верхняя часть активной зоны реактора обнажилась, и сильный жар вызвал реакцию между паром в активной зоне и циркалоевой оболочкой стержня ядерного тепловыделяющего элемента. Реакция расплавила оболочку и повредила топливные таблетки, в результате чего радиоактивные изотопы попали в теплоноситель реактора, а кроме того, образовался огнеопасный газообразный водород, часть которого могла взорваться. В 06:45 зараженная вода достигла датчиков и прозвучал сигнал радиационной опасности. На третий день после аварии еще казалось, что водород, скопившийся в куполе реактора, вызовет взрыв. Будь в куполе кислород, это вполне могло бы произойти. В любом случае расплавилась половина уранового топлива и разрушилась почти вся оболочка. Но, что самое главное, корпус реактора — второй уровень герметичного ограждения после оболочки тепловыделяющего элемента, — остался невредим и сумел удержать поврежденное топливо со всеми радиоактивными изотопами в активной зоне. Поэтому радиоактивного вещества утекло совсем немного — и пагубных последствий для здоровья населения почти не было отмечено. Самый сильный ущерб, впоследствии лишь усиленный чернобыльской катастрофой, понесла американская ядерная промышленность: ее быстрое развитие замедлилось. К тому времени, как случилась авария на «Три-Майл-Айленд», власти одобрили строительство ста двадцати девяти атомных электростанций; из них было завершено только пятьдесят три.

Президентская комиссия по расследованию аварии на «Три-Майл-Айленд», которую возглавил Джон Кемени, безжалостно раскритиковала ответственные учреждения: производителя «Бэбкок и Уилкокс» (Babcock & Wilcox); компанию «Метрополитен Эдисон» (Metropolitan Edison, Met-Ed), управлявшую электростанцией; и Комиссию по ядерному регулированию (NRC). Оказалось, что сходный инцидент уже произошел за полтора года до этого на другой атомной электростанции, построенной Babcock & Wilcox. Неполадки с неисправным предохранительным клапаном были «известным неизвестным» — почти как чернобыльская проблема стержней с графитовыми наконечниками. А вот операторы отделались легко. Специальная группа по расследованию происшествия на АЭС «Три-Майл-Айленд» при NRC пришла к выводу, что человеческие ошибки были вызваны не простыми «недостатками операторов», а скорее всего, тем, что конструкция оборудования, подача информации, порядок действий при чрезвычайных обстоятельствах и обучение не соответствовали необходимым требованиям. Реактор «проектировался и строился без учета стержневой концепции или философии согласования характеристик машины с возможностями человека», и никто четко не определил, какая роль отводится операторам в критической ситуации. Им давали слишком много ненужной информации, и в то же время «некоторые основные показатели не отображались» или были недоступны в нужный момент. Диспетчерский щит был спроектирован плохо, что вело к «совершению лишних движений со стороны оператора, повышению рабочей нагрузки, а также к возрастанию вероятности ошибки и времени реагирования». Операторов не познакомили с «систематическим методом диагностики проблем» и не обучили «навыкам, необходимым для диагностики происшествий и совершения надлежащих действий»[998]. Разве можно сказать, что операторы «Три-Майл-Айленд» пребывали в лучшем положении, чем их чернобыльские коллеги? И те и другие в каком-то смысле работали в потемках. Неужели американцам просто посчастливилось избежать мощного взрыва?

Что же касается мер, принятых по отношению к местным жителям, то американские власти действовали не намного более эффективно и открыто, чем советское правительство семь лет спустя. Стоило Гэри Миллеру, диспетчеру станции, объявить общую тревогу, как началась неразбериха. В компании Met-Ed сперва отрицали утечку радиации. Вице-губернатор штата Уильям Скрэнтон III изначально повторял то же самое, но потом, похоже, передумал. 30 марта, через два дня после аварии, NRC рекомендовала всем в радиусе 10 миль (ок. 16 км) от АЭС не выходить на улицу. Спустя несколько часов губернатор Дик Торнберг, прислушавшись к словам Джозефа Хендри, председателя NRC, посоветовал эвакуировать «беременных женщин и детей дошкольного возраста… в радиусе пяти миль» (ок. 8 км). Ближе к той ночи, когда, казалось, возрос риск взрыва, официальные лица поняли, что им, возможно, придется эвакуировать всех в радиусе 10 или даже 20 миль (ок. 16–32 км), — в этом случае свои дома поневоле покинули бы более 600 тысяч человек в шести близлежащих округах. Плана подобной эвакуации никто не разработал — а единственный план действий в чрезвычайных обстоятельствах предусматривал эвакуацию лишь тех, кто находится в радиусе 5 миль (ок. 8 км) от станции. В итоге везде воцарился хаос. Примерно 40 % из тех, кто жил в пределах 15 миль (ок. 24 км) от «Три-Майл-Айленд», решили уехать, — и перед тем устроили набег на банки, массово изымая со счетов наличные. Священники начали давать «общее отпущение грехов», и вряд ли это успокоило оставшихся жителей. Три сотни журналистов слетелись к месту происшествия. Только через неделю после того, как случилась авария, власти объявили, что водородный пузырь не взорвется. Оповещение об эвакуации отменили еще пять дней спустя[999].

В Советском Союзе центральное правительство обладало слишком большой властью. В Соединенных Штатах власть распределялась между слишком многими федеральными, государственными и местными агентствами. Чрезвычайное происшествие на «Три-Майл-Айленд» и освещение ситуации для широкой публики привлекли более ста пятидесяти таких агентств. И их усилия, мягко говоря, были согласованы очень плохо[1000]. Просматривая сообщения о кризисе на трех телеканалах, президент Джимми Картер, изучавший атомную энергию в годы офицерской службы на флоте и принимавший непосредственное участие в зачистке территории после радиационной аварии в канадской лаборатории в Чок-Ривер, вознегодовал. «Слишком много людей болтает, — пожаловался он Джоди Пауэллу, своему пресс-секретарю. — И сдается мне, половина из них и понятия не имеет, о чем говорит… Добейтесь того, чтобы все эти люди говорили в унисон». На место происшествия отправили Гарольда Дентона из NRC, но этого не хватило, и 1 апреля Картер сам полетел на «Три-Майл-Айленд» с целью уверить общественность, что положение под контролем[1001].

Опять же, главной концепцией в данном случае оказывается сложность. Эту точку зрения в то время популярно изложил Чарльз Перроу, социолог из Йеля, в своей идее «обычных аварий» (англ. normal accident) — иными словами, таких, которые становятся рядовыми из-за того, что сложность повсеместна[1002]. Реактор «Три-Майл-Айленд» сам по себе был очень сложным. Но взаимодействие между людьми, работающими с ним, и его технологией было организовано настолько неудачно, что простой заклинивший клапан и ошибочный сигнал лампочки на диспетчерском щите привели к частичному расплавлению активной зоны реактора и едва не вызвали намного более страшную беду. В чрезвычайных обстоятельствах десятки государственных агентств пытались руководить ответными мерами или хотя бы внести в принятие этих мер свой вклад, но никакого плана масштабной эвакуации просто не существовало. Если бы взорвался водородный пузырь, тогда, несомненно, СМИ нашли бы способ возложить вину на президента Картера — впрочем, сделать это было бы сложнее, окажись он неподалеку от места взрыва. И все же приписывать лидеру главную роль в бедствии — это лишь вариация толстовской «ошибки Наполеона», как мы уже отмечали в шестой главе… если, конечно, этот лидер не сродни Гитлеру, Сталину или Мао, которые всеми силами стремились к тому, чтобы катастрофа произошла. Аварии в большинстве своем случаются тогда, когда в сложной системе начинается кризис, вызванный, как правило, незначительным нарушением. То, насколько мощную катастрофу вызовет экзогенный шок, зависит от структуры пораженной социальной сети. А точка отказа в том случае, если ее вообще удается найти, с наибольшей вероятностью находится не наверху, а на среднем уровне организационной диаграммы[1003][1004]. При этом, если сбой все же случается, и все общество в целом, и различные группы внутри него начинают делать более широкие выводы о будущих рисках без особых на то оснований[1005] — отсюда и распространенное убеждение, что ядерная энергия категорически опасна, хотя аварий, связанных с ней, случалось совсем немного. И именно о такой системе воззрений нам следует помнить, когда мы начнем разговор о гораздо более серьезной катастрофе — или, вернее сказать, катастрофах — 2020 года.

Глава 9

Эпидемии

Короче, Марс подсказал мне, что чума переносится тварями Луны. Именно Луна, покровительница всего темного и дурного, и была всему виной[1006].

Редьярд Киплинг. «Доктор медицины»

Антропауза

Может казаться, что написать историю еще не завершенной катастрофы невозможно, — но все же исторический взгляд на происходящие события не лишен ценности. Более того, пытаясь представить бедствия в виде системы, мы в любом случае обратимся к истории. Эта глава была написана в первую неделю августа 2020 года и переработана месяц спустя, когда многое из того, что известно читателям сейчас, еще оставалось неизвестно. Возможно, ряд суждений, высказанных здесь, на момент публикации уже окажутся неверными. И поэтому данную главу следует читать как дневник «чумного полугода» — именно так она и обретала облик. А рождалась она как еженедельная презентация, некий набор слайдов, первые из которых появились 29 января, вскоре после того, как я посетил Всемирный экономический форум в Давосе. Я обновлял их каждую неделю, пока не пришло время написать эту книгу.

Я увидел тогда, что мировые экономические и политические лидеры выбрали неверный повод для беспокойства. В то время как глобальная пандемия набирала ход — и во все точки мира, покидая Ухань, летели самолеты с зараженными пассажирами, — почти все дискуссии на Всемирном экономическом форуме были посвящены проблеме изменения климата. Советы директоров обсуждали в первую очередь проблемы экологической ответственного, социальной справедливости и корпоративного управления (ESG). 23 января ученые-атомщики перевели стрелки Часов Судного дня «ближе к концу света, чем когда-либо», но не потому, будто предвидели пандемию: они боялись ядерной войны, изменения климата, «информационной войны в киберпространстве» и «эрозии» «международной политической инфраструктуры»[1007]. Весь западный мир не сумел осознать важность «нового коронавируса», о котором с задержкой, в последний день 2019 года, сообщило Всемирной организации здравоохранения китайское правительство, — а потом было слишком поздно. В этом есть своя горькая ирония, но COVID-19 исполнил желание Греты Тунберг, маленькой девочки, пророка милленаристского движения XXI века. «Нам не нужно „снижать выбросы“. Мы должны их полностью прекратить, — заявила она в Давосе. — Любой ваш план, любая ваша политика не дадут ровным счетом ничего, если в их основе не будет радикального прекращения выбросов начиная с сегодняшнего дня»[1008]. Не прошло и нескольких недель, как наблюдения со спутников засвидетельствовали радикальное снижение выбросов диоксида азота над Китаем (примерно на 40 % по сравнению с тем же периодом в 2019 году), над США (на 38 %) и над Европой (на 20 %)[1009]. Безусловно, так проявлялись прямые последствия замедления экономической активности, которое, как считалось, было необходимо, чтобы остановить распространение нового вируса. Борцы за охрану окружающей среды могли радоваться и наступившей «антропаузе», благодаря которой сотни миллионов птиц и миллионы животных не погибли, как это происходит обычно, под колесами наших машин[1010]. Оказалось, люди принесли наивысшее благо планете, просто закрывшись на несколько месяцев в своих домах.

Нет, я не стремлюсь отвергнуть вероятные риски, вызванные повышением глобальной температуры. Я просто предполагаю, что мы, зациклившись в 2019–2020 годах только на этих угрозах, поступили недальновидно. Если говорить о средних американцах, то накануне пандемии риск их смерти от передозировки наркотиков был в двести раз выше, чем вероятность гибели в катастрофическом урагане. Опасность умереть в ДТП в полторы тысячи раз превышала угрозу утонуть во время наводнения[1011]. А в 2018 году число американцев, погибших от гриппа и пневмонии (59 120), значительно превосходило число тех, кто умер в автомобильных катастрофах (39 404)[1012]. Всего за столетие до наших дней, в 1918–1919 годах, пандемия гриппа показала, каким смертоносным может оказаться новый вирус, поражающий дыхательную систему. Но политические лидеры, несмотря на неоднократные предупреждения, пренебрегли этим риском.

Истоки нового вируса SARS-CoV-2 можно проследить вплоть до проблем в функционировании однопартийного китайского государства. Впрочем, если мы хотим объяснить, как именно распространялся вирус, необходимо обратиться к науке о сетях и ее прозрениям. Правительства Соединенных Штатов, Великобритании и Евросоюза тоже не смогли отреагировать на угрозу быстро и эффективно, пусть и по своим причинам. В Латинской Америке все было еще прискорбнее. Но вопреки частым утверждениям в этом виновны не только лидеры-популисты. Несостоятельной оказалась сама система, и государства, совладавшие с кризисом лучше остальных — Тайвань, Южная Корея и другие меньшие страны, — показали, что этот провал не обязательно был неизбежен. Однако ситуация ухудшилась из-за огромного потока неверной и заведомо ложной информации о вирусе, которая сама разошлась по интернету как вирус и привела к тому, что люди не понимали, насколько серьезно стоит относиться к новой инфекции. Социальное дистанцирование стало верным решением, но экономические последствия запоздалых локдаунов не имели прецедентов в истории, — и по мере того, как прояснялся истинный коэффициент летальности при заражении COVID-19, мы осознавали, что экономический вред этих действий — почти несомненно — превышает пользу, которую они принесли здравоохранению. В десятой главе я буду говорить о том, что монетарные и фискальные меры были не стимулами, а паллиативами. Главный эффект, оказанный ими, заключался в том, что они отделили цены активов от экономической действительности и (вероятно) посеяли семена будущей инфляции. К лету 2020 года стало понятно, что путь к выходу есть. Но этот путь не ведет прямо к прежней нормальности — к ней нам, возможно, придется возвращаться много лет, и нет никакой уверенности, что мы вообще сумеем это сделать. На этом пути, о чем я еще скажу в последней главе, нас поджидает опасность: он может привести к политическому кризису и геополитическому столкновению, а потенциально — даже к войне.

Дыхание Уханя

Пандемия COVID-19 могла оказаться такой губительной, как это предсказывали эпидемиологические модели, построенные в середине марта в Имперском колледже Лондона. На том этапе ни о какой уверенности говорить не приходилось. Нил Фергюсон и его коллеги-эпидемиологи из Имперского колледжа Лондона допускали, что мир столкнулся с пандемией столь же смертоносной, какой была «испанка» в 1918–1919 годах, и что без самых радикальных мер, скажем тех же локдаунов, могут умереть 2,2 миллиона американцев. Но это предполагало более высокий коэффициент летальности при заражении (0,9 %), а даже на той ранней стадии он казался маловероятным. К августу появилось ощущение, что пандемия 2020 года с точки зрения избыточной смертности закончится скорее как эпидемия азиатского гриппа 1957–1958 годов. (В седьмой главе мы отмечали, что азиатский грипп убил до 115 700 американцев — в 2020 году эквивалентная цифра составила бы 215 тысяч — и от 700 тысяч до 1,5 миллиона человек во всем мире. Эквивалент на 2020 год — от 2 до 4 миллионов.) А это означало, что в августе 2020 года COVID-19 был способен погубить еще очень многих.

На конец января 2020 года было выявлено чуть менее 10 тысяч случаев заболевания и 212 смертей, им вызванных. Почти все имели место в китайской провинции Хубэй[1013]. Впрочем, к тому времени бесчисленное множество инфицированных путешественников покинуло Ухань и отправилось по всему миру, поскольку китайские власти умышленно скрывали информацию и устраивали волокиту. К концу февраля в мире подтвердилось 86 тысяч случаев; к концу марта — 872 тысячи; к концу апреля — 3,2 миллиона; к концу мая — 6,2 миллиона; к концу июня — 10,4 миллиона. На 3 августа 2020 года в мире зарегистрировали в общей сложности 18,1 миллиона подтвержденных случаев COVID-19, из которых 690 тысяч с небольшим закончились смертью больных. Чуть меньше четверти (23 %) всех летальных исходов пришлись на Соединенные Штаты, и примерно треть (31 %) этих смертей произошла всего в двух штатах: Нью-Йорке и Нью-Джерси[1014]. Сколько еще людей в итоге умрут от COVID-19? На момент написания этих строк среднее еженедельное число смертей из-за этой болезни продолжает расти. 18 апреля оно достигло пика в 7 тысяч человек, в конце мая снизилось до 4 тысяч, но потом снова поднялось до 5700. Если тенденция не улучшится, то во всем мире, возможно, к октябрю умрет миллион заболевших, а к концу года — два миллиона. Эпидемиологические модели для США расходились в прогнозах, предсказывая от 230 822 смертей к 1 ноября до 272 тысяч к 23 ноября[1015]. В мае, на основании опыта прошлого, я предположил, что в США к концу года погибнет 250 тысяч человек. В августе эта оценка все еще казалась правдоподобной. Впрочем, если смотреть в историческом плане, то пандемия такого масштаба вряд ли ограничится всего одним календарным годом — подобное оказалось бы весьма необычно. Среди прочих «известных неизвестных» было то, насколько вырастет количество жертв в Южном полушарии, и то, какую роль сыграет в Северном полушарии возвращение холодов и открытие школ с началом учебного года. В одном исследовании авторы пришли к выводу, согласно которому примерно 349 миллионов человек (4,5 % населения мира) «подвержены высокому риску тяжелого течения COVID-19 с необходимостью госпитализации при заражении», но, несомненно, из этих людей реально заразится лишь какой-то процент, и точно так же смерть постигнет только малую часть заболевших[1016]. Конечно, пандемия была катастрофой мирового масштаба, но если говорить о смертности (как об избыточной смертности, так и о потерянных годах жизни с учетом ее качества), то она не достигла уровня 1918–1919 годов и оставалась на уровне 1958-1959-х — и можно было предположить, что так будет и дальше, при условии, что вирус не мутирует и не станет более заразным или более смертоносным (или же и заразным, и смертоносным одновременно) — что, в общем-то, казалось не слишком вероятным.

В том, где появился вирус, не было ничего удивительного. Мы уже отмечали, что немалая доля пандемий, случившихся в истории, зарождалась в Азии и особенно в Китае. Но в августе 2020 года еще оставалось неясным, что именно произошло в Ухане. По сообщениям западной прессы, в 2018 году американских дипломатов встревожили проблемы с безопасностью в Уханьском институте вирусологии. Там уже несколько лет Ши Чжэнли занималась исследованием коронавирусов у летучих мышей. Беспокоила и обстановка в Уханьском центре по контролю и профилактике заболеваний, расположенном неподалеку[1017]. Впрочем, китайское правительство упрямо повторяло, что первая вспышка произошла на рынке Хуанань — он называется рынком «морепродуктов», хотя на самом деле там продаются живьем всевозможные дикие животные[1018]. В любом случае не существовало никаких свидетельств, позволяющих предположить, будто вирус имеет искусственное происхождение. Это была обычная зоонозная передача — вирус снова, в который раз в истории, перешел от животных к людям. Вероятно, роль резервуарного хозяина здесь сыграл азиатский подковонос Rhinolophus affinis; и может быть, своеобразным «мостиком» стали ввезенные в Китай малайские панголины. А потом, когда вирус начал передаваться от человека к человеку, он мог мутировать и дальше[1019].

Если бы китайские власти действовали быстро и ничего не утаивали, катастрофы, возможно, удалось бы избежать[1020]. У «нулевого пациента» в Ухане (никак не связанного с рынком Хуанань) первые симптомы появились 1 декабря. Пять дней спустя уже у другого человека (на этот раз связанного с рынком) проявились симптомы недомогания, похожего на пневмонию, а потом заболела и его жена. Это позволяло предположить передачу вируса от человека к человеку. Впоследствии оказалось, что в декабре произошло 104 случая заболевания и пятнадцать смертей; из числа тех, кто заболел первыми (41 человек), умерли шестеро[1021]. И тем не менее Комиссия здравоохранения Уханя (Wuhan Health Commission, WHC) продлила волокиту на целый месяц. Местные врачи, те же Чжан Цзисянь и Ли Вэньлян, заметили нечто странное во внезапном возрастании нестандартных случаев пневмонии, но Ли (высказавший в WeChat предположение о том, что это, возможно, SARS) получил выговор за распространение «ложных слухов» и был вынужден отказаться от своих слов. (Он умер от COVID-19 7 февраля.) В официальном китайском докладе, отправленном в ВОЗ 31 декабря, признавалось, что в Ухане зафиксирована определенная концентрация случаев вирусной пневмонии неизвестной этиологии, но также утверждалось, что «нет четких доказательств», что вирус передается от человека к человеку. Правительство заявило, что «болезнь можно предотвратить и контролировать». Утаивание продолжалось даже после того, как 11 января было объявлено о первой смерти от нового вируса (жертвой стал 61-летний мужчина: он скончался двумя днями раньше). Врачам велели молчать, в социальных медиа ввели цензуру. 10 января Ван Гуанфа, уважаемый врач из Пекина, сказал, что вспышка «под контролем» и заболеванию по большей части характерно «легкое течение». Пока политические лидеры Уханя и провинции Хубэй готовились к ежегодным собраниям, WHC искусственно занижала число заболевших и раз за разом преуменьшала риск заражения. Кроме того, власти Уханя разрешили проводить массовые мероприятия в преддверии китайского Нового года.

Китайские ученые сделали все что могли. Ко 2 января Ши Чжэнли полностью расшифровала геном вируса, но на следующий день Национальная комиссия здравоохранения запретила лабораториям Китая публиковать информацию о вирусе без одобрения властей. К 3 января Китайский центр по контролю и профилактике заболеваний тоже секвенировал геном вируса. К 5 января это сделали Чжан Юнчжэнь и его команда из Шанхайского клинического центра общественного здравоохранения. Но правительство не позволило предать гласности ни одну из этих работ. 11 января Чжан решил действовать на свой страх и риск и опубликовал геном вируса на сайте virological.org. Не прошло и дня, как его лабораторию распорядились закрыть для «устранения неисправностей», но утаить секрет уже не удалось[1022]. 14 января, в конфиденциальной телеконференции, глава Национальной комиссии здравоохранения Ма Сяовэй неофициально предупредил других китайских чиновников, что вспышка в Ухане «скорее всего, перерастет в крупное событие для общественного здравоохранения», а также о том, что «кластерные случаи» предполагают «передачу от человека к человеку». Примерно в то же время, как гласит один канадский отчет, власти направили в китайские консульства по всему миру руководство, в котором требовали срочно «готовиться к пандемии и реагировать на нее», ввозя из-за рубежа в больших количествах индивидуальные средства защиты. И только 20 января — после доклада из Уханя, который сделала группа экспертов, отправленная Национальной комиссией здравоохранения, — китайское правительство подтвердило первые случаи передачи вируса от человека к человеку и публично признало, что (по словам Си Цзиньпина) «вспышку заболевания следует воспринимать всерьез». По самой меньшей мере Китай потерял несколько недель — а может быть, и больше. Согласно гарвардскому исследованию, основанному на снимках со спутников и на интернет-данных, с конца августа по 1 декабря 2019 года рядом с шестью больницами Уханя наблюдался значительный рост количества машин, а в Сети в этот период стали чаще встречаться такие запросы, как «кашель» и «диарея»[1023].

Китайские власти действовали примерно так же, как и в первые дни эпидемии атипичной пневмонии (SARS). Но были и отличия: на этот раз Всемирная организация здравоохранения, которую к тому времени возглавлял генеральный директор Тедрос Аданом Гебреисус, бездействовала — и, можно даже сказать, вела себя подхалимски. Когда-то Китай решительно поддержал кандидатуру Тедроса, а тот отплатил взаимностью, одобрив китайскую инициативу — «Шелковый путь здоровья». На раннем этапе кризиса, 14 января, Тедрос вторил той линии, какую избрал Пекин: «Китайское правительство не обнаружило явных доказательств передачи вируса от человека к человеку». Он объявил чрезвычайное положение в сфере здравоохранения лишь через неделю после того, как закрыли Ухань, и только 11 марта признал наличие пандемии. Впрочем, одна страна — Тайвань — в те дни прекрасно показала, как сдержать инфекцию без локдаунов, и остальные вполне могли последовать ее примеру. Но чиновники ВОЗ, проявляя почтение к Китайской Народной Республике, вели себя так, будто Тайваня вообще не существует[1024].

Утром 23 января в Ухане был объявлен карантин. Два дня спустя то же самое случилось еще в пятнадцати городах провинции Хубэй. На следующий день вышел указ, временно приостанавливающий групповые поездки по территории Китая. Однако китайские власти допустили промах с очень далеко идущими последствиями: запрет на групповые поездки в другие страны был издан лишь 27 января, еще три дня спустя, а если некто уезжал из страны в одиночестве, ему никак не препятствовали[1025]. В общем итоге до того, как любые поездки все же были ограничены, Ухань покинуло семь миллионов человек[1026]. Накануне китайского Нового года неведомо сколько инфицированных людей — на тот момент 86 % случаев заражения еще никто не задокументировал[1027] — путешествовали по всему Китаю и по миру, навещая родственников и близких друзей[1028]. Вирус распространялся на автобусах, на поездах, на самолетах[1029]. Но если говорить о Китае, то нигде, кроме провинции Хубэй, число случаев COVID-19 не возрастало в геометрической прогрессии[1030], а в остальном мире — в Европе, в Северной Америке, в Латинской Америке — наблюдался именно экспоненциальный рост. Почему так происходило? Нет, вовсе не потому, что ограничения на поездки между Уханем и остальным Китаем были гораздо строже, чем между Уханем и внешним миром (хотя именно так все и обстояло). Просто в Китае применили немедикаментозные меры: приостановили движение внутригородского общественного транспорта, закрыли школы и развлекательные заведения, запретили массовые мероприятия и посадили на карантин всех, у кого подозревали болезнь или подтвердили ее наличие, — гораздо быстрее, чем это сделали в мире[1031]. Запрет на поездки из Уханя был важен потому, что дал властям других китайских городов самое большее два или три дня, чтобы немедикаментозные меры приняли и там. А потом по всей стране за их соблюдением строго следили районные комитеты Коммунистической партии. Людей не выпускали из домов, иногда намертво заваривая двери подъездов. Была спешно организована национальная система контроля температуры тела и «ручное» отслеживания контактов. И это объясняет, почему в феврале количество случаев в Китае перестало резко расти[1032].

Потоки пассажиров из Уханя до 23 января — дня объявления локдауна. В январе из Уханя в Нью-Йорк и Сан-Франциско отправились девятнадцать самолетов — в основном полных, по данным компании VariFlight. Примерно 85 % зараженных пассажиров прошли незамеченными

Поначалу, в январе и на протяжении большей части февраля, рост случаев заболевания за пределами Китая не был взрывным. Но он таким стал — сперва в Европе, затем в Северной Америке, и это поражало. По данным ВОЗ, Соединенные Штаты считались одной из стран, «наилучшим образом подготовленных» к пандемии[1033]. В Глобальном индексе безопасности в сфере здравоохранения 2019 года США назывались «наиболее подготовленными» вместе с Канадой, Великобританией и рядом других стран[1034]. Но оказалось, что и этот показатель, и рейтинг ВОЗ не имеют никакого значения: на самом деле со сдерживанием пандемии они коррелировали отрицательно. Универсальная система здравоохранения тоже не выступила в роли статистически значимого преимущества: во многих странах, где имелась подобная система, дела обстояли плохо[1035]. В первоначальном, апрельском рейтинге успешного реагирования на пандемию на вершине оказались Израиль, Сингапур, Новая Зеландия, Гонконг и Тайвань, а за ними следовали Япония, Венгрия, Австрия, Германия и Южная Корея[1036].

В США первый случай COVID-19 был зарегистрирован в округе Снохомиш, штат Вашингтон, — заболел 35-летний мужчина, недавно вернувшийся из Уханя; впрочем, он, похоже, никого не заразил. Вирус пришел напрямую из Китая и опосредованно через Европу и Иран[1037]. В марте количество случаев возрастало по экспоненте на всей территории США, хотя особенно много их было на Северо-Востоке, особенно в Нью-Йорке и его окрестностях. По прошествии марта кривые заболеваемости и смертности выровнялись, но все же новые случаи заражения и летальные исходы случались чаще, чем в других развитых странах. За четыре месяца вирус распространился по всем штатам и по более чем 90 % всех округов[1038]. К июню положение в США даже в расчете на душу населения стало намного хуже, чем в Италии, — а Италия была одной из наиболее пострадавших европейских стран[1039].

Ярче всего об эффекте пандемии свидетельствуют такие показатели, как уровень смертности по отношению к численности населения и избыточная смертность, превышающая средний уровень за недавний период. Что касается первого параметра, то США (469 смертей от COVID-19 на миллион человек к 4 августа) справлялись намного хуже, чем Ирландия (357), Канада (237), Австралия (9) и Новая Зеландия (5), но лучше Великобритании (680). Также сильнее, чем США, пострадали Бельгия (850), Испания (609), Италия (582) и Швеция (569), но при этом число новых случаев в Европе к тому времени уже перестало расти (пусть даже только на время). Ситуация со смертностью от COVID-19 в США все больше напоминала то, что происходило в Бразилии (445) или Мексике (372). К середине июля 2020 года в Соединенных Штатах было зарегистрировано примерно 149 тысяч избыточных смертей, что на 23 % превышало среднеисторический уровень. Сходные цифры наблюдались в Бразилии, Нидерландах, Швеции и Швейцарии. (Как сообщали в New York Times, с 1 марта по 25 июля число смертей, превышающих норму, приблизительно составило 219 тысяч[1040]. Впрочем, данные CDC говорят о 205 985 избыточных смертях от всех причин с 1 января по 1 августа, что на 12 % выше общего предполагаемого числа смертей за это время[1041].) Этот показатель был намного выше в Чили (46 %), Великобритании (45 %), Италии (44 %), Бельгии (40 %) и Испании (56 %), причем в Великобритании дела обстояли хуже, чем во всех странах Евросоюза[1042]. Наивысшую избыточную смертность зафиксировали в Перу (149 %) и в Эквадоре (117 %). А некоторые страны (Исландия, Израиль, Норвегия) от избыточной смертности не пострадали. В Германии ее уровень составил 5 %[1043].

Наблюдаемый и ожидаемый уровень еженедельной избыточной смертности в США (все причины), 2017–2020 гг. Примечание: данные за последние недели неполны. Лишь 60 % официальных записей о смерти передаются в Национальный центр статистики здравоохранения США (NCHS) в течение десяти дней со дня смерти

Летом 2020 года проблема состояла в том, что американцы по всей стране как будто совершенно пренебрегали всеми известными к тому времени знаниями о вирусе и заболевании. Заразу удалось сдержать только в Вермонте. (В июне в эту категорию попадали еще Аляска, Гавайи и Монтана, но число случаев в них росло по мере того, как из других штатов, где количество зараженных было выше, прибывали отдыхающие.) В Новой Англии, Нью-Джерси и Нью-Йорке, принявших на себя основной удар первой весенней волны, объявили локдаун, и ситуация там намного улучшилась. Но в явном большинстве штатов, особенно на Юге и на Западе, случаев COVID-19 становилось все больше даже со Дня поминовения (25 мая). Примерно в дюжине штатов после недолгого затишья, когда казалось, что заболевание удалось сдержать, случилась вторая волна. А в ряде важных штатов — скажем, в Калифорнии, Флориде, Техасе — первая волна начала набирать обороты только в начале августа[1044].

В августе мы знали о SARS-CoV-2 и COVID-19 гораздо больше, чем в январе. А тогда, зимой, когда из Китая поступали недостоверные сведения, самые разумные ответные меры состояли в том, чтобы готовиться к худшему, свести к минимуму количество авиарейсов из Китая, ускорить темпы тестирования на новый вирус и создать систему отслеживания контактов. (Именно так поступили Тайвань и Южная Корея.) По генетическому коду вирус оказался необычайно близок к коронавирусу летучих мышей RaTG13. Даже эпидемиологам-любителям было ясно, что новая болезнь по меньшей мере так же заразна, как сезонный грипп, и намного более смертоносна[1045]. Впрочем, в последнем она уступала таким заболеваниям, как SARS, MERS, Эбола или «испанка» 1918 года: у них коэффициент летальности при заражении был выше. И она была не так заразна, как ветряная оспа, обладающая самым высоким репродуктивным числом среди любых заболеваний. Можно сказать, что новая болезнь, как это ни горестно для нас, попала точно в яблочко: оказалась достаточно заразной, чтобы стремительно распространиться, но недостаточно смертоносной, чтобы остаться в пределах определенной географической области. Первые оценки репродуктивного числа (R0, количество людей, зараженных носителем вируса) варьировались очень широко — от 6 до 15, — но были достаточно высокими, чтобы встревожить[1046]. К лету границы этого числа, по общему мнению, сузились до 1,8–3,6[1047]. И что неимоверно важно, стало понятно, что значительная доля носителей вируса — около 40 % — не проявляют при заражении никаких симптомов; у некоторых, особенно у детей, симптомов не было вовсе[1048]. В руководствах, опубликованных CDC 10 июля, репродуктивное число оценивалось как 2,5, а долю передачи вируса до появления первых симптомов — как 50 %[1049].

Ученые довольно быстро установили, что шиповидный белок вируса связывается с мембранным белком человека (ACE2), а потом, проникнув в клетку, высвобождает свою РНК и начинает воспроизводиться, в первую очередь — в верхних дыхательных путях. К июлю 2020 года нам уже было известно, что вирусы SARS-CoV-2 могут распространяться с мелкодисперсной пылью, или «капельками Флюгге»[1050]. Это означало, что вирус свободно передается, стоит только кому-то кашлянуть, чихнуть, крикнуть или запеть в более или менее заполненных помещениях, где работают кондиционеры[1051]. Дистанция в 6 футов (ок. 1,5–2 м) в такой ситуации никого уже не спасала[1052] — и ношение масок в людных местах стало делом решенным[1053]. Подхватить заразу на улице гораздо сложнее[1054]. Вирус присутствует не только в слюне и дыхании, но и в фекалиях; впрочем, подтвердить, что он передается этим путем, не удавалось, хотя в теории вирусные частицы могли распространяться в воздухе даже тогда, когда кто-то смывал воду в унитазе[1055]. Все это позволяло предположить, что изменения в средней величине сезонных температур не слишком повлияют на скорость заражения. Системы отопления и кондиционирования, а также распространение вируса в помещениях сводят воздействие внешних температур к минимальному[1056]. Кроме того, стало ясно, что наиболее частым симптомом заражения является аносмия (потеря обоняния)[1057].

COVID-19 в сравнительной перспективе

Источник: Petersen, «Comparing SARS-CoV-2», таблицы № 1 и 3

1 Диапазоны опираются на оценку избыточной смертности от пневмонии и гриппа (нижнее число) и смертности от всех причин (верхнее число); на основе данных о смертности, полученных из 122 городов.

2 Оценки Центров по контролю и профилактике заболеваний с использованием данных о пандемии 2009 года.

3 Оценки основаны на соотнесении избыточной смертности с итоговой демографической статистикой.

4 На конец 2020 года.

Но насколько смертоносной оказалась болезнь? Это был большой вопрос. К весне, пусть даже уверенности и не было, но все же казалось вероятным, что общий коэффициент летальности при заражении составит около 0,3–0,7 % — вопреки первоначальным оценкам, согласно которым он должен был находиться на уровне 0,9–1,0 %. У многих зараженных отсутствовали симптомы; у многих они были сравнительно незначительными и держались лишь несколько дней; некоторые болели долго, и из них иным людям (во Франции — 4 %)[1058] требовалась госпитализация. Из тех, кому была необходима интенсивная терапия, немало умерло — в Великобритании примерно половина, и чаще всего от острого респираторного дистресс-синдрома, который сопровождался гипоксемией (низким уровнем кислорода в артериальной крови) и завершался роковым «цитокиновым штормом»[1059]. От появления симптомов до смерти проходило в среднем две недели[1060]. При вскрытии обнаруживались характерные формы поражения легких: тяжелые повреждения эндотелия, связанные с присутствием внутриклеточного вируса и разрушением клеточных мембран, и распространенный тромбоз с микроангиопатией[1061].

Еще когда эпидемия в Ухане только начиналась, было ясно, что самая уязвимая группа — это пожилые люди. Среди пациентов, перешагнувших семидесятилетний рубеж, коэффициент летальности среди подтвержденных случаев составлял примерно 8 %, а среди тех, кому уже было за восемьдесят, — 15 %[1062]. В Европе 80 % смертей от COVID-19 пришлись на тех, кому уже исполнилось семьдесят пять[1063]. Асимметрия отразила тот факт, что у пожилых людей и уже имелись различные заболевания: ишемическая болезнь сердца, диабет, рак, мерцательная аритмия и деменция, — и это ослабило их еще сильнее[1064]. Кроме того, данные по Великобритании показали, что у заразившихся мужчин вероятность умереть была выше, чем у женщин, а у тучных — выше, чем у людей с нормальной массой тела. Еще одним фактором риска в Соединенном Королевстве стала астма[1065]. В США картина была примерно схожей: коэффициент летальности среди подтвержденных случаев повышался от менее чем 1 % (люди 20–54 лет) до 1–5 % (54–64), до 3-11 % (65–84) и до 10–27 % (85 и старше)[1066]. В штате Нью-Йорк люди, перешагнувшие 70-летний рубеж, составляли 9 % населения — и на их возрастную группу пришлось 64 % погибших от COVID-19[1067]. Впрочем, это не означало, что взрослые в расцвете лет могли чувствовать себя в безопасности. В процентном отношении в Америке умерло больше людей старше пятидесяти, чем в Европе, но можно почти не сомневаться: этот факт связан с тем, что американцы чаще страдают от ожирения и связанных с ним проблем со здоровьем[1068]. Инсульты, нарушения свертываемости крови, случаи острой ишемии конечностей — все это наблюдалось у некоторых совершенно здоровых в ином отношении носителей COVID-19, чей возраст находился в пределах 30–40 лет[1069]. Появлялось все больше свидетельств того, что многие выздоровевшие страдают от долговременного поражения легких[1070]. Другие сообщали о стойких симптомах, и среди прочего — об усталости, одышке и ломоте в теле[1071]. В Италии и штате Нью-Йорк иногда серьезно заболевали дети. У некоторых из них развивались симптомы воспаления, похожие на те, которые наблюдаются при синдроме Кавасаки[1072]. Одно европейское исследование сообщало о том, что из 582 детей, сдавших положительные тесты на COVID-19, умерли четверо[1073]. Кроме того, довольно скоро выяснилось, что у людей африканского происхождения вероятность умереть от COVID-19 выше, чем у тех, кто имеет европейские корни[1074]. В Соединенном Королевстве более сильному риску подвергались те, кто вел свое происхождение с Карибских островов или из Южной Азии[1075]. В Чикаго афроамериканцы составляли 30 % населения, но на них пришлось 52 % смертей от COVID-19; в целом же по стране коэффициент летальности для чернокожих американцев был в 2,5 раза выше, чем для белых[1076]. Чаще их заражались также латиноамериканцы и коренное население США[1077]. Неизвестно, было ли это отражением неблагоприятных социально-экономических условий (плохое здравоохранение; жизнь в скученных группах; опасные профессиональные занятия), более широкой распространенности состояний, повышающих уязвимость (например, ожирение и диабет), или генетических факторов, и если да, то в какой степени, — но это уже вопрос дальнейших исследований и дискуссий, пусть даже некоторые и хотели априори исключить последний из возможных факторов[1078].

Все это было настолько плохо, чтобы упрощенная стратегия «коллективного иммунитета» показалась неблагоразумной. Если исходить из стандартной эпидемиологической модели, то для достижения подобного иммунитета вирус должен был заразить примерно 70 % населения[1079], что привело бы к неприемлемо высокому числу смертей и серьезных заболеваний даже при условии сравнительно низкого коэффициента летальности при заражении: если бы в США упомянутый коэффициент составил 0,6, там умерло бы 1,4 миллиона человек[1080]. Но мы еще многого не понимали ни о вирусе, ни о болезни — и, вероятно, по большей части мы даже не знали, что именно нам необходимо понять. Нам не было известно, как долго сохраняется иммунитет у тех, кто заразился и выздоровел, — хотя мы знали, что иммунитет у них есть[1081]. (А впрочем, что мы знали об иммунитете? Теория, гласившая, что можно заболеть еще раз после того, как вылечишься, не выдерживала критики — пока ряд бессимптомных случаев не доказал обратного[1082].) Мы не знали, как долго у переболевших COVID-19, но все еще плохо себя чувствующих, длится недомогание и насколько серьезным оно может быть. Мы не особенно понимали, почему, скажем, в Германии и Японии все обстояло совершенно не так, как в Бельгии и США; или почему положение дел в Великобритании и Швеции оказалось довольно схожим, хотя эти страны проводили радикально разную политику в области здравоохранения; или почему Португалия справилась лучше, чем ее соседка Испания; или почему швейцарские итальянцы пострадали намного сильнее, чем швейцарские немцы. Защищает ли хоть каким-то образом от COVID-19 противотуберкулезная вакцина БЦЖ, обязательная в некоторых странах?[1083] Имеет ли значение группа крови — и действительно ли людей со второй группой вирус поражает чаще, чем людей с третьей?[1084] В чем состоит роль T-клеток памяти или антител, образующихся при противодействии организма другим коронавирусам?[1085] В общем, оставалось еще много неведомой «темной материи», как выразился нейробиолог Карл Фристон[1086]. И следовало ли опасаться, что вирус будет мутировать и станет более заразным, более смертоносным или просто более устойчивым к вакцине?[1087] Вероятность этого была небольшой — но не нулевой.

Тем временем добиться эффективной терапии при COVID-19 все никак не удавалось. Ремдесивир, барицитиниб, кармофур и дексаметазон оказывали некоторое действие — но не могли излечить от болезни. Гидроксихлорохин, не раз одобренный президентом, не сработал[1088]. Похоже, в скором времени могла появиться вакцина — 202 находились в разработке, 24 — проходили клинические испытания, 5 — третью фазу испытаний[1089]; и при этом обнадеживающие результаты показала вторая фаза испытаний вакцин Moderna (mRNA-1273) и Oxford (ChAdOx1 nCoV-19). Но все равно было ясно, что пройдут месяцы, прежде чем хоть какая-то из них станет общедоступной, — даже при самом оптимистичном сценарии, то есть вопреки всей недавней истории, в которой для разработки новой вакцины требовалось лет десять, а то и больше[1090]. Что же до тестов, то к лету 2020 года стало очевидно, что у большинства из тех, что доступны, есть предел надежности: высокочувствительные тесты давали ложноотрицательные результаты, а высокоспецифичные тесты — ложноположительные[1091]. И пока в этих областях не будет достигнут прогресс, ограничить распространение вируса можно будет лишь немедикаментозными мерами — носить маски; соблюдать социальную дистанцию; устраивать повсеместные и постоянные тестирования; систематически отслеживать контакты и оперативно отправлять на карантин и заболевших, и тех, кто может быть заразным. И там, где власть и люди этого не поймут, будет все больше смертей — или же, в лучшем случае, возвращение к нормальной жизни пойдет гораздо медленнее.

Сетевая пандемия

Кризис, вызванный пандемией COVID-19, можно было понять лишь в свете истории и науки о сетях. Первая позволила представить его вероятный масштаб и возможные последствия. А вторая показала, почему в тех или иных местах и среди определенных групп населения вирус распространился намного быстрее и поразил намного больше людей. Кроме того, наука о сетях объяснила, почему закрытие провинции Хубэй стало таким потрясением для глобальной цепи поставок и почему неспособность сдержать вирус в Европе привела к принятию крайних мер — введению локдаунов, вызвавших мировой финансовый кризис. Но прежде всего она пролила свет на то, почему фейковые новости, связанные с COVID-19 и распространяемые, словно вирус, в социальных сетях, содействовали непоследовательному и зачастую совершенно непродуктивному поведению такого огромного количества людей.

Мы уже отмечали (в четвертой главе), что стандартные эпидемиологические модели, как правило, не учитывают топологию сети. Они предполагают, что кто угодно может вступить в контакт с кем угодно и что число контактов у всех одинаково. Но таких однородных обществ просто не существует. В идеальном мире, где население объединяется в сети случайным образом, таких моделей, возможно, будет достаточно. Но если для населения характерна безмасштабная топология сети, тогда — как писал Альберт-Ласло Барабаши — «первыми поражаются концентраторы, узловые центры, поскольку благодаря множеству своих связей они, скорее всего, будут в контакте с зараженным узлом. Зараженный концентратор „транслирует“ болезнь остальной сети, превращаясь в суперраспространителя… И потому патоген распространяется быстрее, чем предсказывают традиционные эпидемиологические модели»[1092]. Стандартные стратегии по вакцинации и модели коллективного иммунитета в данном случае не работают[1093]. В широком смысле социальные сети можно охарактеризовать исходя из их хрупкости (неоднородная восприимчивость подверженности заболеванию; смертности) и взаимовлияния (той степени, до которой могут сократиться связи в случае заражения). Пандемия выявляет хрупкость и способствует сокращению взаимовлияния[1094]. Результатом успешных целенаправленных антиковидных мер, учитывающих неоднородность населения, должен стать гораздо более низкий уровень заражения, чем предполагается согласно стандартным представлениям о коллективном иммунитете[1095].

История COVID-19 похожа на учебный пример, призванный проиллюстрировать идеи Барабаши и его коллег. Вирус несся по безмасштабной сети международных пассажирских аэропортов стремительно, как реактивный лайнер. Этому способствовал небывалый объем перелетов в декабре 2019-го и в январе 2020 года, более чем вдвое превысивший уровень пятнадцатилетней давности[1096]. То, насколько патоген успел распространиться на борту самих самолетов, не имело особого значения[1097]. На первой стадии пандемии важно было лишь эффективное (не географическое) расстояние от Уханя. С 1 декабря 2019 года по 23 января 2020 года оттуда вылетели 46 прямых рейсов в Европу (Париж, Лондон, Рим, Москва) и 19 — в США (Нью-Йорк, Сан-Франциско). Самолеты, по данным компании VariFlight, были в основном полные: к несчастью, на январь в Китае приходится пик воздушных путешествий[1098]. Данные от FlightStats также показали, что 1 февраля в международном аэропорту Сан-Франциско приземлился рейс «Китайских южных авиалиний» (China Southern Airlines), но выяснилось, что он летел напрямую из Гуанчжоу[1099]. Другие рейсы, которые вылетали из Уханя в азиатские страны после 23 января, были, как оказалось, пустыми, если не считать членов экипажа[1100]. Мы уже отмечали, что карантин, введенный в Ухане в тот день, не слишком замедлил распространение вируса в Китае; этот локдаун мог бы дать большую пользу за границей[1101]. Но вирус шел все дальше, поскольку международные рейсы продолжали вылетать из других китайских аэропортов. 31 января президент Дональд Трамп объявил, что китайским пассажирам запрещено въезжать в США — но запрет был принят слишком поздно и имел слишком много лакун (под его действие не подпадали граждане США и постоянные резиденты), поэтому он просто не мог дать значимых результатов[1102]. В первой половине 2020 года большинство стран полностью закрыли границы для иностранцев, а остальные сделали это частично[1103]. Конюшни захлопывались как никогда прежде — но лошади уже вырвались на свободу.

В сущности, с точки зрения эффективного расстояния США были от Уханя не так далеко, как на карте мира. Но некоторые страны были еще ближе. В одном сетевом анализе был сделан вывод, согласно которому Соединенные Штаты занимали пятое место по вероятности проникновения в страну COVID-19 из Китая — после Таиланда, Японии, Тайваня и Южной Кореи. Другое исследование гласило, что сильнее, чем США, рискуют Камбоджа, Малайзия и Канада[1104]. Чтобы понять, почему в относительном выражении во всех этих государствах было меньше случаев заболевания и смертей от COVID-19, чем в Соединенных Штатах, мы должны еще лучше представить себе, как устроена сеть заражения. Свою роль сыграли национальные, региональные и местные транспортные сети — ведь именно благодаря им большинство пассажиров добираются до аэропортов. Вирус активно распространяли автобусы: одна женщина, совершив поездку в оба конца, заразила двадцать три человека[1105]. «Поучаствовало» и метро в Лондоне и Нью-Йорке (особенно локальный маршрут линии Флашинг)[1106].

Но что еще, помимо общественного транспорта, содействовало распространению вируса? Естественно, дома! Там носитель мог с большой вероятностью заразить других членов семьи[1107]. На здоровье во многом влияли и степень сожительства поколений. Возможно, это объясняет, почему на севере Италии положение было намного хуже, чем в Швеции[1108]. В «горячие точки» превратились и многоквартирные дома с общественными лифтами. Одна женщина, вернувшись в Китай из-за границы, заразила в общей сложности семьдесят человек лишь потому, что пользовалась лифтом[1109]. Что касается детей, то, возможно, у них было меньше шансов заразиться, чем у взрослых, и они могли не иметь симптомов в случае заражения, но тем не менее (как показало берлинское исследование) они все равно могли выступать в роли распространителей — и потому следующим узловым центром в сети COVID-19, что вполне естественно, являлись школы[1110]. Их можно было не закрывать только в том случае, если бы строго соблюдались детально продуманные меры предосторожности, как в Тайване[1111]. Одна-единственная вспышка заболевания в иерусалимской школе — и Израиль не смог сдержать пандемию, хотя до этого справлялся блестяще[1112]. С еще большей легкостью вирус мог распространяться в колледжах, потому что студенты приезжают издалека и часто живут в переполненных общежитиях. (В 2020 году немногое было предсказать легче, чем то, что возвращение студентов в кампусы вызовет новую волну заражения.) Общежития для работников-мигрантов, переполненные еще сильнее, привели к краху Сингапур, в иных отношениях безупречный[1113]. «Благоприятствовал» распространению болезни и общепит. Некто заразил девятерых, сидевших за тремя столиками в корейской закусочной[1114]. В караоке-барах лучше было не показываться[1115]. В одном офисном здании в Корее тест на коронавирус оказался положительным у более чем 40 % работников, трудившихся на одном этаже[1116]. И точно так же, как и во время прежних эпидемий, вызываемых коронавирусами, одним из основных источников инфекции стали больницы; впрочем, как «места-суперраспространители» они в каком-то смысле немного отставали от круизных лайнеров, тюрем, предприятий пищевой продукции и свадеб[1117]. Однако больше всего смертей в страшном 2020 году было в домах престарелых.

Слово «геноцид» — убийство группы людей или целого народа — ввел в обиход в 1944 году Рафаэль Лемкин, польский еврей, бежавший от нацизма и потерявший в Холокосте почти всех родных. Другое слово — «сеницид», осознанное убийство стариков, — знакомо нам гораздо меньше, пусть и имеет более раннее происхождение. Как гласит Оксфордский словарь английского языка, впервые это понятие использовал сэр Генри Гамильтон Джонстон, исследователь Африки, живший в викторианскую эпоху. Слово «геноцид» получило широкое распространение. В отличие от «сеницида»: на сайте Amazon есть лишь две книги на эту тему, еще существует одноименная какофоничная песня одной калифорнийской группы, играющей хэви-метал. Это слово встречается в нескольких более старых книгах и почти всегда в связи с предполагаемыми обычаями древних или малоизученных племен (индийские падеи; вотяки[1118] в России; ранние американские индейцы хопи; канадские инуиты нетсилик; южноафриканское племя сан и живущие в Амазонии бороро). Но оно настолько редкое, что Microsoft Word подчеркивает его красным и предлагает исправить на «суицид». Однако все это, возможно, изменится, когда широкая общественность сумеет осознать, что произошло в первой половине 2020 года. В британских домах престарелых к 1 мая было зафиксировано примерно 20 тысяч избыточных смертей. Таким был парадоксальный итог того, что из Национальной службы здравоохранения сделали фетиш — за счет иных учреждений, не находящихся под ее эгидой[1119]. В Соединенных Штатах на дома престарелых пришлось 45 % всех смертей от COVID-19, случившихся к середине июня[1120]. Допустив пагубный просчет, Эндрю Куомо, губернатор Нью-Йорка, и глава Департамента здравоохранения Говард Цукер обязали пансионаты для пожилых принимать «медицински стабильных» пациентов из больниц без какой-либо проверки. Это привело к гибели примерно 6 % всех стариков и инвалидов, проживавших в домах-интернатах штата[1121]. В остальном мире доля смертей в домах престарелых от общей смертности варьировалась от 0 % в Гонконге и Южной Корее до 72 % в Новой Зеландии, хотя абсолютные числа были невелики. А вот в Европе, где они оказались намного больше, эта доля составила от 35 % во Франции (14 341) и 38 % в Англии и Уэльсе (19 700) до 50 % в Бельгии (6213)[1122].

«Древние сарды, населявшие Сардинию, — писал Генри Джонстон в 1889 году, — считали священным… долгом убивать своих состарившихся родичей». Русский историк Николай Карамзин в XIX веке определял сеницид как «право детей умерщвлять родителей, обремененных старостию и болезнями, тягостных для семейства и бесполезных согражданам»[1123]. Путешественники и исследователи Кнуд Расмуссен и Гортран де Понсен сообщали о том, что сеницид даже в 1930-х годах все еще был в обычае у инуитов нецилик, живших на острове Кинг-Вильям. Но кто мог предвидеть сеницид в 2020 году — тем более в современных развитых демократиях? Ответ — Фридрих фон Хайек, предсказавший в своей «Конституции свободы» (1960), что «уделом старшего поколения, доход которого зависит исключительно от принуждения в отношении более молодых людей, будут концентрационные лагеря для всех не способных позаботиться о себе стариков»[1124][1125].

Но и битком набитые автобусы, и «сеницидные» дома престарелых — это лишь часть истории сетевого заражения; это декорации — но не актеры. Уже в начале 2020 года стало очевидным, что ключевую роль, как и в предыдущих пандемиях (от СПИДа до SARS и MERS), играли «суперраспространители». Джейми Ллойд-Смит, эколог и специалист по инфекционным заболеваниям, определивший коэффициент дисперсии (k) по отношению к прежним вспышкам коронавируса, сумел рассчитать, что у COVID-19 этот показатель такой же низкий, как у SARS[1126]. У SARS-CoV-2 он составлял примерно 0,1, «позволяя предположить, что 80 % случаев вторичной передачи, возможно, вызваны небольшой долей носителей (~ 10 %)»[1127]. В Гонконге зафиксировали почти идеальное соотношение по принципу Парето (20:80)[1128]. Это означало, что мировая пандемия могла разгореться лишь от многих искр того костра, что полыхал в Ухане, — а не от одной и не от двух. Кроме того, теперь мы ясно понимали, что сравнительно малое число суперраспространителей и мест, в которых они присутствовали, превратило эти искорки в неукротимый пожар[1129].

Пациент № 31, суперраспространитель из Южной Кореи, передал COVID-19 тысячам других людей. За две недели до того, как тесты этой 61-летней женщины дали положительный результат, она посещала многолюдные собрания в Сеуле и Тэгу. 6 февраля она стала участником незначительного ДТП в Тэгу и прошла лечение в больнице восточной медицины (Saeronan Oriental Medicine Hospital). Пока длился курс лечения, она побывала на двух службах «Церкви Иисуса Синчхонджи» в Тэгу (9 и 16 февраля); каждая служба длилась по два часа. И даже несмотря на поднявшуюся температуру, она пошла на ужин — причем не одна — в отель Queen Vell

Одна китаянка, к которой приезжали в гости родители из Уханя, 19 января улетела в Мюнхен и заразила шестнадцать сотрудников немецкой фирмы, где работала[1130]. Бизнесмен из Суссекса, в январе подхвативший вирус в Сингапуре, поехал кататься на лыжах на Монблан, а потом улетел в Гатвик — пропустить кружечку-другую на родине[1131]. В Южной Корее нашлась очень общительная пациентка № 31, невольно передавшая вирус тысячам людей в Тэгу и Сеуле, в том числе и своим единоверцам из «Церкви Иисуса Синчхонджи»[1132]. «Маттиа», первый пациент в Северной Италии, заболел в феврале и трижды ходил в больницу, а между приемами продолжал свою социальную жизнь[1133]. В конце февраля в бостонском отеле Marriott Long Wharf прошла конференция по биотехнологиям, в результате которой, как первоначально полагали, коронавирусом заразились 89 человек[1134]. Последующее исследование увеличило эту цифру до 20 тысяч[1135]. В округе Скаджит, штат Вашингтон, из всех, кто посетил репетицию хора 10 марта (61 человек), пятьдесят три заразились, трое попали в больницу и двое умерли[1136].

Самое важное прозрение, принадлежавшее науке о сетях, заключалось вот в чем: чтобы помешать распространению нового вируса, предстояло в какой-то степени разрушить существующие социальные сети — особенно те, которые способствовали нахождению рядом и спорам в ограниченном пространстве, — и несколько расширить «тесный мир»[1137]. Этот принцип следовало применить и к элитным социальным связям от округа Уэстчестер до Аспена и Палм-Бич[1138], и к крепким социальным сетям, созданным латиноамериканцами Лос-Анджелеса или баптистскими церквями Юга. Впрочем, мы еще увидим, что это прозрение почти никак не повлияло ни на ведущих политиков США, ни на граждан страны. А такой исход, к слову сказать, был вовсе не обязателен. Под влиянием Одри Тан, министра цифровых технологий, в Тайване делились сведениями обо всем — о симптомах, о контактах с зараженными, о нехватке масок и о введении карантинов — на множестве разнообразных онлайн-платформ[1139]. На случай если бы в Тайбэе произошла вспышка заболевания, власти планировали разделить город на несколько отдельных районов[1140]. В Южной Корее государство и частный сектор содействовали друг другу, стремительно увеличивая количество тестов; в то же время была развернута система отслеживания контактов, основанная на сотовой связи. Закон, принятый еще в дни MERS, давал правительству право собирать данные с мобильных телефонов и кредитных карт и другие сведения у всех, чей тест оказался положительным, и использовать полученную информацию для воссоздания их недавних перемещений. Затем вся эта информация, без каких-либо персональных идентификаторов, публиковалась в приложениях соцсетей, чтобы люди могли определить, не встречались ли они с носителем инфекции[1141]. Как и в Тайване, власти строго следили за соблюдением карантинов. В Гонконге все обстояло слегка иначе, поскольку инициатива здесь перешла к сторонникам демократии, но подход не поменялся: при помощи технологий распространение инфекции отслеживали, а посредством масок и карантинов — ограничивали[1142]. Примерно так же поступали и в Сингапуре, но там приходилось больше полагаться на «ручное» отслеживание контактов, поскольку специальное приложение скачали очень немногие[1143]. Верным стратегиям следовали не только в странах Азии. Даже без повсеместного (некоторые сказали бы — назойливого) применения технологий Германия и Греция каждая по-своему показали, что уже на ранней стадии можно было обнаружить инфекцию и эффективно противодействовать ей[1144]. И если бы каждый американский штат отреагировал на первые случаи заболевания так, как это сделал Вашингтон, тогда бы США справились не в пример лучше[1145].

SOL

Кого винить в том, что две крупнейшие англоязычные державы встретили первую волну COVID-19 намного хуже, чем страны Европы и Азии? Большинству журналистов ответ был очевиден: виновны два лидера-популиста, Борис Джонсон и Дональд Трамп. Ни тот, ни другой не совладали с кризисом умело — и это еще мягко говоря. Но те, кто превращает историю COVID-19 в «моралите» — «Возмездие для популистов», — упускают из виду более серьезную ошибку всей системы и всего общества, которую легко увидят историки грядущих дней.

И Великобритания здесь — показательный пример. Вовсе не премьер-министр был обязан определять, столкнулась ли страна со смертоносной пандемией и что делать, если это так. За это отвечали Крис Уитти, главный советник правительства по вопросам здравоохранения, Джон Эдмундс из Лондонской школы гигиены и тропической медицины и Нил Фергюсон из Имперского колледжа Лондона — главные эксперты-эпидемиологи, входившие в состав Консультативной группы по новым и возникающим респираторным вирусам (NERVTAG), — а также Научно-консультативная группа по чрезвычайным ситуациям (SAGE). Отчитывались они напрямую перед Борисом Джонсоном и всеми, кого он выбирал для участия во встречах в конференц-залах секретариата кабинета министров (неофициально — COBRA). Эксперты сначала были в нерешительности: наступило уже 21 февраля, а NERVTAG рекомендовала сохранить «умеренный» уровень угрозы[1146]. 9 марта, спустя четыре дня после того, как в Великобритании от COVID-19 умер первый пациент, SAGE отвергла идею локдауна по китайскому образцу, сообщив, что подобное приведет лишь «ко второй крупной волне эпидемии, которая придет, как только меры будут сняты». Кажется очевидным, что эксперты представляли вирус как очередной штамм гриппа. 13 марта, в пятницу, сэр Патрик Валланс — главный научный советник правительства — дал интервью Би-би-си, в котором заявил, что правительство намеревается достичь «коллективного иммунитета», но организованно, чтобы избежать чрезмерной нагрузки на Национальную службу здравоохранения[1147]. А потом эксперты запаниковали. 16 марта Нил Фергюсон опубликовал доклад, в котором предсказывал, что без «смягчения негативных последствий» (социального дистанцирования) и «подавления» (локдаунов) — поддерживаемых до тех пор, пока не появится вакцина, — в Великобритании стоит ожидать «приблизительно 510 тысяч смертей, а в США — 2,2 миллиона»[1148]. Широкая общественность осознавала опасность все яснее, и с одобрения Доминика Каммингса, старшего специального советника премьер-министра, от стратегии коллективного иммунитета отказались, выбрав беспрецедентную приостановку всей социально-экономической жизни страны. Совершив этот разворот на 180 градусов, Фергюсон затем безнадежно запутал все дело, сказав, что в 2020 году, в новых условиях, число смертей в Соединенном Королевстве составит до «20 тысяч или менее того, причем две трети и так бы скончались в этом году по иным причинам» (иными словами, от пандемии умерли бы 6700 человек)[1149].

В последующие дни события казались то трагедией, то фарсом. Симптомы COVID-19 проявились у самого Фергюсона — а 27 марта и Джонсон, и Мэтт Хэнкок, министр здравоохранения, сдали положительный тест. Джонсон был госпитализирован 5 апреля, а 6 апреля его перевели в отделение интенсивной терапии. Фергюсон, так много твердивший о том, как важно держать дистанцию, сам же и нарушил свои рекомендации, решив устроить романтическое рандеву. Каммингс был замечен в поездке по стране, также совершенной против правил. Программисты из частного сектора занялись моделью Фергюсона и разнесли ее в пух и прах[1150]. Впрочем, переломным моментом стали вовсе не эти драмы, которые развлекали людей, запертых в их собственных домах. Важнее всего было то, что этот провал допустили и на самом верху, и в той же мере — специалисты здравоохранения[1151]. И здесь мы, по всей видимости, столкнулись с некоей версией того анализа, который проводил Фейнман, изучая гибель «Челленджера».

«Все под контролем. Все правда просто отлично» (январь)… «Знаете, к апрелю, в теории, когда чуть потеплеет, все это чудесным образом уйдет» (февраль)… «Мне нравится эта штука. Я ее понимаю. Людей удивляет, что я ее понимаю» (март). Эти и многие другие реплики служат ясным свидетельством того, что президент Трамп неверно оценил тяжесть кризиса, с которым ему довелось столкнуться в первые месяцы 2020 года[1152]. Есть и альтернативное мнение: он понял всю серьезность проблемы еще 7 февраля, но решил «не поднимать шум»[1153]. И потому неимоверно легко возложить всю вину за ситуацию с COVID-19 в США на Трампа, сказав, что система имела «единственную точку отказа — иррационального президента»[1154]. Журналисты смаковали эту историю, переписывая ее снова и снова, и мало кто спрашивал себя (а может, таких и не было вовсе), почему же столь многие чиновники, и нынешние, и бывшие, так охотно и откровенно делятся своими мыслями с New York Times и иными изданиями?[1155]. Помимо этого, никто не испытывал раскаяния за все идиотские статьи, опубликованные в январе и феврале в Times, Washington Post и на сайте Vox, — за те самые статьи, в которых угроза пандемии преуменьшалась, а введенный Трампом запрет на въезд в страну путешественников из Китая порицался как расистский[1156][1157]. Я не стремлюсь защитить Трампа, допустившего страшную и, возможно, непоправимую ошибку (которой мудро избежал его предшественник, когда страну охватила эпидемия передозировки опиатами). Трамп заявил, что принимает на себя всю ответственность за разрешение кризиса, и вышел на «передовую», хотя не имел ни малейшего представления, с чем столкнулся. («Когда некто занимает пост президента США, его власть абсолютна, и так и должно быть» — 13 апреля.) В целом он почти не упоминал о COVID-19 в январе и феврале; в марте его наконец убедили отнестись к проблеме серьезно («Я чувствовал, что это пандемия, задолго до того, как все назвали ее пандемией» — 17 марта), и на какое-то время рейтинг одобрения его деятельности даже вырос, потому что создавалось впечатление, что он контролирует ситуацию. Впрочем, мартовский подъем уровня его поддержки оказался краткосрочным. Ежедневные пресс-конференции были прекращены. Настойчивость, с которой он повторял, что увеличивать число тестов нежелательно, как будто они неким образом вызывают заболевание, которое призваны выявлять, была откровенно идиотской. Вскоре настроение многих избирателей переменилось: средний рейтинг одобрения Трампа упал с 47 % (в конце марта) до 41 % (в конце июня)[1158]. Все это было частью циркового представления, в котором журналисты и Трамп делали вид, будто все зависит от него, — и продолжали внушать это даже после того, как он, по совету Марка Медоуза, главы аппарата Белого дома, передал ответственность губернаторам штатов. (Конечно, даже если бы он этого не сделал, его бы порицали с таким же негодованием.) Но на самом деле причиной всего, что случилось, был катастрофический провал чиновников Министерства здравоохранения и социальных служб США, а особенно Центров по контролю и профилактике заболеваний, но об этом в прессе почти не упоминали.

На бумаге США были готовы к пандемии. В 2006 году Конгресс принял «Закон о готовности к защите от пандемии и любых угроз»; в 2013-м — продлил его, оставив название прежним; а в июле 2019-го была подписана новая версия: «Закон о продвинутых инновациях и готовности к защите от пандемии и любых угроз»[1159]. В октябре 2015 года двухпартийная исследовательская группа по биозащите («Голубая лента»), сопредседателями которой выступили Джозеф Либерман и Томас Ридж, опубликовала свой первый доклад[1160]. В 2019 году группа сменила имя и стала Двухпартийной комиссией по биозащите, «чтобы точнее отразить суть своей работы и актуальность миссии»[1161]. С августа 2017 года Роберт Кадлек, врач и кадровый офицер ВВС США, занимал в Министерстве здравоохранения и социальных служб пост помощника министра по вопросам готовности и реагирования. В сентябре 2018 года администрация Трампа опубликовала 36-страничную Национальную стратегию биологической защиты[1162]. Согласно плану ее реализации, в качестве одной из пяти целей предстояло «оценить риски, возникающие в ходе таких исследований, в которых нарушение безопасности может иметь очень серьезные последствия, — например, тех, что связаны с патогенами, потенциально способными вызвать пандемию». Как указал Джадж Глок[1163], после 2006 года появилось великое множество планов, как противостоять пандемиям[1164]. Но несмотря на все это планирование — а может быть, и «благодаря» ему, — никто до конца не понимал, кто же должен принять меры, когда пандемия наконец нанесла свой удар. И помощник министра по вопросам готовности и реагирования, который в первой половине 2020 года оставался в общем-то человеком-невидимкой, явно не стремился ни за что отвечать[1165]. Центры по контролю и профилактике заболеваний (CDC), как гласит их основополагающий документ, «играют важнейшую роль в противодействии угрозам общественного здравоохранения внутри страны и за ее пределами», — и это, как кажется, возлагало немалую ответственность на их директора, Роберта Редфилда. Впрочем, Конгресс наделил большой ответственностью и Джерома Адамса, генерального санитарного врача США, хотя тот и подчинялся Бретту Жируа, помощнику министра здравоохранения. Поскольку и директор CDC, и помощник министра — а также руководитель Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов и директор Национальных институтов здоровья, — все отчитывались перед Алексом Азаром, министром здравоохранения и социальных служб, то можно было бы предположить, что всем руководил именно министр. Впрочем, ответственность (по крайней мере согласно его обязанностям) несло и Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях (FEMA, директор — Питер Гейнор). Агентство отчитывалось перед Чедом Вулфом, исполняющим обязанности министра внутренней безопасности, или, возможно, перед его заместителем. И не следует забывать про собственное подразделение Белого дома — оперативный штаб по борьбе с коронавирусом, — которое возглавила Дебора Биркс, «координатор мер по реагированию», по основной должности — координатор глобальной программы США по борьбе со СПИДом. Но несмотря на это, из всех чиновников, представляющих систему здравоохранения, перед широкой публикой чаще всего появлялся Энтони Фаучи, директор Национального института аллергических и инфекционных заболеваний.

Безусловно, по крайней мере некоторые официальные лица подозревали, что пандемия принесет много неприятностей. 10 октября 2018 года помощник министра Кадлек прочел в Центре Штрауса при Техасском университете лекцию о том, как развивается политика в сфере биологической защиты. «Если мы ее не создадим [страховую политику на случай пандемии], — сказал он, — и потом столкнемся с пандемией, это будет SOL [англ. shit out of luck, „все хреново“]». «Мы все тут веселы, но это так, показуха», — добавил Кадлек[1166]. Если и требовался пример того, насколько деградировали за последние двадцать-тридцать лет государственные (и некоторые частные) учреждения США, этот подошел прекрасно[1167].

Итак, проблема была не только в том, что президент просчитался. Спецслужбы, как кажется, сделали все от них зависящее, предупредив о том, какую серьезную угрозу представляет вспышка в Ухане, — даже несмотря на то, что в Китае сперва не хватало американских представителей, поскольку администрация Трампа свернула программу «Прогноз» (учрежденную в 2009 году при финансовой поддержке Агентства США по международному развитию как часть инициативы по противодействию угрозам возникающих пандемий [EPT])[1168]. И Центры по контролю и профилактике заболеваний, и Министерство здравоохранения и социальных служб, и Совет национальной безопасности — все знали об опасности уже к первой неделе января. Питер Наварро, один из советников президента по торговле, неоднократно и верно предупреждал об опасности «тяжелой пандемии», способной зародиться в Китае[1169]. Среди других влиятельных лиц, осознавших серьезность положения, были Мэтью Поттингер, заместитель советника президента США по национальной безопасности; а также сенатор Том Коттон и Элизабет Чейни, входившая в Палату представителей США[1170]. «Это станет самой масштабной угрозой для национальной безопасности из всех, с которыми вы столкнетесь в дни вашего президентского срока, — сказал Трампу 28 января его советник по вопросам национальной безопасности, Роберт О’Брайен. — Это будет самое трудное, с чем вам придется иметь дело»[1171]. Запреты на въезд в США, наложенные на путешественников из Европы и Китая, вступили в действие слишком поздно, чтобы принести ощутимую пользу, и претворялись в жизнь слишком плохо, — но если говорить о выбранном курсе, то они были правильными[1172]. А те, кто сейчас говорит, что полное закрытие американского воздушного пространства было обосновано, забывают, с каким рвением почти все СМИ осуждали даже эти ограниченные меры[1173].

Намного более серьезным провалом оказалось то, что все полномочия были отданы Центрам по контролю и профилактике заболеваний. Это привело к большой волоките с тестами. В CDC не только отказались использовать тест-системы ВОЗ, но и мешали другим учреждениям в США проводить собственные проверки, а затем распространили неработающий тест. Управлению по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA) пришлось одобрять тест-системы, не принадлежавшие CDC, и это не улучшало положение дел. К 28 февраля в CDC провели в общей сложности 459 тестов[1174]. К 7 марта было проведено 1895 тестов — и это когда в Южной Корее за неделю после первого случая контактного заражением вирусом успели проверить 66 650 человек[1175]. Кроме того, была масса проблем с ложноотрицательными результатами[1176]. Путешественников в CDC отслеживали тоже из рук вон плохо. Это фиаско не имело к Белому дому никакого отношения, да и на недостаток средств его тоже было не списать[1177]. Оно стало отражением классического бюрократического склероза. «Вмешательство противоречит нашей культуре», — признал бывший сотрудник CDC. Учреждение сгибалось под тяжестью «невыразимой, обременительной бюрократии». «Агентство всю свою жизнь ждало именно этого момента, — сказал бывший сотрудник FDA. — А они взяли и все испортили. Это очень печально. Ведь именно на такой случай их и создавали»[1178].

Как и Великобритания, Соединенные Штаты в середине марта резко перешли от безмятежности к панике. Чрезвычайную ситуацию Трамп объявил еще в рамках Закона о службе здравоохранения от 31 января. Но 13 марта он выпустил две декларации о чрезвычайном положении в стране в соответствии с Законом Стаффорда и Законом о чрезвычайных положениях, а пять дней спустя затребовал чрезвычайных полномочий посредством особого указа, принятого в рамках Закона об оборонном производстве. Центры по контролю и профилактике заболеваний внезапно предупредили о том, что заражено «от 160 до 214 миллионов человек». «Умереть могут от 200 тысяч до 1,7 миллиона американцев, — сообщала New York Times. — Есть вероятность, что госпитализация в Соединенных Штатах может потребоваться самое меньшее 2,4 миллиона, самое большее — 21 миллиону человек»[1179]. Только в этот момент вдруг выяснилось, что людям хронически не хватает масок, а возможности отделений интенсивной терапии и реанимации в значительной степени разнятся от штата к штату[1180]. Вот вам и «готовность к пандемии». Появилось множество статей, предвещающих США участь провинции Хубэй или Северной Италии, причем вопреки явным несоответствиям: в целом плотность населения в США, как и плотность собственно городского населения, намного меньше[1181][1182]. Итальянцы пользуются общественным транспортом втрое чаще американцев. Стоило сравнивать Нью-Йорк и Ухань или Милан. Тем не менее большинство штатов к концу марта ввели ограничения на поездки, из-за чего радикально сократились объемы перевозок в значительной части крупных городов (от 50 до 90 %, согласно данным TomTom). Сильнее всего пострадали города в тех округах, где объявили самоизоляцию, но резкое снижение мобильности имело место практически повсюду. Самолеты летать продолжали, но они были пусты — с 26 марта по 20 мая объем пассажирских перевозок не дотягивал и до 10 % от того уровня, какой был зарегистрирован за тот же период в 2019 году[1183].

Был и еще один политический провал, о котором почти не говорили. Мы уже отмечали, что те страны Азии, которым удалось наиболее успешно справиться с COVID-19, обратились к технологии смартфонов и задействовали сложные системы отслеживания контактов. Почему этого не произошло в США — в стране, где родился интернет; где размещаются штаб-квартиры самых крупных технологических компаний в мире; где собраны огромнейшие массивы данных о каждом аспекте жизни пользователей? Стандартный ответ — «потому что американцы никогда не стерпят подобного нарушения своих гражданских свобод» — неубедителен. Вряд ли можно сказать, что население, посаженное под домашний арест разной степени тяжести, наслаждается гражданскими свободами. За исключением одной небольшой статьи в Washington Post от 17 марта[1184], вплоть до 10 апреля ничто не свидетельствовало о том, что хоть кто-то намерен использовать данные о местоположении и графы социальных сетей (а ведь их с легкостью могли предоставить Google, Apple и Facebook♦, и тогда отследить контакты стало бы гораздо проще)[1185]. Наконец, накануне Пасхи появилось объявление: «Apple и Google совместно работают над технологией отслеживания контактов, связанных с COVID-19». Более точным был бы такой заголовок: «Apple и Google совместно работают над блокировкой технологии отслеживания контактов, связанных с COVID-19». Такое чувство, что юристы крупнейших американских IT-компаний считают цифровое отслеживание контактов слишком рискованным. Сперва в Кремниевой долине утверждали, что необходимо разработать международный стандарт, а потом решили скинуть проблему на правительства штатов, которым явно не хватало компетентности для создания эффективных систем, даже если бы на уровне того или иного штата некоторые решения имели свой смысл, чего на самом деле не было, поскольку между штатами отсутствовал пограничный контроль. К началу сентября приложения запустили только в шести штатах[1186]. К данным о местоположении обращались лишь для того, чтобы отследить, как COVID-19 распространялся по стране — например, с пляжей Флориды после весенних каникул и из Нью-Йорка в первой половине марта, — прежде чем началась паника[1187]. К 11 апреля Америка почти что замерла: поток транспорта к розничным магазинам и местам отдыха сократился на 45 %, к местам работы — на 48 %, а большинство регионов ушли на самоизоляцию — после того как вирус распространился повсюду. И вновь запреты на поездки вступили в силу слишком поздно и не сумели оказать хоть сколько-нибудь заметный эффект[1188].

Соединенные Штаты имеют федеральную систему. В 2020 году, как и в 1918-м, властью осуществлять немедикаментозные меры обладали штаты и города, но не Вашингтон, — и губернаторы охотно воспользовались предоставленной возможностью. Однако действовали они беспорядочно, а те, кого чаще всего упоминали в СМИ, как правило, справлялись хуже остальных. Мы уже видели, как правительства многих штатов (и в том числе власти Нью-Йорка) устраивали сеницид в домах престарелых. Их следующим «подвигом» была позорная драка за аппараты искусственной вентиляции легких, которая оказалась совершенно бесполезной, поскольку последних в США хватало, да и пациентов, заразившихся COVID-19, они спасали не слишком успешно[1189]. В начале мая Калифорния торжествовала победу — ей удалось «закрыться» быстрее штата Нью-Йорк[1190]. Победа оказалась иллюзорной: с середины мая по конец июля число случаев заболевания в Калифорнии возросло в шесть раз — и Нью-Йорк остался позади. В любом случае те, кто утверждал, будто приказы о самоизоляции играли ключевую роль, говорили так по большей части из тщеславия. На самом деле американцы по всей стране уже сохраняли социальную дистанцию еще до того, как в Калифорнии 16 марта вышли первые указы о самоизоляции. К слову, перед нами прекрасный пример того, как важно умение граждан, часто опережающих приказы властей, менять поведение «в автономном режиме»[1191]. Возможно, различия, связанные с социальным дистанцированием, были в большей степени связаны с особенностями отдельных городов и районов: там, где сильнее проявлялось чувство общности, местные, что неудивительно, не особо хотели соблюдать самоизоляцию, а там, где люди обладали более высокой индивидуальной политической активностью, социальную дистанцию соблюдали лучше[1192].

Конечно, незачем идеализировать федеральное правительство времен Эйзенхауэра — и точно так же не стоит смотреть на американское общество 1950-х годов сквозь розовые очки (см. седьмую главу). Достаточно всего лишь сказать, что расцвет «административного государства» породил патологии столь же пагубные, как вирус SARS-CoV-2, а в долговременном плане, возможно, и еще более опасные[1193]. Историк Филип Зеликов не ошибся, когда в 2019 году написал: «…[я] поражен (и немного разочарован) тем, что качество американской политической инженерии за последние десятилетия действительно стало намного, намного хуже, чем было на протяжении большей части XX века»[1194]. Как выразился Фрэнсис Фукуяма, «общее качество американского правительства неуклонно ухудшалось на протяжении жизни целого поколения и даже дольше» — и особенно с 1970-х годов. В Соединенных Штатах «расширение масштабов государственных органов, явление очевидно необратимое, скрыло под собой значительный упадок их качества»[1195]. Можно винить в этом слабоволие, как это делает венчурный капиталист Марк Андриссен, можно — триумф «ветократии» или «клуджекратии»[1196][1197], но проблема явно носит системный характер и не сводится только к личным, пусть даже и явным, ошибкам президента — она гораздо сложнее, и ее намного труднее исправить.

Инфодемия пландемии[1198]

Если население поставлено перед выбором и хочет выбрать лучшее, ему необходима достоверная информация. Правительственные чиновники, включая и президента, предоставить ее, мягко говоря, не смогли. Но даже несмотря на то, как сильно они запутывались в своих сообщениях (избежим слова «лгали») обо всем, что касалось COVID-19 — от ношения масок до возможных лекарств, — вовсе не это стало главной причиной, из-за которой общественность не осознала положение дел. Прежде всего стоит сказать, что Конгресс, к несчастью, так и не провел сколь-либо осмысленной реформы законов и постановлений, призванных регулировать деятельность интернет-площадок, — даже несмотря на обилие проблем, которые были выявлены в ходе выборов 2016 года. Никто не вмешался и после того, как IT-гиганты попытались — явно неискренне — преобразиться сами[1199]. В результате волна фейковых новостей, связанных с новым вирусом, захлестнула не только США, но и весь мир в течение всего нескольких недель с того момента, как подтвердилось существование угрозы[1200]. «От щупалец вируса не спастись ни одной стране», — грозил один австралийский сайт (news.com.au), а рядом была картинка, призванная показать «информацию с мобильных телефонов и полетные данные примерно 60 тысяч человек (из пяти миллионов жителей Уханя), покинувших город в те критически важные две недели, которые предшествовали „закрытию“ пораженного города». На самом деле, как сообщила 19 февраля корпорация Би-би-си, — это была всего лишь карта мировых воздушных маршрутов десятилетней давности[1201]. И тем не менее это вводящее в заблуждение описание воспроизвели бесчисленное число сайтов и пользователей соцсетей.

Источники фейковых новостей появлялись, точно грибы после дождя. Среди них были даже уважаемые газеты. Редакции Washington Post пришлось исправлять статью, ложно утверждавшую, что администрация Трампа «закрыла» Глобальную повестку дня по безопасности в области здравоохранения (GHSA), проводимую под эгидой CDC[1202]. Часть ведущих канала Fox, особенно Шон Хэннити (но не Такер Карлсон), внушали зрителям, что угроза COVID-19 преувеличена. Подобные мнения заметно повлияли на то, как люди себя вели, — так что среди телезрителей, любивших шоу Шона Хэннити, прибавилось и заболевших, и погибших[1203]. Канал Fox располагал широкой зрительской аудиторией, и это, в общем и целом, уже позволяло предсказать, что многие не захотят соблюдать социальную дистанцию[1204]. Но люди проникались и еще более «экзотическими» представлениями.

Продвижению одной из теорий заговора особенно содействовало китайское правительство. Чжао Лицзянь, заместитель директора Информационного отдела Министерства иностранных дел Китая, в серии твитов попытался предположить, что пандемия на самом деле зародилась в Соединенных Штатах. «Когда в США появился „нулевой пациент“? — написал Чжао 12 марта, сперва на английском, а потом отдельно на китайском. — Сколько людей заражено? В каких они лежат больницах? Может быть, именно американская армия занесла эпидемию в Ухань. Будьте откровенными! Опубликуйте свои сведения! США обязаны предоставить нам объяснения!»[1205]. (Видимо, он ссылался на Всемирные военные игры, прошедшие в Ухане в октябре 2019 года с участием семнадцати американских команд.) Твиты Чжао стали вирусными и разошлись по главной китайской социальной медийной платформе, Weibo[1206]. Примерно в то же время в миллионах американских мессенджеров начали появляться фейковые сообщения с предупреждениями, что Трамп намерен устроить локдаун во всей стране. «Они объявят об этом, как только разместят солдат, чтобы те сдерживали мародеров и протестующих», — гласило одно такое сообщение, ссылаясь на неназванный источник в Министерстве внутренней безопасности. (Другие сообщения подобного рода ссылались на иные министерства.) «Он сказал, вчера ночью ему позвонили, велели паковать вещи и готовиться, сегодня будет звонок и приказ об отправке». Американская разведка определила, что инициаторами подобных сообщений являются китайские власти[1207]. Важную роль в распространении теорий заговора, как и в 2016 году, сыграли «боты». Исследователи из Университета Карнеги — Меллона проанализировали более двухсот миллионов твитов с обсуждением COVID-19 и обнаружили, что примерно половина аккаунтов — в том числе и 62 % из тысячи самых влиятельных ретвитеров, — оказались ботами. Если рассмотреть твиты из разряда «Америка откроется снова», то 66 % исходили от аккаунтов, которыми владели люди, использовавшие ботов-ассистентов, а 34 % — напрямую от ботов. 82 % из пятидесяти самых влиятельных ретвитеров были ботами. «Такое чувство, что это машина пропаганды, и она определенно соответствует русским и китайским тактикам», — отметила Кэтлин Карли, директор Расчетно-аналитического центра социальных и организационных систем (COSAS)[1208]. 3 июня Twitter заблокировал 23 750 аккаунтов, отправивших 348 608 твитов: по мнению компании, все они действовали под управлением китайского правительства[1209].

Но все же китайская информационная война, как и русская в 2016 году, была пусть и влиятельной, но все же малой частью сети фейковых новостей, и совершенно ясно, что большинство фальшивых китайских аккаунтов почти не имело подписчиков. Из всех этих «змеиных масел» прежде всего распространились не русские и не китайские. Пирс Робинсон, бывший профессор из Шеффилда, содиректор Организации по исследованию пропаганды (OPS) со штаб-квартирой в Бристоле, задал вопрос: «Коронавирус — это снова 9/11?» Марк Криспин Миллер из Нью-Йоркского университета, еще один директор OPS, предположил, что вирус — это биологическое оружие. Сторонники некоторых теорий уверяли, что вышки 5G снижают сопротивляемость к вирусу (из-за чего в Великобритании на эти вышки начали нападать). Другие расхваливали «шарлатанские зелья» разной степени безвредности. Муктада ас-Садр, иракский духовный лидер, заявил, что одной из причин пандемии были однополые браки[1210]. Впрочем, самые популярные теории заговора касались вакцин. Тим Хейворд, профессор Эдинбургского университета, специализирующийся на теории экологической политики, в числе прочих сделал ретвит утверждения о тайных мотивах Билла Гейтса, заставивших последнего поддержать поиск вакцины от COVID-19[1211]. Одна из версий этой теории вдохновила создателей фильма «Пландемия» (Plandemic) — к слову сказать, весьма популярного[1212]. Всемирная организация здравоохранения слишком поздно осознала, что наряду с биологической пандемией началась и еще одна — «инфодемия» теорий заговора. Из десяти самых просматриваемых сайтов с ложными сведениями о COVID-19 восемь продвигали заведомую ложь под заголовками вроде: «ИССЛЕДОВАНИЕ: 26 китайских трав с „высокой вероятностью“ предотвращают коронавирусную инфекцию» или «Почему коронавирус — это кара Божья?»[1213].

«Инфодемию», как и реальную пандемию, нельзя было понять в отрыве от сети, в которой та распространялась. Новые теории заговора играют на руку уже укоренившимся сетям — скажем, движению «антипрививочников» и культу QAnon («кью-анон»), у которых немало групп и страничек на Facebook♦[1214]. Компания Pulsar, чья деятельность связана с базами данных, проследила в интернете расцвет и упадок двенадцати различных теорий заговора: «Вышки 5G», «Сделано в лаборатории», «Исцеление чесноком», «Пришельцы», «Глаза тьмы», «Русские львы», «Китайское биооружие», «Водка вместо антисептика», «Кокаин спасает от вируса», «Просто грипп», «Контроль населения» и «Новый мировой порядок», — и связала их передачу с кластерами интернет-инфлюэнсеров, прежде всего с такими группами, как «Фанаты Трампа против „Глубинного государства“» и «Патриоты-республиканцы»[1215]. На этом фоне решение компании Facebook♦ не менять алгоритмы имело очень важные последствия. Соцсеть не стала предлагать пользователям более широкий спектр групп, чем раньше, и тем самым не уменьшила влияние тех, кто чаще всего делится информацией, — иными словами, «онлайн-суперраспространителей»[1216]. В марте среди американских избирателей провели опрос, и 10 % респондентов сочли «вероятной или совершенно истинной» теорию, согласно которой вирус был создан правительством США; 19 % полагали, что Центры по контролю и профилактике заболеваний преувеличивают опасность вируса, желая «навредить Трампу»; а 23 % нашли «вероятным или совершенно истинным» представление, что вирус создали китайские власти[1217]. Анкетирование, проведенное в Великобритании, показало, что и там люди готовы были поверить в лабораторное происхождение коронавируса[1218]. В середине мая в США провели социологическое исследование, и, согласно полученным данным, половина тех, кто назвал своим главным источником новостей телеканал Fox News, верила, будто Билл Гейтс намерен при помощи вакцины от COVID-19 имплантировать людям микрочипы, призванные отслеживать их передвижения[1219]. Дезинформация о пандемии поступала и в Европу — из Китая, России, Ирана и Турции, — но совокупное воздействие этих вбросов вроде бы оказалось не столь заметным[1220].

24 июня на собрании уполномоченных представителей во Флориде одна девушка выступила против обязательного ношения масок, обвинив сторонников этой меры в том, что они заодно с дьяволом, 5G, Биллом Гейтсом, Хиллари Клинтон, «педофилами» и «глубинным государством»[1221]. Некая Стелла Иммануэль, врач из Хьюстона, настаивала на том, что сумела вылечить заболевших COVID-19 при помощи гидроксихлорохина — но, как оказалось, она также верила, что эндометриоз, кисты, бесплодие и импотенция возникают из-за половых сношений с «нефилимами» (демонами в человеческом обличье) и что в современных медицинских процедурах используется «ДНК пришельцев»[1222]. И в том, что президент Трамп сделал ретвит видеоролика, в котором доктор Иммануэль рассказывала о гидроксихлорохине (а ролик этот просмотрели более тринадцати миллионов раз), — в точности запечатлелась природа двойной пандемии, с которой в 2020 году столкнулся мир.

Глава 10

Экономические последствия пандемии

Мы уже давно обросли мозолями и не слышим, как убивают.

Евгений Замятин. «Икс»

О длительном и кратком

Вскоре после того, как Джон Мейнард Кейнс в 1919 году вылечился от болезни, которой, как предполагают, был испанский грипп, он написал провокационный трактат, принесший ему известность, — «Экономические последствия мира» (The Economic Consequences of the Peace). В нем Кейнс осуждал карательные условия Версальского мирного договора, налагавшего на Германию неустановленные, но потенциально огромные военные репарации, и предсказывал в экономике инфляционную катастрофу, которая неминуемо должна вызвать мощный негативный эффект в политике[1223]. Заключительное предсказание Кейнса в конечном итоге сбылось:

Если мы осознанно вознамеримся довести Европу до обнищания, осмелюсь предсказать, что возмездие не заставит себя ждать. И тогда ничто уже не сможет надолго отсрочить окончательную битву сил Реакции с отчаянными конвульсиями Революции — битву, перед которой померкнут все ужасы минувшей германской войны[1224].

Впрочем, его предсказание о том, что немецкая валюта в ближайшее время ослабеет, оказалось неверным: весной 1920 года та неожиданно стабилизировалась наряду с другими европейскими валютами. Укрепление продолжалось недолго, но на коротких позициях во франках, марках и лирах Кейнс потерял столько денег, что едва не обанкротился[1225].

Какими будут экономические последствия пандемии? Несомненно, она принадлежит к разряду крупных экономических катастроф. Если Международный валютный фонд окажется прав насчет валового внутреннего продукта США в 2020 году (в июне МВФ прогнозировал падение на 8 %, но к октябрю оценка была уже не столь мрачной: ВВП должен был сократиться лишь на 4,3 %), то этот год станет для американской экономики худшим с 1946-го[1226]. В апреле уровень безработицы в США достиг высшей точки со времен Великой депрессии. В других странах все было еще хуже. В мае Банк Англии предсказал сильнейшую рецессию со времен «Великого мороза» 1709 года[1227]. Итак, в большинстве стран сократится производство и вырастет безработица — но что еще нас ждет? В 2020 году многие комментаторы, придя в ужас от того, как справляются с кризисом американские службы здравоохранения, как локдауны сокрушают экономику и как беспримерно возрастают государственные займы и денежная эмиссия в центральном банке, предположили, что господство доллара в мире приближается к концу. И все же опыт Кейнса в 1920-х годах напоминает, что в истории валютных курсов редко когда удается с легкостью что-либо предсказать. Выступая на одном онлайн-форуме в начале августа 2020 года бывший министр финансов США Лоуренс Саммерс — возможно, наиболее близкий духовный наследник Кейнса из всех, кого когда-либо производил американский Кембридж, — заметил: «То, что есть, не заменить тем, чего нет». Что могло прийти на смену доллару в качестве резервной и торговой валюты, когда «Европа — это музей, Япония — дом престарелых, Китай — тюрьма, а биткоин — эксперимент»?[1228]

Изначально, когда эпидемия еще не вышла за пределы Китая, казалось, что COVID-19 угрожает прежде всего глобальным каналам поставок, идущим через Ухань и окрестности города[1229]. После того как Пекин смог совладать с вирусом, возникли вопросы: как быстро Китай сможет восстановиться и насколько его восстановление будет сдерживаться новыми вспышками заболевания?[1230] Если судить о поставках по таким показателям, как потребление энергии, то восстановление определенно напоминало V-образную кривую: сокращение в первом квартале было наиболее резким со времен Мао (падение на 6,8 % по сравнению с последним кварталом 2019 года), но потом все быстро вернулось вспять. Что же до спроса, то показатели транспортных и транзитных перевозок в крупных городах свидетельствуют, что все шло намного медленнее[1231]. В мае правительство отказалось от намеченных темпов роста в пользу создания рабочих мест и объявило о выпуске местными органами власти новых инфраструктурных облигаций на сумму 500 миллиардов долларов. Кроме того, продолжилось смягчение денежно-кредитной политики[1232]. Однако высшие должностные лица Народного банка Китая и чиновники из Комиссии по регулированию банковской и страховой деятельности опасались роста кредитования и инфляции (не столько повышения потребительских цен, сколько цен активов), а также сопутствующей угрозы финансового кризиса[1233]. Китайский рынок ценных бумаг стремительно восстановился — но это не обязательно указывало на полноценный макроэкономический подъем. Когда власти позволили уличным торговцам снова вернуться в крупные города, это был знак того, что высшее руководство серьезно обеспокоено проблемой безработицы.

В первые месяцы 2020 года, по мере того как вирус распространялся по миру, отмены рейсов шли сплошной чередой. Число людей, совершающих авиаперелеты, достигло минимума. В Чанги, обычно переполненном аэропорту Сингапура, поток пассажиров сократился с 5,9 миллиона человек в январе до мизерных 25 200 в апреле — на 99,5 %[1234]. Ряд авиакомпаний объявили о банкротстве. Прекратился туризм[1235]. Рухнули продажи автомобилей. Приостановка путешествий и все еще оживленный спрос привели к тому, что цена на нефть ненадолго стала отрицательной, поскольку затраты на хранение превысили рыночную стоимость. С 8 по 26 марта закрылись все рестораны во всех регионах, где действовало приложение Open Table. Они были все еще закрыты даже два месяца спустя — везде, за исключением Германии и нескольких американских штатов, которые не «закрывались» столь агрессивно, как Калифорния и Нью-Йорк (это были Аризона, Флорида, Огайо и Техас)[1236]. Простаивали бары и кафе[1237]. Из розницы работали — примерно в прежнем режиме — лишь аптеки и продуктовые магазины. Рост продаж показали только онлайн-магазины и интернет-компании, торгующие электроникой: потребители, заключенные в своих домах, устремились в мировую Сеть, чтобы удовлетворить свои потребности. По всему миру работников увольняли или отправляли в неоплачиваемый отпуск в таких количествах, каких свет не видел с начала 1930-х. Волатильность финансового рынка достигла уровней, в последний раз зарегистрированных в худшие дни глобального финансового кризиса 2008–2009 годов. К 23 марта главный индекс американского фондового рынка, S&P 500, упал на 34 %. Европейские и британские инвесторы пострадали почти столь же сильно; впрочем, в Восточной Азии дела обстояли немного лучше. На какой-то момент снизились даже акции всех крупнейших технологических компаний — кроме Amazon. Биткоин активно распродавали — на 12 марта он стоил менее 4 тысяч долларов. Казалось, опасность не грозит только золоту и (поначалу) государственным казначейским облигациям США. Великая депрессия как будто явилась снова — только на этот раз то, что заняло тогда целый год, случилось за месяц.

Вечером в воскресенье, 15 марта, Федеральная резервная система срочно оповестила о том, что урезает процентные ставки и покупает облигации на 700 миллиардов долларов, — и финансовая паника достигла апогея. Инвесторов это не успокоило — и фонды денежного рынка (а также хедж-фонды) столкнулись с наплывом требований о немедленных выплатах[1238]. Трейдеры с Уолл-стрит, оцепенев, смотрели, как на рынке облигаций разверзается бездна массовых дефолтов; особенно уязвимым был сектор энергетики[1239]. Как и в 2008–2009 годах, случился кратковременный дефицит долларов, поскольку долларовые должники по всему миру вступили в схватку за наличные деньги[1240]. Но прежде всего чиновников из ФРС тревожили знаки необычного волнения на рынке, где торговались государственные облигации США, вроде бы самые безопасные и ликвидные в мире[1241].

Возможно, администрация Трампа и могла позволить себе двусмысленные высказывания о пандемии, но невозможно было уклониться от обсуждения подобного краха фондовой биржи. (Именно паники подобного рода и стремился избежать Трамп, когда преуменьшал угрозу коронавируса.) В отличие от здравоохранения, денежно-кредитная и налогово-бюджетные сферы отреагировали немедленно — и масштабно. Федеральная резервная система, по признанию ее представителя, «перешла красную линию» со множеством программ, включая беспрецедентные обещания покупать даже мусорные облигации. 23 марта ФРС обязалась приобрести столько американских государственных облигаций и ценных бумаг с ипотечным покрытием, сколько потребуется, «чтобы поддержать бесперебойное функционирование рынка»[1242]. В общем итоге было объявлено о создании четырнадцати новых программ кредитования финансовых организаций, центральных банков иностранных государств, нефинансовых предприятий, а также региональных и местных органов власти. С 11 марта по 3 июня баланс ФРС возрос на 53 %, с 4,3 триллиона до 7,2 триллиона долларов[1243]. И пусть даже тринадцать из четырнадцати программ были небезупречны с точки зрения легальности[1244], они оказали желаемый эффект. Финансовое положение после кризиса в середине марта стало намного устойчивее.

Вместе с этим 25 марта, в первые часы после полуночи, лидеры Конгресса согласовали финансовый пакет на два триллиона долларов, который предполагал отправку чеков на 1200 долларов всем американцам, чей доход был ниже определенного уровня; расширение страхования по безработице; увеличение государственных пособий по безработице на 600 долларов в неделю в течение четырех месяцев; а также предоставление корпорациям в качестве помощи 500 миллиардов, малому бизнесу в качестве займов — 350 миллиардов; а поставщикам медицинских услуг — дополнительные 150 миллиардов. Эти меры дополнили прежде принятый закон, согласно которому 8,3 миллиарда были выделены на разработку вакцины и 100 миллиардов — на оплачиваемые отпуска[1245]. Инвестиционный банк Goldman Sachs спрогнозировал, что дефицит федерального бюджета составит примерно 3,6 триллиона долларов (18 % ВВП) в 2020 финансовом году и 2,4 триллиона (11 % ВВП) в следующем, при этом доля публичного государственного долга превысит 100 % ВВП, а общий долг достигнет 117 % ВВП[1246]. (В сущности, ФРС приобрела почти все облигации, выпущенные в первом квартале 2020 года.)

Если Федеральная резервная система намеревалась лишь избежать финансового кризиса, тогда эти меры можно считать невероятно успешными. Акции после падения показали резкий рост, и если смотреть ситуацию за год, то к началу августа они снова вернулись на положительную территорию. Интуиция подсказывала, что по большей части этот подъем осуществился благодаря акциям крупных IT-компаний: пандемия явно помогла перевести многие тренды из реального мира в виртуальный. В то время как конъюнктура рынка была искажена денежно-кредитной политикой — какая ранее наблюдалась только во время мировой войны, — эти «акции роста» вроде бы сохранили свои высокие оценочные коэффициенты. Вместе с тем политические последствия принятых мер не могли не поражать. Было чувство, что в те месяцы пандемия перевела две радикальные идеи — современную денежную теорию и безусловный базовый доход — едва ли не в мейнстрим. О том, как долго обычные люди смогут просидеть взаперти, даже получив более щедрые, чем обычно, пособия по безработице, особо никто не говорил.

Президент Трамп упорно стремился вернуть Америку к нормальной жизни как можно быстрее, и лучше всего к Пасхе. К последней неделе марта, оценивая, как администрация президента справляется с кризисом, ее действия поддержали 94 % республиканцев, 60 % независимых политиков и даже 27 % демократов[1247]. Но Трамп понимал, что вся эта поддержка быстро испарится, если продержать локдауны слишком долго, особенно в тех штатах, где COVID-19 еще не проявился в полную силу и где приостановка экономической жизни казалась совсем не очевидной. Начиная с апреля в обществе стали отворачиваться от Трампа и все внимательнее прислушиваться к наиболее заметным губернаторам и чиновникам здравоохранения, особенно Энтони Фаучи[1248]. В середине апреля американцы встревожились. Две трети участников одного из опросов выразили обеспокоенность тем, что правительства штатов могут снять наложенные ограничения не слишком поздно, а напротив, слишком рано. Примерно три четверти опасались, что худшее еще впереди[1249]. Возник резкий партийный раскол: демократы по-прежнему волновались насчет COVID-19, а республиканцы с середины апреля до середины мая совершенно о нем забыли[1250]. На самом деле, если говорить об избыточной смертности, то худшая часть американской эпидемии к июню уже закончилась. Но ее экономические последствия еще только начинали сказываться.

Вирус Шредингера

Именно в это время один острый ум породил выражение «вирус Шредингера» — с отсылкой к знаменитому коту, о котором говорил физик Эрвин Шредингер, объясняя сложности квантовой механики. Этот кот был одновременно и жив, и мертв.

Сейчас у всех вирус Шредингера.

Тест мы сдать не можем, а потому нам не узнать, есть у нас вирус или нет.

Приходится вести себя так, как будто он у нас есть, чтобы не передать его другим.

А еще приходится вести себя так, как будто у нас его никогда не было; ведь если у нас его не было — значит, у нас нет и иммунитета к болезни.

Выходит, у нас есть вирус — и в то же время у нас его нет[1251].

С этим затруднительным положением можно было смириться, только если альтернатива неконтролируемого заражения поистине ужасала. Уместно вспомнить, как в середине марта эпидемиологи Имперского колледжа Лондона предупреждали, что без социального дистанцирования и локдаунов умрет до 2,2 миллиона американцев. В одном исследовании ученые уверяли, что, «если бы не были приняты соответствующие меры, COVID-19 привел бы в этом году в мире к 7 миллиардам заражений и 40 миллионам смертей»[1252]. Подобные гипотетические построения широко цитировались в прессе и узаконивали трудности самоизоляции, внушая мысль, что она спасает десятки миллионов жизней[1253]. Но если «выход на плато» всего лишь отодвигал смерть на более поздний срок, тогда получалось, что ложен был сам аргумент[1254]. Единственное, чего мы могли бы достичь, — это распределить летальные случаи по времени, избежать чрезмерной нагрузки на систему здравоохранения и тем самым спасти хоть кого-нибудь, но явно не всех и даже не большую часть. По логике вещей, меры по сдерживанию болезни и смягчению ее последствий должны были продолжаться до тех пор, пока не появится вакцина. То есть, например, год или даже больше. И когда благодаря опыту Европы представления о числе спасенных жизней были радикально пересмотрены, стали расти сомнения в том, работает ли вообще стратегия локдаунов[1255].

В своих расчетах эпидемиологи из Лондона не тревожились о том, какие издержки повлекут немедикаментозные меры, — они рассуждали только о выгодах. «Мы не учитываем высоких социальных и экономических затрат на сдерживание вируса, — беззаботно писали они, — но они будут весьма значительными»[1256]. Насколько значительными они будут, стало понятно почти сразу. В марте Дэн Патрик, вице-губернатор Техаса, которому через месяц исполнялось семьдесят, задал вопрос: «Если вы пожилой человек, рискнете ли вы своим выживанием в обмен на сохранение для своих детей и внуков той Америки, которую любит вся Америка?.. Если обмен такой, я только „за“»[1257]. В ответ губернатор Нью-Йорка написал негодующий твит: «Моя мать — не расходный материал. И ваша — не расходный материал. Мы не оцениваем жизнь человека в долларах»[1258]. Несомненно, с точки зрения морали любая жизнь бесценна. Впрочем, на практике государственные регулирующие органы статистически оценивают отдельную жизнь в 9–10 миллионов долларов. (Безусловно, кому-то покажется, что назначить цену жизни рядового американца — это бессердечно и жестоко, но подобные оценки — неотъемлемая основа анализа затрат и выгод в государственной политике[1259].) Профессор Алессандро Веспиньяни рассчитал, что при условии поддержания текущих ограничений к концу апреля в США умрут 53 тысячи человек, а без этих ограничений — 584 тысячи, и это позволяло предположить, что спасти можно полмиллиона жизней[1260]. Но уже было ясно, что мы спасаем прежде всего пожилых, которым по большей части оставалось жить в лучшем случае от пяти до пятнадцати лет. Иными словами, на кону стояло меньше потерянных лет жизни с учетом ее качества, чем в 1957 году[1261]. Разумная оценка экономической выгоды показывала, что, избежав смерти полумиллиона людей преклонного возраста, можно сохранить примерно 625 миллиардов долларов, — исходя из предположения, что в среднем теряется десять лет из ожидаемых восьмидесяти. Если один месяц локдауна обходился в 500 миллиардов, то по прошествии полутора месяцев затраты на подобную политику начинали преобладать над выгодами, — и это еще без учета многих неумышленно неблагоприятных последствий закрытия[1262]. Согласно еще одной оценке, основанной на анализе по округам, месяц локдауна обходился примерно в 2,2 триллиона[1263]. И длительную приостановку экономической жизни можно было оправдать только в том случае, если бы кто-то допускал, что это позволит избежать намного большего числа смертей. Но даже в середине марта американские эксперты преимущественно предсказывали, что в 2020 году совокупное число случаев смерти от COVID-19 составит менее 250 тысяч[1264]. А потому нерешительные заявления эпидемиологов и построенные ими модели, не слишком соответствующие реальности[1265], подливали масла в огонь и заставляли усомниться — в первую очередь республиканцев — в том, что без локдаунов мог бы умереть миллион человек, а то и два. В любом случае эпидемиологические модели единогласно показывали, что пик ежедневной смертности был достигнут в середине апреля.

Для скепсиса были основания. Историкам уже к середине марта стало ясно, что никакая это не «испанка» 1918–1919 годов. С учетом возраста жертв COVID-19 в Китае и Италии (первых стран, предоставивших такие данные) инфекция по своему воздействию намного более походила на пандемию гриппа 1957–1958 годов, при которой никто не принимал немедикаментозных мер и экономическая жизнь шла своим чередом[1266]. Данные об избыточной смертности подтверждают, что в большинстве развитых стран первая волна пандемии достигла вершины достаточно быстро. Что немаловажно, так произошло и в Швеции, которая выбрала стратегию коллективного иммунитета — и вместо локдауна решила положиться на социальное дистанцирование и запрет публичных мероприятий. Избыточная смертность в Европе в первые двенадцать недель года вовсе не была какой-то необычной. Даже на двенадцатой неделе «излишек» не казался исключительным. (Такой же плохой была зима 2016–2017 годов.) Исключительный скачок избыточной смертности был зарегистрирован только с тринадцатой по шестнадцатую неделю (23 марта — 19 апреля). К двадцатой неделе (11–17 мая) смертность в Европе вернулась к нормальным показателям, а в последующие три недели была даже ниже обычного. Из всех умерших с десятой по семнадцатую неделю 90 % составили люди в возрасте от 70 и старше[1267]. Мы уже отмечали наличие значительных вариаций в зависимости от страны: худшие показатели по избыточной смертности были в Испании (56 % сверх нормы), за ней шли Великобритания (45 %), Италия (44 %) и Бельгия (40 %). Для сравнения: Франция (31 %), Нидерланды (27 %), Швейцария (26 %) и Швеция (24 %) оставались на среднем уровне. Португалия (11 %), Австрия (8 %), Дания (6 %) и Германия (5 %) справлялись хорошо. В Норвегии и Исландии вообще не было избыточной смертности[1268]. В Великобритании ее показатели начали расти на тринадцатой неделе года (окончившейся 27 марта) — в те дни общая смертность на 10 % превысила среднее за пять лет. В последующие три недели (конец периода — 17 апреля) избыточная смертность возросла в десять раз, достигнув 113 %, а число избыточных смертей составило 12 тысяч, из которых три четверти были связаны с COVID-19[1269]. Затем этом уровень постепенно снижался — более плавно, чем повышался, — и спустя семь недель после пика сократился до 7 % на неделе, которая закончилась 5 июня[1270]. Если учесть задержки в сборе данных, выходит, что реальный пик избыточной смертности, скорее всего, пришелся на 8 апреля[1271]. Именно на той неделе число больных, сдавших положительный тест на COVID-19 и умерших в английских больницах, достигло наивысшего уровня (5486 человек). На неделе, закончившейся 19 июня, таких было 334 человека[1272]. Таким образом, не приходится сомневаться, что худшие за пять лет показатели избыточной смертности пришлись в Великобритании на апрель-май 2020 года. И пусть даже наивысшая чрезмерная смертность была в Лондоне, но пострадало все Соединенное Королевство. Примерно в десятке испанских и итальянских городов (скажем, в Бергамо) ее уровень был даже выше, чем в Лондоне[1273]. Однако в целом в Великобритании — по сравнению с другими странами — наблюдался самый высокий показатель избыточной смертности по отношению к численности населения[1274]. Но если взглянуть в долгосрочной перспективе, с 1970-х годов, то в плане избыточной смертности худшая неделя 2020 года — шестнадцатая — займет лишь двадцать первое место. Зимы 1969–1970, 1989–1990 и 1975–1976 годов были хуже, чем весна 2020 года. В первую неделю 1970 года избыточная смертность на треть превышала показатели середины апреля 2020 года[1275].

В США все обстояло примерно так же, как в Великобритании, но менее сурово, — или, наверное, лучше сказать, что речь в данном случае идет о северо-восточных штатах, поскольку остальная Америка пошла по другому пути. В середине июля совокупная избыточная смертность в США составила 149 200 случаев, что на 23 % превышало средний уровень за последние годы. Эти показатели более-менее совпадали со шведскими[1276]. По отношению к численности населения избыточная смертность в США находилась между показателями Швеции и Австрии[1277]. А в сопоставлении с четырьмя последними годами в апреле и мае 2020 года участились случаи, когда причиной смерти указывали пневмонию, грипп или COVID-19[1278]. СМИ сравнивали коронавирусную инфекцию с сезонным гриппом, но это было совершенно неверно: за неделю, которая закончилась 21 апреля, число смертей от COVID-19 превышало число жертв гриппа (в пиковые недели семи предыдущих сезонных эпидемий) минимум в десять раз, а максимум — в сорок четыре раза[1279]. В дни своего апогея COVID-19 был в Америке главной причиной смерти[1280]. И все же избыточную смертность регистрировали не во всех штатах. И не все ее случаи относили на счет COVID-19[1281]. Как и в Европе, глобальная пандемия при ближайшем рассмотрении сконцентрировалась в нескольких регионах. В Италии таким оказался Бергамо и его окрестности[1282]. В Испании избыточную смертность фиксировали в таких автономных сообществах, как Арагон, Валенсия, Кастилия-Ла-Манча, Кастилия-Леон, Каталония, Ла-Риоха, Мадрид, Наварра, Страна Басков, Эстремадура, — но ее не было в Андалусии, Астурии, на Балеарских островах, в Галисии, на Канарских островах, в Кантабрии, Мурсии и в автономном городе Сеуте[1283]. Во Франции сильнее всего пострадали Иль-де-Франс и северо-восточные регионы. В США треть смертей от COVID-19 пришлась на штаты Нью-Йорк и Нью-Джерси[1284]. В самом Нью-Йорке избыточная смертность была исключительно высокой. С 11 марта по 13 апреля 2020 года умерло примерно в 3,6 раза больше людей, чем можно было бы ожидать на основании средних показателей за тот же период в 2013–2017 годах. С Нью-Йорком связано чуть менее 17 % всей избыточной смертности до середины июля; примерно такая же доля наблюдалась в Лондоне по отношению ко всей Великобритании (15 %)[1285]. Подобная концентрация была и в Калифорнии: 15 % всех случаев заражения и 56 % смертей пришлись на Лос-Анджелес[1286].

В США пандемия COVID-19 разразилась на неделе, закончившейся 28 марта, достигла апогея на неделе, закончившейся 11 апреля (когда избыточная смертность превысила норму на 36–41 %), и, казалось, почти завершилась на неделе, закончившейся 25 июня (5–9 % сверх нормы). Однако в США, в отличие от Соединенного Королевства и Европы, избыточная смертность не вернулась окончательно к обычному уровню. От низких показателей в конце июня (7-11 % сверх нормы) она снова поднялась до 20–25 % выше обычного уровня в конце июля, а потом снизилась, но не настолько, насколько этого ожидали[1287].

Можно было понять нетерпение многих американских граждан, особенно сторонников республиканцев из преимущественно «красных» штатов, где COVID-19 проявился не так сильно. Даже если бы у них были лучшие источники информации из возможных, все равно царила бы неопределенность. Сколько людей заразилось вирусом? Ранние оценки варьировались очень широко. В одиннадцати работах, опубликованных разными авторами, высказывались предположения, что число бессимптомных носителей может составлять от 18 до 86 % всех зараженных. На основе серологических исследований, которые, безусловно, разнились по точности, доля инфицированных в европейских странах оценивалась от 0,33 % в Австрии до 5 % в Испании; при этом в бостонском приюте для бездомных она составляла 36 %, а в одной из тюрем Огайо — 73 %[1288]. В Нью-Йорке в начале июля тест оказался положительным у 26 % людей; в Короне, одном из районов Квинс, — 68 %[1289]. Оценки коэффициента летальности при заражении — неимоверно важного показателя — давали примерно такой же разброс. В одном докладе, опубликованном в Калифорнии, сообщалось, что он лежит в диапазоне от 0,12 до 2 %[1290]. В Европе были иные цифры: от 0,05 % (Исландия) до 1,18 % (Испания)[1291]. Встречались и все промежуточные варианты. В британском исследовании, опубликованном в августе, приводились оценки в 0,3 % и 0,49 %[1292]. Диапазон, указанный в обзорах, оказывался неудобно широким: от 0,02 до 0,78 %[1293]. К середине 2020 года ученые в какой-то мере сошлись на величине от 0,53 до 0,82 %[1294]. Но стало очевидно, что для коэффициента летальности при заражении характерны огромные вариации, которые зависят от возрастной группы: у людей старше 65 лет риск был в десять раз выше нормы, гораздо большей опасности подвергались и работники здравоохранения (поскольку тяжесть заболевания коррелирует со степенью вирусной нагрузки, а та, как правило, соотносится с тем, насколько тот или иной человек рискует подвергнуться заболеванию)[1295]. Даже если бы американцы не оказались под лавиной фейковых новостей о «пландемии» COVID-19, их все равно можно было простить и за то, что локдауны показались им перегибом, и за веру в то, что к 4 июля — если не ко Дню поминовения (25 марта) — все вернется на круги своя.

Бестолковое открытие

Так неужели локдауны были ошибкой? В апреле некоторые пытались утверждать, что именно карантин сыграл ключевую роль и позволил сдержать распространение заразы[1296]. Но стоило изучить вопрос более пристально, и эта корреляция развеялась как дым[1297]. Исследователи из Школы государственного управления имени Блаватника при Оксфордском университете показали, что никакой связи между суровостью правительственных мер и степенью сдерживания болезни на самом деле не было[1298]. «В Германии ограничения были мягче итальянских, — заметил в мае один комментатор, — а с вирусом немцы справились гораздо лучше». На Тайване, где никто не принимал строгих мер, заражений почти не было. А вот там, где их принимали, наблюдалась статистически значимая корреляция с другим показателем — степенью падения экономики[1299]. Все больше исследователей предлагали альтернативный взгляд. Сдерживание болезни зависело от социального дистанцирования во всех его формах[1300]. Делать его обязательным не требовалось — хотя, как правило, тогда оно оказывалось более эффективным. При надлежащем соблюдении социальной дистанции в локдаунах отпала бы необходимость — достаточно было бы закрыть школы и запретить массовые мероприятия. Казалось, именно этот урок выучили в Сингапуре[1301] и даже в Китае[1302]. В самом крупном на сегодняшний день исследовании государственных мер высказывалось предположение, что обязательное социальное дистанцирование[1303] является гораздо более эффективной политикой, чем закрытие предприятий и удаленная работа для всех — включая тех, кто явно не может ее себе позволить[1304]. Следовало бы шире принять и меры, направленные на изоляцию пожилых людей и других уязвимых групп населения[1305]. Впрочем, эффективнее всего были те шаги, благодаря которым удавалось изолировать суперраспространителей и предотвращать случаи массового заражения, так называемые «события-суперраспространители». А локдауны были слишком неизбирательным откликом на вирус с таким низким коэффициентом дисперсии, как у SARS-CoV-2[1306].

С середины или с последних дней апреля такие страны, как Австрия, Дания, Германия, Норвегия и Швейцария, начали постепенно открывать магазины и школы, а затем — кафе и рестораны[1307]. К середине июня данные о трафике позволили предположить, что транспортное движение нормализовалось в Берлине, Женеве, Милане, Париже и Стокгольме (в котором никто и не устраивал локдаунов)[1308]. К лету Германия жила почти нормальной жизнью[1309]. В Испании и в ряде восточноевропейских стран наблюдались значительные скачки в количестве инфицированных, но в целом к завершению летних каникул в Европе снятие ограничений проходило весьма неплохо. Число случаев отражало количество положительных тестов, но не заболеваний, а кроме того, не было никаких признаков избыточной смертности. А вот когда избыточная смертность прекратилась в Великобритании, там никакого возвращения к норме не произошло. Мобильность оставалась необычайно низкой, составляя в конце июля примерно 25 % от своего уровня до пандемии. Казалось, что ни правительство, ни простые люди и не намерены возвращаться хоть к какому-то подобию обычной занятости[1310]. В сентябре пришлось снова ограничивать массовые мероприятия.

В США была другая история. Там даже в апреле все больше избирателей были готовы вернуться в работе «прямо сейчас» — особенно это касалось республиканцев и людей в возрасте от 45 до 63 лет. (Американцы помоложе, подверженные меньшему риску, не особенно-то хотели возвращаться к нормальной жизни.)[1311]. Как мы уже успели убедиться, к этому склонялся и президент. Однако в то время как европейцы летом «открылись» достойно, сохранив социальное дистанцирование и в некоторых местах уделив больше внимания ношению масок, американцы устремились к прежней жизни беспечно и безрассудно. Социальную дистанцию почти во всей Америке уже к середине июня не соблюдал никто. Мобильность возросла по мере того, как американцы — прежде всего республиканцы — снова вернулись на дороги[1312]. Но страна возвращалась к нормальной жизни в разных штатах по-разному: губернаторы и мэры ослабляли ограничения по своему усмотрению. И все это делалось без рекомендованных предпосылок — никто не распространил тест-системы и не ускорил проведение тестов[1313], а кроме того, нигде не ввели систему эффективного отслеживания контактов (исключением, возможно, стал только Массачусетс)[1314]. Томас Пуэйо ярко высказался о рациональной стратегии правительств против COVID-19, назвав ее «Молот и танец»[1315]. Но Соединенные Штаты пытались, как в игровом автомате, «бить по кротам», причем с завязанными глазами. И невероятно легко было предсказать, что во многих штатах, где началось было улучшение, это приведет ко второй волне, а в большинстве остальных продолжится первая. Именно так и случилось в июне и в июле, особенно на Юге (прежде всего пострадали Джорджия, Флорида и Техас) и на Западе (Аризона), где из-за летней жары люди обедали, совершали покупки и общались в помещениях с кондиционерами[1316]. Прогноз Джона Кокрейна о «бестолковом открытии» сбылся[1317]. Кокрейн был прав и в другом: он сказал, что при резком возрастании числа случаев заболевания, госпитализаций и смертей люди перестроят свое поведение. Исследование доказало правоту его гипотезы. Траекторию заражения в Америке определило адаптивное поведение — а не приказы властей[1318]. И именно благодаря ему в начале августа число новых случаев и госпитализаций перестало повышаться, а потом снова снизилось. Но по той же причине возвращение к совершенно нормальной экономической жизни казалось все более и более призрачным.

В первой половине 2020 года экономисты часто говорили, что катастрофы природного характера, как правило, приводят к резким, но все же сравнительно кратким экономическим кризисам. Исходя из этого был выдвинут аргумент, что по завершении пандемии мировые экономики стремительно восстановятся, показав на графиках V-образную кривую, — словно приморский городок, который закрывается на зиму и снова открывается в конце мая[1319]. Возможно, это было верно для тех стран, где к лету 2020 года число новых случаев заболевания опустилось до очень низкого уровня. Но это не сработало в США, где пандемия все еще продолжалась и «бестолковое открытие» было частично сорвано. Международный валютный фонд, Организация экономического сотрудничества и развития и Всемирный банк проявляли куда большую осторожность, признавая опасность второй волны[1320]. Некоторые теоретики-экономисты были настроены еще более пессимистично и предсказывали длительную и крайне сильную рецессию, вызванную неопределенностью, — «рецессию Франкенштейна», масштабную, словно Великая депрессия, и стремительную, как ураган «Катрина», причем с такими издержками на перераспределение труда, какие были только в дни Второй мировой войны[1321]. Пока экономисты вели свои все более абсурдные споры о том, как восстановление предстанет на графиках — как латинские V, W, K, как логотип Nike или как перевернутый знак квадратного корня, — лично я еще в начале апреля предположил, что оно будет походить на гигантскую черепаху: производство упало, скатившись с панциря к основанию шеи, и медленно вскарабкалось на черепашью голову, оказавшись чуть ниже стартовой точки. Уолл-стрит снова выпуталась из неприятной ситуации (в который раз), но политика Федеральной резервной системы мало чем помогла малому бизнесу — который ко второй неделе мая работал на половину — на три четверти своей силы. И даже Программа защиты заработной платы (условно-безвозвратные займы, предоставляемые малым предприятиям, чтобы они не увольняли рабочих), по всей видимости, помогла прежде всего многим довольно крупным компаниям[1322].

Известнейшие экономисты пытались во всем этом разобраться. Архилиберал Пол Кругман расценивал локдаун как «экономический эквивалент медикаментозной комы», и помочь в этом случае могло бы лишь кейнсианское средство — государственные займы. «Возможно, от этих займов и будет легкое похмелье, — написал он 1 апреля, — но оно не создаст особо заметных проблем»[1323]. Напротив, Кеннет Рогофф — в финансовых вопросах далекий от кейнсианства — писал о том, что произошла «экономическая катастрофа… вероятно, способная соперничать с любой из рецессий за последние полтора столетия или даже превзойти их все», с долговременными последствиями, потенциально ведущими к «глобальной депрессии». Пандемия, как утверждал Рогофф, была сродни «вторжению инопланетян»[1324]. Лоуренс Саммерс предпочел другое пугающее сравнение: «…физическая изоляция — это химиотерапия, а цель — ремиссия. Проблема в том, что „химия“… со временем становится все токсичнее». Он предсказал, что «динамика будет подобна аккордеону», пока вакцина не станет общедоступной[1325]. Джон Кокрейн, самый проницательный комментатор Чикагской школы, увидел «значительный сдвиг спроса… от беззаботной экономики к экономике с непрерывной социальной дистанцией» и «постоянный негативный технологический шок»[1326].

Всем этим умозрительным построениям принесло бы пользу немного экономической истории. Пандемия — не ураган (или, если угодно, не зима на Кейп-Код), потому что никто не в силах точно определить, как долго она продлится. COVID-19 может выдохнуться, подобно SARS или MERS, если мы начнем вести себя разумно, — а может и остаться с нами на годы, как СПИД, убивая больше людей, чем мы сегодня в силах представить. Был один ключевой экономический момент: у нас получилось сравнительно быстро восстановить сферу предложения — Китай это уже показал, — но возродить покупательский спрос на фоне постоянного и неясного риска для здоровья будет гораздо труднее[1327]. Предельная склонность к потреблению (ключевая концепция в «Общей теории» Кейнса, которую читают гораздо реже, чем цитируют) сильно пострадала и от самой пандемии, и от связанного с ней роста неопределенности и неуверенности. В 1957–1958 годах, когда американцы столкнулись с другой пандемией, сравнимой по степени опасности, они стоически решили принять избыточную смертность как необходимое зло — и продолжали вести дела как прежде. В 2020-м этого не случилось. Безработица не достигла уровней Великой депрессии — вопреки тому, что предсказывали чуть ли не все экономисты, — и снизилась в мае до 13 %, в июне — до 11 %, в июле — до 10 %, а в августе — до 8 %. Норма личных сбережений резко возросла во время локдауна, когда никто не мог тратить деньги, и оставалась повышенной в июне, на уровне в 19 % — в три раза превышая среднюю величину за последние девятнадцать лет и более чем вдвое — средние показатели с 1959 года[1328]. Безусловно, многие жаждали вернуться к нормальной жизни уже тогда[1329]. Но вторая волна COVID-19, захлестнувшая «солнечный пояс», а также «новое закрытие», или «приостановка», в более чем двадцати штатах[1330] задушили восстановление потребительского спроса в зародыше. Если судить по тем тенденциям, которые отражались в данных Google о мобильности своих пользователей в период с середины апреля до середины июня, то в первом месяце лета казалось, что розница и поездки на отдых уже к 10 июля вернутся на привычный уровень. Но к концу июля резкий подъем, ведущий обратно к старым добрым временам, превратился в ровное плато, которое пролегло на 10–20 % ниже базисной линии. Количество пассажиров на контрольно-пропускных пунктах Администрации транспортной безопасности остановилось на четверти от среднего уровня[1331]. В таких городах, как Вашингтон, Майами, Сиэтл, Лос-Анджелес, Бостон, Нью-Йорк и Сан-Франциско, пешеходный поток по-прежнему составлял 25–50 % от обычного[1332]. В Сан-Франциско даже поток машин все еще был на 10–16 % ниже нормы[1333]. На 3 августа прибыль малого бизнеса снова упала на 17 % ниже январской, а потребительские расходы замерли на уровне в 6 % ниже январских; при этом сильнее всего сократились расходы богатых домохозяйств[1334]. Потребление энергии, ненадолго достигнув нормы, снова опустилось на 4 % ниже уровня, бывшего до пандемии[1335].

Уровень безработицы в США (с учетом сезонных колебаний) с 1948 года

Тем временем фондовый рынок по-прежнему показывал парадоксальный рост, вопреки пандемии и провальному снятию ограничений, и компенсировал все потери, понесенные во время мартовской паники. Как это объяснить? Причина была вполне очевидной: стремительные и всеобъемлющие меры, принятые в налогово-бюджетной и денежно-кредитной сферах, смогли успешно смягчить наихудшие последствия локдауна, поддержав десятками миллионов чеков американские фирмы и домохозяйства. И все же в то странное лето начала расти тревога. Если COVID-19 не уйдет просто потому, что американцы от него устали, — то как долго смогут правительственные деньги служить опорой для экономики? Особенно если учесть, что примерно треть трудящихся потеряли работу в результате закрытия малых предприятий[1336]. Не помешает ли острая межпартийная вражда в Конгрессе продолжению финансовой помощи, столь отчаянно необходимой многим штатам во избежание массовых увольнений госслужащих?[1337] Как совладает со своим значительно возросшим долгом Казначейство? Посредством краткосрочных займов — или бессрочных облигаций, как в XIX веке?[1338] А что, если ФРС на самом деле уже утратила независимость — и снова, как до 1951 года, оказалась в долговой кабале?[1339] Чего нам бояться — векового застоя или возвращения инфляции?[1340] Да, конечно, в краткосрочном плане пандемия носила дефляционный характер[1341]. Но взрывной рост денежной массы — один из ее показателей, денежный агрегат M3, в июне рос в США на 23 % в год — непременно окажет свой эффект когда-нибудь в будущем[1342]. Мировая торговля сократилась на 12 %, прямые иностранные инвестиции — еще сильнее[1343]. И если республиканская администрация отбросила все ограничения денежно-кредитной и налогово-бюджетной политики, то что поможет предотвратить ослабление доллара[1344], подобное тому, какое случилось в конце 1960-х, когда кейнсианская политика (в гораздо более скромных масштабах) вышла из-под контроля, столкнувшись с двумя бедами — войной во Вьетнаме, которую Америка постепенно проигрывала, и кризисом в американских городах, с которым не справились программы «Великого общества»? И неужели фондовый рынок превратился сейчас в иллюзорный пузырь, надуваемый неопытными дневными трейдерами, такими как Дэйв Портной?[1345][1346]

Великое искупление

COVID-19 стал в американской политике причиной раздора — как и, наверное, любой вопрос, за исключением отношений с Китаем. Демократы тревожились о «вспышке коронавируса поблизости» довольно сильно (число обеспокоенных, согласно данным компании Civiqs, на 80 % превышало число равнодушных). Республиканцы перестали волноваться уже к августу (31 % равнодушных). Независимые политики находились где-то посреди (25 % обеспокоенных)[1347]. К июлю американцы — если не считать закоренелых республиканцев, всегда и во всем поддерживавших Трампа, — уже на многое смотрели иначе: в апреле они полагали, что президент справляется с пандемией, а сейчас уже считали, что он оплошал. Опросы и рынки предсказаний ясно указывали на то, что 3 ноября выборы выиграет Джо Байден[1348]. И последствия пандемии, и влияние рецессии лишали Трампа шансов на победу в ключевых штатах — «большой тройке» (Мичиган, Пенсильвания, Висконсин), которая в 2016 году принесла ему Белый дом. Сыграли свою роль и другие штаты: Аризона, Флорида, Джорджия, Айова, Северная Каролина, Огайо и Техас. При условии победы Байдена демократы, скорее всего, обретали еще и контроль над Сенатом. Учитывая их грядущее усиление и рост влияния прогрессивного левого крыла, разумно было бы ожидать, что в 2021 году повысятся ставки корпоративного налога. Более того, мы уже отмечали, что из-за кризиса, вызванного COVID-19, республиканцы поневоле согласились с тем, что проявления более радикальной политики — скажем, такие как безусловный базовый доход и современная денежная теория, — могут считаться нормой. Поэтому «синяя волна» демократов должна была привести к дальнейшему финансовому стимулированию экономики.

Впрочем, 2016 год преподал нам важный урок: следует очень осторожно относиться к данным, полученным в ходе опросов, если мы собираемся на их основании строить прогнозы о том, кто станет президентом США. Еще предстояло увидеть, сможет ли предвыборный штамп Трампа подорвать доверие к Байдену как к потенциальному президенту, — с тех пор, как Билл Клинтон в 1996 году подобным образом победил Боба Доула, эта стратегия стала классической для президентов, намеревающихся переизбраться на второй срок. А теперь этому могла послужить и «темная магия» социальных сетей, в дни Клинтона еще неизвестных. Несомненно одно: Трамп намного опередил соперника по расходам на рекламу в Facebook♦[1349]. Важно и то, что Марк Цукерберг — в отличие от Джека Дорси, создателя Twitter, — по-прежнему противился любому редакционному вмешательству в политическую рекламу, вопреки настойчивым призывам, звучавшим и в самой сети Facebook♦ и за ее пределами (предвыборный штаб Байдена вообще пошел в лобовую атаку)[1350]. И даже несмотря на то, что летом 2020 года Байден почти не показывался на публике в рамках своей кампании, избирателей все равно тревожили его возраст и психическая пригодность[1351].

Главная проблема кампании Трампа определялась просто. Пандемия, которую еще и сопровождают экономические локдауны, ведущие к рецессии, приносит вред очень многим — в самых разных смыслах. Некоторые из пострадавших никогда бы и не подумали голосовать за республиканцев, но после 2020 года они с большей вероятностью могли бы пойти отдать свой голос демократам. По всей видимости, это особенно справедливо, если говорить о чернокожих избирателях, чья низкая явка стала одним из самых заметных различий между 2016 и 2012 годами. И напротив, порой от пандемии и рецессии сильнее всего страдали стойкие консерваторы — но после того, что произошло в 2020-м, они могли бы не пойти голосовать за республиканцев; особенно это касалось пожилых людей, которых в канун выборов «накрыла» новая волна COVID-19.

Катастрофа может объединить людей и побудить к альтруистическому поведению. Так было и в 2020 году, чему есть свидетельства[1352]. Но американская пандемия поразила крайне неравное общество — и, как это обычно и бывает, усилила неравенство[1353]. В начале кризиса, когда казалось, что тесты на COVID-19 доступны только богатым, Трампа попросили прокомментировать эту ситуацию. Он выразил неодобрение, но добавил: «Возможно, такова жизнь»[1354]. Локдаун превратил страну в подобие скороварки. Стало меньше преступлений и дорожно-транспортных происшествий — но возросло домашнее насилие[1355]. Причиной избыточной смертности стал не только COVID-19 — к ней также вели сердечно-сосудистые заболевания и диабет, — скорее всего, потому, что люди избегали больниц и операций[1356]. Как и в Китае, стало больше проблем с психическим здоровьем и люди начали чаще злоупотреблять алкоголем или наркотическими веществами[1357]. Число случаев вероятной передозировки наркотиков в марте резко поднялось на 18 %, в апреле — на 29 %, а в мае — на 42 %[1358]. Как и в Англии, смертность в неблагополучных районах (таких как Бронкс) была примерно вдвое выше, чем в богатых (таких как Манхэттен)[1359]. Экономическая политика лучше всего справлялась с восстановлением уровня цен на финансовые активы, которыми в несоразмерно большей степени владеют обеспеченные люди, — а тем, кто не имел никаких сбережений, она почти ничем не помогла[1360]. И дело не только в том, что чернокожие американцы были намного более уязвимы перед COVID-19. Они сильнее пострадали и экономически: до пандемии уровни безработицы среди чернокожих и белых постепенно сближались, а теперь снова стали расходиться[1361]. Кроме того, в экономическом плане молодежь пострадала сильнее, чем старшее поколение[1362]. Женщины теряли работу чаще мужчин[1363].

Что-то должно было выйти из строя. В понедельник, 25 мая, в 20:00, чернокожий мужчина по имени Джордж Флойд зашел в магазин Cup Foods в Миннеаполисе, штат Миннесота. Продавец обвинил его в том, что тот заплатил за сигареты фальшивой двадцаткой, и вызвал полицию. Дерек Шовин, белый полицейский — как оказалось, знавший Флойда еще со времен работы охранником в местном клубе, — встал коленом на шею задержанного, который лежал на земле за полицейской машиной. Шовин молча держал колено на шее Флойда на протяжении восьми минут и сорока шести секунд, пока его пленник хрипел и повторял, что не может дышать. Прохожие умоляли Шовина перестать, но тот, как показало видео с одного мобильного телефона, не убирал колено еще две минуты и пятьдесят три секунды после того, как Флойд перестал двигаться. Флойд был объявлен мертвым в 21:25. Вслед за этим в Миннеаполисе на четыре дня воцарился хаос[1364]. Убийство Флойда стало ярчайшей иллюстрацией заявления активистов движения Black Lives Matter («Жизни черных имеют значение») о том, что из-за системного расизма американская полиция слишком часто применяет против чернокожих насилие, приводящее к смерти. А потом началась новая цепная реакция — должно быть, читателям она уже вполне знакома. С 26 мая по 28 июня в демонстрациях, призванных поддержать Black Lives Matter, приняли участие от пятнадцати до двадцати шести миллионов человек. Пик протестов пришелся на 6 июня, когда почти в 550 населенных пунктах по всей стране на улицы вышло полмиллиона американцев. Из 315 крупнейших городов США протестов не было только в тридцати четырех. Демонстрации в той или иной форме состоялись по меньшей мере в 40 % всех округов. В момент апогея масштаб протестов был меньше, чем 21 января 2017 года, когда на «Марш женщин» вышло от трех до пяти миллионов. Но протесты 2020 года длились намного дольше — и превосходили, как утверждалось, все общественные выступления с того дня, как родилась республика[1365]. Впрочем, в отличие от «Марша женщин», эти акции были организованы поспешно и часто выходили из-под контроля. Примерно в половине городов из тех, где проводились марши, сообщалось о случаях насилия[1366]. В другом исследовании утверждалось, что лишь 7 % протестов сопровождались вспышками насилия, хотя в Орегоне (в основном в Портленде) эта доля выросла с 17 % до 42 %, когда там развернули подразделения федеральных сил[1367].

Генеральный прокурор Уильям Барр прежде всего винил «группы анархистов и… ультралевых экстремистов, использующих тактику, свойственную антифа»[1368]. Тому были свои подтверждения, но в целом эти протесты напоминали сходные массовые выступления, годом ранее охватившие весь мир — от Гонконга до Бейрута и Сантьяго, — и, по сути, лишенные руководителей. «Спросите, кто возглавляет эти марши, и я удивлюсь, если хоть кто-нибудь вам ответит», — сказал Эрик Адамс, президент района Бруклин и бывший капитан полиции[1369]. У протестов была еще одна ключевая черта: в многих городах власти потерпели полный провал. В ночь на 28 мая Джейкоб Фрей, мэр Миннеаполиса, приказал эвакуировать Третий полицейский участок. Здание тут же подожгли. 29 мая Тим Уолз, губернатор Миннесоты, объяснил, что не задействовал Национальную гвардию, чтобы не показаться «деспотичным». Билл де Блазио, мэр Нью-Йорка, призвал полицию реагировать на вандализм и насилие со стороны протестующих «мягко и тактично»[1370]. А то, что некоторые мэры, подобно Эрику Гарсетти из Лос-Анджелеса, пообещали сократить бюджет полиции — в ответ на призыв протестующих «отобрать у полиции деньги» (англ. defund the police), — вряд ли повысило моральный дух нещадно критикуемых стражей порядка[1371]. В ряде районов Портленда воцарилась анархия.

Кто бы ни приводил в исполнение закон непредвиденных последствий — явно любит злые проказы. Многие боялись, что массовые митинги на фоне пандемии позволят вирусу распространиться еще шире. Этого не произошло, поскольку социальное дистанцирование в дни протестов соблюдали лучше, — большинство людей просто закрылись в домах, особенно в тех городах, где сообщалось о насилии[1372]. Но преступлений стало больше. В Миннеаполисе за четыре недели после смерти Джорджа Флойда 111 человек пострадало в результате стрельбы. В Нью-Йорке за первые три недели июня было зарегистрировано 125 случаев применения огнестрельного оружия — вдвое больше, чем за тот же период в 2019 году. В Чикаго за уик-энд от пуль пострадали более ста человек (худший показатель с 2012 года)[1373]. Были основания полагать, что протесты и волна преступности могут помочь Трампу, как помогли в 1968 году Ричарду Никсону[1374], в политическом плане, переведя национальную дискуссию с неготовности к пандемии на излюбленную тему президента: культурную войну. По данным опросов, проведенных 2–3 июня, только 38 % высказались против протестов, но 75 % заявили, что не одобряют разрушение собственности[1375]. Несомненно, поддержка BLM в 2020 году резко возросла, особенно среди молодежи[1376]. И все же итоги опросов вызывали обоснованный скепсис. Публично критиковать BLM мог только тот, кто не боялся за свою карьеру, поскольку «культура отмены» распространилась из академических кругов в корпоративную Америку. Когда Такер Карлсон открыто выступил против BLM, некоторые компании отказались от рекламы в его шоу. Но его рейтинги взлетели до небес[1377].

В ходе июньских протестов 2020 года порой случались странные эпизоды, чем-то напоминавшие акты религиозного искупления, которые распространились в Европе, когда там бушевала бубонная чума. В Кэри, штат Северная Каролина, 8 июня белые полицейские ритуально омыли ноги духовным наставникам «Центральной церкви наследия», пасторам Фейт и Собоме Уокоме, после «прогулки во имя единства» от центра города до полицейского участка — таким был «многорасовый, мультиэтнический, поликультурный ответ» на смерть Флойда[1378]. Белый юноша, стоя на коленях, с британским акцентом нараспев говорил в мегафон: «От имени всех белых людей… всей нашей белой расы… мы стоим здесь, Господи, и приносим покаяние… Господи, я прошу Тебя, прости нас за то, что впустили в сердца свои такую ненависть, из-за которой создали рабство, творили несправедливость и поддались предрассудкам, которым поддаемся и по сей день и которыми полны даже наши законы… Господи, смею ли я просить у Тебя прощения?» В городе Бетесда протестующие опускались на колени на тротуар, поднимали к небу руки и скандировали, что отказываются от привилегий белых и отрекаются от всех их дел[1379]. В аналогичных обстоятельствах белые, вышедшие на протест, становились перед чернокожими на колени и молили о прощении (те отвечали им тем же)[1380]. Порой активисты BLM осуждали белых за то, что они прилюдно себя бичевали (или по крайней мере изображали на спине шрамы от удара кнутом)[1381]. В Вашингтоне случилась сюрреалистическая сцена: белая девушка, участница протестов, вступила в спор с группой белых и чернокожих полицейских, решив объяснить им, что такое системный расизм. «Америка поражена грехом, мэм, — ответил ей один из чернокожих стражей порядка. — Весь мир поражен грехом. Согласны? Иисус сказал: „Я есть путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня“. И Америка, и мир поражены грехом. Отсюда и расизм, и несправедливость, и ненависть, и гнев, и насилие. Дело не в расизме. Читайте Библию. Читайте Библию. Читайте Библию, в ней правда»[1382]. Великое Пробуждение нашло себе достойного последователя.

Помимо религиозных явлений, по стране прокатилась и волна иконоборчества. Подобно протестантам в XVI веке, тайпинам в XIX веке, а также большевикам и маоистам в XX веке, протестующие рушили или оскверняли памятники. По большей части «страдали» рабовладельцы и генералы Конфедерации: Джон Брекенридж Кастлман (Луисвилл, штат Кентукки); Роберт Ли (Монтгомери, штат Алабама); Рафаэль Сэмс (Мобил, штат Алабама) и Эдвард Кармак (Нэшвилл, штат Теннесси). Но этого не хватило. С глаз долой должны были исчезнуть и Христофор Колумб, и Хуан де Оньяте (Альбукерке, штат Нью-Мексико), и Джордж Вашингтон (Портленд, штат Орегон). Не пощадили ни Улисса Гранта, ни Теодора Рузвельта в Нью-Йорке, ни даже Мемориал освобождения в вашингтонском Линкольн-парке[1383]. Подобные приступы подражания иконоборчеству случались и в Англии — так люди неосознанно продолжали радикальную традицию, восходящую к XVI веку[1384]. И точно так же, как в годы минувших революций, дети отрекались от родителей. Подобно Павлику Морозову, предавшему отца в советской Герасимовке, американские подростки заполонили соцсети, обвиняя родителей в расизме[1385]. До такого уровня порой опускались даже взрослые. Один экономист натравил на другого пользователей Twitter за то, что тот посмел выразить скептицизм в отношении BLM[1386]. История вновь преподает нам урок: биологические и политические заразы часто появляются одновременно. Мы уже отмечали, что Гражданская война в России более или менее шла в тандеме с эпидемией «испанки», поразившей мир в 1918–1919 годах, не говоря уже о свирепствующем сыпном тифе. В начале июля 2020 года миру грозила очередная двойная зараза.

Многим обычным американцам все это казалось отвратительным. По данным опроса, устроенного компанией Rasmussen, 56 % респондентов заявили, что правительство должно привлечь к уголовной ответственности тех, кто повреждал или разрушал исторические памятники. А 73 % согласились с тем, что «все мы являемся частью одной из величайших историй, когда-либо рассказанных миру, — истории Америки… эпического повествования о великой нации, народ которой рисковал всем ради того, что считает правильным», — это слова из речи Трампа[1387]. По крайней мере в одном вопросе выявленные предпочтения описали совсем другое положение дел, нежели итоги опросов о президентской гонке, попавшие в заголовки газет. Проверка статистики показала, что в 2020 году резко возросла покупка огнестрельного оружия. Исследовательская и консалтинговая компания Small Arms Analytics and Forecasting («Аналитика и прогнозирование в области стрелкового оружия») установила, что общие продажи такого оружия в июне 2020 года составили 2,4 млн единиц, что на 145 % превышало аналогичный показатель в июне 2019 года. По большей части покупали пистолеты[1388]. Обладание огнестрельным оружием было довольно точным прогностическим фактором, позволявшим в 2016 году определить, сколько избирателей проголосует за Трампа[1389]. Неудивительно, что весь этот арсенал тоже ассоциировался с повышенным уровнем насилия и несчастными случаями, связанными с применением огнестрельного оружия[1390].

И, наконец, в начале августа 2020 года был еще один повод для тревоги: окончательный результат выборов, предстоящих через три месяца, мог стать повторением ситуации, возникшей на выборах 2000 года (иными словами, был риск, что разрыв между претендентами окажется слишком мал, чтобы имя победителя огласили в ночь выборов, только на этот раз под вопросом стояли итоги подсчета голосов в нескольких штатах). Выборы могли пройти и по сценарию 1876 года, когда Сенат и Палата представителей не могли прийти к согласию, споря о победителе, — Закон о подсчете голосов 1887 года не полностью исключил такую возможность[1391]. Республиканцы во главе с президентом уже заранее сомневались в итогах голосования по почте — в этом вопросе разделилось и общественное мнение (конечно же, по партийным симпатиям)[1392]. Демократы в ответ обвинили республиканцев в том, что те умышленно усложняют процесс голосования в «красных» штатах. Казалось, все уже было готово, чтобы объявить выборы нелигитимными, — и с учетом городских беспорядков и слухов о новой волне COVID-19, возможно, совпадающей с сезонным гриппом[1393], эта перспектива радости не внушала. Многие опасались, что она станет прелюдией ко второй Гражданской войне.

Одни догадки

В конце концов, взяв за основу эпидемиологические модели, Соединенные Штаты, вопреки первоначальным инстинктам президента Трампа, с опозданием пошли по европейскому (хотя и не шведскому) пути подавления COVID-19: социальная дистанция плюс экономический локдаун. Несомненно, долю зараженных удалось ограничить — и, возможно, в ряде американских больниц не допустили переполнения (которое случилось в Ломбардии). Однако экономические потрясения от долгого локдауна оказались неимоверно тяжелыми. Была иная разумная стратегия: оставить на месте сотрудников, не имеющих возможности работать удаленно, и при этом требовать соблюдения социального дистанцирования, обязать всех носить маски и изолировать пожилых людей и всех, кто находится в зоне риска. Возвращение к работе без этих мер предосторожности — а также без системы тестирования, без отслеживания контактов и с совершенно неэффективным режимом самоизоляции — привело к тому, что продолжение первой волны или появление значительной второй волны стало неизбежным. Впрочем, к началу августа «вторые волны» вроде как достигли максимума, а в последние дни месяца стало казаться, что период избыточной смертности уже близится к завершению. Если бы осенью не пришла новая волна, если бы хоть одна из вакцин прошла третью фазу испытаний, если бы экономика «поравнялась» с фондовым рынком, тогда Трамп мог бы заявить, что благодаря ему страна, заплатив приемлемую цену, сумела избежать катастрофы, которой так боялись эпидемиологи. Вопрос был только в том, поверят ли ему — или просто обвинят в экономических трудностях и в хаосе, порожденном протестами. Как уже давно сказал Генри Киссинджер, лидеров редко хвалят за то, что им удалось избежать бедствий, и гораздо чаще ругают за рекомендованные ими неприятные профилактические меры. В августе политическое будущее Трампа казалось предрешенным: в ноябре его ждет поражение. В сентябре и октябре ему не посчастливилось: в стране, особенно на Среднем Западе, снова возросло число заражений COVID-19; ни одну вакцину до выборов не одобрили; а фондовый рынок просел, несмотря на значительный рост в третьем квартале. И все же привычный политический анализ, повенчанный с методологией уже минувшей эры, по-прежнему недооценивал, насколько большую роль в современном мире играет онлайн-дезинформация (как «отечественного производства», так и поступающая из-за рубежа), — и, вероятно, это может объяснить, почему на выборах 2020 года разрыв между кандидатами оказался намного меньше, чем предсказывали результаты опросов. В частности, все еще было неясно, как сильно повлияет на выборы — и повлияет ли — набирающая обороты холодная война между США и Китаем, в необходимости которой Трамп убедил довольно многих американцев. В следующей главе, завершительной, мы еще увидим, что именно из-за этого конфликта сверхдержав некоторые комментаторы в 2020 году предрекали закат и падение американского доллара. Впрочем, они забывали о тех суровых уроках, которые однажды преподал Джону Мейнарду Кейнсу рынок иностранной валюты.

Возможно, Кейнс действительно был величайшим экономистом XX века, но на валютном рынке он торговал весьма посредственно. Мало того, что он чуть не обанкротился в 1920 году, но он еще и просчитался примерно так же двенадцать лет спустя. Торгуя американскими долларами на коротких позициях с октября 1932 года по февраль 1933-го — и не получив особой выгоды, — он закрыл позицию 2 марта 1933 года, за восемь дней до того, как конвертацию доллара в золото приостановили. «Валютные курсы сейчас можно разве что угадать», — посетовал Кейнс[1394]. А что должен был принести нам четвертый квартал 2020 года — в медицине, экономике и политике? Об этом и правда можно было только догадываться.

Глава 11

Задача трех тел

Чтобы… вывести базовую модель космической социологии, вам потребуются две важные концепции: цепочки подозрений и технологический взрыв.

Лю Цысинь. «Темный лес»[1395]

Предгорья холодной войны

В замечательном научно-фантастическом романе Лю Цысиня «Задача трех тел» Китай сперва безрассудно создает угрозу для существования человечества, а потом изобретательно решает проблему. В безумные дни «культурной революции», устроенной Мао, астрофизик Е Вэньцзе обнаруживает, что Солнце может служить ретранслятором для усиления радиоволн, и отправляет послание во Вселенную. Годы спустя она получает ответ с планеты Трисолярис, находящейся на неустойчивой орбите. Китаянку просят никогда больше не отправлять никаких сообщений. Е Вэньцзе, глубоко разочарованная в человечестве, все же нарушает запрет и выдает авторитарным властям трисоляриан месторасположение Земли. А те как раз ищут новую планету, поскольку их собственная находится под хаотичным воздействием гравитационного притяжения трех солнц (отсюда и название романа). Е Вэньцзе настолько ненавидит людей, что приветствует возможное вторжение пришельцев, вступает в партнерство с американцем — радикальным защитником окружающей среды — и вместе с ним создает общество «Земля — Трисолярис», своего рода «пятую колонну». Они хотят помочь трисолярианам уничтожить человечество, но их заговор блестяще раскрывает тандем героев: Ван Мяо, профессор нанотехнологии, и Ши Цян, грубый, но проницательный полицейский из Пекина[1396].

Конечно же, в 2020 году мы столкнулись не с инопланетным вторжением, а с совершенно иной, невыдуманной угрозой. Коронавирус SARS-CoV-2 явился не из космоса, хотя и разделял с трисолярианами желание превратить нас в свою колонию. Впрочем, в романе первые послания на Трисолярис были отправлены из Китая, и точно так же именно в Китае произошел первый случай COVID-19 — заболевания, вызванного вирусом. Как и в «Задаче трех тел», Китай породил эту катастрофу: сперва скрыв, насколько опасен новый вирус SARS-CoV-2, а потом промедлив с принятием мер, которые могли бы предотвратить его распространение по всему миру. Но в дальнейшем — как и в романе Лю Цысиня — Китай стал претендовать на статус спасителя от начатой им же катастрофы, щедро рассылая в пострадавшие страны тест-системы, лицевые маски и аппараты ИВЛ и обещая сделать то же самое с любой успешно созданной вакциной. Более того, заместитель директора Информационного отдела Министерства иностранных дел Китая зашел настолько далеко, что поддержал теорию заговора, согласно которой коронавирус появился на свет в Соединенных Штатах (см. девятую главу).

Уже в начале 2019 года было очевидно, что мы наблюдаем новую холодную войну — между США и Китаем[1397]. Она началась как торговая война в первые месяцы 2018 года — с взаимного повышения пошлин: стороны спорили об американском внешнеторговом дефиците и о том, что китайцы незаконно присваивают интеллектуальную собственность. К концу года выяснение отношений обернулось технологической войной, в которой китайская компания Huawei стремилась обрести глобальное доминирование в сфере телекоммуникаций 5G. Кроме того, конфликт перерос в идеологическое противостояние из-за притеснения уйгурских меньшинств в Синьцзяне и сторонников демократии, вышедших на протесты в Гонконге, и вызвал эскалацию давних трений по поводу Тайваня и Южно-Китайского моря. В 2019 году сам Генри Киссинджер — вдохновитель американо-китайской «коэволюции», которая шла с 1971 года, — признал новую реальность, когда я лично брал у него интервью в Пекине, на Новом экономическом форуме Майкла Блумберга. «Мы в предгорьях холодной войны», — сказал он[1398].

Пандемия COVID-19 лишь усилила Вторую холодную войну — и в то же время явила ее тем, кто до сих пор сомневался, что она вовсю идет. Теперь о ней открыто говорили китайские ученые, такие как, например, Яо Ян, глава Китайского центра экономических исследований и декан Института государственного развития Пекинского университета[1399]. Сторонники «взаимодействия» США и Китая, эра которого длилась с того самого 1971 года, теперь писали его некролог, с сожалением признав (по словам Орвилла Шелла), что идея потерпела неудачу «из-за глубоко противоречивого отношения Коммунистической партии Китая к тому, что по-настоящему значимое взаимодействие могло бы потребовать более явных реформ и перемен и, в конечном итоге, прекращения деятельности самой партии»[1400]. Все больше западных обозревателей склонялись к тому, что Си Цзиньпин — как выразился австралийский политолог Джон Гарно — унаследовал марксистско-ленинскую доктрину Сталина и Мао[1401]. Критики «взаимодействия» жаждали сплясать на его могиле, настаивая на том, что Китайскую Народную Республику следует заточить в экономический «карантин» и резко снизить ее роль в глобальных цепочках поставок. Вот что говорили Дэниел Блюменталь и Николас Эберштадт: «Маглев, идущий от „Культурной революции“ к „Китайской мечте“, не останавливается ни на станции Локка, ни в Токвиль-тауне, и на нем никак нельзя добраться до планеты Давос»[1402]. Движение в сторону экономического карантина началось весной 2020 года. Представители Торговой палаты ЕС в Китае заявили, что более половины компаний, входящих в нее, задумывались о том, не стоит ли переместить из Китая цепочки поставок. Япония выделила 240 миллиардов иен (2,3 млрд долларов), чтобы помочь производителям уйти из Китая. «Люди встревожены ситуацией с нашими цепочками поставок, — сказал в апреле премьер-министр Синдзо Абэ. — Нам следует попытаться перевести в Японию товары с высокой добавленной стоимостью. Что же до остального, то нам надлежит вкладывать капитал в различные производства стран, подобных тем, какие входят в АСЕАН» [Ассоциацию государств Юго-Восточной Азии][1403]. Джошуа Хоули, сенатор-республиканец из Миссури, высказался так: «Мировой порядок, каким мы его знали на протяжении тридцати лет, рушится. Империалистический Китай стремится перекроить мир по своему образу и подчинить глобальную экономику своей воле… Необходимо признать, что экономическая система, созданная ведущими западными политиками в конце холодной войны, не позволяет нам достичь своих целей в новую эпоху»[1404]. В начале мая генеральный прокурор штата Миссури подал иск в федеральный суд, требуя признать Пекин ответственным за вспышку коронавируса[1405].

Несомненно, многие выступили против Второй холодной войны. Яо Ян убеждал Китай занять более примирительную позицию по отношению к Вашингтону, признать ошибки, допущенные в декабре и январе в Ухане, и воздержаться от националистической конфронтационной дипломатии в духе «боевых волков». Тот же самый довод о примирении, позволяющий избежать «ловушки Фукидида» (войны между усиливающейся и доминирующей державами), приводили экономисты Ю Юндин и Кевин Галлахер[1406]. Известные идеологи стратегии «взаимодействия», особенно Генри Полсон и Роберт Зеллик, использовали все свое красноречие, призывая к ее возрождению[1407]. Уолл-стрит настолько прикипела к финансовому симбиозу, что в 2007 году я и Мориц Шуларик дали этому явлению имя «Кимерика»[1408]. А Пекин желал как можно быстрее привлечь на китайский рынок крупные американские финансовые компании: American Express, Mastercard, J. P. Morgan, Goldman Sachs, BlackRock[1409]. И тем не менее к середине 2020 года в политической сфере совершенно явно проявлялись иные тенденции. В США с 2017 года общественность стала настроена по отношению к Китаю гораздо более воинственно, особенно это касается избирателей старшего поколения[1410]. К 2020 году «китайский вопрос» был одним из немногих — а может быть, и единственным, — по которому в обеих партиях Конгресса царило искреннее единодушие. Накануне Второй холодной войны 51 % республиканцев и 47 % демократов относились к Китаю «неблагосклонно». К июлю 2020 года эти доли увеличились соответственно до 83 % и 68 %[1411].

Вопрос, объединивший партии: процентное соотношение республиканцев и демократов, «неблагосклонных» к Китаю. Опрос проводился с 16 июня по 14 июля 2020 г.

Итак, можно сказать, что эта новая холодная война станет величайшим испытанием для миропорядка на протяжении большей части следующего президентского срока, независимо от того, кто будет приносить присягу в декабре 2020 года. Получив в свое распоряжение новые мемуары Джона Болтона[1412] — из которых становилось ясно, что Дональд Трамп за закрытыми дверями относился к своему китайскому коллеге, Си Цзиньпину, намного более миролюбиво, чем можно было бы предположить, видя его выступления, — предвыборный штаб Джо Байдена мог уверять, что их кандидат будет действовать против Китая намного более жестко, чем это делал Трамп[1413]. Как писала подконтрольная Пекину газета Global Times китайские интернет-пользователи начали высмеивать американского президента, называя его «Хуан Цзянгуо», «Трамп — создатель страны» — в качестве пародии на «Маньчжурского кандидата»[1414][1415]. И напротив, ряд чиновников, потенциально способных получить назначения в администрацию Байдена, в 2020 году позволяли себе настолько резкие реплики, что те были неотличимы от заявлений Майка Помпео, все более непримиримо настроенного государственного секретаря. В статье Мишель Флорной, опубликованной в Foreign Affairs, встречались провокационные высказывания, которые подошли бы покойному сенатору Джону Маккейну[1416]. Более того, они повторяли аргументы, которые приводил в своей книге «Цепочка убийств» (The Kill Chain) Кристиан Броуз, бывший помощник Маккейна[1417].

Некоторое количество комментаторов (и их немало) сомневаются, что США способны вновь усилиться и восстановить свои позиции, — и либо намекают, либо вполне откровенно говорят, что в этой холодной войне коммунисты могут и победить. «Сверхдержавы ждут, что остальные последуют за ними, — сказал Der Spiegel бывший сингапурский дипломат Кишор Махбубани. — Этого ожидают США, и этого будет ожидать Китай, поскольку он становится все сильнее»[1418]. В интервью изданию The Economist он пошел еще дальше: «История сделала новый поворот. Эпоха западного господства близится к концу»[1419]. У подобных воззрений уже давно были свои сторонники среди западных интеллектуалов, разделяющих левые идеи или питающих любовь к Китаю, — скажем, Мартин Жак[1420] и Дэниел Белл[1421]. Благодаря кризису, вызванному COVID-19, эти взгляды стали широко популярны. Аргументация была такова: да, возможно, смертоносный вирус и правда возник в Ухане, но после катастрофических событий первых месяцев китайское правительство справилось со своей эпидемией поразительно быстро, показав сильные стороны «китайской модели»[1422].

А вот США, напротив, встретили пандемию очень плохо. «Америка занимает первое место в мире и по числу смертей, и по числу заражений. Мы просто символ мировой некомпетентности, — сказал высокопоставленный дипломат Уильям Бёрнс репортерам Financial Times в мае 2020 года. — Урон, нанесенный влиянию и репутации Америки, будет очень сложно возместить»[1423]. Джон Миклетвейт, главный редактор информационного агентства Bloomberg, и его соавтор Адриан Вулдридж писали в похожем ключе еще в апреле[1424]. «Если XXI век окажется веком Азии, как предыдущий был веком Америки, — утверждал в мае Лоуренс Саммерс, — то пандемия может запомниться как поворотный момент»[1425]. Натали Точчи, советник верховного представителя ЕС по иностранным делам, сравнила кризис, вызванный коронавирусом в 2020 году, с Суэцким кризисом 1956 года[1426]. «Никакого американского лидерства в мире нет, — с сожалением говорила американо-польская журналистка и историк Энн Эпплбаум. — Уже обретает очертания совершенно иной, постамериканский, посткоронавирусный мир… Образовался вакуум, и китайский режим опережает всех, кто готов его заполнить»[1427]. Гарольд Джеймс, историк из Принстона, даже зашел так далеко, что провел аналогию между Америкой Трампа и закатом СССР[1428]. Канадский антрополог Уэйд Дэвис писал о «разложении… несостоятельного государства, управляемого недееспособным и некомпетентным правительством». «История, — заключал он, — готова к азиатскому веку»[1429]. Те, кто не был согласен с такими выводами — в частности Гидеон Рахман и Джозеф Най, — явно оказались в меньшинстве[1430].

Даже дипломат Ричард Хаас, настаивая на том, что «мир после пандемии вряд ли будет радикально отличаться от того, который ей предшествовал», предвидел будущее, достойное сожаления: «слабеющее американское лидерство, нерешительное международное сотрудничество, разногласия сверхдержав»[1431]. Тем временем те, кто верил в исторические циклы — как, например, Рэй Далио, инвестор, ставший историком финансов, — уже слышали похоронный звон для мировой экономики, основанной на господстве доллара[1432]. Историк Петр Турчин выдвинул сходный аргумент, исходя из «структурно-демографической теории», и в 2012 году предсказал, что на 2020 год придется «очередной пик нестабильности [насилия] в США»[1433]. И теперь, уже зная все события 2020 года, кто посмел бы сказать, что Дэвид Мэмет тревожился понапрасну, и не увидел бы в нем современную Кассандру?[1434] Казалось, мы вновь обречены.

Доллар США, номинальный и реальный эффективные валютные курсы с 1964 г.

Как утверждал Киссинджер в своей статье, выпущенной в апреле, пандемия «навсегда изменит миропорядок… Мир после коронавируса никогда не будет прежним». Но как именно изменится международная система? Возможно, один из ответов заключается в том, что коронавирус напомнил многим странам: полагаться на себя весьма выгодно. Вот что сказал сам Киссинджер:

Нации объединяются и процветают, веря в то, что их учреждения могут предвидеть катастрофу, сдержать ее последствия и восстановить стабильность. Когда окончится пандемия COVID-19, учреждения многих стран будут считаться несостоятельными. Справедлива ли эта оценка в объективном плане или нет — это к делу не относится[1435].

Не все расценивали действия Коммунистической партии столь восторженно, как Дэниел Белл. Да, COVID-19 явно не стал для Си Цзиньпина своим Чернобылем. В отличие от советских властей в 1986 году, Коммунистическая партия Китая сдержала удар и перезапустила промышленное ядро своей экономики. И все же к середине 2020 года уже ничто не позволяло предположить, будто Си Цзиньпину удастся добиться заветной цели и увеличить ВВП Китая вдвое по сравнению с 2010 годом: из-за пандемии о намеченных темпах роста, необходимых для такого рывка, пришлось забыть. Да и сам Си Цзиньпин не выглядел политически непоколебимым. Второе крупномасштабное бедствие — скажем, крушение дамбы «Три ущелья» в дни летних паводков — могло бы угрожать и ему, и, наверное, даже положению самой партии; тогда бы возникло чувство, что утрачен Небесный мандат. Наивно было предполагать, будто геополитически Китай по-настоящему выиграет от пандемии в отличие от большинства других стран.

Впрочем, казалось, что и США по завершении пандемии уже не сохранят свое верховенство в мире, — и не только потому, что Трамп провалил ответ на кризис (хотя это, конечно, так и было). Намного сильнее тревожило понимание того, что потерпели фиаско и федеральные агентства, созданные именно для противодействия подобным кризисам. Как мы уже отмечали, дело было не в отсутствии нужных законов или планов готовности к пандемии. Как следствие, США откатились к пандемическому плюрализму 1918–1919 годов — каждый штат действовал по своему усмотрению, и в некоторых умерло очень много людей, — но антикризисное управление в сфере финансов взяли уже из 2009–2010 годов. Потом было «бестолковое открытие», из-за которого, что совершенно предсказуемо, замедлились темпы восстановления экономики. И пока этот провал раскрывался во всей красе, я иногда ловил себя на мысли, будто присутствую при воплощении всех своих ранних видений конца американской империи, которые я описал в трилогии «Колосс» (Colossus, 2004), «Цивилизация» (2011) и «Великое вырождение» (2012), — но только на ускоренной перемотке.

Каталог катастроф

Каждая администрация сталкивается с тем бедствием, к которому она меньше всего готова — и какое прежде всего заслуживает. Эта фраза прекрасно подходит для размышлений об американской истории с окончания холодной войны.

Билл Клинтон был избран в 1992 году именно потому, что годом ранее завершилось противостояние США с Советским Союзом, длившееся более сорока лет. Все ждали «мирных дивидендов», и общественности уже не требовался богатейший опыт, которым обладал Джордж Герберт Уокер Буш в вопросах войны, дипломатии и разведки. Буш сражался во Второй мировой — в рядах пилотов ВМС — и едва избежал смерти, когда его Грумман «Эвенджер» сбили над островом Титидзима, к северу от Иводзимы[1436]. Клинтон, напротив, изо всех сил стремился избежать призыва во время Вьетнамской войны, а когда был стипендиатом Родса в Оксфордском университете, участвовал в антивоенных протестах. Вернувшись в США, он безуспешно пытался записаться в Национальную гвардию или Школу подготовки офицеров ВВС, а после подал документы на курсы вневойсковой подготовки офицеров резерва (ROTC) в Университете Арканзаса, лишь бы его не отправили во Вьетнам. Дамский угодник, саксофонист, ненасытный любитель энчилады с курицей, Клинтон, казалось, идеально подходил для того, чтобы повести поколение беби-бумеров на вечеринку длиной в восемь лет. История предложила ему распад Югославии и геноцид в Руанде.

Администрация Клинтона вмешалась в войну в Боснии и Герцеговине лишь после нескольких лет постоянных отлагательств и вообще ничего не сделала, чтобы предотвратить массовые убийства в Руанде[1437]. Когда в дни избирательной кампании 1992 года Клинтона спрашивали о Боснии, он отвечал, что американских солдат не следует слать «в трясину, которая по сути представляет собой гражданскую войну» — иными словами, во «второй Вьетнам». Уильям Коэн, министр обороны в правительстве Клинтона, поневоле дал зеленый свет нападениям сербов на Горажде, когда заявил, что США не станут вмешиваться в войну, чтобы предотвратить падение города[1438]. Лишь с огромным трудом Энтони Лейк, Ричард Холбрук и всё более негативно настроенные СМИ убедили Клинтона в том, что Соединенные Штаты могут остановить войну путем умеренных военных усилий[1439]. К тому времени погибло уже примерно 100 тысяч человек, а 2,2 миллиона были вынужденно перемещены[1440]. В случае с Руандой администрация Клинтона вновь прежде всего опасалась потерь среди американцев. Только в 1994 году в аэропорт Кигали направили смехотворно маленькую группу в двести солдат — исходя из омерзительного расчета, согласно которому (как сказал американский офицер главе миротворческой миссии ООН) «потеря одного американца равноценна смерти примерно 85 тысяч руандийцев»[1441]. С апреля по июль 1994 года в Руанде умерло от полумиллиона до миллиона человек, по большей части этнических тутси, которых убивали соотечественники-хуту.

В рамках своей предвыборной кампании, которую он проводил в 2000 году, Джордж Буш — младший обещал сократить участие американских солдат в боевых действиях за пределами страны. Затем, в первый же год его президентского срока, на который он еле-еле избрался, случились теракты 11 сентября. К слову, их, как и множество других событий, предсказал Ричард Кларк. В 1992 году еще Джордж Буш — старший назначил Кларка председателем Группы антитеррористической безопасности и ввел его в Совет национальной безопасности (NSC). Клинтон сохранил Кларка и даже повысил его до Национального координатора по безопасности, защите инфраструктуры и контртерроризму. Однако, несмотря на неоднократные попытки, Кларк так и не смог убедить высокопоставленных сотрудников, которые входили в команду Буша, отвечающую за национальную безопасность, в том, что следует уделить первостепенное внимание угрозе, исходящей от Усамы бен Ладена и «Аль-Каиды»♦. На встрече заместителей министров в апреле 2001 года он заявил: «„Аль-Каида“♦ планирует крупные террористические акты против США. Она намерена свергнуть исламские правительства и установить радикальный многонациональный халифат». Пол Вулфовиц не принял эти слова всерьез. Впоследствии Кларк скажет, что Вулфовиц и его начальник, министр обороны Дональд Рамсфельд, уже и так решили устроить вторжение в Ирак, а теракты 11 сентября стали всего лишь удобным предлогом[1442]. Когда произошли атаки на Нью-Йорк и Вашингтон, администрация Буша почти приступила к осуществлению амбициозной стратегии, направленной не только на то, чтобы наказать афганское правительство за укрывательство бен Ладена (так бы действовал и Альберт Гор, стань он президентом), но и перекроить Большой Ближний Восток, свергнув иракского диктатора Саддама Хусейна. Новые настроения ясно отразились на брифинге, который провели в ноябре 2001 года директор ЦРУ Джордж Тенет, вице-президент Дик Чейни и советник президента США по национальной безопасности Кондолиза Райс. Темой брифинга стал потенциальный доступ «Аль-Каиды»♦ к пакистанскому опыту в области ядерного оружия. Чейни отметил, что Соединенным Штатам пришлось столкнуться с угрозой нового рода, «маловероятной, но имеющей тяжелые последствия», и, таким образом, «при наличии хотя бы малейшей вероятности — даже в 1 % — того, что пакистанские ученые помогают „Аль-Каиде“♦ создать ядерное оружие, мы должны воспринять ее как несомненный факт, когда дело касается мер реагирования. Дело не в нашем анализе… Дело в том, как мы ответим»[1443]. Наряду с этой «доктриной одного процента» отмечалась и неоколониальная надменность со стороны ряда правительственных чиновников. Как сообщал журналист Рон Саскинд, вот что сказал ему некий неназванный советник Буша:

[Он говорил, что] люди, подобные мне, находятся «в так называемом сообществе объективистов-реалистов», которые, согласно его определению, «верят, будто решения исходят из рационального исследования постижимой действительности». Я кивнул и пробормотал что-то о принципах Просвещения и эмпирических выводах. Он резко меня перебил: «Нет, в мире все уже не так. Мы теперь империя, и, когда мы действуем, мы создаем свою собственную реальность. А пока вы ее изучаете — пусть и рационально, воля ваша, — мы будем действовать снова, мы создадим новые реальности, и вы тоже сможете их изучать… вот как все будет. Мы — вершители истории… а вам, всем вам, останется лишь изучать то, что делаем мы»[1444].

Большинство американцев так не считали, хотя, конечно, и жаждали увидеть, как бен Ладен и его приспешники предстанут перед правосудием. «По мне, так мы слишком часто вмешиваемся в дела мира, — услышал в 2003 году Тимоти Гартон-Эш, британский писатель, от одного канзасского фермера. — Будто древние римляне»[1445]. Стремясь успокоить подобные тревоги, 13 апреля 2004 года президент Буш заявил: «Мы не имперская держава… Мы держава-освободительница»[1446]. Ему вторил Дональд Рамсфельд, министр обороны. «Мы не отправляем солдат по всему миру, велев им захватить чужое имущество, чужие ресурсы, чужую нефть, — сказал он каналу „Аль-Джазира“. — США так не поступают. Мы никогда так не делали и не будем делать. Демократические страны так себя не ведут»[1447]. За пределами Соединенных Штатов мало кто поверил хотя бы одному его слову.

Издержки на «глобальную войну с терроризмом» были довольно низкими — по меркам американских конфликтов времен холодной войны. В период операции «Иракская свобода» (2003–2010) в боевых столкновениях погибло 3490 военнослужащих США — и 31 994 получили ранения. Еще 59 солдат были убиты на Ближнем Востоке в последующих операциях «Новый рассвет» и «Непоколебимая решимость». В Афганистане 1847 человек погибли и 20 149 были ранены, и еще 66 убитых и 571 раненый добавились с конца 2014 года, когда официально окончилась операция «Несокрушимая свобода» и началась другая — «Страж свободы»[1448]. (Сравните эти цифры с потерями в ходе войн в Корее и Вьетнаме, где в общей сложности погибло 81 110 американских военнослужащих и 245 437 получили ранения.) Впрочем, сегодня нелегко утверждать, будто эти вмешательства были невероятно успешны, пусть даже и трудно представить (и, более того, рассчитать), какими оказались бы последствия невмешательства. Но, конечно, если цель этих операций заключалась в том, чтобы превратить Ирак и Афганистан в процветающие демократии, дипломатически связанные с Соединенными Штатами, тогда итог далек от идеала. И напротив, число жертв, понесенных «принимающей стороной», намного превысило ожидания. По данным проекта «Подсчет убитых в Ираке» (Iraq Body Count), насильственной смертью после вторжения США погибло 288 тысяч человек, и из них от 185 до 208 тысяч были мирными гражданами[1449]. В Афганистане, согласно оценкам, погибло 157 тысяч человек (из них 43 тысячи мирных граждан)[1450]. Финансовые затраты США на эти войны составили 6,4 триллиона долларов[1451]. Однако «доктрина одного процента» оказалась применима лишь к внешним угрозам. Ураган «Катрина», обрушившись на страну в августе 2005 года, застал администрацию Буша врасплох, и точно так же она не сумела предвосхитить финансовый кризис, который вовсю разразился в банковской системе в сентябре 2008 года (с банкротством фирмы Lehman Bro thers), но был заметен и прежде, еще в конце 2006 года. Выяснилось, что два рода управления — стратегический менеджмент и менеджмент финансовых рисков — существуют в двух совершенно разных областях[1452].

На пресс-конференции, устроенной 12 февраля 2002 года, Рамсфельду задали вопрос о важнейшем — и почти несомненно голословном — заявлении администрации Буша о связях Саддама Хусейна с «Аль-Каидой»♦. Обмен репликами был поистине показательным:

КОРРЕСПОНДЕНТ: Вопрос об иракском оружии массового уничтожения и террористах. Имеются ли какие-то доказательства того, что Ирак пытался поставлять террористам оружие массового поражения или имеет такие намерения? Нам сообщают, что нет никаких подтверждений прямой связи Багдада с некоторыми из упомянутых террористических организаций.

РАМСФЕЛЬД: Мне всегда интересны сообщения о том, что чего-то не случилось. Мы ведь знаем, что есть «известные известные», — то, о чем мы все, как нам известно, знаем. Мы также знаем, что есть «известные неизвестные» — иными словами, нам известно, что есть нечто, чего мы не знаем. Но есть и «неизвестные неизвестные», о которых мы ничего не знаем, — и мы даже не знаем о нашем незнании. И если посмотреть на историю нашей страны и других свободных стран, то именно с последней категорией, как правило, все сложно[1453].

Идея «неизвестных неизвестных» восходит к статье, которую в 1955 году написали психологи Джозеф Лафт и Харрингтон Ингэм[1454]. Сам Рамсфельд приписывал эту идею директору NASA Уильяму Грэму, с которым сотрудничал в 1990-х годах в Комиссии по оценке ракетной угрозы Соединенным Штатам (Commission to Assess the Ballistic Missile Threat)[1455]. В восьмой главе мы уже отмечали, что менеджеры NASA имели все причины тревожиться о «неизвестных неизвестных». Но они, как и Рамсфельд, могли бы в первую очередь проявить интерес к «неизвестным известным» — то есть совершенно очевидным угрозам, (таким как дефекты уплотнительных колец или беспорядки в Ираке после падения Саддама Хусейна), которые при всей своей очевидности идут вразрез с предубеждениями лиц, принимающих решения, и потому не удостаиваются их внимания. Всего через год после того, как Саддам Хусейн был казнен и в Ираке воцарилась анархия, Рамсфельд вновь встретился с прессой и объяснил, что причиной мародерства в Багдаде являются «затаенные чувства» и что вскоре оно утихнет. «Свобода неопрятна. И свободные люди свободны допускать ошибки, совершать преступления и поступать плохо, — сказал Рамсфельд. — Такое случается»[1456].

К октябрю 2008 года рейтинг одобрения деятельности Буша снизился до 25 %, и новоиспеченный сенатор Барак Обама, выступавший против вторжения в Ирак, легко победил кандидата-республиканца, известного своим воинственным темпераментом. (Джон Маккейн сам вырыл себе яму, когда на встрече с общественностью штата Нью-Гэмпшир сказал антивоенному активисту, что американские солдаты могут остаться в Ираке, «вероятно, лет на сто» и что его «это вполне устроит»[1457].) Но вывести Америку с Ближнего Востока — это было легче сказать, чем сделать. В августе 2011 года, когда арабский мир охватила революция, Обама обратился к сирийскому диктатору Башару Асаду и настоятельно потребовал «отойти в сторону». При этом президент США отказался выделять средства на вооружение Свободной сирийской армии. Самое большее, на что он решился пойти впоследствии, в 2012 году, — это согласовал программу ЦРУ по подготовке десяти тысяч повстанцев; мера эта не оказала совершенно никакого эффекта. С июля 2012 по август 2013 года Белый дом постоянно твердил: если Асад применит химическое оружие, он «перейдет красную черту». Химическое оружие все равно применялось. Но 30 августа 2013 года — после совещания лишь с Денисом Макдоноу, главой аппарата Белого дома, — Обама, к великому разочарованию своей команды экспертов по национальной безопасности, решил отменить намеченные воздушные удары, а после позволил правительству России выступить в роли посредника в сделке, по которой Асад передавал запасы (часть запасов) химического оружия. 10 сентября 2013 года Обама заявил в обращении к нации, что Соединенные Штаты больше не будут играть роль «мирового полицейского»[1458]. Не прошло и года, как террористическая организация «Исламское государство» (ИГИЛ)♦ — возникшая из пепла «Аль-Каиды»♦ в Ираке после того, как Обама вывел оттуда американских солдат, — казнила Джеймса Фоли и нескольких других заложников с Запада, отрезав им головы, и все же заставила президента США одобрить нанесение авиаударов — в союзе со странами Персидского залива — по позициям ИГИЛ♦ в Сирии. В сентябре 2015 года, когда Обама отверг предложение России о совместных воздушных ударах, Владимир Путин отправил в Латакию не только три с лишним десятка самолетов, но и полторы тысячи военнослужащих, а в Каспийское море — боевые корабли.

Именно в это время в Белом доме возник грубый слоган «Don’t do stupid shit» («Не делай глупостей»). (Вот что говорил Бен Родс, заместитель советника Обамы по национальной безопасности в сфере стратегических коммуникаций: «В Белом доме мы задавали такие вопросы: „Кто тут у нас устроил совещание о глупостях? Кто поддерживает глупости?“».) Позволив Владимиру Путину вмешаться в сирийский конфликт, Родс и другие называли это «подходом Тома Сойера»: «…если Путин хочет тратить свои силы на покраску заборов в Сирии, США ему это позволит»[1459]. В итоге сирийская гражданская война все продолжалась. Она привела к смерти более 500 тысяч человек, причем около половины из них были мирными жителями[1460]; число вынужденных переселенцев составило 13,4 миллиона человек — и 6,6 миллиона теперь жили за пределами Сирии[1461]. Кроме того, поток мигрантов — от двух до трех миллионов человек, среди которых были не только сирийцы, но и люди со всего мусульманского мира, улучившие момент, — хлынул в Европу. Эскалация конфликта имела серьезные стратегические последствия, и далеко не последним из них оказалось то, что Россия — впервые с 1970-х годов — вернулась в регион в качестве крупного игрока. Если вкратце, то невмешательство Соединенных Штатов в дела Сирии закончилось столь же плачевно, как и их вторжение в Ирак, — хотя, конечно, они сами потеряли намного меньше жизней и потратили намного меньше долларов[1462].

В этом была глубокая ирония. Еще в 2012 году, в ходе одного из предвыборных дебатов, Обама поддразнивал Митта Ромни, кандидата от республиканцев: «Восьмидесятые просят вернуть их внешнюю политику, потому что холодная война уже двадцать лет как закончилась». Обама ссылался на фразу Ромни, в которой тот назвал Россию «геополитическим врагом номер один»[1463]. В январе 2014 года, через год после своего избрания на второй президентский срок, Обама самодовольно заявил редактору журнала The New Yorker: «Сейчас мне даже не нужен Джордж Кеннан»[1464] — вспоминая о человеке, который создал стратегию «сдерживания» советской экспансии в годы холодной войны. Еще не закончился февраль того же года, а российские солдаты заняли Крым — и 18 марта он был присоединен к России. Бои за Донецк и Луганск, где сепаратисты, поддерживаемые Россией, захватили значительную украинскую территорию, продолжаются по сей день.

И все же самая масштабная катастрофа в те годы произошла не за границей, а в самих Соединенных Штатах. Когда Обама стал президентом, консерваторы считали его демократом с «левым» уклоном. Но именно под его руководством случился крупнейший социально-экономический кризис, который отчасти проистекал из финансового хаоса, доставшегося Обаме в наследство, а отчасти — из более долгосрочных тенденций. Меры, призванные поощрить восстановление экономики — особенно программа «количественного смягчения», предложенная ФРС, — косвенно благоприятствовали владельцам финансовых активов. Общая доля чистых активов, которыми обладал 1 % американцев — верхушка общества, — выросла с 26 % в первом квартале 2009 года до 32 % в последнем квартале 2016 года[1465]. Тем временем белые американцы из среднего и низшего классов столкнулись не только с экономическим застоем, но и с явлением, которое Энн Кейс и Ангус Дитон, экономисты из Принстона, окрестили эпидемией «смертей от отчаяния»: люди умирали от передозировки наркотиков, травились алкоголем, совершали самоубийства. Намного больше стало инвалидов и несчастных. Никто уже не был уверен в завтрашнем дне. Как писали Кейс и Дитон, если бы уровень смертности среди белых «понижался прежними темпами (1979–1998), на 1,8 % в год, то за период с 1999 по 2013 год можно было бы избежать 488 500 смертей»[1466]. На годы президентства Обамы пришлись три волны передозировки опиоидами (сперва — отпускаемыми по рецепту анальгетиками, потом — героином, а затем — синтетическими опиоидами наподобие фентанила), и эти волны оказались такими мощными, что уровень смертности от причин, связанных с опиоидами, который в 2008 году находился на отметке в 6,4 случая на 100 тысяч человек, в 2016 году более чем удвоился и составил 13,3 случая[1467]. С 2009 по 2016 год от передозировки умерло более 365 тысяч американцев. В каждом новом году смертей было больше, чем в предыдущем. Самой уязвимой оказалась возрастная группа от 25 до 54 лет: в ее пределах уровень смертности от передозировки составил 34–35 случаев на 100 тысяч человек, а общее число потерянных лет жизни приблизилось к показателям пандемии гриппа 1918–1919 годов[1468]. О том, что основным источником синтетических опиоидов и исходных компонентов для фентанила был Китай, говорили редко[1469].

И пусть даже СМИ почти не винили Обаму за то, что его кабинет не справился с опиоидной эпидемией, такие социальные тенденции во многом объясняют, почему в 2016 году Дональд Трамп, популист-аутсайдер, сумел сперва добиться выдвижения своей кандидатуры от Республиканской партии, а потом одержал победу над Хиллари Клинтон и занял пост президента. Его слова о том, что в Средней Америке творится «кровавая бойня», тронули сердца многих избирателей — особенно ключевого электората в северо-западных «колеблющихся» штатах, таких как Мичиган и Висконсин. Он искусно применял давние популистские клише, направляя народное недовольство не на банкиров, излюбленную мишень левых популистов, а на Китай (глобализацию), Мексику (иммигрантов) и на саму Клинтон, олицетворение богатой либеральной элиты, — на Клинтон, оторванную от тревог «настоящих людей» и язвительно заклеймившую половину сторонников Трампа как «корзину с отребьем… расистов, сексистов, гомофобов, ксенофобов, исламофобов — и дальше по списку»[1470]. Многие поклонники Обамы из бюрократических, академических и корпоративных элит были потрясены избранием Трампа. Самым очевидным проявлением ужаса, охватившего элиты, стали протесты — тот же «Марш женщин» 2017 года, примерно половина участниц которого, согласно одному опросу, не только окончила университет, но и имела степень бакалавра[1471].

Более умным и коварным шагом были постоянные пресс-конференции, нацеленные против Трампа, которые устраивали назначенцы Обамы. Джон Маквильямс, бывший инвестиционный банкир, ставший при Обаме специалистом по рискам в Министерстве энергетики, предупреждал публициста Майкла Льюиса о пяти угрозах. Ими были «сломанная стрела» (потеря или повреждение ядерной ракеты или бомбы); ядерная агрессия Северной Кореи и Ирана; атака на электрораспределительную сеть; и «пятый риск» — ослабление управления правительственными программами. Льюис объяснил, что пятому риску «общество подвергается в том случае, когда привыкает применять к долгосрочным проблемам краткосрочные решения… „Управление программами“ — это экзистенциальная угроза, о которой вы даже и не думали… Это инновация, которая никогда не претворится в жизнь; это знание, которого никогда не возникнет, поскольку вы для него уже давно не закладываете фундамента. Оно могло бы вас спасти — но вы ему даже не учились»[1472]. В общем, речь шла как раз о «неизвестном неизвестном» Рамсфельда. Но потому ли все пошло кувырком в 2020 году, когда разразилась пандемия COVID-19? Ответить «да» может лишь тот, кто имеет наивное представлением о механизме работы правительства. Ведь если кому и полагалось во всеоружии встретить китайскую угрозу, которую мог сдержать жесткий пограничный контроль, так именно администрации Трампа, любившей кордоны и не любившей Китай. «Уханьскому гриппу» предстояло стать идеальной катастрофой для президента-популиста.

Те комментаторы, у которых все в жизни удивительно просто, без колебаний обвинили Трампа в избыточной смертности в 2020 году, связанной с COVID-19. Несомненно, часть ответственности лежала на нем как на президенте. Но утверждать, будто Трамп мог избежать катастрофы в здравоохранении, — это все равно что сказать, что Билл Клинтон мог предотвратить разделение Боснии или геноцид в Руанде. Это все равно что уверять, будто Буш мог спасти Новый Орлеан от урагана «Катрина» или избежать финансового кризиса 2008 года, а Обама был способен по мановению руки окончить гражданскую войну в Сирии — или спасти сотни тысяч американцев от передозировки опиоидами. Все эти аргументы — лишь версии «ошибки Наполеона», о которой говорил Толстой. И мы пренебрежем тем, насколько сложна политическая катастрофа, если вообразим, будто президент США — это некий всемогущий властелин, а не просто человек, восседающий на вершине бюрократической иерархии, которая в последние несколько десятилетий справляется с бедствиями все хуже и хуже.

Возвращение политики неприсоединения

Правда в том, что пандемия обнажила слабости всех крупных игроков на мировой сцене: не только Соединенных Штатов, но и Китая — и, если уж на то пошло, Евросоюза[1473]. Вряд ли это должно нас удивить. Мы уже отмечали, что эпидемии, как правило, плохо сказываются на больших империях, особенно если у тех «пористые» границы (вспомните правление римских императоров Марка Аврелия и Юстиниана). Если говорить о сдерживании заражения, то города-государства и маленькие национальные государства находятся в лучшем положении. Здесь есть важный момент, а именно отрицательный эффект масштаба, который проявляется, как только новый патоген вырывается на свободу. И все же Тайвань, Южная Корея, Сингапур, Новая Зеландия и (первоначально) Израиль — и это лишь часть некрупных стран, достойно совладавших с пандемией, — могут считаться не более чем современным эквивалентом городов-государств; но ни одна из них не претендовала на статус великой державы. Остается вопрос: для кого будет благотворной эта демонстрация, ясно показавшая, что в дни реального кризиса малое — прекрасно? Возможно, всеведущее китайское государство, все более «полицейское», доказало, что сдерживает пандемию намного лучше, чем все менее компетентная американская демократия. Но судьба Гонконга вряд ли хоть кого-то привлекла в китайский имперский паноптикум. И более того, центробежные силы, высвобожденные пандемией, оказались для монолитного однопартийного государства — по крайней мере в теории — еще более серьезной угрозой, чем для федеративной системы, которой и так уже требовалась некоторая децентрализация.

Киссинджер заметил: «Ни одна страна… не может одолеть вирус исключительно национальными силами… Пандемия вызвала к жизни анахронизм, и город с крепостной стеной возродился в эпоху, когда процветание зависит от глобальной торговли и мобильности людей». Тайвань не мог процветать в изоляции — как не могла и Южная Корея. «Решение насущных проблем, — написал Киссинджер, — должно в конечном итоге соединиться с видением и программой глобального сотрудничества… Помня об уроках, преподнесенных разработкой „плана Маршалла“ и проекта „Манхэттен“, США обязаны предпринять серьезные усилия… и защитить принципы либерального миропорядка»[1474]. Многим это показалось стремлением принять желаемое за действительное. В глазах большинства специалистов по международным отношениям репутация кабинета Трампа достигла дна задолго до COVID-19. Президент, словно шаровой таран, сокрушал те самые учреждения, от которых вроде бы и зависела мировая стабильность, в частности Всемирную торговую организацию и, совсем недавно, Всемирную организацию здравоохранения. И я уж не говорю ни о Совместном всеобъемлющем плане действий относительно ядерной программы Ирана, ни о Парижском соглашении по климату. И все же вполне справедливо будет спросить: а эффективны ли были эти инстанции и соглашения в свете основополагающей стратегии, выбранной администрацией Трампа, — вовлечением в «стратегическое соперничество» с Китаем?[1475] Если бы администрацию президента оценивали по ее действиям, предпринятым в связи с заданными целями, а не по тому, как твиты президента соотносятся с довольно мифическим либеральным миропорядком, то картина вышла бы совершенно иной[1476]. В четырех отдельных областях кабинет Трампа достиг в соревновании с Китаем определенного успеха — или имел шанс его достичь.

Первой была финансовая сфера. Много лет Китай заигрывал с идеей сделать свою валюту конвертируемой. Это оказалось невозможным, поскольку среди людей, владеющих богатствами Китая, наблюдался ограниченный спрос на активы за пределами страны. Не так давно Пекин решил усилить финансовое влияние, предоставляя крупные займы развивающимся странам; часть этих займов (хотя и не все) осуществлялась в рамках инициативы «Один пояс, один путь». Кризис, вызванный COVID-19, дал США возможность вернуть себе финансовое превосходство в мире. В ответ на жестокий глобальный кризис ликвидности, разразившийся в марте, Федеральная резервная служба создала два новых канала — соглашение о свопах и сделку РЕПО для иностранных и международных органов регулирования денежного обращения, — и благодаря этим каналам другие центральные банки могли получить доллары. Своп-линии уже существовали в Евросоюзе, Великобритании, Канаде, Японии и Швейцарии — и распространились еще на девять стран, включая Бразилию, Мексику и Южную Корею. На пике сделок сумма неуплаченных свопов составляла 449 миллиардов долларов[1477]. Вдобавок новый механизм РЕПО предоставил краткосрочный доступ к долларам для ста семидесяти иностранных центральных банков. В то же время Международный валютный фонд, подрывать деятельность которого администрация Трампа совершенно не собиралась, вполне успешно справлялся с лавиной просьб о помощи, поступавших от сотни государств, и отменил полугодовые платежи по долгам двадцати пяти странам с низким уровнем дохода (таким как Афганистан, Гаити, Руанда и Йемен). «Большая двадцатка» тем временем договорилась заморозить двусторонние долги семидесяти шести бедных развивающихся стран[1478]. Международные кредиторы готовились к череде реструктуризаций, дефолтов и пересмотров плана долговых выплат в таких странах, как Аргентина, Эквадор, Ливан, Руанда и Замбия, — и США оказались в гораздо более выгодной ситуации, чем Китай. С 2013 года общая сумма объявленных займов, предоставленных китайскими финансовыми учреждениями в рамках проекта «Один пояс, один путь», составила 461 миллиард долларов, что делало Китай крупнейшим кредитором растущих рынков[1479]. Недостаток прозрачности в этих займах — и отказ публиковать их положения и условия — уже давно вызывал подозрения у западных специалистов, особенно у Кармен Рейнхарт, ныне главного экономиста Всемирного банка[1480].

Конечно, можно было сетовать на то, что доллар господствует в международной системе платежей. Но придумать, как сократить его влияние, — это совсем другое дело[1481]. В отличие от 1940-х годов, когда американский доллар был готов заменить британский фунт в качестве международной резервной валюты, китайский юань, жэньминьби, в 2020 году еще и близко не подошел к тому, чтобы стать конвертируемым, на что указывали Генри Полсон и другие[1482]. Эксперименты Китая и Европы с цифровой валютой центральных банков совершенно не угрожали господству доллара. Что же до великих планов Facebook♦, касавшихся криптовалюты Libra, то она, как заметил один остроумный человек, имела «столько же шансов вытеснить доллар, как эсперанто — заменить английский»[1483]. В середине 2020 года можно было сказать только, что США отстают и от Азии, и от Европы, и даже от Латинской Америки во всем, что имеет отношение к внедрению новых финансовых технологий. Но было сложно понять, как самая амбициозная альтернатива доллару — воображаемая восточноазиатская цифровая валюта, включавшая в себя жэньминьби, японскую иену, южнокорейскую вону и гонконгский доллар, — хоть когда-нибудь сумеет обрести материальный облик, если учесть, какие глубокие подозрения испытывали Токио и Сеул к финансовым устремлениям Пекина[1484].

Вторая сфера, в которой США должны, вероятно, хотя и не обязательно, вернуть себе мировое лидерство, — это гонка за создание вакцины против вируса SARS-CoV-2[1485]. По данным института Милкена, на момент написания этих строк велось более двухсот исследований по вакцинам и пять из них уже проходили третью фазу испытаний на людях. Семь компаний — в том числе Oxford/Vaccitech, Moderna и Pfizer — получили правительственные субсидии в рамках программы «Операция „Сверхзвуковая скорость“» (англ. Operation Warp Speed), учрежденной администрацией Трампа[1486]. Да, из вакцин, находившихся на третьей стадии, три были китайскими, но речь шла о инактивированных цельновирионных вакцинах, а mRNA-1273 компании Moderna представляла уже новое поколение вакцин[1487]. Вот что писали в апрельском обзоре журнала Nature: «В большинстве своем разработка вакцин от COVID-19 осуществляется в Северной Америке — здесь работу над препаратами-кандидатами ведут 36 производителей (46 %), по сравнению с 14 (18 %) в Китае, 14 (18 %) в Азии (исключая Китай) и 14 (18 %) в Европе»[1488]. Конечно, кто-нибудь из китайских производителей, вопреки ожиданиям, тоже мог преуспеть и создать вакцину первым. Однако следовало помнить о том, что в КНР при разработке вакцин неоднократно возникали проблемы с безопасностью и регулированием. В последний раз это случилось в январе 2019 года, когда детей в провинции Цзянсу привили от полиомиелита просроченными вакцинами[1489]. А еще раньше, в июле 2018 года, оказались дефективными 250 тысяч вакцин от дифтерии, столбняка и коклюша[1490]. Всего четырнадцать лет назад Чжэн Сяоюй, бывший глава Государственного управления по контролю качества продуктов питания и медикаментов, был приговорен к смертной казни за получение взяток от восьми местных производителей лекарственных препаратов[1491]. Кроме того, и китайские, и российские проекты вакцины, похоже, проводились в соответствии с методами разработки и тестирования, принятыми еще в 1950-х годах, — со всеми соответствующими рисками.

Далее — и это уже третья сфера — в 2020 году США опережали Китай в «технологической войне». Давление кабинета Трампа на страны-союзники с требованием запретить оборудование компании Huawei для сетей 5G начало приносить свои плоды. Норберт Рёттген, заметный представитель Христианско-демократического союза (партии Ангелы Меркель), помог провести в Германии закон, по которому любой «неблагонадежной» компании отказывали в праве доступа к «ядру системы и периферийным сетям»[1492]. В Великобритании Нил О’Брайен, член парламента от консерваторов и сооснователь Группы по исследованию Китая (China Research Group), а также тридцать восемь мятежных «заднескамеечников»-тори успешно убедили премьер-министра Бориса Джонсона передумать насчет Huawei — чем разъярили редакторов газеты China Daily[1493]. Более важную роль играли правила, оглашенные Министерством торговли США 15 мая и ужесточенные 17 августа: согласно им, с середины сентября компания Huawei утрачивала право доступа к передовым полупроводникам, производимым по всему миру с использованием американских технологий и интеллектуальной собственности США. В их число попадали и чипы, которые изготавливала в Тайване компания TSMC, самый продвинутый производитель полупроводниковых микросхем. Из-за новых правил компания HiSilicon (подразделение Huawei, производящее полупроводники) оказалась на грани смерти[1494].

Наконец, США опережали всех в исследовании искусственного интеллекта, а также в квантовых вычислениях, и уже начинали доминировать в этой сфере. Впрочем, Дональд Трамп решил ограничить выдачу виз H1-B программистам и другим квалифицированным работникам, и Америка рисковала со временем лишиться своего преимущества[1495]. В одной научной статье в 2020 году писали: «Китай — крупнейший источник исследователей ИИ… но большая их часть уезжает из Китая и стремится учиться, работать и жить в США»[1496]. В оксфордском обзоре, посвященном войне технологий, делался вывод: «Если мы посмотрим на сто самых цитируемых патентов с 2003 года, то среди них нет ни одного китайского… Вряд ли в полицейском государстве с подцензурным интернетом и системой социального кредита, содействующей конформизму и повиновению, может вспыхнуть творческая искра»[1497]. Если Янь Сюэтун, декан факультета международных отношений Университета Цинхуа, верно предположил, что Вторая холодная война будет чисто технологическим соперничеством — без балансирования на грани ядерной катастрофы и без войн чужими руками, из-за которых Первая холодная война оказалась такой рискованной и дорогостоящей, — тогда, возможно, США и правда должны считаться в ней фаворитом[1498].

И вряд ли можно уверять, будто администрация Трампа защищала «принципы либерального миропорядка». Смысл ее существования всегда был иным. Тем не менее справедливо заметить, что в плане заявленной цели (стратегического соперничества с Китаем) по крайней мере ряд шагов, предпринятых кабинетом, был достаточно эффективен. Впрочем, в самой стратегии был потенциальный дефект. Различные стратегии сдерживания, использованные США в дни Первой холодной войны, позволили достичь огромного успеха: удалось ограничить, а потом и обратить вспять экспансию советской власти и при этом не ввергнуть мир в пучину третьей мировой войны. Может ли стратегическое соперничество с Китаем оказаться в этом аспекте не столь удачным? Вполне. Во-первых, существует очевидная и постоянная опасность: информационные войны и кибератаки, отработанные российским правительством и теперь перенятые Китаем, могут нанести серьезный ущерб американской политической и экономической системе[1499]. Во-вторых, США могут оказаться в невыгодном положении, если в Южно-Китайском море или в Тайваньском проливе начнется война с применением обычных видов оружия, поскольку американские авианосные группы с их истребителями F-35 очень уязвимы сейчас перед лицом новых китайских средств поражения — на ум приходит «Дунфэн-21» («убийца авианосцев»), первая в мире противокорабельная баллистическая ракета[1500]. Можно без особых проблем вообразить и поражение Америки на море, и дипломатическое унижение[1501]. По своему масштабу такая катастрофа совершенно отличалась бы от COVID-19, независимо от потерь.

В-третьих, США и так уже с трудом могут подкреплять слова делами. Летом 2020 года Китай принял новые законы о национальной безопасности в Гонконге, чем нанес сильнейший удар по автономии территории, при этом серьезно нарушив условия Объединенной китайско-британской декларации 1984 года, гарантировавшей действенность модели «одна страна, две системы» до 2047 года. Черный список Министерства торговли США пополнился различными китайскими агентствами и учреждениями — но это не остановило Пекин, как и более широкие санкции, которыми грозили негодующие сенаторы. Майк Помпео, государственный секретарь США, в 2020 году рассыпался в любезностях перед тайваньским правительством и даже публично поздравил президента Цай Инвэнь с ее переизбранием в январе. Даже Ричард Хаас, республиканец в эпоху до Трампа и олицетворение стратегии, избранной элитами Восточного побережья, убеждал как можно быстрее покончить с «двусмысленностью» стремления США защищать Тайвань. «Ждать, пока Китай что-нибудь сотворит с Тайванем, и только потом решать, стоит ли вмешиваться, — это путь к катастрофе», — написал он в сентябре[1502]. Но насколько эффективно США могли бы контратаковать, если бы Пекин вдруг взял и высадил на остров десант? В китайских соцсетях националистически настроенные авторы открыто предлагали поступить именно так, если Huawei «отрежут» от TSMC. Один пространный пост, посвященный этой теме, был опубликован под заголовком: «Воссоединение двух сторон! Забрать TSMC!»[1503]

Воссоединение Тайваня и материка было и остается самой заветной мечтой Си Цзиньпина. Кроме того, это одна из причин, почему для председателя КНР сняли ограничения на количество сроков у власти. Возможно, Си Цзиньпин даже думал о том, представится ли ему когда-нибудь столь же удобная возможность решить этот вопрос, как в конце 2020 года, когда США только начинали восстанавливаться от рецессии, вызванной локдауном, а выборы лишь разделили Америку, усилив внутренние трения. И пусть даже Пентагон сомневался в том, что Си Цзиньпин способен осуществить успешное вторжение на Тайвань, Народно-освободительная армия Китая стремительно наращивала десантные войска[1504]. Грэм Аллисон, профессор Гарварда, не без оснований предупреждал, что намерение Белого дома «убить Huawei» может сыграть ту же роль, какую сыграли санкции, введенные против Японии с 1939 по 1941 год, кульминацией которых стало в августе 1941-го стало нефтяное эмбарго[1505]. Именно эти меры в сочетании с другим экономическим давлением заставили императорское правительство в Токио пойти на риск и неожиданно напасть на Перл-Харбор[1506]. И если бы сейчас СГА внезапно оказались отрезанными от TSMC, то ситуация бы кардинально изменилась: строительство нового литейного завода компании в Аризоне растянулось бы на годы, а если говорить о размерах, то он не смог бы заменить гораздо более крупные сооружения, выстроенные на Тайване[1507].

Холодные войны могут прийти к разрядке напряженности. Но случаются и обострения конфликта. С конца 1950-х и до начала 1980-х годов балансирование на грани войны не раз внушало нам страх перед ядерным Армагеддоном. Президент Трамп, как ясно показал Джон Болтон, временами проявлял склонность к довольно грубой форме разрядки. Таких же предпочтений придерживались и некоторые важные политики, входившие в его администрацию. В середине 2020 года дивной мелодией звучали сообщения о первой фазе торговой сделки между США и Китаем, объявленной еще в конце 2019 года, — пусть даже многое указывало, что Пекин далек от выполнения обязательств по приобретению американских товаров[1508]. Впрочем, госсекретарь США выражался все более воинственно. Несомненно, его встреча с Ян Цзечи, главой Канцелярии комиссии ЦК КПК по иностранным делам, прошедшая 17 июня на Гавайях, привлекала внимание бескомпромиссной резкостью заявлений в официальном китайском коммюнике, выпущенном по итогам разговора[1509]. Но, возможно, именно этого и хотел госсекретарь Помпео накануне своего выступления на Копенгагенском саммите демократии, во время которого он явно намеревался донести до европейской аудитории мысль о китайской угрозе[1510].

Насколько вероятной была возможность реанимировать Атлантический союз для сдерживания Китая? В некоторых кругах надеяться на такое даже не стоило. Луиджи Ди Майо, министр иностранных дел Италии, входил в число иностранных политиков, более чем готовых принять и помощь Китая, и китайскую пропаганду в марте — в самый разгар кризиса, вызванного COVID-19 на севере Италии. «Тем, кто насмехался над нашим участием в программе „Один пояс, один путь“, теперь приходится признать, что наш вклад в эту дружбу позволил нам спасти жизни в Италии», — заявил Ди Майо в интервью[1511]. Свой восторг выражал и Виктор Орбан, премьер-министр Венгрии. «На Западе не хватает практически всего, — сказал он в интервью китайскому государственному телеканалу. — Помощь мы можем получить только с Востока»[1512]. «Китай — единственный друг, способный нам помочь», — изливал свои чувства сербский президент Александр Вучич, целуя китайский флаг, когда группа врачей вылетела из Пекина в Белград[1513]. Однако в целом в Европе, особенно в Германии и Франции, преобладали иные настроения. «За эти месяцы Китай потерял Европу», — заявил в апрельском интервью Райнхард Бютикофер, депутат Европейского парламента от немецкой Партии зеленых[1514]. «Когда речь заходит о Китае, атмосфера в Европе очень токсична», — сказал Йорг Вуттке, глава торговой палаты ЕС в Китае. 17 апреля главный редактор газеты Bild, крупнейшего таблоида Германии, опубликовал открытое письмо, адресованное Си Цзиньпину, под заголовком «Вы подвергаете мир опасности!»[1515]. «Волчья дипломатия» Китая ударила по самим «волкам» и во Франции. Когда Ван И, министр иностранных дел Китая, в конце лета отправился в тур по европейским столицам, все прошло скорее «в осенней атмосфере»[1516]. Данные опросов, изданные в начале октября, показывали, что в 2020 году антикитайские настроения вспыхнули не только в США, но и во всех экономически развитых государствах, включая крупнейшие страны Евросоюза[1517].

Китай не сумел усилить влияние в Европе отчасти потому, что в начале марта, когда беда только пришла и все кричали «спасайся кто может!», европейские учреждения приняли вызов, брошенный COVID-19[1518]. В примечательном интервью, опубликованном 16 апреля, французский президент заявил, что для ЕС настал «момент истины»: пришло время решить, является ли Евросоюз чем-то большим, нежели просто единым экономическим рынком. «Единый рынок, на котором кто-то приносится в жертву, невозможен, — сказал Эмманюэль Макрон газете Financial Times. — Мы не можем позволить себе не иметь общего финансирования расходов на борьбу с COVID-19 и на последующее восстановление экономики… Если мы не сделаем этого сегодня, тогда, я уверен, популисты победят — сегодня ли, завтра ли, послезавтра ли, но победят, и в Италии, и в Испании, и, возможно, во Франции и любой другой стране»[1519]. Согласилась с этим и Ангела Меркель, объявив Германию «сообществом единой судьбы» (Schicksalsgemeinschaft). К удивлению скептиков, отклик совершенно отличался от той скаредности, которую немцы проявили в дни мирового финансового кризиса. План «Следующее поколение ЕС», представленный Европейской комиссией 27 мая, предусматривал 750 миллиардов евро в форме дополнительных грантов и займов, которые предстояло профинансировать за счет облигаций ЕС и распределить по регионам, пострадавших от пандемии сильнее прочих[1520]. Вероятно, еще важнее было то, что немецкое федеральное правительство приняло дополнительный бюджет на 156 миллиардов евро (4,9 % от ВВП), а затем — второй пакет бюджетных стимулов на 130 миллиардов евро (3,8 % от ВВП). Благодаря этим шагам и широким гарантиям, которые предоставил новый Фонд экономической стабилизации, восстановление, как выразился министр финансов Олаф Шольц, должно было «бабахнуть»[1521]. Подобные финансовые меры, в дополнение к которым Европейский центральный банк масштабно приобретал активы, вряд ли походили на «момент Гамильтона» (названный по имени первого государственного казначея США, который в 1790 году объединил долги всех штатов в общий долг). Европейский Фонд восстановления почти не помог Италии разрешить надвигающийся долговой кризис. И было неясно, поможет ли фонд — при необходимости — в случае второй волны COVID-19 (которая, как и ожидалось, пришла осенью, когда студенты вернулись в университеты). Впрочем, фонд несколько ослабил позиции правых популистов в большинстве государств ЕС.

И это успешное утверждение европейской солидарности — которому содействовал выход из ЕС Великобритании, — имело одно неожиданное последствие для Вашингтона. Европейцы, особенно молодежь и прежде всего немцы, еще никогда — считая с 1945 года — не были настолько разочарованы трансатлантическим партнерством. Так было почти с первых дней избрания Трампа. В одном всеевропейском исследовании общественного мнения, проведенном в середине марта, 53 % молодых респондентов заявили, что в вопросах, связанных с климатическим кризисом, они больше доверяют авторитарным государствам, чем демократическим[1522]. А по данным опроса, опубликованным в мае Фондом Кёрбера, 73 % немцев сказали, что пандемия ухудшила их мнение о США, — респондентов, которые испытывали подобное отношение к Китаю, было почти в два раза меньше. Лишь 10 % немцев назвали Соединенные Штаты ближайшим внешнеполитическим партнером своей страны (в сентябре 2019 года доля таких ответов составляла 19 %). Также значительно сократилась доля немцев, предпочитавших развитию отношений с Пекином тесные связи с Вашингтоном: с 50 % в сентябре 2019 года до 37 %, — и почти сравнялась с долей тех, кто предпочитал сближение с Китаем, а не с США (36 %)[1523]. Иными словами, усиление антикитайских настроений уравновешивалось возрастающей антипатией к Америке.

Во время Первой холодной войны, о чем иногда забывают, существовало Движение неприсоединения. Истоки его восходили к Бандунгской конференции 1955 года. Устроил ее индонезийский президент Сукарно, а в числе приглашенных лиц были премьер-министр Индии Джавахарлал Неру, лидер Египта Гамаль Абдель Насер, президент Югославии Иосип Броз Тито и президент Северного Вьетнама Хо Ши Мин, а также будущий президент Ганы Кваме Нкрума, первый премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай и бывший король Камбоджи, собирающийся стать ее премьер-министром, Нородом Сианук. По сути, Движение неприсоединения создали в 1956 году Тито, Неру и Насер, и цель его (по словам одного арабского лидера, давшего согласие присоединиться) состояла в том, чтобы позволить освободившимся странам третьего мира «защищать независимость и не терять свой голос в мире, где правила устанавливают сверхдержавы»[1524]. Впрочем, большую часть западных европейцев и многих людей в Восточной и Юго-Восточной Азии идея неприсоединения не привлекала, отчасти потому, что выбор между Вашингтоном и Москвой очевидно склонялся к первому варианту — если, конечно, в столицу твоей страны не входили танки Красной армии. А кроме того, пусть даже страны, вошедшие в организацию, не присоединялись ни к кому геополитически, об идеологическом неприсоединении речи не шло. Еще яснее это проявилось в 1970-х годах, когда к власти на Кубе пришел диктатор Фидель Кастро. В конечном итоге Движение неприсоединения почти полностью распалось из-за вторжения советских войск в Афганистан. Арабским лидером, о котором мы говорили выше, был Саддам Хусейн, желавший провести конференцию Движения в Багдаде в 1981 году — но все сорвалось из-за войны его страны с Ираном (который, к слову сказать, тоже входил в число «неприсоединившихся»).

А в 2020 году многие европейцы, выбирая между Вашингтоном и Пекином, напротив, считали, что уголь сажи не белей. Как показал упомянутый выше опрос Фонда Кёрбера, «[немецкая] общественность [была] склонна сохранять равную удаленность от Вашингтона и от Пекина». Даже правительство Сингапура выразилось предельно ясно, сообщив о «пламенной надежде на то, что выбирать между США и Китаем ему не придется». «Азиатские страны видят в США державу, постоянно присутствующую в регионе и имеющую здесь жизненно важные интересы, — писал премьер-министр Сингапура Ли Сянь Лун в Foreign Affairs. — В то же время Китай — это реальность, стоящая у порога. Азиатские страны не хотят, чтобы их принуждали выбирать одно из двух. И если их попытаются склонить к подобному выбору силой — иными словами, если Вашингтон попробует сдержать усиление Китая или если Пекин пожелает создать в Азии исключительную сферу влияния, — то таким образом они возьмут курс на конфронтацию, которая продлится десятки лет и подвергнет опасности тот азиатский век, который столь многие провозглашали… И вряд ли противостояние этих двух великих держав, в отличие от холодной войны, окончится мирным крахом одной из них»[1525].

Ли был прав по крайней мере в одном. Да, обе мировые войны завершились с одним и тем же исходом: поражением Германии и ее сателлитов и победой Великобритании и ее союзников. Но это не значило, что Вторая холодная война, подобно Первой, непременно приведет к победе Соединенных Штатов и их союзников. Холодные войны, как правило, считаются двухполюсными, но на самом деле любая из них — это задача трех тел: в ней две сверхдержавы со своими альянсами, а между ними — третий полюс, сеть неприсоединившихся стран. Возможно, это справедливо для войны как таковой: она редко представляет собой схватку двух противоборствующих сил, стремящихся подчинить друг друга (взгляд в духе Клаузевица). Чаще всего война — это именно задача трех тел. И, возможно, завоевать симпатии третьей стороны, сохраняющей нейтралитет, в ней так же важно, как и нанести врагу поражение[1526].

И самая большая проблема, которая сегодня стоит перед президентом США — и будет стоять еще долгие годы, — заключается в том, что многие прежние союзники всерьез намерены не присоединяться к Америке во Второй холодной войне. А если Вашингтону не хватит союзников — не говоря уже о скрытых сторонниках, сохраняющих нейтралитет, — то возможно, в этой войне ему просто не победить.

Темный лес

Я пишу эти строки в августе 2020 года. Суть проблем сейчас прежде всего в одном: в том, насколько сильно боится Китая весь остальной мир, — или насколько сильно его можно убедить Китая бояться. Пока европейцы полагают, что Вторую холодную войну развязал Дональд Трамп, они будут сохранять нейтралитет, как и прежде. Однако такой взгляд придает слишком много значения тому, как изменилась с 2016 года внешняя политика США, и недооценивает те изменения, которые произошли во внешней политике Китая четырьмя годами ранее, когда Си Цзиньпин стал генеральным секретарем КПК. В будущем историки поймут, что упадок и разрушение «Кимерики» началось после мирового финансового кризиса, когда новый лидер решил, что Китаю уже незачем скрывать свои возможности и держаться в тени, как заповедал Дэн Сяопин. В 2016 году Средняя Америка голосовала за Трампа отчасти из-за асимметричных издержек на вовлечение в упомянутый проект и на его экономическое последствие — глобализацию. Мало того что экономически от «Кимерики» выиграл прежде всего Китай. Так еще и затраты в несоизмеримо большей степени легли на плечи обычных американских трудящихся, ведь в Поднебесную переместилось множество рабочих мест. И теперь те же американцы увидели, что избранные ими лидеры из Вашингтона стали повитухами при рождении новой стратегической сверхдержавы — претендента на мировое господство, экономически более сильного, чем Советский Союз, и потому еще более грозного.

Я утверждал, что эта новая холодная война и неизбежна, и желательна — не в последнюю очередь потому, что она вывела США из спокойного самодовольства и заставила всерьез озаботиться тем, чтобы не уступить Китаю лидерство в области искусственного интеллекта, квантовых вычислений и других стратегически важных технологий. Но все же многие, особенно в академических кругах, по-прежнему отвергают саму мысль о том, что стоит научиться не волноваться и полюбить Вторую холодную войну. На июльской конференции «Мировой порядок после COVID-19», устроенной Центром глобальных отношений имени Киссинджера при Университете Джона Хопкинса, почти все выступавшие говорили об опасностях новой холодной войны. Эрик Шмидт, бывший председатель совета директоров Google, ратовал за модель «соперничества-партнерства», или «соконкуренции», — примерно так, как это делали много лет Samsung и Apple. С ним согласился и Грэм Аллисон, вспомнив в качестве примера о «заклятых друзьях» XI века — империи Сун и государства Ляо на северной границе Китая. Аллисон уверял, что пандемия «совершенно ясно показала, что невозможно однозначно назвать Китай врагом или другом. Возможно, соперничество-партнерство может показаться чем-то сложным, но ведь и сама жизнь сложна». «Установление продуктивных и предсказуемых отношений между США и Китаем, — писал Джон Липски, бывший сотрудник МВФ, — это обязательно условие для укрепления учреждений глобального руководства». Последняя холодная война накрыла мир «тенью мирового холокоста на долгие десятилетия, — отмечал Джеймс Стейнберг, бывший заместитель госсекретаря США. — Но как создать контекст, способный ограничить соперничество и освободить пространство для сотрудничества?» Элизабет Экономи из Гуверовского института дала свой ответ: «США и Китай могли бы… вместе решать глобальную проблему» (речь шла об изменении климата). Том Райт из Брукингского института высказался в похожем ключе: «Если думать лишь о соперничестве сверхдержав и игнорировать необходимость сотрудничества — то так Соединенным Штатам не добиться устойчивого стратегического преимущества над Китаем»[1527].

Все эти разговоры о «кооперенции» могли бы показаться в высшей степени разумными, пусть и раздражающими с лингвистической точки зрения, если бы не одно но. Коммунистическая партия Китая — это не Samsung и уж тем более не государство Ляо. В наши дни — как и во времена Первой холодной войны (особенно после 1968 года), когда ученые, как правило, вели себя словно кроткие голуби, а не воинственные ястребы, — сторонники «соперничества-партнерства» упускают из виду, что китайцам, может быть, совсем не хочется быть нашими «заклятыми друзьями». Китайцы прекрасно понимают, что идет холодная война, — ведь именно они ее и начали. В 2019 году, впервые заговорив о Второй холодной войне на конференциях, я поразился тому, что мне не возразил ни один из китайских делегатов. В сентябре я спросил одного из них, главу крупной международной организации, почему он промолчал. «Потому что я с вами согласен!» — с улыбкой ответил он. Когда меня пригласили прочесть курс лекций в пекинском Университете Цинхуа, я видел своими глазами, какой идеологический поворот совершил Китай при Си Цзиньпине. Академики, изучающие запретные темы — скажем, «культурную революцию», — становятся фигурантами расследований, и это еще цветочки. Те, кто надеется возродить «взаимодействие» с Китаем, недооценивают Ван Хунина, влиятельнейшего советника Си Цзиньпина. С 2017 года Ван Хунин является членом Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, высшего органа власти в Китае. В августе 1988 года он полгода провел в США как приглашенный профессор, побывав в тридцати городах и почти двадцати университетах. Его отчет об этой поездке, опубликованный в 1991 году под названием «Америка против Америки», — это резкая и местами уничтожающая критика американской демократии, капитализма и культуры. В третьей главе много говорится о расовой сегрегации.

Для Бена Томпсона, автора Stratechery — новостного бюллетеня для широкой публики, — события 2019 и 2020 годов стали откровением. Прежде он преуменьшал политические и идеологические мотивы китайского правительства, но в 2019-м записался в ряды новобранцев холодной войны. Он стал утверждать, что Китай воспринимает роль технологий совершенно иначе, чем Запад, и совершенно явно намерен экспортировать свои антилиберальные воззрения в остальной мир[1528]. Когда в августе 2020 года Трамп предложил запретить TikTok, глуповатое приложение для музыкальных видео, которым владеют китайцы, Томпсон был склонен с ним согласиться. «Если Китай перейдет в наступление на либерализм не только в своих, но и в наших границах, — писал он в июле 2020 года, — то в интересах либерализма расправиться с переносчиком инфекции, сумевшим прижиться именно потому, что он блестяще разработан и дает людям то, чего они хотят»[1529]. Половина американских подростков предоставляет личные данные китайскому приложению — и вы считаете, что это не опасно? Тогда подумайте о том, как Коммунистическая партия использует искусственный интеллект для создания полицейского государства, по сравнению с которым Большой брат Оруэлла кажется совсем примитивным. (Мы еще увидим, что идеальная тюрьма, к которой стремится Си Цзиньпин, на самом деле больше похожа на антиутопию, которую в 1920-х годах изобразил в романе «Мы» Евгений Замятин.) По словам Росса Андерсена[1530], «в ближайшем будущем любого, кто придет в общественное место [в Китае], смогут мгновенно идентифицировать: искусственный интеллект сопоставит человека с кучей его личных данных, включая каждое текстовое сообщение и уникальную схему белкового строения тела. Со временем алгоритмы смогут связать воедино из широкого спектра источников разные виды данных — записи о поездках, информацию о друзьях и знакомых, читательских привычках, покупках, — чтобы предсказать политическое сопротивление до того, как оно произойдет»[1531]. Многие из заметных китайских стартапов в сфере изучения искусственного интеллекта выступают в роли «добровольных торговых партнеров» Коммунистической партии, что само по себе достаточно плохо. Но гораздо сильнее, как говорит Андерсен, тревожит то, что вся эта технология предназначена в том числе для экспорта и среди стран-покупателей — Боливия, Венесуэла, Замбия, Зимбабве, Кения, Маврикий, Малайзия, Монголия, Сербия, Уганда, Шри-Ланка, Эквадор и Эфиопия.

Ответив на американскую атаку на TikTok, китайцы раскрыли карты. Ху Сицзинь, главный редактор подконтрольной правительству газеты Global Times, в своем Twitter назвал этот шаг «откровенно грабительским», обвинил Трампа в «превращении некогда великой Америки в страну-изгоя» и предупредил, что «если Соединенные Штаты позволят подобному происходить снова и снова, то их ждет неминуемый упадок». В показательном эссе, опубликованном в апреле прошлого года, китайский политический теоретик Цзян Шигун, профессор юридического факультета Пекинского университета, подробно разъяснил, к чему ведет упадок Америки. «История человечества — это, несомненно, история борьбы за имперскую гегемонию, — писал Цзян, — борьбы, которая со временем побудила империи, изначально локальные, перейти к нынешней форме глобальных империй и, в окончательном итоге, к единой мировой империи». По словам Цзяна, современная глобализация — это «„единая мировая империя“ 1.0, модель, созданная Англией и США». Но эта англо-американская империя «распадается» изнутри из-за «трех огромных неразрешимых проблем: постоянно возрастающего неравенства, возникшего из-за либеральной экономики… неэффективного управления, причиной которого стал политический либерализм, а также упадочнических настроений и нигилизма, порожденных либерализмом культурным». Более того, Западная империя постоянно подвергается атакам со стороны «сопротивляющейся России и конкурирующего Китая». Эти слова — не притязание на альтернативную евразийскую империю, а «борьба за то, чтобы стать сердцем мировой империи»[1532].

Если вы сомневаетесь в том, что Китай стремится одолеть империю 1.0 и превратить ее в империю 2.0, основанную на нелиберальной китайской цивилизации, значит, вы не учитываете всех способов, посредством которых эта стратегия претворяется в жизнь. Китай успешно стал «мировой мастерской», какой прежде был Запад. Китай, как вильгельмовская Германия, теперь располагает собственной Weltpolitik[1533], выраженной в форме громадного инфраструктурного проекта «Один пояс, один путь», — а сам этот проект очень похож на европейский империализм в том виде, в каком его представил Джон Аткинсон Гобсон в 1902 году[1534]. Китай превращает доступ к своим рынкам в трофей для американских компаний, заставляя их следовать линии Пекина. Китай проводит «операции влияния» по всему Западу, в том числе и в США[1535].

Пытаясь ослабить Советский Союз во время Первой холодной войны, Америка, помимо прочего, вела «культурную холодную войну»[1536]. Отчасти эта война представала в стремлении победить Советы «на их территории»: в шахматах (Фишер против Спасского); в балете (бегство Рудольфа Нуриева); в хоккее («Чудо на льду» 1980 года). Но прежде всего Америка стремилась соблазнить советских людей неодолимыми искушениями своей поп-культуры. В 1986 году Режис Дебре, левый французский философ и соратник Че Гевары, со скорбью говорил: «Рок-музыка, видео, джинсы, фастфуд, новостные сети и спутниковое ТВ сильнее, чем вся Красная армия»[1537]. Французы, разделявшие левые взгляды, смеялись, слыша о «кока-колонизации». Но парижане тоже пили кока-колу. А вот в наши дни все изменилось. В 2018 году я проводил дебаты в Стэнфорде, и слова Питера Тиля, миллиардера, сооснователя PayPal, врезались мне в память: «ИИ — это коммунист, а криптовалюта — либертарианец»[1538]. TikTok полностью подтверждает первую половину афоризма. В конце 1960-х годов, в дни «культурной революции», китайские дети отрекались от родителей во имя верности правым идеям[1539]. В 2020 году американские дети, порицая родителей за расизм, публиковали видео в TikTok.

Работы Цзян Шигуна и других ясно показывают: сегодняшний Китай понимает, что ведет холодную войну, которая, подобно предыдущей, представляет собой борьбу двух форм империи. Но все же книга, позволяющая ухватить самую суть того, как Китай наших дней видит Америку и остальной мир, — это не политический текст, а научно-фантастический роман: «Темный лес», вторая книга Лю Цысиня из цикла «Задача трех тел». Переоценить авторитет писателя в современном Китае трудно: его почитают технологические компании Шэньчжэня и Ханчжоу, и не кто иной, как сам Ван Хунин, официально причислил Лю к тем творцам, которые определяют лицо Китая в XXI веке[1540]. «Темный лес» продолжает историю вторжения на Землю беспощадных и технологически более развитых трисоляриан и знакомит читателей с тремя аксиомами «космической социологии». Во-первых, «выживание является основной потребностью цивилизации»[1541]. Во-вторых, «цивилизация непрерывно растет и расширяется, но объем вещества во Вселенной остается неизменным»[1542]. В-третьих, из-за «цепочек подозрений» и риска «технологического взрыва» в другой цивилизации в космосе может царить только закон джунглей. Вот как об этом говорит герой книги, «Отвернувшийся» Ло Цзи:

Вселенная — это темный лес. Каждая цивилизация — вооруженный до зубов охотник, призраком скользящий между деревьев… старающийся ступать бесшумно… Охотнику есть чего опасаться: лес полон других невидимых охотников, таких же, как он. Если он встретит жизнь — другого охотника, ангела или черта, новорожденного младенца или старую развалину, фею или полубога, — у него лишь один выход: открыть огонь и уничтожить. В этом лесу другие люди — ад. Любая жизнь представляет собой смертельную угрозу для всех остальных и будет уничтожена при первой возможности[1543][1544].

Генри Киссинджера часто считают — и, на мой взгляд, совершенно напрасно, — непревзойденным гением американской Realpolitik. Но то, о чем тут говорилось, — это нечто гораздо более жестокое, чем реальная политика. Это межгалактический дарвинизм. Не от нас зависит, ведем ли мы холодную войну с Китаем, — потому что Китай уже объявил нам холодную войну. Мы не просто в ее предгорьях — эти предгорья еще и укрыты непроходимым темным лесом, высаженным Китаем. И нам следует думать лишь об одном — и это лучший аргумент в пользу холодной войны, — о том, сможем ли мы, оказавшись в этой тьме, не оступиться и не начать войну горячую. Ведь если мы не сможем — если мы споткнемся на этом пути, — нас может ждать катастрофа, по своим последствиям намного более страшная, чем наихудший сценарий, уготованный пандемией COVID-19.

Заключение

Грядущие потрясения

— Иначе говоря, вы требуете права быть несчастным, — сказал Мустафа.

— Пусть так, — с вызовом ответил Дикарь. — Да, я требую.

Олдос Хаксли. «О дивный новый мир!»[1545]

Что меня не убивает

«Возможно ли… чтобы целые страны оказались опустошенными, целые народы — стертыми с лица земли стихийными бедствиями? Огромным городам Америки, плодородным равнинам Индостана, многолюдному Китаю грозило полное опустошение. Там, где недавно ради выгоды или удовольствия собиралось множество людей, теперь раздавались лишь горестные вопли. Воздух был отравлен, каждое человеческое существо вдыхало смерть — даже юное и здоровое, полное надежд»[1546].

Эти слова принадлежат герою романа Мэри Шелли «Последний человек». Ближе к концу книги он, стоя в одиночестве на морском берегу, осознает, что единственный выжил в катастрофической пандемии. Действие книги разворачивается в конце XXI века; новая Черная смерть, сопровождаемая стихийными катаклизмами, междоусобицами, всплесками религиозного фанатизма, приходит из Стамбула и уничтожает человеческий род. Вот уже примерно две сотни лет — от новаторского романа Шелли до фэнтезийной антиутопии Маргарет Этвуд «Беззумный Аддам» — именно в таком ключе писатели воображают конец человечества. Когда-то мы читали эти книги не как пророчества, а как научную фантастику. На фоне настоящей пандемии они, как и фильмы на подобную тематику, наводили леденящий кровь страх — но этим же и привлекали. Вряд ли только я в 2020 году запоздало приобрел книгу Эмили Сент-Джон Мандел «Станция Одиннадцать», написанную в жанре «эпидемий», на который прежде не обращал особого внимания. А собираясь перебраться из города в сельскую местность, я с тревогой вспоминал «Маску Красной смерти» Эдгара Аллана По и тоже вряд ли был в этом одинок.

Но оказалось, что COVID-19 — это не Черная смерть, не Красная смерть и даже не испанский грипп; по крайней мере такое впечатление возникло в августе 2020 года. Коронавирусная инфекция больше походила на грипп 1957–1958 годов: для глобального здравоохранения той эпохи это был серьезный кризис, но полвека спустя о нем почти забыли. По-видимому, стоит просто проводить массовое тестирование, отслеживать контакты, сохранять социальную дистанцию, «прицельно» устраивать карантин — и любая страна сможет сдержать распространение SARS-CoV-2, поскольку вирус передается прежде всего благодаря суперраспространителям и непропорционально часто убивает (или заражает) людей преклонного возраста. Вакцину вполне могут создать уже к тому времени, как выйдет печатное издание этой книги, — если не раньше. Пандемия, в отличие от Первой мировой войны, может окончиться еще до Рождества. И остается шанс на то, что, едва мы всё это осознаем, мировая экономика вновь возвратится к жизни. Конечно, есть и не столь радужный и более правдоподобный сценарий, в котором мы годами играем с эндемическим SARS-CoV-2 в игру «Прибей крота», не имея ни действующей вакцины, ни хоть сколь-либо стойкого иммунитета. По меркам прежних пандемий, нынешняя может находиться на ранней стадии — возможно, еще даже не в конце первого квартала. Опять же, если хоть в чем-то равняться на пандемии прошлого, то нельзя исключать и новых волн заражения[1547]. И возможно, COVID-19 еще долго будет сказываться на здоровье переболевших — даже молодых и сильных — неизвестным нам образом. В первую неделю августа 2020 года количество случаев заболевания росло в 64 странах. Впрочем, даже с учетом этого было сложно поверить, что пандемия COVID-19 хоть когда-нибудь войдет в «элиту», присоединившись примерно к двум десяткам пандемий за всю историю человечества, в результате которых гибло до 0,1 % жителей Земли[1548]. В некоторых государствах вообще не случилось катастрофы, о которой стоило бы говорить. Лишь кое-где избыточная смертность превысила отметку в 25 % выше нормы — и только на несколько недель. Лишь в очень немногих странах — участницах Второй мировой войны — от COVID-19 в сутки погибало больше людей, чем в боях с державами «оси». США были одной из таких стран[1549]. Это ярко подтверждает главную идею данной книги: все катастрофы в какой-то мере рукотворны и носят политический характер, даже если их причиной становятся новые патогены. Политика объяснила, почему во Второй мировой войне немцев погибло в двадцать пять раз больше, чем американцев. И политика объясняет, почему американцы становились жертвами COVID-19 в восемнадцать раз чаще немцев.

Эта эпидемия началась как «серый носорог». Ее предсказывали многие. Но свой удар она нанесла как совершенно непредсказуемый «черный лебедь». Могла ли она стать «драконьим королем»? Мы уже отмечали, что катастрофы любого рода могут стать поистине эпохальными событиями только в том случае, если их экономические, социальные и политические последствия оказываются значительнее вызванной этими катастрофами избыточной смертности. Так могла ли эта беда среднего масштаба все же изменить нашу жизнь радикально и бесповоротно? Позвольте мне высказать три предположения.

Во-первых, для социальной жизни COVID-19 станет тем, чем СПИД стал для жизни сексуальной: он изменит наше поведение — хотя, конечно, не настолько, чтобы мы избежали значительного числа преждевременных смертей. Лично я приветствую наступление новой эры социального дистанцирования. Но я просто мизантроп от природы, я ненавижу толпы и не слишком-то буду скучать по рукопожатиям и «обнимашкам», а большинство людей, когда окончится время локдаунов, не смогут противиться искушениям стадного образа жизни. Кто-нибудь непременно нарушит социальную дистанцию — ведь занимаются же люди, в конце концов, незащищенным сексом даже после того, как от СПИДа за тридцать с чем-то лет умерло тридцать миллионов человек!

Во-вторых, и именно по вышеупомянутой причине, с большими городами ничего не «кончено». Мы что, все переселяемся из «Готэма» или «Исполинского нароста»[1550] в деревни, чтобы растить огород в великолепной сельской идиллии? Или у нас половина населения — втрое больше обычного — по-прежнему работает из дома, как было при пандемии?[1551] Нет, ничего подобного. Убить город очень нелегко. Да, спустя столетие с лишним после того, как Томас Манн написал «Смерть в Венеции» (1912), Венеция практически мертва. Но не холера тому виной — с Венецией покончила изменчивая структура международной торговли. И COVID-19 не убьет ни Лондон, ни Нью-Йорк, а просто сделает их дешевле, грязнее и моложе. Кое-кто из миллиардеров туда не вернется. Часть фирм и многие семьи переберутся в пригород или еще дальше. Упадут налоговые доходы. Резко возрастет уровень преступности. Возможно, другой президент скажет Нью-Йорку: «Отвали», как это сделал Джеральд Форд в 1975 году, когда город запросил у федерального правительства срочную финансовую помощь. Но инерция — могущественная сила. Американцы сегодня переезжают намного реже, чем прежде. Лишь треть работ удобно выполнять из дома — остальные все так же будут отправляться в офисы, в магазины и на фабрики. Изменятся разве что рабочие места: станут более просторными, похожими на кампусы; в Кремниевой долине они уже такие. Тем, кто ежедневно ездит на работу из пригородов, больше не придется тесниться в метро, как сардины в банке[1552]. Никаких нежеланных прикосновений в лифтах. Почти на всех лицах — маски. Никаких цоканий по поводу хиджабов и никабов. Волей-неволей мы все стали скромниками.

А что насчет дисбаланса поколений, ставшего к 2020 году столь невыносимым во многих обществах? Как пандемия повлияет на него? Неужели Фрейя, богиня молодости, и правда послала COVID-19, чтобы освободить миллениалов и поколение Z от налогового бремени заботы о чрезмерном количестве пожилых людей? Прямо хочется поразиться — да что же это за эйджистский вирус такой? Ни одна пандемия за всю историю так не благоволила к молодежи! Но если говорить об избыточной смертности, то воздействие COVID-19, вероятно, будет не настолько серьезным, чтобы уравнять баланс между поколениями. В краткосрочный период большинство пожилых останутся на пенсии и преждевременно умрут лишь относительно немногие — а в самой «старой» стране мира, Японии, так и вообще мало кто. Молодым тем временем будет очень непросто найти работу (кроме как на Amazon) — и почти так же непросто повеселиться. Экономика без толп — это не «новая нормальность». Скорее это новая аномия, если воспользоваться термином Эмиля Дюркгейма для обозначения чувства разобщенности, которое он связывал с современной эпохой. Для большинства молодых слово «веселье» — это почти что синоним слова «толпа». Эра дистанцирования будет депрессивной как в экономическом, так и в психологическом плане. Особенно заметно сумрак сгустится над поколением Z: его студенческая социальная жизнь была разрушена, а ведь в ней заключалась половина смысла существования колледжей, а то и больше. И они еще дольше — возможно, на час в день — будут сидеть за электронными устройствами. И это явно не сделает их счастливее.

Сейчас, когда я пишу эти строки, мы еще не знаем, какими окажутся политические и геополитические последствия пандемии. Выиграют ли правые популисты, поскольку уже никто не усомнится в жизненно важной необходимости национальных границ? Или левые сумеют привести убедительные доводы в пользу еще более заметного разрастания государственного аппарата — несмотря на явную неудачу, которую потерпели большие (но некомпетентные) правительства в США и Великобритании? Прав ли политик Бруно Масайнш, говоря, что после «великой паузы» мы станем рассматривать экономику не как естественный организм, а скорее как гигантский компьютер, который необходимо программировать?[1553] Получим ли мы новые «ревущие двадцатые»? Или нас ждет реприза 1970-х, а современная денежная теория приведет к разочарованию в виде легкой стагфляции?[1554] Что люди предпочтут доллару — евро, золото или биткоин? К чему приведет — и приведет ли хоть к чему-нибудь — волна протестов после убийства в Миннеаполисе Джорджа Флойда? Улучшится ли качество работы американской полиции — или все станет только хуже? Усилится ли холодная война между Китаем и США? Обернется ли она горячей войной за Тайвань? После вспышки COVID-19 Россия и Турция выделили себе зоны влияния в Ливии, китайские и индийские солдаты схватились на границе, а Ливан метафорически (порт Бейрута же — в прямом смысле слова) взорвался. Близок ли мир? Скорее всего, нет. Остановила ли Черная смерть Столетнюю войну? Предотвратил ли испанский грипп Гражданскую войну в России?

Пандемии, подобно мировым войнам и глобальным финансовым кризисам, — это большие разрывы истории. Независимо от того, считаем ли мы их рукотворными или естественными, предсказаны ли они — или ударяют как гром среди ясного неба, они воспринимаются как откровение. Катастрофа делит всех на три группы: на преждевременно умерших, счастливо выживших и навеки раненых или травмированных. Кроме того, она отделяет хрупкое и от стойкого, и от антихрупкого — чудесное слово Нассима Талеба, призванное описать то, что под давлением обретает силу. (Вспомните Ницше: «Что не убивает меня, то делает меня сильнее».) Некоторые города, корпорации, государства и империи рушатся под ударами потрясений. Другие выживают, хотя и слабеют. Но третья, ницшеанская категория только набирается сил. Подозреваю, что, несмотря на внешние признаки, США входят не в первую категорию, а во вторую. А КНР может в конечном итоге оказаться именно в первой, а не во второй и совсем даже не в третьей. В третью войдет Китайская Республика (Тайвань) — если Пекин ее не аннексирует.

Эпидемии не останавливают прогресс — если он, конечно, есть. Лондон, в 1665 году пострадавший от последней массовой вспышки бубонной чумы (а в следующем — от Великого пожара), со временем превратился в центральный узел удивительнейшей торговой империи, в гудящий улей научных и финансовых инноваций, в главный город мира — и оставался таким на протяжении примерно двух столетий. Ни один патоген не мог этого остановить. Нынешняя эпидемия, вероятно, нанесет сильнейшие разрушения тем странам, где прогресс уже прекратился и начался застой. Первыми в очереди должны стать бюрократические аппараты, которые в ряде государств, в том числе в Великобритании и США, так плохо справились с кризисом. Следующими — университеты, склонные пропагандировать леворадикальную идеологию в ущерб всему полезному, что может дать знакомство с наукой и историей человечества. Мне хочется также надеяться, что вторая зараза — принявшая облик лжи и глупостей о первой, — наконец-то бросит вызов тому сочетанию монополии и анархии, которое сейчас характерно для американской (а потому и большей части мировой) публичной сферы. «Ост-Индские компании» интернета уже наворовали слишком много данных — а также вызвали большой дефицит истины и множества язв разума. И наконец, пандемия должна привести к некоторым изменениям тех медиаорганизаций, которые, проявив детскую незрелость, упрямо освещали кризис так, что казалось, будто в нем виновата горстка злых президентов и премьер-министров. Если эта катастрофа потрясет застойные институты до основания, тогда есть шанс, что прогресс вновь возвратится туда, где до 2020 года прежде всего проявлялось вырождение. И если COVID-19 убьет те части нашей системы, которые не прошли испытание, то он, возможно, и правда сделает нас сильнее.

Русская рулетка

Какая катастрофа станет для нас следующим испытанием? Вряд ли пандемия — это слишком очевидно, чтобы быть правдоподобным. Хотя новая болезнь все равно возможна. Не исключено, что появится новый штамм свиного гриппа — он всегда маячит поблизости[1555]. Или какое-нибудь новое азиатское ОРЗ[1556]. Уже существуют микробы, устойчивые к некоторым антибиотикам, — тот же золотистый стафилококк[1557], и мы с содроганием ждем, не появится ли антибиотико-резистентный штамм чумы[1558]. Но если подобные болезни, по сравнению с которыми COVID-19 покажется легким недомоганием, так и не возникнут, то с какой глобальной катастрофой мы рискуем столкнуться? На самом деле выбор неимоверно велик[1559]. Одна беда столь часто влечет за собой другую, что COVID-19 (при содействии полчищ саранчи) вызывает потенциальную нехватку еды в Африке и отдельных частях Южной Азии. Всемирная продовольственная программа предупреждает: число людей, страдающих от острого голода, может удвоиться и вместо 135 миллионов человек (на 2019 год) к концу 2020-го составить 265 миллионов[1560]. Положение дел становится еще хуже, поскольку нарушается ход уже установленных планов вакцинации. Дифтерия распространяется в Пакистане, Бангладеш и Непале; холера — в Южном Судане, Камеруне, Мозамбике, Йемене и опять же в Бангладеш; корь — в Демократической Республике Конго. В Пакистане и Афганистане может даже возродиться полиомиелит. Кроме того, COVID-19 мешает лечить ВИЧ/СПИД, туберкулез и малярию[1561].

Еще нам, словно дамоклов меч, грозит глобальное потепление. Оно способно привести к катастрофическим изменениям климата, о чем предупреждал эколог Джеймс Хансен и многие другие[1562]. С 2013–2014 годов, когда Межправительственная группа экспертов по изменению климата опубликовала свой Пятый оценочный доклад, наихудшая из репрезентативных траекторий концентраций, RCP8.5, стала еще более вероятной. Это значит, что, скорее всего, и в XXI веке будут расти выбросы парниковых газов, температура, количество осадков и уровень моря[1563]. Говорили, что эта проблема развивается медленно, что с ней можно совладать, если применить доступные меры по смягчению последствий, и что ряд радикальных шагов, на которых так настаивают юные милленарии, способен принести больше вреда, чем пользы[1564]. И все же очень непросто предугадать, как поведет себя в будущем столь сложная система, как мировой климат, а потому нынешнее сочетание прокрастинации и показной добродетели совершенно неприемлемо. Сейчас, пока я пишу, Калифорния полыхает пожарами — впрочем, в них виновата не только хроническая безалаберность лесничеств, но и аномальная жара[1565]. Необычайно дождливое лето в Китае грозит обрушить дамбу «Три ущелья»[1566]. Даже небольшое землетрясение нанесет смертельный удар. А в той же Калифорнии может произойти землетрясение огромной силы, по сравнению с которым лесные пожары покажутся милой забавой, — и оно совершенно никак не связано с выбросами CO2. Извержение Йеллоустонского супервулкана[1567], чья кальдера — менее чем в сотне миль (ок. 160 км) от места, где нахожусь я, сделает излишним обсуждение проблемы рукотворного изменения климата в короткий период, предшествующий массовому вымиранию.

Могут быть и другие, даже более крупные сюрпризы. Вторжение пришельцев, столь любимое сторонниками теорий заговоров и писателями-фантастами, — это самый маловероятный сценарий[1568]. Космические расстояния кажутся слишком большими. Из внеземных угроз куда более вероятны те, что вызваны флуктуациями солнечной или звездной активности, скажем корональные выбросы массы или вспышка гамма-излучения от сверхновой или «гиперновой»[1569]. Можно представить новый удар астероида, меняющий климат планеты[1570]. Или ее поглощение крошечной черной дырой. Страпельки, или «странглеты» (strangelets) — гипотетические частицы, состоящие из субатомных кварков, — могли бы запустить превращение всей обычной материи на Земле в «странную материю». А фазовый переход вакуума способен привести к экспоненциальному расширению Вселенной[1571].

Помимо этих экзогенных угроз есть и разнообразные технологии, созданные или создаваемые нами как видом — и способные уничтожить нас как вид. Мир всегда был уязвим, а мы только усилили его уязвимость[1572]. С конца 1950-х годов человеческая раса получила возможность совершить самоубийство — или по меньшей мере причинить себе катастрофический вред — с помощью ядерного оружия. Ядерная война между двумя крупными державами или масштабный теракт с применением ядерной бомбы могли бы за несколько часов унести больше жизней, чем COVID-19 за восемь месяцев, причем без какой-либо скидки на молодость. Вслед за ядерной войной наступит ядерная зима, из-за которой большая часть планеты станет непригодной для жизни[1573]. Биологическое оружие, подобное тому, которое намеревался создать СССР, вызвало бы такие же катастрофические последствия, если бы его намеренно или случайно применили[1574]. Генная инженерия — более современная инновация, но и ее, как и ядерную энергию, можно обратить во зло. Человек совершил революционное открытие, поняв, что гены можно редактировать при помощи белка Cas9 и «коротких палиндромных повторов, регулярно расположенных группами» (CRISPR), которые определяют ДНК[1575]. Но у редактирования генома есть огромный недостаток: в отличие от расщепления атома, он очень дешево обходится. «Домашняя лаборатория генного инженера» в 2020 году стоила всего 1845 долларов[1576]. Нет, не стоит бояться, что кто-то создаст «высшую расу», — просто по ошибке можно произвести нежеланную модификацию, которая будет тут же готова к воспроизводству[1577].

В сфере компьютерных технологий новые опасности тоже или уже возникли, или могут возникнуть в самом ближайшем времени. «Интернет вещей» создал множество уязвимостей, и если вдруг разразится тотальная кибервойна, то важнейшая инфраструктура, объединяющая энергетику, командование, руководство и коммуникации страны, может выйти из строя — полностью или отчасти[1578]. Системы искусственного интеллекта уже свободно учатся обыгрывать чемпионов-людей в шахматы или го. Впрочем, появления общего искусственного интеллекта — компьютера, не уступающего человеку в разумности, — вероятно, не стоит ждать еще лет пятьдесят. Элиезер Юдковский, глава Исследовательского института машинного интеллекта (MIRI) в Беркли, утверждает, что мы можем непреднамеренно создать недружественный или аморальный ИИ, который восстанет против нас: например, мы велим ему остановить изменение климата, а он придет к выводу, что оптимальное решение — это уничтожить Homo sapiens. Юдковский предупреждает о видоизмененном законе Мура: каждые полтора года минимальный IQ, необходимый для уничтожения человечества, снижается на один пункт[1579]. А самый свежий из кошмарных сценариев такой: нанотехнология (производство на молекулярном уровне) приводит к какому-нибудь самовозобновляющемуся и неостановимому процессу, из-за которого мы все тонем в море вязкой жижи[1580]. Одна смелая попытка установить вероятность всех этих катастроф, потенциально гибельных для человечества, расценивает возможность последнего исхода как 1 к 6[1581]. Вся наша жизнь оказывается «русской рулеткой», причем на курок случайным образом жмут самые разные пальцы.

Многие предлагали способы, как уберечь человечество от гибели и саморазрушения, признавали, что в своем нынешнем виде лишь считаные национальные правительства готовы выделять значимые ресурсы на то, чтобы обезопасить людей от катастроф с неопределенной вероятностью и сроком, — а может, делать это не готов и вовсе никто[1582]. Одно из предложений заключалось в том, чтобы внедрять «официальных Кассандр» в правительства, международные организации, университеты и корпорации, а также учредить «Национальную службу предупреждений», которая определяла бы наихудшие сценарии, оценивала риски и разрабатывала стратегии их снижения, предотвращения или смягчения последствий катастроф[1583]. Было и другое предложение: «…замедлить темпы развития опасных технологий относительно темпов развития защитных технологий» — при этом еще и следовало убедиться, что люди, задействованные в разработке новой технологии, обязуются использовать ее во благо, а не во зло, — и «улучшать возможности внутригосударственного управления, необходимые для того, чтобы с чрезвычайно высокой надежностью предотвращать любые попытки отдельных личностей или небольших групп… совершить серьезное противоправное деяние»[1584].

Но если задуматься, какой ценой удастся этого достичь, она сама по себе окажется экзистенциальной угрозой: придется создать «высокотехнологичную тюрьму» в комплекте с беспрерывной «охраной порядка, осуществляемой путем вездесущего надзора… эффективное глобальное управление [и] некий механизм наблюдения и принуждения, который позволит пресекать попытки совершения каких-либо деструктивных действий»[1585]. Это дорога в тоталитарный мир — причем технологии, позволяющие создать глобальное полицейское государство, существуют уже сейчас. Экономист Брайан Каплан сказал об этом так: «У будущего есть один особенно страшный сценарий, в котором чрезмерный страх Судного дня, став основополагающим принципом мирового правительства, мостит дорогу к непредвиденной мировой катастрофе: тоталитаризму. Те, кто призывает страны всего мира объединиться против опасностей, грозящих человечеству, должны рассмотреть возможность того, что само это объединение представляет собой еще более опасную угрозу»[1586]. А вот что говорит израильский историк Юваль Ной Харари: «…как только мы начнем полагаться на искусственный интеллект в выборе образования, места работы и супруга, человеческая жизнь перестанет быть драмой принятия решений… Теперь мы создаем прирученных людей, которые производят огромное количество данных и функционируют как высокопроизводительные чипы в машине обработки информации»[1587]. По его словам, развитие искусственного интеллекта обрекает человечество на новый тоталитаризм, делая «устаревшими» и либеральную демократию, и экономику свободного рынка. Скоро мы станем дойными коровами для данных[1588]. Но даже эта безрадостная перспектива, возможно, слишком оптимистична. Послужной список тоталитарных режимов свидетельствует, что те не только доят своих илотов, но и убивают их.

Миры-антиутопии

Всем этим потенциальным катастрофам мы можем приписать лишь нами же придуманную степень вероятности. Но как тогда их предвидеть? Лучший ответ, видимо, такой: их нужно вообразить. В течение последних двухсот лет, со времен Мэри Шелли, этим занимались писатели-фантасты. И смертоносная эпидемия — лишь одна из многих форм, которую обретал в их фантазиях конец человечества.

Антиутопии читаются как история будущего. И в этом есть явное противоречие. На самом деле независимо от того, к чему стремились авторы — высмеять, бросить вызов, высказать предостережение или просто развлечь, — воображаемые антиутопии отражали страхи своего времени, а если точнее, опасения литературной элиты. И мы, изучая научную фантастику, можем понять тревоги прошлого, которые порой сами сыграли немалую роль в истории. Рэй Брэдбери как-то сказал: «Я не предсказываю будущее. Я его предотвращаю»[1589]. Но на многие ли политические решения повлияли антиутопические фантазии? И часто ли эти решения оказывались мудрыми? Скажем, в основе политики умиротворения отчасти таился преувеличенный страх: англичане боялись, что люфтваффе может учинить в Лондоне такие же разрушения, как марсиане в романе Уэллса. Конечно, в большинстве случаев никакие кошмарные видения не склоняли политиков к принятию превентивных мер. Однако научная фантастика иногда становилась источником вдохновения. Когда пионеры Кремниевой долины пытались представить, для чего может пригодиться интернет, они часто обращались за идеями к таким писателям, как Уильям Гибсон и Нил Стивенсон. Ни одна современная дискуссия о последствиях использования искусственного интеллекта не обходится без хотя бы одной отсылки к фильмам «Космическая одиссея 2001 года» и «Терминатор». И почти в любой беседе о робототехнике упоминают рассказ Филипа Дика «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» — или снятый по мотивам этого рассказа фильм «Бегущий по лезвию».

Теперь, когда пандемия, которой мы так долго боялись, наконец случилась — наряду с повышением уровня моря, виртуальной реальностью и по крайней мере прототипами летающих автомобилей (не говоря уже об уровне государственной слежки, который не мог привидеться Джорджу Оруэллу и в страшном сне), — мы можем вновь обратиться к научной фантастике и спросить: «Кто угадал будущее лучше всех?» Ведь правда в том, что антиутопия, по крайней мере в некотором отношении, — это наше время, а не какое-то отдаленное будущее. История грядущего заслуживает нашего внимания отчасти потому, что помогает ярче представить, в какой именно форме оно к нам явится. Прогнозы любого рода по-прежнему строятся на исторических данных. Модели, основанные на теории, могут сработать, но нам не проверить их без статистики прошлых лет. И все же очень непросто, изучая минувшее, предположить, какими окажутся предстоящие технологические перемены. Научная фантастика дает нам широкую выборку воображаемых скачков истории, о которых мы могли бы даже и не задуматься, если бы смотрели только назад.

В книге Мэри Шелли «Франкенштейн» (1818) ученый, по имени которого и назван роман, создает искусственного человека. Это первый из многих встречающихся в литературе экспериментов такого рода, обернувшихся катастрофой. Подобно Прометею, укравшему огонь, Франкенштейн покаран за свою самонадеянность. Впоследствии Шелли написала роман «Последний человек» (1826), в котором, как мы видели, пандемия убивает весь род людской, оставляя единственного выжившего. «Последний человек», с его картиной массового вымирания и обезлюдевшего мира, заслуживает права считаться первым настоящим романом-антиутопией. Коммерческого успеха он не снискал. Впрочем, к 1890-м годам Герберт Уэллс сделал жанр популярным. В своей «Машине времени» (1895) он изобразил кошмарное будущее Земли — год 802 701-й, — в котором на расу элоев, равнодушных вегетарианцев, охотятся обитатели подземелий — морлоки. Иными словами, видообразование разделило людей на две вырождающихся половины: на глупый скот и ненасытных троглодитов. Главный герой Уэллса отправляется еще дальше во времени и видит последнее дыхание жизни на умирающей планете. В «Войне миров» (1898) вторгшиеся марсиане уничтожают лондонцев при помощи оружия, жутко похожего на то, которое будет вскоре использоваться во время земных войн. Здесь род людской спасается благодаря патогену, к которому у пришельцев нет иммунитета.

В наши дни страх, связанный с антропогенным изменением климата, способствовал тому, что фоном для антиутопий стали экологические катастрофы. Роман Маргарет Этвуд «Орикс и Коростель» (2003) обращается к теме книги «Последний человек» Шелли: герой повествования, потерянный «Снежный человек», — один из немногих людей, оставшихся в живых после того, как мир был опустошен глобальным потеплением, безрассудным редактированием генов и катастрофической попыткой сократить население, повлекшей мировую эпидемию. В «Дороге» Кормака Маккарти (2006) по бесплодной пустоши бродят каннибалы. В романе Паоло Бачигалупи «Заводная» (2009) гениально сочетаются повышение уровня моря и свирепствующая инфекция, вызванная ошибками генной инженерии. У этих произведений тоже есть свои предшественники. В эпоху холодной войны перспективы климатической катастрофы были главными движущими силами как антиядерного, так и экологического движения. В произведении Невила Шюта «На берегу» (1957) обычные люди беспомощно ждут смерти, потому что к ним медленно движется радиоактивное облако — последствие ядерной войны. У Джеймса Балларда в «Затонувшем мире» (1962) повышение температуры (в нем виновата солнечная активность, а не загрязнение окружающей среды) приводит к тому, что большинство городов уходит под воду.

И, наконец, есть антиутопии, вдохновленные массовой миграцией. Например, в книге Мишеля Уэльбека «Покорность» (2015) французские левые, вместо того чтобы помочь прийти к власти правому «Национальному фронту», объединяются с исламской фундаменталистской партией. Новое правительство снимает немусульман c государственных и академических должностей, легализует полигамию и распределяет привлекательных жен. В конце романа главный герой подчиняется новому порядку. После публикации книги Уэльбека широко обвиняли в исламофобии, но на самом деле его произведение — это сатира на хрупкие французские институты и неспособность городских интеллектуалов их защитить.

Пример «Покорности» наводит на мысль, что политические катастрофы интересуют научную фантастику так же сильно, как природные и техногенные бедствия. С 1930-х неоднократно создавались антиутопии о фашистской Америке. Этот страх сохраняется еще с тех пор, как вышел роман Синклера Льюиса «У нас это невозможно» (1935), и проявляется в таких книгах, как «Бегущий человек» Стивена Кинга (1982), «Рассказ служанки» Маргарет Этвуд (1985), «Заговор против Америки» Филипа Рота (2004) и «Голодные игры» Сьюзен Коллинз (2008). Альтернативным политическим кошмаром был тоталитаризм, подобный сталинскому. Герой «Гимна» Айн Рэнд (1937) (по имени «Равенство 7-2521») восстает против эгалитарной тирании, отвергает предначертанную ему участь «подметальщика» и борется за свободу. Ивлин Во («Любовь среди руин», 1953) изображает абсурдную Англию, где людей массово сажают в тюрьмы, а государство заведует центрами эвтаназии. В романе «451 градус по Фаренгейту» (опубликован в 1953 году, но действие разворачивается в 1999-м) Рэй Брэдбери описывает авторитарную Америку, в которой книги запрещены, а работа пожарных — сжигать запрещенную литературу. (Иногда роман называют критикой маккартизма, но реальное послание Брэдбери в другом: тяга обычных людей к пустым телевизионным развлечениям и стремление религиозных меньшинств требовать повсеместной цензуры грозят уничтожить книгу как форму для серьезного содержания.) Впрочем, из всех антиутопий, призванных показать тоталитарный мир, ни одна не сумела превзойти роман Джорджа Оруэлла «1984» (1949) ни по охвату читательской аудитории, ни по влиянию.

В замечательном письме, написанном в октябре 1949 года, Олдос Хаксли — некогда в Итоне преподававший юному Эрику Блэру[1590] французский, — предупредил Оруэлла, что тот изображает не вероятное грядущее, а свое собственное настоящее. «Философия правящего меньшинства в „1984“, — писал Хаксли, — это садизм, доведенный до логического завершения… Кажется сомнительным, будто политика сапога, топчущего лицо человека, способна в действительности продолжаться бесконечно. Сам я полагаю, что правящая олигархия сумеет отыскать не столь трудные и расточительные способы править и утолять свою жажду власти и они будут подобны тем, какие описаны мной в книге „О дивный новый мир“»[1591]. В романе Хаксли, опубликованном в 1932 году, перед нами предстает совершенно иная антиутопия (в 2540 году): в ее основе — не сталинизм, а фордизм в сочетании с евгеникой. Граждане подчиняются кастовой системе, построенной на жестком неравенстве, поскольку они — что обусловлено специальной обработкой — довольствуются удовлетворением мелких телесных желаний. Самолечение наркотиками («сома»), непрерывные развлечения («ощущалки»), постоянные праздники, вездесущая сексуальная «щекотка» — вот основа массового подчинения. Да, как и в «1984», свою роль играют и цензура, и пропаганда, но явное принуждение практикуется редко. Так что сегодняшний Запад напоминает скорее мир Хаксли, а не видение Оруэлла: коллективных развлечений здесь намного больше, чем государственной жестокости.

И все же есть и другие примеры, подходящие для осмысления сегодняшних антиутопий лучше, чем произведения Оруэлла и Хаксли. Китай при Си Цзиньпине все чаще наводит на мысли о необыкновенном романе Евгения Замятина «Мы», написанном в 1921 году и запрещенном большевиками. В книге, действие которой происходит в будущем Едином Государстве, где правит Благодетель, описана еще более действенная и пугающая, чем у Оруэлла, система государственного контроля (кстати, «Мы» частично вдохновили и Оруэлла, и Айн Рэнд). Все нумера (у людей нет имен, есть только номер, и вместо одежды — стандартные «юнифы») пребывают под круглосуточным наблюдением; все помещения сделаны из стекла, и шторы можно задернуть лишь в «сексуальные дни», регламентированные государством. Столкнувшись с восстанием, всемогущий Благодетель приказывает провести массовую лоботомию всех нумеров, поскольку единственный способ сохранить всеобщее счастье — это избавиться от фантазии: «Я спрашиваю: о чем люди — с самых пеленок — молились, мечтали, мучились? О том, чтобы кто-нибудь раз навсегда сказал им, что такое счастье — и потом приковал их к этому счастью на цепь»[1592][1593].

И все же, если подумать, никто из этих авторов по-настоящему не предвидел всех особенностей нашего сетевого мира, в котором непрестанно возрастающая скорость и повсеместность информационных технологий, предназначенных для потребителей, поразительным образом сочетаются с замедлением прогресса в иных областях (скажем, в ядерной энергетике) и с прискорбным вырождением управления. Истинными пророками, при ближайшем рассмотрении, оказываются не столь заметные фигуры — к примеру, Джон Браннер. Действие его романа «Всем стоять на Занзибаре» (1968) разворачивается в 2010 году — планета перенаселена, из-за чего происходит рост социальных противоречий и политического экстремизма. Несмотря на угрозу терроризма, американские корпорации, подобные «Дженерал Текникс», процветают благодаря суперкомпьютеру по имени «Шалманезер». Новым соперником Америки становится Китай. Европа объединилась в союз. Среди явлений, которые верно предвидит Браннер, есть и многое другое: позитивная дискриминация, генная инженерия, виагра, упадок Детройта, спутниковое телевидение, видеоразвлечения на борту самолетов, однополые браки, лазерная печать, электромобили, декриминализация марихуаны и снижение потребления табака. Есть даже президент по имени Обоми, сторонник прогрессивных взглядов, — хотя и не в Америке, а в Бенинии.

«Нейромант» Уильяма Гибсона (1984) со сравнимой точностью предвосхищает появление интернета и искусственного интеллекта. Действие книги происходит в японском Тиба-сити. Ее главные герои — хакер-наркоман; очаровательная девушка — «уличный самурай» и офицер спецназа с давними травмами. Но истинный прорыв, совершенный в воображении Гибсона, касается глобальной компьютерной сети в киберпространстве, которая получила название «матрица», а также главных двигателей сюжета — двух искусственных интеллектов: Зимнего Безмолвия и Нейроманта. «Лавина» Нила Стивенсона (1992), особенно популярная среди сотрудников Facebook♦ в первые годы работы компании, предсказала виртуальную реальность и засилье корпораций в почти анархической Америке. В Калифорнии государство умерло; приватизировано все, включая автомобильные дороги; федеральное правительство исчезло почти без следа. Большинство людей проводит полжизни в виртуальном мире, где их аватарам намного веселее, чем им самим в реальности. Тем временем огромные флотилии беженцев и мигрантов приближаются к Соединенным Штатам по Тихому океану. Эти версии киберпанковой Америки гораздо ближе к США образца 2020 года, чем авторитарные антиутопии Льюиса, Этвуд или Рота.

И если Соединенные Штаты больше похожи на Тиба-сити, чем на Галаад[1594], то в какой мере современный Китай подобен Единому Государству Замятина? В романе Чан Кунчунга «Тучные годы» (2009), запрещенном на территории материкового Китая, людей делают покорными, растворяя в водопроводной воде наркотик. Но у этого есть своя цена: февраль 2011 года каким-то образом выпал и из общественных архивов, и из памяти народа. Оказывается, в этом месяце пришлось принять ряд экстренных радикальных мер, призванных стабилизировать китайскую экономику, а также утвердить превосходство Китая в Восточной Азии. Чан — один из ряда современных китайских авторов, попытавшихся представить упадок США как следствие возвышения Китая. Действие «Тучных годов» разворачивается в альтернативном 2013 году, вслед за тем как второй финансовый кризис, разразившийся на Западе, превратил Китай в первую экономическую державу мира. В романе Хан Сонга «2066. Красная звезда над Америкой» (2066: Red Star over America, 2000) террористы уничтожают Всемирный торговый центр, а поднявшийся океан поглощает Манхэттен. А в «Задаче трех тел» Лю Цысиня (2006), как мы уже видели, именно китайский эксперт-нанотехнолог и полицейский из Пекина возглавляют оборону мира, защищая его от вторжения пришельцев, вина за которое лежит на астрофизике-китаянке, ненавидящей человечество. Во всей трилогии, названной «Воспоминания о прошлом Земли», американцы представлены либо злобными, либо некомпетентными.

Но даже в материковом Китае писатели осознают и глубоко антилиберальную суть Китайской Народной Республики, и периодическую нестабильность китайской политической истории. Собственно «задача» из романа Лю Цысиня предстает перед читателем как игра в виртуальной реальности, происходящая в странном далеком мире — не с одним солнцем, как мы привыкли, а с тремя. Взаимные возмущения гравитационного притяжения трех солнц не позволяют планете выйти на предсказуемую орбиту, на которой установился бы постоянный порядок времен года, дней и ночей. Порой случаются «эры стабильности», за которые на планете может развиться цивилизация, но они почти внезапно переходят в «эры хаоса» — и тогда невероятный жар или холод уничтожают жизнь на планете. Главная мысль романа Лю Цысиня заключается в том, что и история Китая развивается по образцу задачи трех тел: стабильные периоды всегда заканчиваются периодами хаоса (dong luan).

Проницательным читателям, возможно, будет интересно, не является ли идеология общества «Земля — Трисолярис» — радикальной человеконенавистнической организации, помогающей трисолярианам покорить Землю, — скрытой пародией на маоизм. Можно вспомнить собрание членов этого общества, «потерявших веру в человечество, ненавидящих его, без колебаний готовых предать родной биологический вид и даже наслаждающихся грандиозной перспективой уничтожения всей человеческой расы, включая и их самих вместе с собственными детьми»[1595]. «Поднять глобальное восстание!»[1596] — кричат они. «Да здравствует дух Трисоляриса! Мы должны продолжать борьбу, как упрямая трава — сколько ее ни жги, она вырастает снова!.. Долой тиранию человечества!»[1597] О, эти потенциальные «коллаборационисты» даже не догадываются, что трисоляриане еще хуже землян! По словам одного из самих пришельцев, из-за полной непредсказуемости их мира «все посвящено одному — выживанию. Чтобы выжила вся раса в целом, уважение к отдельной личности сведено почти к нулю. Как только кто-то не может больше работать, его убивают. Наше общество крайне авторитарное»[1598]. Удел каждого в отдельности — «монотонность и пустота». Да, это похоже на маоистский Китай!

Но главный герой романа — пекинский полицейский Ши Цян, любитель сигарет и крепкого словца. Несомненно, китайцы наслаждались, читая о том, как Ши учит американского генерала спасать мир. Но смысл книги глубже: Трисолярис — это и есть Китай. Три тела, спорящие друг с другом, — это не солнца, а классы: правители, интеллектуалы, массы. Трисоляриане всеведущи — как и любые приверженцы тоталитарного строя. Их незримые «софоны» поставляют им всю информацию о человечестве и позволяют тормозить научный прогресс на нашей планете. Но, как оказывается, у захватчиков, неумолимо приближающихся к Земле, есть своя слабость. Их культура, основанная на абсолютной прозрачности — они общаются, передавая мысли напрямую, — не позволяет им лгать или хитрить, и потому (как говорится об этом в книге «Темный лес») они не в силах пользоваться «сложным, стратегическим мышлением». И за четыре сотни лет, которые остаются до ожидаемого прибытия трисоляриан, человечество может успеть возвести оборону и извлечь выгоду из своего единственного преимущества.

Не перебор ли это — усматривать здесь аллегорию того, что место Китая в мире меняется, и даже новой холодной войны между КНР и США? Если нет, то эта аллегория тревожит — или даже, суля грядущую геополитическую катастрофу, повергает в страх.

Я ж пережил беду!

Если, как пошутил Пол Самуэльсон, падение цен на акции в США послужило верным предвестником «девяти из последних пяти рецессий», то научная фантастика верно предсказала девять из последних пяти технологических прорывов. Летающие автомобили пока что на стадии прототипов, а машин времени вообще не видно. Пришельцев в темном лесу тоже не наблюдается — им еще только предстоит показаться. И, конечно же, научная фантастика предсказала великое множество — гораздо больше девяти — концов света, которых так и не случилось. Однако она может играть важную роль, помогая нам яснее представить будущее.

Многое из того, что ждет нас впереди, будет следовать древним вековечным законам человеческой истории. Доминирующая держава будет чувствовать угрозу от державы, усиливающей свою мощь. Демагог будет сожалеть об ограничениях конституции. Власть будет развращать, а абсолютная власть — развращать абсолютно. Нам все это уже известно — из истории и из великой литературы. Но в других отношениях наше будущее благодаря развитию науки, медицины и технологий станет иным, и то, в чем именно произойдет скачок, историки предвидеть неспособны — они могут лишь подтвердить, что он будет. В «Основании» (1951) Айзек Азимов вообразил «психоисторию» — вымышленную дисциплину, которая сочетает в себе историю, социологию и математическую статистику и делает предсказания о будущем. Но пусть даже ныне покойный Шимон Перес, президент Израиля, однажды уверял меня, что израильские ученые успешно создали версию азимовского «Главного Радианта», я сомневаюсь, что подобная дисциплина хоть когда-нибудь возникнет. Если главное достижение клиодинамики — это всего лишь очередная теория исторического циклизма, значит, она не оправдала тех надежд, которые когда-то на нее возлагались.

История расставляет знаки препинания в виде великих катастроф в совершенно непредсказуемом порядке. И четыре всадника Апокалипсиса — Чума, Война, Голод и всадник на бледном коне, Смерть, — кажется, появляются через случайные промежутки времени, словно напоминая нам, что никакие новые технологии не сделают человечество неуязвимым. Более того, некоторые из них — те же флотилии самолетов, на которых множество зараженных отправлялись из Уханя по всему миру в январе 2020 года, — позволяют всадникам мчаться прямо в вихре, сходящем с крыла. Их появление всегда застает нас врасплох, заставляя задуматься о гибели человечества, — и тогда мы замираем в своих убежищах, смотрим «Заражение» или читаем Этвуд. Порой «черный лебедь» становится «драконьим королем», и наша жизнь переворачивается вверх дном. Но подобное происходит редко, очень редко. Чаще всего для огромного числа счастливчиков жизнь после катастрофы идет своим чередом. Да, в чем-то она меняется, но в целом остается прежней — поразительно, утешительно, утомительно прежней, — а мы несказанно быстро оставляем в прошлом столкновение с человеческой смертностью и блаженно идем вперед, забывая о тех, кому повезло меньше нас, и не думая о том, что за углом поджидает новое несчастье. Если вы сомневаетесь, что все обстоит именно так, то прочтите эти вирши, завершающие «Дневник чумного года» Даниэля Дефо:

Ужасный мор был в Лондоне

В шестьдесят пятом году,

Унес он сотни тысяч душ —

Я ж пережил беду![1599][1600]

Послесловие

Я ненадолго прервусь и отойду от текста… мне хочется поразмышлять о чувстве, которое постоянно терзает меня… о том, что мы все обречены… прямо сейчас мне очень страшно…

Рошель Валенски. CBS News, 30 марта 2021 года

То была одна из самых памятных обмолвок времен холодной войны. В 1971 году, услышав вопрос Генри Киссинджера: «Что вы думаете о последствиях Великой французской революции?», — премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай ответил: «Об этом еще слишком рано говорить». Это звучало глубоко — так, словно китайцы, в отличие от западных государственных деятелей, мыслят не неделями, а веками. На самом деле, как рассказал в 2011 году американский дипломат Чез Фриман, Чжоу решил, что Киссинджер спрашивает не о Великой французской революции, а о студенческих волнениях 1968 года[1601].

Некоторые утверждали, что данная книга написана и опубликована, когда еще «слишком рано говорить» о том, какими будут масштаб и последствия пандемии COVID-19. Самой пандемии посвящены лишь три главы, и более разумный критик сказал бы, что книга вышла слишком поздно и куда больше пригодилась бы в 2019-м. Но «слишком рано»? Говорить, что книга должна освещать события так же быстро, как газета, — это просто глупо. Но столь же неразумны уверения, будто историк должен ждать, пока событие завершится, и только тогда писать о нем. Кто в силах сказать, когда закончится пандемия? Один из тезисов, звучащих в этой книге, заключается в том, что не все катастрофы — это обособленные события. С 1348 по 1665 год бубонная чума приходила в Лондон не раз. Грипп XX века проявил себя как серийный убийца — он наносил удар снова и снова. То же справедливо и для политических катастроф. Жюль Мишле начал публиковать свою «Историю Французской революции» (Histoire de la Révolution française) в 1847 году — в канун новой революции, — а закончил в 1853-м, на следующий год после того, как Наполеон III провозгласил себя императором. И все же эту книгу сегодня читают намного реже, чем «Размышления о революции во Франции» Эдмунда Бёрка с их поразительным предвидением того, что нападение на традиционные институты вызовет лишь «подлую и пагубную олигархию»[1602] и, в конечном итоге, военную диктатуру. Бёрк предвидел, куда приведут утопические мечты французских интеллектуалов: «В конце каждой просеки, — предрекал он, — взгляд наталкивается лишь на виселицы». Эти слова были впервые опубликованы в ноябре 1790 года, более чем за шесть месяцев до бегства Людовика XVI в Варенн и более чем за два года до его казни. Неужели Бёрк издал книгу слишком рано?

Когда книга, посвященная истории катастроф, повествует в том числе о неоконченном бедствии, в этом есть свой смысл, и он состоит в том, что учиться на своих ошибках никогда не рано. Возможно, мы устали от пандемии COVID-19 и жаждем вернуться к «нормальной жизни», как дети, которые после начала долгого путешествия на машине тут же принимаются спрашивать: «А мы еще не приехали?» Но кажется все более вероятным, что SARS-CoV-2 станет эндемичным и мы годами будем играть с новыми вариантами вируса в игру «Прибей крота». (В своем последнем романе «Шок терминации» (Termination Shock, 2021) Нил Стивенсон вскользь упоминает «COVID-19, COVID-23 и COVID-27».) И если нас это ждет в будущем, то стоит обсудить, что же пошло не так в году прошедшем.

Общую теорию катастроф, о которой говорится в книге, можно упростить и представить следующим образом. Во-первых, катастрофы по сути своей непредсказуемы и лежат в сфере неопределенности. Попытки предсказать их почти всегда терпят неудачу, хотя порой какой-нибудь Кассандре и везет. Во-вторых, нет никакой явной дихотомии между стихийными бедствиями и антропогенными катастрофами. Избыточная смертность почти всегда зависит от человеческого фактора — отсюда и «политика катастроф», которая является лучшим объяснением того, почему один и тот же вирус столь по-разному проявил себя в разных странах мира. В-третьих, главное слабое звено в большинстве катастроф находится не на самом верху цепи управления, а где-то ниже (это вечно недоступный «мистер Кингсбери» из NASA, о котором упоминает Фейнман); хотя, конечно, если руководство некомпетентно, плохая ситуация всегда становится только хуже. В-четвертых, телесные болезни, вызванные патогенами, часто сочетаются с болезнями рассудка — примерно так же, как военная победа, одержанная над противником, не только уничтожает материальные ресурсы врага, но и угнетает его моральный дух. И, наконец, в-пятых, поскольку мы не можем предсказывать катастрофы, то лучше быть параноиком, чем оказаться «готовым на бумаге» совершенно не к тем непредвиденным обстоятельствам. Быстрота реакции на ранние предупреждения — вот ключ к устойчивости, а может, и к антихрупкости. Однако, как показали вспышки COVID-19 в Тайване в мае и в Южной Корее в декабре 2021 года, легко пасть жертвой своего успеха, если он приведет к самонадеянности.

Почему столько западных стран не сумело сдержать распространение нового коронавируса в 2020 году и почему в некоторых из них избыточная смертность достигла таких высот, каких мы не видели с 1950-х? Это вполне законный вопрос, ведь есть же пример восточных стран, таких как Тайвань и Южная Корея, которые успешно сдержали первоначальное распространение вируса, при этом более года обходясь без экономически разрушительных локдаунов. Я утверждаю, что винить в провале западных демократий лишь лидеров-популистов — ошибка, хотя их странное и хаотичное управление ситуацией, несомненно, увеличило число наших потерь. Произошел системный сбой бюрократического аппарата здравоохранения — но то же самое случилось и в странах, где не было лидеров-популистов. Планы действий при пандемии существовали — они просто не сработали. Тайвань и Южная Корея обязаны своим успехом сочетанию быстро ставшего массовым тестирования, отслеживания контактов и изоляции потенциально инфицированных. В большинстве западных стран тест-системы появились недостаточно оперативно; контакты почти никто не отслеживал; карантин не соблюдался; особо уязвимых людей (в частности в домах престарелых) никто не защитил. Эти ошибки стоили дороже всего, и вряд ли Дональд Трамп и Борис Джонсон были лично виноваты в какой-либо из них. К такому же выводу пришел и Майкл Льюис в своей книге «Предчувствие» (The Premonition, 2021), только он шел совершенно иным путем. «Трамп был сопутствующей патологией»[1603], — отмечает одна из его Кассандр. Такая же роль досталась и Джонсону, если верить тому, что рассказал о лондонском фиаско Доминик Каммингс. Суть его заявлений, сделанных в мае 2021 года, сводилась не к тому, что премьер-министр был «непригоден к работе». Каммингс имел в виду, что провал потерпело все правительство — не только избранные политики, но и гражданские служащие, и эксперты в области здравоохранения. Все они «катастрофически не соответствовали стандартам, которых по праву могла ожидать общественность»[1604].

И если мы продолжим убеждать себя, что с иными президентами и премьер-министрами жертв было бы гораздо меньше, то совершим огромную ошибку. Рон Клейн, глава аппарата Белого дома в администрации Джо Байдена, в 2019 году признал, что если бы свиной грипп, поразивший США в 2009 году, был таким же смертоносным, как COVID-19, то кабинет Обамы справился бы не лучше: «Мы совершили все ошибки, какие только можно было совершить. И… 60 миллионов американцев в тот период заразились N1H1. Лишь по счастливой случайности это событие не стало одной из самых массовых катастроф в американской истории. И вовсе не потому, будто мы делали все верно. Нам просто повезло»[1605]. События 2021 года, в течение которого от COVID-19 умерло 476 750 американцев по сравнению с 371 тысячей в 2020 году, безусловно положили конец наивному представлению, что во всем виноват Трамп.

Контраст с тайваньским опытом был очень разительным. Так случилось, что я впервые посетил Тайбэй в начале января 2020 года, когда только начали распространяться истории о новой загадочной пневмонии, появившейся в Ухане. Три вещи в Тайване произвели на меня крайне сильное впечатление. Во-первых, президентские выборы 11 января прошли так гладко, как ни одни выборы, которые я когда-либо наблюдал. Во-вторых, как государственные, так и частные эксперты по кибербезопасности и информационным войнам были хорошо осведомлены о попытках вмешаться в демократический процесс со стороны материка (и относились к ним несколько пренебрежительно). В-третьих, показалось, что Тайвань использует компьютерные науки и программные средства в государственной политике более творчески, чем любая западная страна. Это происходит во многом благодаря влиянию Одри Тан, которая вошла в правительство в августе 2016 года. Оправданно не доверяя заверениям Пекина, что уханьский вирус не передается от человека к человеку, правительство Тайваня с исключительным успехом применило формулу Ларри Бриллианта: «Раннее обнаружение, раннее реагирование». В течение 2020 года в Тайване было зарегистрировано менее 800 случаев заболевания COVID-19 и всего семь смертей. Отчасти это объяснялось тем, что тайваньские чиновники усвоили уроки двух предыдущих вспышек коронавируса: SARS и MERS. Но успех Тайваня в 2020 году имел и другие причины. Например, был создан веб-сайт, чтобы распределять медицинские маски, когда их не хватает. Если бы в Тайбэе произошла вспышка, чиновники разделили бы город на кварталы, окруженные санитарными кордонами. Школы оставались открытыми, но в них строго соблюдались тщательно продуманные меры предосторожности.

Книга «Злой рок. Политика катастроф» была отредактирована и подготовлена к печати в конце октября 2020 года. После этого я смог внести лишь небольшие исправления корректорского характера. За прошедшие семь месяцев произошел ряд важных изменений; некоторые я предвидел, некоторые — нет. Я оказался прав, предположив, что западные вакцины будут эффективны. Но даже в моменты наивысшей уверенности я и не осмеливался надеяться, что эффективность Moderna и Pfizer-BioNTech по результатам третьей фазы составит 90 %. И я не предвидел того, насколько успешно правительства, не сумевшие сдержать вирус, будут закупать и распространять вакцины. В этом аспекте я был слишком пессимистичен.

С другой стороны, я слишком оптимистично полагал, что общая смертность от COVID-19 остановится на уровне пандемии азиатского гриппа 1957–1958 годов, когда погибло примерно 0,04 % населения мира. Потери уже намного выше: когда я пишу эти строки (в середине января 2022 года) от COVID-19 умерло по меньшей мере 5,5 миллиона человек — 0,072 % населения мира. Однако и эти цифры, вероятно, занижены. По данным Института показателей и оценки здоровья общее число умерших от коронавируса составляет 12,7 миллиона человек, и эта цифра должна вырасти еще на 820 тысяч смертей к 1 мая 2022 г. Используя модель, которая корректирует занижение статистических показателей в развивающихся странах, журнал Economist установил избыточную смертность между 12 и 22,2 миллиона человек: то есть до 0,29 % мирового населения. Да, относительное число погибших в 2020–2021 годах несравнимо с показателем смертности от «испанки» 1918–1919 годов, когда умерло около 1,7 % населения мира (это на порядок выше максимальной оценки, данной журналом Economist). С учетом разного возраста жертв и, следовательно, количества потерянных лет жизни, наше положение и впрямь ближе к пандемии азиатского гриппа, чем к тому, что происходило в 1918–1919 годах. (Еще лучшей аналогией следовало бы считать так называемый русский грипп 1889–1890 годов, который, по мнению некоторых современных исследователей, мог быть вызван коронавирусом.) И все же я явно преуменьшил опасность новых вариантов вируса, способных повторно инфицировать тех, кто уже заражался ранними штаммами, и снижать эффективность вакцин, — и поэтому недооценил масштаб более поздних волн. Я также не смог предвидеть, что правительства стран Азии, которым удалось подавить распространение вируса в 2020 году, будут отставать в плане вакцинации именно из-за этого успеха. Тайвань оказался плохо подготовлен к появлению нового и более заразного варианта вируса и столкнулся с первой настоящей вспышкой в мае — июле 2021 года: число случаев заболевания превысило 7000, смертей — 700, в то время как лишь крошечная доля населения (0,1 %) получила одну дозу вакцины, а масштабы тестирования были сокращены до опасно низкого уровня. По состоянию на январь 2022 года в Тайване уже почти месяц не было зарегистрировано ни одной смерти от COVID-19. Но мир охвачен новым, еще более заразным омикрон-штаммом, впервые обнаруженным в Южно-Африканской Республике. Похоже, что этот вариант вируса также менее смертоносен, чем другие, так что беспрецедентный рост числа случаев и положительных результатов тестирования — порой даже вертикальный, а не экспоненциальный — фактически подтверждает, что пандемия наконец-то уступает место эндемической фазе. Тем не менее омикрон не предполагает легкое течение болезни, когда заражает невакцинированных людей. Еще одним фактором, важность которого я не осознал в 2020 году, было то, насколько удивительно устойчивыми окажутся в США антипрививочные настроения. В своей неприязни не только к вакцинам, но и к локдаунам, маскам и другим мерам, направленным на защиту общественного здоровья, многие американцы предстали социал-дарвинистами, столь же скептически относящимися к назойливому и неэффективному государству-няне, как Герберт Спенсер в свои лучшие годы.

Что ждет нас дальше? В книге «Стрела Аполлона» (Apollo’s Arrow, 2020) мой друг Николас Христакис спросил, окажемся ли мы после пандемии в «ревущих двадцатых», как наши деды и прадеды после пандемии испанского гриппа:

Возможно, после того как все завершится, на смену религиозности и стремлению к рефлексии, возросшим в дни пандемии и в промежуточные периоды затишья, придут желание риска, невоздержанность и жизнерадостность. Притягательность городов снова станет очевидной. Люди захотят широкого социального общения на спортивных мероприятиях, концертах и политических митингах. После жестоких эпидемий у людей часто обновляется не только чувство цели, но и чувство возможностей. 1920-е принесли нам распространение радио, джаз, Гарлемский ренессанс и женское избирательное право[1606].

Я привел самый цитируемый — и наименее исследованный — фрагмент из книги. Впрочем, это довольно лестный набросок 1920-х годов, десятилетия, отмеченного в США как жестокими бандитами, так и флэпперами, девушками-бунтарками, а в других странах — гиперинфляцией, голодом, а также подъемом большевизма и фашизма. В любом случае есть веские причины сомневаться, что 2020-е годы вообще будут «ревущими», хоть в хорошем смысле, хоть в плохом. Скорее всего, оставшаяся часть десятилетия окажется откровенно унылой — если, конечно, нам повезет.

Возможно, периодические вспышки коронавируса и его новые штаммы (которые будут появляться до тех пор, пока не вакцинируется бóльшая часть мира) заставят нас регулярно прививаться — и даже чаще, чем раз в год. Возможно, нам придется всегда хранить эти осточертевшие маски в карманах и портфелях — и, возможно, теперь, не заполнив онлайн-форму, мы больше не сможем ни войти в офис, ни сесть на самолет. И столь же уныло будет тогда, когда страны, совладав с COVID-19, вернутся к своим прежним распрям. Прекрасный пример — вечный конфликт Израиля и палестинцев: как только Израиль приблизился к коллективному иммунитету, привив 58 % населения, из сектора Газа по Иерусалиму вновь были выпущены ракеты. Могу упомянуть и о другой проблеме, не столь кровавой, но такой же унылой: шотландской независимости, о которой все вновь вспомнили, как только число ежедневных смертей от COVID-19 в Великобритании сократилось до однозначных цифр. Скоро европейцы снова заспорят о мигрантах; во Франции это уже началось, поскольку президент Макрон готовится в 2022 году предстать перед избирателями. Эфиопия, недолго бывшая в Восточной Африке лучом надежды, возвращается на привычный, темный путь, который ведет к гражданской войне и голоду. Россия находится на пороге вторжения в Украину. И так далее.

И все же то, что инфекция, вполне возможно, еще успеет нам надоесть, не исключает катастрофы в будущем. Я постарался показать, что «серый носорог» — легко предсказуемое бедствие — может совершенно внезапно превратиться в «черного лебедя» в тот час, когда это бедствие действительно приходит. Но этому «лебедю» непросто стать «драконьим королем» — так я называю катастрофу исторического масштаба, величину которой оценивают не только в связи с тем, сколько жизней она унесла. Для этого первоначальный всплеск избыточной смертности должен иметь экономические, социальные, культурные, политические и геополитические последствия, которые в совокупности предстанут чередой катастроф. И сейчас, когда я пишу эти строки, вполне понятно, как такая череда катастроф может произойти именно в тот момент, когда пандемия нам уже по-настоящему надоела.

К тому времени, когда эта книга пошла в печать, никто еще не представлял, как скажется на нас пандемия в экономическом плане. «Чего нам бояться? — спрашивал я. — Векового застоя или возвращения инфляции?» На мой вопрос ответил в феврале 2021 года Лоуренс Саммерс — экономист, еще в 2014 году говоривший о долгосрочной стагнации. Он предупредил, что в США бюджетный стимул, несоразмерно большой на фоне сравнительно малого разрыва объема производства, скорее всего, приведет к инфляции (в других странах несоответствия между мерами правительства и экономическим спадом гораздо менее выражены)[1607]. Его предостережение оказалось пророческим. К октябрю, когда уровень инфляции потребительских цен в США превысил 6 %, стало понятно, что сочетание чрезмерно экспансивных налогово-бюджетной и денежно-кредитной политик в период ограничений предложения, возникших из-за пандемии, вызвало рост инфляции — далеко не «временный», как утверждали представители Федеральной резервной системы, — и что инфляционные ожидания сорвались с якоря, как это произошло во второй половине 1960-х годов. «Честно говоря, мы будем даже рады немного более высокой… инфляции, — сказал в январе Джером Пауэлл, председатель Совета управляющих ФРС. — Устрашающая инфляция, при которой росли мои сверстники и я сам, маловероятна в нынешнем национальном и мировом контексте»[1608]. Это было неосмотрительно. Да, при отсутствии серьезного геополитического потрясения, сопоставимого с перспективой поражения во Вьетнаме и арабо-израильскими войнами на Ближнем Востоке, сыгравшими свою роль в инфляции конца 1960-х — начала 1970-х годов, по-прежнему трудно поверить, что инфляция будет превышать 6 % в течение долгого времени, — особенно сейчас, когда ФРС сокращает объемы покупки активов, а участники рынка ожидают повышения процентных ставок. Однако ужесточение денежно-кредитной политики, несомненно, создаст свои собственные проблемы, тем более что к концу 2021 года курс акций явно завышен, а объем госдолга является самым высоким с момента окончания Второй мировой войны.

Что касается политических последствий пандемии, то в каком-то смысле год назад их было легче предвидеть. Дональд Трамп проиграл президентские выборы — а если бы не пандемия, он бы их, скорее всего, выиграл. Борис Джонсон, на его счастье, успел провести всеобщие выборы в декабре 2019 года, еще до катастрофы. Но поражение Трампа — даже после всех его ошибок в 2020 году и после всего, что ему следовало сделать, а он не сделал, — не было сокрушительным. Соединенные Штаты не стали Веймарской республикой. Вторая гражданская война не разразилась, даже несмотря на то, что события, случившиеся 6 января, когда разношерстная толпа сторонников Трампа и приверженцев культа QAnon вломилась в Капитолий, позволили тем, кто предвосхищал столь страшные сценарии, увериться в своей правоте. Неужели устроители кампании Трампа, решившие провести первоначальный митинг в парке Эллипс, всерьез заигрывали с идеей государственного переворота? Или они просто пытались оказать давление на законодателей — но все вышло из-под контроля, потому что на Капитолийском холме почти не было полицейских? Похоже, что Трамп и члены его окружения действительно обдумывали различные противоправные способы удержаться у власти. Но при этом в толпе, ворвавшейся в Капитолий, лишь немногие имели связи с ультраправыми группами или незаконными вооруженными формированиями. Обвинения предъявили в основном белым, в основном представителям среднего класса (хотя у многих были финансовые проблемы). И эти люди руководствовались в основном теориями заговора, такими как QAnon, которые распространялись в социальных сетях[1609]. Опрос, проведенный вскоре после вторжения в Капитолий, показал: очень многие избиратели-республиканцы (около 70 %) не согласны, что Трамп проиграл выборы. Но лишь меньшинство положительно отнеслось к тем, кто устроил мародерство в здании законодательного органа страны[1610].

Три вещи были понятны о событиях 6 января к их годовщине. Во-первых, крупные технологические компании смогли устранить Трампа из социальных сетей и, следовательно, из пространств общественной жизни, — и этот переворот был намного эффективнее, чем тот, символом которого стал нелепый шаман QAnon. Во-вторых, почти полный уход Трампа в тень не исключает его будущего политического возрождения. Обвинить соперников в краже выборов, даже после неудачной попытки украсть их самому, — это, вероятно, вполне жизнеспособная стратегия для победы в 2024 году, хотя трудно поверить, что к тому времени (или даже сейчас) достаточную часть избирателей будет так же, как Трампа, заботить то, что произошло четырьмя годами ранее. В-третьих, потуги Трампа оспорить итоги выборов придали новой демократической администрации почти неприличную смелость. Байден победил как кандидат, исповедующий «нормальность», как ветеран умеренных взглядов. Однако в течение ста дней[1611] после его инаугурации прекрасно отлаженная политическая машина его партии выдвинула ряд законодательных мер — Американский план спасения, Американский план занятости, Американский семейный план — общей стоимостью примерно в шесть триллионов долларов. Шли поспешные разговоры о «преобразующем» президентстве. Масла в огонь подливали тенденциозные СМИ, как будто совершенно не обращавшие внимания, что как в Сенате, так и в Палате представителей демократы составляли лишь незначительное большинство — в отличие от той мощной поддержки, которая некогда позволила Франклину Рузвельту и Линдону Джонсону запустить свои внутренние программы. Было нетрудно предвидеть, к чему может привести столь поспешная переоценка Байденом собственных сил. Мало того что в стране возросла инфляция, так еще и мексиканцы — после публичного отказа от «стены Трампа» — стали намного чаще незаконно переходить границу. Кроме того, увеличилось количество насильственных преступлений — их истоки восходили еще к летним волнениям 2020 года, вспыхнувшим после убийства Джорджа Флойда.

Еще одним недооцененным политическим последствием пандемии стало то, что во время локдаунов многие американские родители начали больше узнавать о содержании образования своих детей в средней школе и колледжах. 2021 год был примечателен всплеском общественного неприятия «воукизма» (обработки учащихся «критической расовой теорией» и сомнительными с научной точки зрения идеями о сексе и гендере) в американской учебной программе. Кроме того, отражая, возможно, преклонный возраст Байдена, к концу 2021 года администрация президента, казалось, намеревалась вернуться к проблемам «большого правительства», которые мучили США в 1970-х годах. Кабинет Байдена все больше рисковал повторить судьбу администрации Джимми Картера, которая была ослаблена прогрессивным крылом его партии.

Контраст с правительством Тайваня просто поразителен. Правда, в мае новый штамм коронавируса прорвался сквозь оборону страны, но то, что произошло дальше, наглядно показывало эффективность современного типа умного правительства. Благодаря работе Одри Тан и ее коллег Тайвань был готов задействовать приложение для отслеживания контактов, официально именуемое «Приложением для социального дистанцирования». Национальная сеть с открытым исходным кодом, известная как G0V (произносится как «gov-zero»), быстро запустила веб-сайт для анализа вспышки заболевания, объединив данные из больниц и других источников. А жители страны обратились к Google Maps для создания «карт риска», чтобы помочь друг другу лучше сохранять социальную дистанцию.

Наиболее привлекательной чертой работы Тан является акцент на использовании программного обеспечения и смартфонов для расширения возможностей обычных людей, а не правительства. Этот принцип уходит корнями еще в студенческие протесты 2014 года, организованные активистами так называемого «Движения подсолнухов». В интервью 2020 года Тан рассказала о том, как Тайвань использует программное обеспечение с открытым кодом, чтобы прибегать к помощи «коллективного разума» гражданского общества посредством «механизма партисипаторных разработок». Такие платформы, как Join и vTaiwan, построены на базе Pol.is, программы, которую один из ее разработчиков назвал «инструментом для превращения толпы в единое целое» и «грубым консенсусом». Тан утверждает, что это полная противоположность оснащенной искусственным интеллектом идеальной тюрьме, Паноптикону, который строится в материковом Китае. «Чем больше они развиваются, — поясняет она, — тем больше недостатков мы видим там с точки зрения прав человека и демократии. Мы говорим: „Хорошо, нам точно не туда“»[1612].

И так же, как подход Тан к пандемии заключался не только в том, чтобы помочь населению быть лучше информированным, но и в том, чтобы помочь ему лучше информировать правительство, ее ответ на ложные сведения и дезинформацию состоял не в цензуре, а в сатире. «Мы боролись с пандемией без локдаунов, — сказала она в 2020 году, — а с инфодемией — без тейкдаунов»[1613]. Тан формулировала свой метод как «юмор против слухов» (англ. humor against rumor): смешные мемы против фейковых новостей. Если западные политики хотят узнать, как функционирует демократическое правительство будущего, им нужно больше времени проводить в Тайбэе.

Как показывают контрастные случаи Соединенных Штатов и Тайваня, катастрофа COVID-19 привела к самым разным политическим реакциям. Некоторые демократические государства, в частности США и Бразилия, оказались под угрозой распада, поскольку вопросы общественного здравоохранения — маски, карантины, вакцины, методы лечения — стали политизироваться по партийному признаку. Другие страны, в частности Германия и Италия, добились относительно плавных политических преобразований, и это уменьшило влияние популистов. Многие авторитарные режимы воспользовались возможностью, предоставленной пандемией, и ужесточили контроль над своим населением. Но в каждом случае пришлось заплатить определенную цену. Китайская политика «ноль случаев COVID-19» обходится все дороже, потому что штаммы вируса становятся все более заразными. Подавление российским правительством политической оппозиции совпало с очень высоким уровнем смертности от коронавируса. Экономика Турции страдает от девальвации национальной валюты и двузначного уровня инфляции. В предшествующие годы во всем мире уже была заметна тенденция к усилению социальной напряженности — включая демонстрации, волнения и забастовки[1614]. Возможно, будущие историки будут рассматривать пандемию лишь как часть «лавины» нестабильности, которая увлекла в пропасть ряд слабых государств (Афганистан, Эфиопию, Ливан)[1615].

И все же мне кажется, что самые важные последствия пандемии касаются не внутренней политики, а геополитики. Вторая холодная война шла еще до пандемии — и не собирается заканчиваться даже несмотря на то, что в Вашингтоне сменился президент. В последней главе этой книги я предсказывал, что администрация Байдена (как он и обещал во время своей предвыборной кампании) во многом поведет себя по отношению к Китаю жестче, чем ее предшественница, и будет критиковать Коммунистическую партию Китая за пренебрежение демократией и правами человека (которые никогда особо не интересовали Трампа), а кроме того, попробует организовать союзников — в частности Австралию, Индию и Японию, а также Великобританию — в своего рода коалицию-противовес, по сути, невообразимую при неизбирательном протекционизме Трампа. В годы Трампа ни одна встреча не была так пронизана духом холодной войны, как переговоры, прошедшие в марте 2021 года в Анкоридже, где госсекретарь Энтони Блинкен встретился со своим китайским коллегой Ян Цзечи. В китайско-американское противоборство оказалась замешана даже проблема изменения климата, потому что представители США указывают на ведущую роль Китая в увеличении выбросов парниковых газов в последние два десятилетия. Стоит вспомнить, что в своей ранней фазе Первая холодная война привела и к «горячей» — в Корее. Противостояние США и Китая может обостриться из-за Тайваня — и это один из самых очевидных рисков эпохи, наставшей после пандемии. В сущности, Тайвань сочетает в себе качества Берлина, Кубы и Персидского залива времен Первой холодной войны: его статус оспаривается, географически он находится очень близко к одной из сверхдержав и очень далеко от другой; наконец, он является для высокотехнологичных полупроводников тем же, чем Саудовская Аравия — для сырой нефти. Рецензенты, которые никак не могли понять, почему в конце книги я пишу о мучительной неизвестности, на которую нас обрекает новая холодная война, упустили из виду, что две самые главные причины повышенной смертности в истории — пандемии и войны — часто следуют друг за другом по пятам (а то и идут единым строем).

Несколько лет назад один из экономических советников Си Цзиньпина сказал мне, что возвращение Тайваня под контроль материка — это заветная цель председателя КНР и та причина, по которой он добился отмены неформального ограничения, не позволявшего лидеру страны находиться у власти более двух сроков подряд. Из тех же соображений Си Цзиньпин затеял масштабное развитие сухопутных, морских и воздушных сил Китая, и в том числе ракет наземного базирования «Дунфэн-21», способных топить американские авианосцы. По словам Таннера Грира, журналиста, который хорошо осведомлен о проблемах безопасности Тайваня, Народно-освободительная армия «имеет паритет практически по всем системам, которые тайваньцы могут поставить на вооружение (или купить у нас в будущем), а по некоторым системам она просто на голову превосходит тайваньцев»[1616]. Что еще более важно, Китай создал «пузырь преграждения доступа / блокирования зоны», чтобы держать американские силы подальше от Тайваня. Как отметил Лонни Хенли из Университета Джорджа Вашингтона в показаниях, которые он дал перед Конгрессом в феврале 2021 года, «если нам удастся вывести из строя [комплексную систему ПВО Китая], мы сможем одержать военную победу. Если нет, то, скорее всего, не сможем»[1617]. Адмирал Фил Дэвидсон, глава Индо-Тихоокеанского командования ВС США, тогда же, в феврале, предупредил Конгресс, что Китай может вторгнуться на Тайвань в ближайшие шесть лет[1618]. Также в 2021 году адмирал Джеймс Ставридис опубликовал книгу «2034. Роман о следующей мировой войне», в которой неожиданное окружение Тайваня военно-морскими силами Китая становится одним из первых маневров Третьей мировой войны. (США несут такие тяжелые морские потери, что вынуждены нанести ядерный удар по Чжаньцзяну, что в свою очередь приводит к уничтожению Сан-Диего и Галвестона.) Возможно, единственной неправдоподобной частью этого сценария является то, что эти события происходят лишь через тринадцать лет. Майкл Ослин — один из многих исследователей Восточной Азии, которые считают, что морская война между США и Китаем начнется до 2027 года[1619].

В начале 2021 года Роберт Блэквилл и Филип Зеликов — опытные теоретики и практики внешней политики США — изложили для Совета по международным отношениям четыре варианта американской политики, из которых предпочтительным для себя назвали последний:

Соединенные Штаты должны… обговорить — по крайней мере вместе с Японией и Тайванем — параллельный план по противодействию любому ограничению со стороны Китая международного доступа к Тайваню и подготовить для осуществления этого плана все необходимое, в том числе заранее разместить на острове американские запасы, включая материальные военные резервы и жизненно важные товары, которые смогут помочь Тайваню защитить себя… Соединенные Штаты и их союзники могли бы продумать убедительную и очевидную реакцию на удар по их вооруженным силам, спланировав разрыв всех финансовых отношений с Китаем, замораживание или арест китайских активов[1620].

Однако есть три проблемы с аргументами в пользу более настойчивого сдерживания. Первая заключается в том, что любые шаги по укреплению обороны Тайваня неизбежно вызовут гневную реакцию КНР и увеличат вероятность перерастания холодной войны в горячую — особенно если будет вовлечена Япония. Вторая проблема заключается в том, что такие шаги создадут для Китая возможность действовать, пока США не завершили модернизацию системы сдерживания. Третья проблема заключается в нежелании тайваньцев относиться к собственной национальной безопасности с той же серьезностью, с которой относятся к выживанию своего государства израильтяне и украинцы.

Остается вопрос, как скоро администрация Байдена может столкнуться с тайваньским кризисом, будь то в форме «карантина», полномасштабной блокады или неожиданного десантного вторжения. Если прав военный историк Макс Хейстингс, то для Второй холодной войны это будет свой Карибский кризис, но с переменой ролей, поскольку спорный остров находится еще дальше от США, чем Куба от России[1621]. Если же прав Ставридис, то Тайвань окажется в положении Бельгии 1914 года или Польши 1939-го. Однако напрашивается и другая аналогия. Возможно, ситуация с Тайванем станет для американской империи тем же, чем был в 1956 году для Британской империи Суэцкий кризис: моментом, когда имперский лев обнаружил себя бумажным тигром. Когда президент Египта Гамаль Абдель Насер национализировал Суэцкий канал, премьер-министр Великобритании Энтони Иден объединил усилия с Францией и Израилем, чтобы попытаться вернуть его силой. Противодействие США вызвало резкое падение курса фунта стерлингов и унижение Великобритании. Мне трудно представить, что администрация Байдена ответит на нападение Китая на Тайвань тем сочетанием военных мер и финансовых санкций, которое желали бы видеть Блэквилл и Зеликов. И кто в случае войны за Тайвань больше пострадает от предполагаемого Блэквиллом и Зеликовым финансового кризиса: Китай или сами США? У одной из этих двух сверхдержав дефицит текущего счета составляет более 3 % ВВП, а чистая международная инвестиционная позиция — почти минус 14 триллионов долларов, и это не Китай. Фамилия госсекретаря, безусловно, будет манить авторов заголовков, если США закроют глаза на то, что может стать четвертым и самым крупным Тайваньским кризисом с 1954 года[1622].

И все же давайте подумаем, какой смысл имело бы подобное закрывание глаз на происходящее со стороны Блинкена. Поражение США во Вьетнаме пять десятилетий назад, как оказалось, имело большое значение только для несчастных жителей Южного Вьетнама. В Азии в целом не было почти никакого эффекта домино, если не считать гуманитарной катастрофы в Камбодже. То же самое, вероятно, можно сказать и о поражении в Афганистане — иначе не назвать выполнение (крайне неумелое) администрацией Байдена мирного соглашения, подписанного с талибами его предшественником. Однако поражение в борьбе за Тайвань — или даже отказ от борьбы — были бы восприняты во всей Азии как окончание американского господства в регионе, который мы сейчас называем Индо-Тихоокеанским. И подтвердили бы давнюю гипотезу о возвращении Китаю первенства в Азии после двух веков упадка и «унижения». Завоевание Тайваня Китаем означало бы также разрыв «первой островной цепи», которая, по мнению китайских стратегов, окружает их страну, и передало бы Пекину контроль над Меккой микрочипов — компанией TSMC (помните, что новая нефть — это полупроводники, а не данные). Это, вероятно, вызвало бы массовую продажу долларов и казначейских облигаций США, хотя затем люди скорее бросились бы покупать биткоины, чем цифровую валюту Центрального банка Китая. (Криптовалюты стали одним из главных бенефициаров пандемии подобно тому, как векселя распространились в качестве децентрализованного финансового инструмента после Черной смерти.) Короче говоря, это был бы американский Суэцкий кризис.

Генри Киссинджер однажды сказал: «Любой успех лишь позволяет нам приобрести билет к еще более сложной проблеме». Установив дипломатические связи с КНР полвека тому назад, Киссинджер достиг огромного успеха — но в конечном итоге это стало для Соединенных Штатов билетом на Вторую холодную войну. Но неудача — это тоже своего рода входной билет. Западные правительства не смогли сдержать новый коронавирус так же успешно, как власти Тайваня и Южной Кореи, но это заставило их провести вакцинацию по всем правилам. Неудача с вакцинацией населения из-за самоуспокоенности заставила правительство Тайваня снова взяться за ум. Неспособность поддержать экономически завоевания 2014 года может вынудить российское правительство прибегнуть к более агрессивной политике в Восточной Европе — в частности, усилить военную агрессию в отношении Украины, — чем ожидает сейчас большинство мировых политиков.

В пьесе Алана Беннетта «Любители истории» (The History Boys, 2004) учитель просит одного из провинциальных старшеклассников, желающих поступить в Оксфорд, дать определение истории. «Это просто одна чертова вещь за другой»[1623], — отвечает тот. Точнее говоря, порой история может показаться нескончаемой чередой катастроф. Мы не можем с уверенностью сказать, какой будет следующая крупная катастрофа и где она произойдет. Не можем мы и предугадать, какие общества отреагируют на нее наиболее эффективно. К тому же иногда бедствие рождает творческий ответ, а успех, напротив, ведет к самонадеянности. С этими словами я наконец-то готов отложить в сторону свой «дневник чумного года» и вернуться к совершенно иной задаче — биографии. Остается сказать лишь одно: я поистине поражен тем, насколько верно слова Киссинджера отражают и наш индивидуальный жизненный путь, и то, как мы справляемся — успешно или не очень — с катастрофами на протяжении всей истории человечества.

В 1970 году, за год до встречи Киссинджера с Чжоу Эньлаем, вышла первая экранизация романа Джозефа Хеллера «Уловка-22». Благодаря одному из сценаристов в фильм попала знаменитая фраза, которой нет в книге: «Если у тебя паранойя, это еще не значит, что никто тебя не преследует». Я пришел к выводу, что такова и главная мысль моей книги. Катастрофы всех видов и размеров действительно преследуют нас. И лучший способ подготовиться к ним — это не бюрократическая псевдоподготовка, которая стоила на Западе стольких жизней за последние два года. Бессмысленно также оценивать каждую катастрофу с неизменной пристрастной точки зрения. Скорее мы должны попытаться культивировать тот тип общей паранойи, который испытывали во время Второй мировой войны летчики Хеллера, и воплотить ее в том типе умного правительства, который олицетворяет Одри Тан. Пока мы помним, что успех в предотвращении катастрофы редко вознаграждается, разве что, как у Киссинджера, в виде билета к следующему кризису, мы, по крайней мере, можем попробовать подготовиться лучше к следующему разу, когда случится катастрофа.

Благодарности

При написании подобной книги ответственность несет лишь автор, но он обязан непременно воздать долг благодарности многим людям. Я особенно благодарен своим друзьям Николасу Христакису и Джону Кокрейну которые скрупулезно прочитали гранки и предложили множество исправлений и улучшений. Спасибо Саре Уоллингтон и Кайлу Кинни за квалифицированную и без промедления предоставляемую помощь в проведении научных исследований.

За идеи и вдохновение я благодарен всем моим коллегам в Гуверовском институте — не только Джону Кокрейну, но и Г. Р. Макмастеру, Кондолизе Райс, Мэнни Ринкон-Крузу и Виктору Дэвису Хэнсону.

Я удостоился чести сотрудничать с необычайно талантливой группой экспертов из компании Greenmantle. В эту книгу внесли свой вклад участники тех встреч, на которых мы дважды в неделю обсуждали все, что приносил 2020 год: Пьерпаоло Барбьери, Димитрис Валацас, Николас Кумлебен, Пхумлани Маджози, Джей Менс, Крис Миллер, Стефани Петрелла, Эмиль Симпсон, Джон Сунуну, Элис Хан и Джозеф де Уэк. Помощь Джастина Стэббинга оказалась неоценимой в вопросах, связанных с медицинской наукой; Гил Хайет очень помог с седьмой главой, а Даниэль Лансберг-Родригес и Эйк Фрейманн — с заключением. Особая благодарность всем тем, кто читал первые черновики книги. Помимо Пьерпаоло, Элис, Джея, Криса, Димитриса, Эмиля и Эйка, спешу выразить благодарность Джо Лонсдейлу, Норману Наймарку, Дэну Селигсону и Тиму Симсу. Отдельное спасибо Петру Бжезинскому, Сахилу Махтани, Райану Орли, Глену О’Харе, Джейсону Рокетту и Шону Сю за их идеи и проницательные догадки. Самый младший из всех, чьи имена здесь названы, Томас Фергюсон, весьма поддержал меня в работе над восьмой главой. Джим Диксон был внимательным корректором.

Мне помогли и многие специалисты в области прикладной истории, с которыми я говорил о книге в Стэнфорде, Гарварде и других местах, в частности — Хэл Брэндс, Фрэнсис Гэвин, Чарльз Майер, Колдер Уолтон и Грэм Эллисон. Амартия Сен любезно прочитал шестую главу.

Я глубоко благодарен редакторам Скотту Мойерсу и Саймону Уиндеру, а также моему литературному агенту Эндрю Уайли.

Спасибо и тем, кто поддерживал меня на домашнем фронте: детям Джонсов (Коллину, Келси, Кайлу) и Наже Шульц, за то, что весело и творчески помогли мне привыкнуть к новой жизни в горах. И, наконец (но, конечно, не в последнюю очередь), должен сказать, что моя жена Айаан и все мои дети — Феликс, Фрейя, Лахлан, Томас и Кэмпбелл — заслуживают самой сердечной благодарности за то, что смирились с моей одержимостью, необходимой для появления этой книги, и вдохновляли меня как только могли. Я посвящаю ее им, а также моей матери Молли, которая всю пандемию провела по большей части одна в Оксфордшире.

Список иллюстраций

1 Альбрехт Дюрер «Четыре всадника Апокалипсиса» (1498). Британский музей.

2 «Пришел конец — и да исчезнет мир!» Актеры комического ревю «За гранью» (Beyond the Fringe) готовятся к концу света. Дэвид Хёрн. MAGNUM Photos. Amgueddfa Cymru / Национальный музей Уэльса.

3 Ожидаемая продолжительность жизни: 1868–2015 гг. (Источник: Our World in Data.)

4 Пророчество Кассандры о падении Трои (слева) и ее смерть (справа). Ксилографическая иллюстрация из книги Джованни Боккаччо De mulieribus claris («О знаменитых женщинах») в переводе Генриха Штайнхёфеля. Отпечатана в мастерской Иоганна Цайнера, Ульм, ок. 1474 г. (Penn Provenance Project.)

5 Представление числа конфликтов разной величины в сравнении с количеством умерших в каждом из них. (Источник: L. F. Richardson, ‘Statistics of Deadly Quarrels’. Pittsburgh: Boxwood Press, 1960.)

6 Эпицентры и магнитуда землетрясений: 1900–2017 гг. Геологическая служба США.

7 Сеть паломнических и торговых путей, соединявших европейские и азиатские города в XIV в. (Gómez and Verdú, ‘Network Theory’, рис. 1.)

8 Холера приходит в Нью-Йорк, пока Наука спит. «Время ли спать?» Чарльз Кендрик, 1883 г. (Granger / Bridgeman Images.)

9 «Так это делали немцы в Шато-Тьерри» и «Так это американцы делают у себя в Северной Каролине». Отдел здравоохранения штата Северная Каролина. (Источник: ‘Health Bulletin’, Volume 34, Issue 10, October 1919, UNC Libraries, https://exhibits.lib.unc.edu/items/show/5559.)

10 Голод в современную эпоху, 1770–1985 гг.

11 «Нетто-потери»: потери англичан минус потери немцев: фев. 1915 г. — окт. 1918 г. (Источник: Военное министерство. Статистический отчет о военных действиях Британской империи в дни Великой войны, 1914–1920 гг. London: His Majesty’s Stationary Office, 1922, pp. 358–362.)

12 Пандемия в США: 1957–1958 гг. Еженедельная смертность от пневмонии и гриппа в 108 американских городах. (Источник: D. A. Henderson et al., ‘Public Health and Medical Responses’, p. 269.)

13 Морис Хиллеман обращается к своей исследовательской группе, изучающей вирус азиатского гриппа в Армейском научно-исследовательском институте имени Уолтера Рида. Силвер-Спринг, штат Мэриленд, 1957 г. (Ed Clark / The LIFE Picture Collection via Getty Images.)

14 Горящий «Гинденбург» у причальной мачты. Лейкхёрст, штат Нью-Джерси, 6 мая 1937 г. (Nationaal Archief.)

15 Повреждения уплотнительных колец и температура. (Источник: Feynman, ‘What Do You Care?’, p. 136.)

16 Уровни загрязнения цезием-137 в Европе после катастрофы на Чернобыльской АЭС, 10 мая 1986 г. (Источник: Izrael et al., ‘Atlas of Caesium-137 Contamination’, p. 5.)

16 Потоки пассажиров из Уханя до 23 января — дня объявления локдауна. В январе из Уханя в Нью-Йорк и Сан-Франциско отправились девятнадцать самолетов — в основном полных, по данным компании VariFlight. Примерно 85 % зараженных пассажиров прошли незамеченными. (New York Times, March 22, 2020.)

18 Наблюдаемый и ожидаемый уровень еженедельной избыточной смертности в США (все причины), 2017–2020 гг. (Источник: Центры по контролю и профилактике заболеваний.)

19 COVID-19 в сравнительной перспективе. (Источник: Petersen et al., «Comparing SARS-CoV-2».)

20 Пациент № 31, суперраспространитель из Южной Кореи, передал

COVID-19 тысячам другим людей. (Reuters.)

21 Уровень безработицы в США с 1948 г. (Источник: Федеральный резервный банк Сент-Луиса.)

21 Вопрос, объединивший партии: процентное соотношение республиканцев и демократов, «неблагосклонных» к Китаю. (Источник: Исследовательский центр Пью, 30 июля 2020 г.)

22 Доллар США, номинальный и реальный эффективные валютные курсы с конца 1960-х гг. (Источник: Банк международных расчетов.)

Примечания

1

Пер. М. Михайлова. Из кн.: Роберт Бёрнс. Стихотворения. М., 1982. (Здесь и далее прим. пер., если не указано иного.)

2

«Davos Man Is Cooling on Stockholm Girl Greta Thunberg», Sunday Times, January 26, 2020, https://www.thetimes.co.uk/edition/comment/davos-maniscoolingonstockholm-girl-greta-thunberg-z2sqcx872.

3

«The Deadliest Virus We Face Is Complacency», Sunday Times, February 2, 2020, https://www.thetimes.co.uk/edition/comment/the-deadliest-virus-we-face-is-complacency-wsp7xdr7s.

4

«Trump May Shrug Off Coronavirus. America May Not», Sunday Times, March 1, 2020, https://www.thetimes.co.uk/edition/comment/trump-may-shrug-off-coronavirus-america-may-not-bmvw9rqzd.

5

«‘Network Effects’ Multiply a Viral Threat», Wall Street Journal, March 8, 2020, https://www.wsj.com/articles/network-effects-multiplyaviral-threat-11583684394.

6

Worldometer, https://www.worldometers.info/coronavirus/country/us.

7

«The First Coronavirus Error Was Keeping Calm», Sunday Times, March 15, 2020, https://www.thetimes.co.uk/edition/comment/the-first-coronavirus-error-was-keeping-calm-zvj28s0rp.

8

Richard J. Evans, Death in Hamburg: Society and Politics in the Cholera Years, 1830–1910 (Oxford: Oxford University Press, 1987).

9

Niall Ferguson, The Pity of War: Explaining World War I (New York: Basic Books, 1999), pp. 342f.

10

Niall Ferguson, The War of the World: Twentieth-Century Conflict and the Descent of the West (New York: Penguin Press, 2006), pp. 144f.

11

Niall Ferguson, Empire: The Rise and Fall of the British World Order and the Lessons for Global Power (New York: Penguin Press, 2006), p. 65.

12

Niall Ferguson, Civilization: The West and the Rest (New York: Penguin Press, 2011), p. 175.

13

Пер. И. Кригера.

14

Niall Ferguson, The Great Degeneration: How Institutions Decay and Economies Die (New York: Penguin Press, 2012), p. 144.

15

Пер. Т. Азаркович.

16

Niall Ferguson, The Square and the Tower: Networks and Power from the Freemasons to Facebook♦ (New York: Penguin Press, 2012), p. 203.

17

SeroTracker, Public Health Agency of Canada, https://serotracker.com/Dashboard.

18

О точных условиях пари см.: Bet 9, Long Bets Project, http://longbets.org/9/. Рис прежде всего был озабочен опасностью биотерроризма, но добавил «биологическую ошибку», подразумевая под ней «нечто, имеющее тот же эффект, что и террористическая атака, но возникшее скорее не из злого умысла, а по неосторожности». Есть некая двусмысленность в том, имеются ли в виду под словом «жертвы» только случаи со смертельным исходом: «В идеале в число жертв следует включить „людей, нуждающихся в госпитализации“ и не включать косвенные смерти, вызванные патогеном».

19

Patrick G. T. Walker et al., «The Global Impact of COVID-19 and Strategies for Mitigation and Suppression», MRC Centre for Global Infectious Disease Analysis, Imperial College London, Report 12, March 26, 2020.

20

Для ознакомления: Ferguson, Square and the Tower.

21

Nassim Nicholas Taleb, Antifragile: Things That Gain from Disorder (New York: Random House, 2012).

22

«South Africa’s ‘Doom Pastor’ Found Guilty of Assault», BBC News, February 9, 2018, https://www.bbc.com/news/world-africa-43002701.

23

«All unavoided is the doom of destiny». Пер. А. Радловой. Уильям Шекспир. Ричард III. Акт IV, сцена 4.

24

«What, will the line stretch out to th' crack of doom?» Пер. М. Лозинского. Уильям Шекспир. Макбет. Акт IV, сцена 1.

25

Nicole Sperling, «‘Contagion,’ Steven Soderbergh’s 2011 Thriller, Is Climbing up the Charts», New York Times, March 4, 2020, https://www.nytimes.com/2020/03/04/business/media/coronavirus-contagion-movie.html.

26

Луи-Фердинанд Селин. Путешествие на край ночи / Пер. Ю. Корнеева. М., 1994.

27

Louis-Ferdinand Céline, Journey to the End of the Night, trans. Ralph Manheim (New York: New Directions, 1983 [1934]), p. 14.

28

Marc Bloch, L’étrange défaite: Témoignage écrit en 1940 (Paris: Gallimard, 1997 [1946]).

29

Max H. Bazerman and Michael D. Watkins, Predictable Surprises: The Disasters You Should Have Seen Coming, and How to Prevent Them, 2nd ed. (Cambridge, MA: Harvard Business School Publishing, 2008); Michele Wucker, The Gray Rhino: How to Recognize and Act on the Obvious Dangers We Ignore (New York: Macmillan, 2016).

30

Nassim Nicholas Taleb, The Black Swan: The Impact of the Highly Improbable (London: Penguin/Allen Lane, 2007).

31

Didier Sornette, «Dragon Kings, Black Swans and the Prediction of Crises», Swiss Finance Institute Research Paper Series No. 09–36 (2009), доступно в источнике: SSRN, http://ssrn.com/abstract=1470006.

32

Keith Thomas, Religion and the Decline of Magic: Studies in Popular Beliefs in Sixteenth and Seventeenth Century England (London: Weidenfeld & Nicolson, 1971).

33

Norman Dixon, On the Psychology of Military Incompetence (London: Pimlico, 1994).

34

Christina Boswell, The Political Uses of Expert Knowledge: Immigration Policy and Social Research (Cambridge: Cambridge University Press, 2009).

35

Henry A. Kissinger, «Decision Making in a Nuclear World» (1963), Henry A. Kissinger papers, Part II, Series I, Yale University Library, mssa.ms.1981/ref25093.

36

Richard Feynman, «What Do You Care What Other People Think?» Further Adventures of a Curious Character (New York: W. W. Norton, 1988), pp. 179–184.

37

«House Approves Creation of Committee to Investigate Katrina Response», Voice of America, 31.10.2009, https://www.voanews.com/archive/house-approves-creation-committee-investigate-katrina-response.

38

J. R. Hampton, «The End of Medical History?» Journal of the Royal College of Physicians of London 32, no. 4 (1998), pp. 366–375.

39

Larry Brilliant, «My Wish: Help Me Stop Pandemics», February 2006, TED video, 25:38, https://www.ted.com/talks/larry_brilliant_my_wish_help_me_stop_pandemics.

40

См. в целом: Nick Bostrom and Milan Сirkoviс, eds., Global Ca tastrophic Risks (Oxford: Oxford University Press, 2008).

41

Ricki Harris, «Elon Musk: Humanity Is a Kind of ‘Biological Boot Loader’ for AI», Wired, September 1, 2019, https://www.wired.com/story/elon-musk-humanity-biological-boot-loaderai/.

42

Пер. М. Лозинского. Уильям Шекспир. Гамлет. Акт V, сцена 2.

43

Retirement & Survivors Benefits: Life Expectancy Calculator, Social Security Administration, https://www.ssa.gov/cgi-bin/longevity.cgi; Life Expectancy Calculator, Office for National Statistics (UK), https://www.ons.gov.uk/peoplepopulationandcommunity/healthandsocialcare/healthandlifeexpectancies/articles/lifeexpectancycalculator/20190607; Living to 100 Life Expectancy Calculator, https://www.livingto100.com/calculator/age.

44

Max Roser, Esteban Ortiz-Ospina, and Hannah Ritchie, «Life Expectancy», Our World in Data, 2013, last revised October 2019, https://ourworldindata.org/life-expectancy.

45

«Mortality Rate, Under5 (Per 1,000 Live Births)», World Bank Group, https://data.worldbank.org/indicator/SH.DYN.MORT; «Mortality Rate Age 514», UN Inter-agency Group for Child Mortality Estimation, https://childmortality.org/data/Somalia.

46

Джон Донн. По ком звонит колокол / Пер. А. Нестерова. М., 2004. Медитация XVII.

47

Salvator Rosa, 1615–1673, L’Umana Fragilita («Хрупкость человеческой жизни»), ок. 1656, Музей Фицуильяма, Кембридж, https://www.fitzmuseum.cam.ac.uk/pharos/collection_pages/italy_pages/PD_53_1958/TXT_SE-PD_53_1958.html.

48

Philippe Aries, The Hour of Our Death, trans. Helen Weaver (New York: Alfred A. Knopf, 1981).

49

Adam Leith Gollner, «The Immortality Financiers: The Billionaires Who Want to Live Forever», Daily Beast, August 20, 2013, https://www.thedailybeast.com/the-immortality-financiers-the-billionaires-who-wanttolive-forever.

50

Jon Stewart, «Borges on Immortality», Philosophy and Literature 17, no. 2 (October 1993), pp. 295–301.

51

Murray Gell-Mann, «Regularities in Human Affairs», Cliodynamics: The Journal of Theoretical and Mathematical History 2 (2011), pp. 53f.

52

Cynthia Stokes Brown, Big History: From the Big Bang to the Present (New York: New Press, 2007), pp. 53f. См. также: Fred Spier, Big History and the Future of Humanity (Chichester, UK: Blackwell, 2011), p. 68.

53

Стандартная для англоязычной литературы отсылка к сказке «Златовласка и три медведя», известной на русском языке под названием «Три медведя». Оказавшись в домике у медведей, Златовласка несколько раз выбирает между разными предметами и обязательно находит тот, который оказывается ей «в самый раз».

54

Nick Bostrom and Milan Сirkoviс, «Introduction», in Global Ca tastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Сirkoviс (Oxford: Oxford University Press, 2008), p. 9.

55

Bostrom and Сirkoviс, «Introduction», p. 8.

56

См.в целом: Tom Holland, Dominion: How the Christian Revolution Remade the World (New York: Basic Books, 2019).

57

Richard Landes, Heaven on Earth: The Varieties of Millennial Experience (New York and Oxford: Oxford University Press, 2011), pp. 426f. См. также: Paul Casanova, Mohammed et la fin du monde: étude critique sur l’Islam primitive (Paris: P. Geuthner, 1911), pp. 17f.

58

Norman Cohn, The Pursuit of the Millennium (Oxford: Oxford University Press, 1961 [1957]), pp. 106f.

59

Holland, Dominion, p. 300.

60

James J. Hughes, «Millennial Tendencies in Responses to Apocalyptic Threats», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Сirkoviс (Oxford: Oxford University Press, 2008), pp. 9, 78, 83.

61

Holland, Dominion, p. 451.

62

Robert Service, Lenin: A Biography (London: Pan Macmillan, 2011), pp. 538, 539, 594. См. также: Robert C. Williams, «The Russian Revolution and the End of Time: 1900–1940», Jahrbücher für Geschichte Osteuropas, Neue Folge, 43, no. 3 (1995), pp. 364–401.

63

«Lenin Opposed as Antichrist by Peasants in Old Russia», New York Times, June 21, 2019, https://www.nytimes.com/1919/06/21/archives/lenin-opposedasantichristbypeasantsinold-russia.html.

64

Цитируется по: Владимир Прокопенко. Эрик Фёгелин и его манифест новой политической науки // Эрик Фёгелин. Новая наука политики. Введение. СПб., 2021.

65

Eric Voegelin, The New Science of Politics: An Introduction, 4th ed. (Chicago: University of Chicago Press, 1962), pp. 120f.

66

Эрик Фёгелин. Новая наука политики. Введение / Пер. Н. Селивёрстова. СПб., 2021.

67

Voegelin, The New Science, p. 124.

68

Voegelin, The New Science, pp. 122, 129, 131f.

69

Landes, Heaven on Earth, p. 470.

70

James A. Hijiya, «The Gita of J. Robert Oppenheimer», Proceedings of the American Philosophical Society 144, no. 2 (June 2000).

71

Doomsday Clock, Bulletin of the Atomic Scientists, https://thebulletin.org/doomsday-clock/.

72

Sewell Chan, «Doomsday Clock Is Set at 2 Minutes to Midnight, Closest Since 1950s», New York Times, January 25, 2018, https://www.nytimes.com/2018/01/25/world/americas/doomsday-clock-nuclear-scientists.html.

73

Bulletin of the Atomic Scientists Science and Security Board, «Closer than Ever: It Is 100 Seconds to Midnight», ed. John Mecklin, Bulletin of the Atomic Scientists, January 23, 2020, https://thebulletin.org/doomsday-clock/current-time/.

74

Корпорация RAND — американский экспертно-аналитический центр, выполняющий заказы правительственных организаций США, но не только.

75

Сьерра-клуб — американская экологическая организация.

76

Matthew Connelly, «How Did the ‘Population Control’ Movement Go So Terribly Wrong?» Wilson Quarterly (Summer 2008), https://www.wilsonquarterly.com/quarterly/summer-2008-saving-the-world/how-did-population-control-movementgosoterribly-wrong/. См. также: Matthew Connelly, Fatal Misconception: The Struggle to Control World Population (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008).

77

Greta Thunberg, No One Is Too Small to Make a Difference (London: Penguin, 2019), p. 46.

78

William Cummings, «‘The World Is Going to End in 12 Years If We Don’t Address Climate Change,’ Ocasio-Cortez Says», USA Today, January 22, 2019, https://www.usatoday.com/story/news/politics/onpolitics/2019/01/22/ocasio-cortez-climate-change-alarm/2642481002/.

79

«Greta Thunberg’s Remarks at the Davos Economic Forum», New York Times, January 21, 2020, https://www.nytimes.com/2020/01/21/climate/greta-thunberg-davos-transcript.html.

80

Leonard Lyons, «Loose-Leaf Notebook», Washington Post, January 20, 1947.

81

«Der Krieg? Ich kann das nicht so schrecklich finden! Der Tod eines Menschen: das ist eine Katastrophe. Hunderttausend Tote: das ist eine Statistik!» Kurt Tucholsky, «Französische Witze (I)» и «Noch einmal französische Witze (II)», Vossische Zeitung, August 23, 1925; September 10, 1925. Колонки перепечатаны в кн.: Tucholsky, K. Lerne lachen ohne zu weinen (Berlin: Ernst Rowohlt, 1932), pp. 147–156.

82

Eliezer Yudkowsky, «Cognitive Biases Potentially Affecting Judgement of Global Risks», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Сirkoviс (Oxford: Oxford University Press, 2008), p. 114.

83

Pasquale Cirillo and Nassim Nicholas Taleb, «Tail Risk of Contagious Diseases» (препринт, 2020); Lee Mordechai, Merle Eisenberg, Timothy P. Newfield, Adam Izdebski, Janet E. Kay, and Hendrik Poinar, «The Justinianic Plague: An Inconsequential Pandemic?» Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America (henceforth PNAS) 116, no. 51 (2019), pp. 25546-25554, https://doi.org/10.1073/pnas.1903797116.

84

Достойное обсуждение вклада Ричардсона: Brian Hayes, «Statistics of Deadly Quarrels», American Scientist 90 (January — February 2002), pp. 10–15.

85

Классические труды: Lewis F. Richardson, Statistics of Deadly Quarrels, ed. Quincy Wright and C. C. Lienau (Pittsburgh: Boxwood Press, 1960); Jack S. Levy, War in the Modern Great Power System, 1495–1975 (Lexington: University of Kentucky Press, 1983). Из более современных важных публикаций: Pasquale Cirillo and Nassim Nicholas Taleb, «On the Statistical Properties and Tail Risk of Violent Conflicts», Tail Risk Working Papers (2015), arXiv:1505.04722v2; Cirillo and Taleb, «The Decline of Violent Conflicts: What Do the Data Really Say?», в кн.: The Causes of Peace: What We Know Now, ed. Asle Toje and Bård Nikolas Vik Steen (Austin: Lioncrest, 2020), pp. 51–77; Bear F. Braumoeller, Only the Dead: The Persistence of War in the Modern Age (Oxford: Oxford University Press, 2019); Aaron Clauset, «On the Frequency and Severity of Interstate Wars», в кн.: Lewis Fry Richardson: His Intellectual Legacy and Influence in the Social Sciences (Pioneers in Arts, Humanities, Science, Engineering, Practice, vol. 27), ed. Nils Gleditsch (Berlin: Springer, 2020), pp. 113–127.

86

Cirillo and Taleb, «Statistical Properties.»

87

Alfred W. Crosby, Ecological Imperialism: The Biological Expansion of Europe, 900-1900 (New York: Cambridge University Press, 1993). Критику воззрений Кросби на Колумбов обмен с акцентом на том, как влияли эксплуатация и порабощение на смертность коренного населения, см.: David S. Jones, «Virgin Soils Revisited», William and Mary Quarterly 60, no. 4 (2003), pp. 703–742. См. также: Noble David Cook, Born to Die: Disease and New World Conquest, 1492–1650 (New York: Cambridge University Press, 1998.)

88

Всестороннее обсуждение в кн.: Niall Ferguson, The War of the World: History’s Age of Hatred (London: Penguin Press, 2006), appendix, pp. 647–654.

89

Hayes, «Statistics of Deadly Quarrels», p. 12.

90

Robert J. Barro, «Rare Disasters and Asset Markets in the Twentieth Century», Quarterly Journal of Economics 121, no. 3 (2006): 823–866, table 1.

91

Причина столь серьезного спада в 1629 году неочевидна: да, война с Испанией шла плохо, но главным театром военных действий в тот год все же были Карибские острова. Специалистам в политической истории 1629 год известен прежде всего как начало 11-летнего «личного правления» Карла I при отсутствии парламента. (Прим. авт.)

92

John A. Eddy, «The Maunder Minimum», Science 192, no. 4245 (June 18, 1976), pp. 1189–1202. См. также: Stephanie Pain, «1709: The Year That Europe Froze», New Scientist, February 4, 2009, https://www.newscientist.com/article/mg20126942-100-1709-the-year-that-europe-froze/.

93

Nicholas Dimsdale, Sally Hills, and Ryland Thomas, «The UK Recession in Context — What Do Three Centuries of Data Tell Us?» Bank of England Quarterly Bulletin (Q4 2010), pp. 277–291.

См. также: David Milliken and Andy Bruce, «Bank of England Sees Worst Slump in 300 Years as Coronavirus Bites», Reuters, May 6, 2020, https://www.reuters.com/article/ushealth-coronavirus-britain-boe/bankofengland-sees-worst-slumpin300-yearsascoronavirus-bites-idUSKBN22I3BV.

94

Gita Gopinath, «Reopening from the Great Lockdown: Uneven and Uncertain Recovery», IMFBlog, June 24, 2020, https://blogs.imf.org/2020/06/24/reopening-from-the-great-lockdown-uneven-and-uncertain-recovery/.

95

См. также: Leandro Prados de la Escosura, «Output per Head in Pre-Independence Africa: Quantitative Conjectures», Universidad Carlos III de Madrid Working Papers in Economic History (November 2012).

96

«Global Data», Fragile States Index, Fund for Peace, https://fragilestatesindex.org/data/.

97

Leandro Prados de la Escosura. «World Human Development: 1870–2007», EHES Working Paper No. 34 (January 2013).

98

Allison McCann, Jin Wu, and Josh Katz, «How the Coronavirus Compares with 100 Years of Deadly Events», New York Times, June 10, 2020, https://www.nytimes.com/interactive/2020/06/10/world/coronavirus-history.html. См. также: Jeremy Samuel Faust, Zhenqiu Lin, and Carlos del Rio, «Comparison of Estimated Excess Deaths in New York City During the COVID-19 and 1918 Influenza Pandemics», JAMA Network Open 3, no. 8 (2020), https://jamanetwork.com/journals/jamanetworkopen/fullarticle/2769236.

99

Edgar Jones, «The Psychology of Protecting the UK Public Against External Threat: COVID-19 and the Blitz Compared», Lancet, August 27, 2020, https://doi.org/10.1016/S2215–0366 (20) 30342-4.

100

Организации, помеченные значком ♦, запрещены в РФ.

101

Эдуард Гиббон. История упадка и разрушения Римской империи. В 7 т. / Пер. В. Неведомского. СПб., 2004. Т. 7.

102

Lucretius, On the Nature of the Universe, trans. R. E. Latham, rev. ed. (Harmondsworth, UK: Penguin, 1994), pp. 64ff.

103

Herbert Butterfield, The Origins of History, ed. J. H. Adam Watson (London: Eyre Methuen 1981), p. 207.

104

Polybius, The Rise of the Roman Empire, trans. Ian Scott-Kilvert (Harmondsworth, UK: Penguin, 1979), pp. 41, 44; Tacitus, The Histories, trans. Kenneth Wellesley (Harmondsworth, UK: Penguin, 1975), p. 17. [На русском языке: Полибий. Всеобщая история в сорока книгах. Т. II, кн. VI–XXV / Пер. Ф. Мищенко. СПб., Наука, 2005. С. 9; Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Том II. История / Пер. Г. Кнабе. М., Ладомир, 1993.]

105

Полибий. Всеобщая история в сорока книгах / Пер. Ф. Мищенко. СПб., 2005. Т. II, кн. VI–XXV.

106

Butterfield, Origins of History, p. 125.

107

Michael Puett, «Classical Chinese Historical Thought», in A Companion to Global Historical Thought, ed. Prasenjit Duara, Viren Murthy, and Andrew Sartori (Hoboken, NJ: John Wiley, 2014), pp. 34–46. См. также: Edwin O. Reischauer, «The Dynastic Cycle», in The Pattern of Chinese History, ed. John Meskill (Lexington, KY: D. C. Heath, 1965), pp. 31–33.

108

Джамбаттиста Вико. Основания новой науки об общей природе наций / Пер. А. Губера. М., 1994.

109

Giambattista Vico, «The New Science», in Theories of History, ed. Patrick Gardiner (New York: Free Press, 1959), pp. 18f. [На русском языке: Джамбаттиста Вико. Основания новой науки об общей природе наций / Пер. А. Губера. М., 1994. С. 114–115.]

110

Pieter Geyl and Arnold Toynbee, «Can We Know the Pattern of the Past? A Debate», в кн.: Theories of History, ed. Patrick Gardiner (New York: Free Press, 1959), pp. 308ff. О монументальном труде Тойнби «Постижение истории» (A Study of History), некогда влиятельном, а ныне почти забытом, см.: Arthur Marwick, The Nature of History, 3 rd ed. (London: Palgrave Macmillan, 1989), pp. 287f.

111

Полное название — «Исследование о природе и причинах богатства народов».

112

Карл Маркс. Капитал. Полная версия. М., 2020.

113

Karl Marx, Das Kapital: A Critique of Political Economy, trans. Serge L. Levitsky (New York: Simon & Schuster, 2012), vol. I, chapter 32. [На русском языке: Карл Маркс. Капитал. Полная версия / М., АСТ: ОГИЗ, 2020. С. 268.]

114

David C. Baker, «The Roman Dominate from the Perspective of Demographic-Structure Theory», Cliodynamics 2, no. 2 (2011), pp. 217–251.

115

Leonid Grinin, «State and Socio-Political Crises in the Process of Modernization», Cliodynamics 3, no. 1 (2012).

116

A. Korotayev et al., «A Trap at the Escape from the Trap? Demographic-Structural Factors of Political Instability in Modern Africa and West Asia», Cliodynamics 2, no. 2 (2011), p. 289.

117

H. Urdal, «People vs. Malthus: Population Pressure, Environmental Degradation, and Armed Conflict Revisited», Journal of Peace Research 42, no. 4 (July 2005), p. 430; H. Urdal, «A Clash of Generations? Youth Bulges and Political Violence», International Studies Quarterly 50 (September 2006), pp. 617, 624.

118

Jack A. Goldstone et al., «A Global Model for Forecasting Political Instability», American Journal of Political Science, 54, 1 (January 2010), pp. 190–208. См. также: J. A. Goldstone, Revolution and Rebellion in the Early Modern World (Berkeley: University of California Press, 1991).

119

Отец и сын (фр.).

120

Arthur M. Schlesinger Jr., The Cycles of American History (New York: Houghton Mifflin Harcourt, 1986).

121

William Strauss and Neil Howe, The Fourth Turning: What the Cycles of History Tell Us About America’s Next Rendezvous with Destiny (New York: Three Rivers Press, 2009 [1997]).

122

Robert Huebscher, «Neil Howe — The Pandemic and the Fourth Turning», Advisor Perspectives, May 20, 2020, https://www.advisorperspectives.com/articles/2020/05/20/neil-howe-and-turning.

123

См., напр.: W. R. Thompson, «Synthesizing Secular, Demographic-Structural, Climate, and Leadership Long Cycles: Moving Toward Explaining Domestic and World Politics in the Last Millennium», Cliodynamics 1, no. 1 (2010), pp. 26–57.

124

Ian Morris, «The Evolution of War», Cliodynamics 3, no. 1 (2012). См. также: S. Gavrilets, David G. Anderson, and Peter Turchin, «Cycling in the Complexity of Early Societies», Cliodynamics 1, no. 1 (2010), pp. 58–80.

125

Qiang Chen, «Climate Shocks, Dynastic Cycles, and Nomadic Conquests: Evidence from Historical China», School of Economics, Shandong University (October 2012).

126

См., напр.: Michael J Storozum et al., «The Collapse of the North Song Dynasty and the AD 1048–1128 Yellow River Floods: Geoarchaeological Evidence from Northern Henan Province, China», Holocene 28, no. 11 (2018), https://doi.org/10.1177/0959683618788682.

127

Peter Turchin, Historical Dynamics: Why States Rise and Fall (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2003), p. 93.

128

Peter Turchin, War and Peace and War: The Rise and Fall of Empires (New York: Plume, 2006), p. 163.

129

Peter Turchin and Sergey A. Nefedov, Secular Cycles (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2009).

130

Петр Турчин, Сергей Нефедов. Вековые циклы / Пер. С. Нефедова.

131

Turchin and Nefedov, Secular Cycles, p. 314.

132

Peter Turchin, «Arise ‘Cliodynamics’» Nature 454 (2008), pp. 34–35.

133

Peter Turchin, Ages of Discord: A Structural-Demographic Analysis of American History (Chaplin, CT: Beresta Books, 2016), p. 11.

134

Peter Turchin et al., «Quantitative Historical Analysis Uncovers a Single Dimension of Complexity That Structures Global Variation in Human Social Organization», PNAS 115, no. 2 (2018), pp. E144 — E151.

135

Jaeweon Shin et al., «Scale and Information-Processing Thresholds in Holocene Social Evolution», Nature Communications 11, no. 2394 (2020), pp. 1–8, https://doi.org/10.1038/s41467-16035-9.

136

Shin, «Scale and Information-Processing Thresholds», p. 7.

137

Turchin and Nefedov, Secular Cycles.

138

Turchin, Ages of Discord, pp. 243f. См. также: Peter Turchin, «Dynamics of Political Instability in the United States, 1780–2010», Journal of Peace Research 49, no. 4 (July 2012), p. 12. См. также: Laura Spinney, «History as Science», Nature, August 2, 2012.

139

Turchin, Ages of Discord, pp. 72ff., 86ff., 91, 93, 104ff., 109f., 201–239.

140

Turchin, Ages of Discord, fig. 6.1.

141

Ray Dalio, «The Changing World Order: Introduction», Principles (blog), https://www.principles.com/the-order/#introduction.

142

Dalio, «Changing World Order.»

143

Michael Sheetz, «Ray Dalio Says ‘Cash Is Trash’ and Advises Investors Hold a Global, Diversified Portfolio», CNBC, January 21, 2020, https://www.cnbc.com/2020/01/21/ray-cash-is-trash-as-everybody-market.html.

144

Andrea Saltelli et al., «Five Ways to Ensure That Models Serve Society: A Manifesto», Nature, June 24, 2020. См. также: D. Sarewitz, R. A. Pielke, and R. Byerly, Prediction: Science, Decision Making, and the Future of Nature (Washington, DC: Island Press, 2000).

145

Джаред Даймонд. Коллапс. Почему одни общества приходят к процветанию, а другие — к гибели / Пер. О. Жаден, А. Михайловой, И. Николаева. М., 2016.

146

Jared Diamond, Collapse: How Societies Choose to Fall or Survive (London: Penguin, 2011), p. 11.

147

Джаред Даймонд. Указ. соч.

148

Diamond, Collapse, p. 509.

149

Джаред Даймонд. Указ. соч.

150

Diamond, Collapse, pp. 118f.

151

Benny Peiser, «From Genocide to Ecocide: The Rape of Rapa Nui», Energy and Environment 16, nos. 3–4 (2005); Terry L. Hunt and Carl P. Lipo, «Late Colonization of Easter Island», Science, March 9, 2006; Hunt and Lipo, The Statues That Walked: Unraveling the Mystery of Easter Island (Berkeley, CA: Counterpoint Press, 2012). Ответ Даймонда: Mark Lynas, «The Myths of Easter Island — Jared Diamond Responds», September 22, 2011, Mark Lynas (blog), https://www.marklynas.org/2011/09/the-responds/. См. также: Paul Bahn and John Flenley, «Rats, Men — or Dead Ducks?» Current World Archaeology 49 (2017), pp. 8f.

152

Catrine Jarman, «The Truth About Easter Island», The Conversation, October 12, 2017, https://theconversation.com/the-its-85563.

153

Джаред Даймонд. Кризис. Каков механизм преодоления кризиса? / Пер. В. Желнинова. М., 2020.

154

Jared Diamond, Upheaval: How Nations Cope with Crisis and Change (London: Allen Lane, 2019).

155

David Mamet, «The Code and the Key», National Review, May 14, 2020, https://www.nationalreview.com/magazine/2020/06/01/the-the-key/.

156

Эсхил. Трагедии / Пер. Вяч. Иванова. М., 1989.

157

Aeschylus, Agamemnon, in The Oresteia, trans. Ian Johnston (Arlington, VA: Richer Resources, 2007), loc. 599, Kindle. [На русском языке: Эсхил. Трагедии / Пер. Вяч. Иванова. М., Наука, 1989. С. 105.]

158

Aeschylus, Agamemnon, loc. 599, 617. [На русском языке: Эсхил. Трагедии / Пер. Вяч. Иванова. М., Наука, 1989. С. 106–107.]

159

Эсхил. Указ. соч.

160

Aeschylus, Agamemnon, loc. 689. [На русском языке: Эсхил. Трагедии / Пер. Вяч. Иванова. М., Наука, 1989. С. 111.]

161

Aeschylus, Agamemnon, loc. 727, 748.

162

Там же.

163

Aeschylus, The Libation Bearers, in The Oresteia, trans. Ian Johnston (Arlington, VA: Richer Resources, 2007), loc. 1074, Kindle. [На русском языке: Эсхил. Трагедии / Пер. Вяч. Иванова. М., Наука, 1989. С. 133.]

164

Эсхил. Указ. соч.

165

Aeschylus, The Kindly Ones, in The Oresteia, trans. Ian Johnston (Arlington, VA: Richer Resources, 2007), loc. 2029, Kindle. [На русском языке: Эсхил. Трагедии / Пер. Вяч. Иванова. М., Наука, 1989. С. 191–193.]

166

Софокл. Драмы / Пер. Ф. Зелинского. М., 1990.

167

Sophocles, Oedipus Rex, trans. Francis Storr (London: Heinemann, 1912). [На русском языке: Софокл. Драмы / Пер. Ф. Зелинского. М., Наука, 1990. С. 6.]

168

Richard A. Clarke and R. P. Eddy, Warnings: Finding Cassandras to Stop Catastrophes (New York: HarperCollins, 2018).

169

Clarke and Eddy, Warnings, pp. 171–176.

170

Clarke and Eddy, Warnings, pp. 177–181.

171

Nick Bostrom, Anthropic Bias: Observation Selection Effects in Science and Philosophy (New York: Routledge, 2002); Charles S. Taber and Milton Lodge, «Motivated Skepticism in the Evaluation of Political Beliefs», American Journal of Political Science 50, no. 3 (2006), pp. 755–769.

172

Фрэнк Хейнеман Найт. Риск, неопределенность и прибыль / Пер. М. Каждана. М., 2003.

173

Frank H. Knight, Risk, Uncertainty and Profit (Boston: Houghton Mifflin, 1921). См. также: John A. Kay and Mervyn A. King, Radical Uncertainty: Decision-Making Beyond the Numbers (New York: W. W. Norton, 2020).

174

Полное название — «Общая теория занятости, процента и денег».

175

John Maynard Keynes, «The General Theory of Employment», Quarterly Journal of Economics 51, no. 2 (1937), p. 214.

176

Израильский фунт — национальная валюта Израиля в 1952–1980 годах.

177

Daniel Kahneman and Amos Tversky, «Prospect Theory: An Analysis of Decision Under Risk», Econometrica 47, no. 2 (March 1979), pp. 263–292.

178

Eliezer Yudkowsky, «Cognitive Biases Potentially Affecting Judgment of Global Risks», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Cirkovic (Oxford: Oxford University Press, 2008), pp. 91–119.

179

Леон Фестингер. Теория когнитивного диссонанса / Пер. А. Анистратенко, И. Знаешева. М., 2018.

180

Там же.

181

Leon Festinger, A Theory of Cognitive Dissonance (Stanford, CA: Stanford University Press, 1957), pp. 2f.

182

Гилберт Райл. Понятие сознания / Пер. В. Селиверстов. М., 1999.

183

Gilbert Ryle, The Concept of Mind (Chicago: University of Chicago Press, 1949), p. 17.

184

Ryle, Concept of Mind, p. 15f.

185

Keith Thomas, Religion and the Decline of Magic: Studies in Popular Beliefs in Sixteenth and Seventeenth Century England (London: Weidenfeld & Nicolson, 1971).

186

Thomas S. Kuhn, The Structure of Scientific Revolutions (Chicago: University of Chicago Press, 2006 [1962]).

187

См., напр.: R. M. Szydlo, I. Gabriel, E. Olavarria, and J. Apperley, «Sign of the Zodiac as a Predictor of Survival for Recipients of an Allogeneic Stem Cell Transplant for Chronic Myeloid Leukaemia (CML): An Artificial Association», Transplantation Proceedings 42 (2010), pp. 3312–3315.

188

Честертону приписывают реплику: «Перестав верить в Бога, люди не становятся неверующими. Они начинают верить во что угодно», но он, вопреки распространенному мнению, ничего подобного не произносил. Самые близкие к этой фразе слова можно найти в его рассказе «Чудо „Полумесяца“»: «Вы, твердокаменные материалисты… балансируете на грани веры, – вы готовы поверить почти во что угодно» [Пер. Н. Рахмановой.] (Прим. авт.)

189

Philip W. Tetlock and Dan Gardiner, Superforecasting: The Art and Science of Prediction (New York: Crown, 2015).

190

Scott Alexander, Slate Star Codex (blog), April 14, 2020, https://slatestarcodex.com/2020/04/14/afailure-but-notofprediction/.

191

«The Bells of Hell Go Ting-a-ling-a-ling».

192

Edward Verrall Lucas, The Vermilion Box (New York: George H. Doran Company, 1916), p. 343.

193

Lucas, Vermilion Box, pp. 342f.

194

Lucas, Vermilion Box, p. 346.

195

Carl Werthman, «The Police as Perceived by Negro Boys», in The American City: A Source Book of Urban Imagery, ed. Anselm L. Strauss (Chicago: Aldine, 1968), p. 285.

196

Пер. М. Кузмина. Уильям Шекспир. Король Лир. Акт IV, сцена 1.

197

Kevin Rawlinson, «‘This Enemy Can Be Deadly’: Boris Johnson Invokes Wartime Language», Guardian, March 17, 2020; Donald J. Trump (@realDonaldTrump), «The Invisible Enemy will soon be in full retreat!» Twitter, April 10, 2020, 9:15 a.m., https://twitter.com/realdonaldtrump/status/1248630671754563585.

198

Lawrence Freedman, «Coronavirus and the Language of War», New Statesman, April 11, 2020, https://www.newstatesman.com/science-tech/2020/04/coronavirus-and-language-war; Karl Eikenberry and David Kennedy Tuesday, «World War COVID-19: Who Bleeds, Who Pays?» Lawfare (blog), April 28, 2020, https://www.lawfareblog.com/world-war-covid19wh-bleeds-who-pays.

199

Anne Curry, The Hundred Years War, 2nd ed. (Basingstoke, UK: Palgrave Macmillan, 2003), p. 5.

200

Izabella Kaminska, «Man Group’s Draaisma Notes Inflation Paradigm Shift Is Possible», Financial Times, March 20, 2020, https://ftalphaville.ft.com/2020/03/20/1584698846000/Man-GroupsDraaisma-notes-inflation-paradigm-shiftispossible/.

201

John Authers, «And Now for Something Completely Different», Bloomberg, March 19, 2020, https://www.bloomberg.com/opinion/articles/20200319/lagardesecb-bazooka-needs-fiscal-support-from-governments.

202

«Coronavirus Tracked», Financial Times, July 10, 2020, https://www.ft.com/content/a26fbf7e-48f8-11ea-aeb3-955839e06441. См. также: Giuliana Viglione, «How Many People Has the Coronavirus Killed?», Nature 585 (September 1, 2020), pp. 22–24, https://www.nature.com/articles/d41586-020-02497w.

203

Patrick G. T. Walker et al., «The Global Impact of COVID-19 and Strategies for Mitigation and Suppression», MRC Centre for Global Infectious Disease Analysis, Imperial College London, Report 12, March 26, 2020, https://www.imperial.ac.uk/mrc-global-infectious-disease-analysis/covid19/report12global-impact-covid19/.

204

Michele Wucker, The Gray Rhino: How to Recognize and Act on the Obvious Dangers We Ignore (New York: Macmillan, 2016).

205

Nassim Nicholas Taleb, The Black Swan: The Impact of the Highly Improbable (London: Penguin/Allen Lane, 2007).

206

Peter Taylor, «Catastrophes and Insurance», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Сirkoviс (Oxford: Oxford University Press, 2008), p. 181. См. также: Didier Sornette, Critical Phenomena in Natural Sciences: Chaos, Fractals, Self-Organization and Disorder: Concepts and Tools, 2nd ed. (Berlin: Springer, 2004).

207

Mark Buchanan, Ubiquity: Why Catastrophes Happen (New York: Penguin Random House, 2002).

208

Brian Hayes, «Statistics of Deadly Quarrels», American Scientist 90 (January – February 2002), pp. 10–15.

209

Céline Cunen, Nils Lid Hjort, and Håvard Mokleiv Nygård, «Statistical Sightings of Better Angels: Analysing the Distribution of Battle-Deaths in Interstate Conflict Over Time», Journal of Peace Research 57, no. 2 (2020), pp. 221–234.

210

Edward D. Lee et al., «A Scaling Theory of Armed Conflict Avalanches», April 29, 2020, arXiv:2004.14311v1.

211

Didier Sornette, «Dragon Kings, Black Swans and the Prediction of Crises», Swiss Finance Institute Research Paper Series 09, 36 (2009), http://ssrn.com/abstract=1470006.

212

Edward Lorenz, «Deterministic Nonperiodic Flow», Journal of the Atmospheric Sciences, 20 (1963), pp. 130, 141.

213

Edward Lorenz, «Predictability: Does the Flap of a Butterfly’s Wings in Brazil Set Off a Tornado in Texas?» presented before the American Association for the Advancement of Science, December 29, 1972.

214

Simon Kennedy and Peter Coy, «Why Are Economists So Bad at Forecasting Recessions?» Bloomberg Businessweek, March 27, 2019, https://www.bloomberg.com/news/articles/20190328/economists-are-actually-terribleatforecasting-recessions.

215

Christopher G. Langton, «Computation at the Edge of Chaos: Phase Transitions and Emergent Computation», Physica D: Nonlinear Phenomena 42, nos. 1–3 (1990), pp. 12–37.

216

После этого – значит, по причине этого (лат.).

217

Taleb, Black Swan, pp. 62–84.

218

Lawrence Wright, The Looming Tower: Al-Qaeda and the Road to 9/11 (New York: Knopf, 2006).

219

Paul Krugman, «Disaster and Denial», New York Times, December 13, 2009.

220

Melanie Mitchell, Complexity: A Guided Tour (New York: Oxford University Press, 2009).

221

M. Mitchell Waldrop, Complexity: The Emerging Science at the Edge of Chaos (New York: Simon & Schuster, 1992).

222

См.: John H. Holland, Hidden Order: How Adaptation Builds Complexity (New York: Perseus, 1995).

223

См., напр.: Stuart Kauffman, At Home in the Universe: The Search for the Laws of Self-Organization and Complexity (New York: Oxford University Press, 1995), p. 5.

224

Holland, Hidden Order, p. 5. См. также: John H. Holland, Emergence: From Chaos to Order (Reading, MA: Perseus, 1998).

225

Nassim Nicholas Taleb, «The Fourth Quadrant: A Map of the Limits of Statistics», Edge, September 15, 2008.

226

Niall Ferguson, The Ascent of Money: A Financial History of the World (New York: Penguin Press, 2008).

227

Yacov Haimes, «Systems-Based Risk Analysis», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Сirkoviс (Oxford: Oxford University Press, 2008), pp. 161f.

228

D. C. Krakauer, «The Star Gazer and the Flesh Eater: Elements of a Theory of Metahistory», Cliodynamics 2. no. 1 (2011), pp. 82-105; Peter J. Richerson, «Human Cooperation Is a Complex Problem with Many Possible Solutions: Perhaps All of Them Are True!» Cliodynamics, 4, no. 1 (2013), pp. 139–152.

229

W. R. Thompson, «Synthesizing Secular, Demographic-Structural, Climate, and Leadership Long Cycles: Explaining Domestic and World Politics in the Last Millennium», Annual Meeting of the International Studies Association, San Francisco (2008).

230

«The World Should Think Better About Catastrophic and Existential Risks», Economist, June 25, 2020, https://www.economist.com/briefing/2020/06/25/the-world-should-think-better-about-catastrophic-and-existential-risks.

231

Минимумы названы в честь британских астрономов Эдварда Уолтера Маундера и его жены Энни, основоположников изучения солнечных пятен, и немца Германа Густава Шпёрера, который первым обнаружил низкую солнечную активность после 1618 года. (Прим. авт.)

232

John A. Eddy, «The Maunder Minimum», Science 192, no. 4245 (June 1976), pp. 1189–1202, https://doi:10.1126/science.192.4245.1189.

233

William Napier, «Hazards from Comets and Asteroids», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Сirkoviс (Oxford: Oxford University Press, 2008), pp. 230–235.

234

Michael M. Rampino, «Super-Volcanism and Other Geophysical Processes of Catastrophic Import», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Сirkoviс (Oxford: Oxford University Press, 2008), pp. 214f.

235

Joseph R. McConnell et al., «Extreme Climate After Massive Eruption of Alaska’s Okmok Volcano in 43 BCE and Effects on the Late Roman Republic and Ptolemaic Kingdom», PNAS 117, no. 27 (2020), pp. 15443–15449, https://doi.org/10.1073/pnas.2002722117.

236

Giuseppe Mastrolorenzo et al., «The Avellino 3780yrB.P. Catastrophe as a Worst-Case Scenario for a Future Eruption at Vesuvius», PNAS 103, no. 12 (March 21, 2006), pp. 4366–4370, https://doi.org/10.1073/pnas.0508697103.

237

Письма Плиния Младшего. Кн. I-Х / Изд. подгот. М. Сергеенко, А. Доватур. М., 1982. Кн. VI. Письмо 20.

238

«Two Letters Written by Pliny the Younger about the Eruption of Vesuvius», Pompeii Tours, http://www.pompeii.org.uk/s.php/tour-the-two-letters-writtenbypliny-the-elder-about-the-eruptionofvesuviusin79adhistoryofpompeiien238s.htm. [На русском языке: Письма Плиния Младшего. Кн. I – Х / Изд. подгот. М. Сергеенко, А. Доватур. М., Наука, 1982. С. 108.]

239

Catherine Connors, «In the Land of the Giants: Greek and Roman Discourses on Vesuvius and the Phlegraean Fields», Illinois Classical Studies 40, no. 1 (2015), pp. 121–137. См. также: Andrew Wallace-Hadrill, «Pompeii – Portents of Disaster», BBC History, дата последнего обновления: 29.03.2011. http://www.bbc.co.uk/history/ancient/romans/pompeii_portents_01.shtml.

240

Либурника – легкое судно.

241

Письма Плиния Младшего. Указ. соч. Кн. VI. Письмо 16.

242

«Two Letters Written by Pliny the Younger about the Eruption of Vesuvius.» [На русском языке: Письма Плиния Младшего. Кн. I – Х / Изд. подгот. М. Сергеенко, А. Доватур. М., Наука, 1982. С. 105.]

243

Письма Плиния Младшего. Указ соч. Кн. VI. Письмо 20.

244

«Two Letters Written by Pliny the Younger about the Eruption of Vesuvius.» [На русском языке: Письма Плиния Младшего: Кн. I – Х / Изд. подгот. М. Сергеенко, А. Доватур. М., Наука, 1982. С. 109.]

245

Giuseppe Mastrolorenzo et al., «Herculaneum Victims of Vesuvius in AD 79», Nature 410, no. 6830 (April 12, 2001), pp. 769–770, https://doi.org/10.1038/35071167.

246

Boris Behncke, «The Eruption of 1631», Geological and Mining Engineering and Sciences, Michigan Tech, January 14, 1996, http://www.geo.mtu.edu/volcanoes/boris/mirror/mirrored_html/VESUVIO_1631.html.

247

Catherine Edwards, «Italy Puzzles Over How to Save 700,000 People from Wrath of Vesuvius», The Local, October 13, 2016, https://www.thelocal.it/20161013/evacuation-plan-for-vesuvius-eruption-naples-campania-willbereadybyoctober.

248

F. Lavigne et al., «Source of the Great A. D. 1257 Mystery Eruption Unveiled, Samalas Volcano, Rinjani Volcanic Complex, Indonesia», PNAS 110, no. 42 (2013), pp. 16742–16747, https://doi.org/10.1073/pnas.1307520110.

249

Aatish Bhatia, «The Sound So Loud That It Circled the Earth Four Times», Nautilus, September 29, 2014, http://nautil.us/blog/the-soundsoloud-thatitcircled-the-earth-four-times.

250

Tom Simkin and Richard S. Fiske, Krakatau 1883: The Volcanic Eruption and Its Effects (Washington, DC: Smithsonian Institute Press, 1983).

251

I. Yokoyama, «A Geophysical Interpretation of the 1883 Krakatau Eruption.» Journal of Volcanology and Geothermal Research 9, no. 4 (March 1981), p. 359, https://doi.org/10.1016/0377-0273(81)900445. См. также: Simon Winchester, Krakatoa: The Day the World Exploded (London: Penguin, 2004); Benjamin Reilly, Disaster and Human History: Case Studies in Nature, Society and Catastrophe (Jefferson, NC, and London: McFarland, 2009), pp. 44f.

252

Reilly, Disaster and Human History, pp. 44f.

253

K. L. Verosub and J. Lippman, «Global Impacts of the 1600 Eruption of Peru’s Huaynaputina Volcano», Eos 89, no. 15 (2008), pp. 141–148.

254

William S. Atwell, «Volcanism and Short-Term Climatic Change in East Asian and World History, c.1200–1699», Journal of World History 12, no. 1 (2001), pp. 29–98.

255

T. De Castella, «The Eruption That Changed Iceland Forever», BBC News, April 16, 2010, http://news.bbc.co.uk/1/hi/8624791.stm; J. Grattan et al., «Volcanic Air Pollution and Mortality in France 1783–1784», C. R. Geoscience 337, no. 7 (2005), pp. 641–651.

256

B. de Jong Boers, «Mount Tambora in 1815: A Volcanic Eruption in Indonesia and Its Aftermath», Indonesia 60 (1995), pp. 37–60.

257

Raymond S. Bradley, «The Explosive Volcanic Eruption Signal in Northern Hemisphere Continental Temperature Records», Climatic Change 12 (1988), pp. 221–243, http://www.geo.umass.edu/faculty/bradley/bradley1988.pdf.

258

Mary Bagley, «Krakatoa Volcano: Facts About 1883 Eruption», LiveScience, September 15, 2017, https://www.livescience.com/28186-krakatoa.html; Stephen Self and Michael R. Rampino, «The 1883 Eruption of Krakatau», Nature 294 (December 24, 1981), p. 699, https://doi.org/10.1038/294699a0.

259

Alexander Koch et al., «Earth System Impacts of the European Arrival and Great Dying in the Americas After 1492», Quaternary Science Reviews 207 (2019), pp. 13–36. Язвительная критика: Alberto Borettia, «The European Colonization of the Americas as an Explanation of the Little Ice Age», Journal of Archaeological Science: Reports 29 (February 2020).

260

John A. Matthews and Keith R. Briffa, «The ‘Little Ice Age’: Re-Evaluation of an Evolving Concept», Geografiska Annaler 87 (2005), pp. 17–36.

261

M. Kelly and Cormac Ó Gráda, «The Economic Impact of the Little Ice Age», UCD School of Economics Working Paper Series, WP10/14 (2010), pp. 1-20. См.: Tom de Castella, «Frost Fair: When an Elephant Walked on the Frozen River Thames», BBC News Magazine, January 28, 2014, https://www.bbc.com/news/magazine-25862141.

262

Atwell, «Volcanism», pp. 53, 69; Verosub and Lippman, «Global Impacts.»

263

G. Neale, «How an Icelandic Volcano Helped Spark the French Revolution», Guardian, April 15, 2010, http://www.guardian.co.uk/world/2010/apr/15/iceland-volcano-weather-french-revolution/print.

264

De Jong Boers, «Mount Tambora in 1815».

265

Моментная магнитуда, или магнитуда по сейсмическому моменту, – предпочитаемая в настоящее время мера измерения силы («величины») землетрясений. Именно в ней ее показатели, насколько это возможно, приведены в данной книге. Она отличается от более старой и привычной шкалы Рихтера, для градуировки которой использовались локальные магнитуды. Сейсмический момент пропорционален подвижке по разрыву (смещению вдоль разлома), умноженной на площадь смещающейся поверхности разлома. Это более подходящая мера для очень крупных землетрясений. (Прим. авт.)

266

Официальное название – Землетрясение в Тихом океане, оказавшее влияние на регион Тохоку.

267

Robert Coontz, «Comparing Earthquakes, Explained», Science, March 15, 2011, https://www.sciencemag.org/news/2011/03/comparing-earthquakes-explained.

268

U. S. Geological Survey, «Preferred Magnitudes of Selected Significant Earthquakes», June 24, 2013, https://earthquake.usgs.gov/data/sign_eqs.pdf.

269

Eduard G. Reinhardt et al., «The Tsunami of 13 December A. D. 115 and the Destruction of Herod the Great’s Harbor at Caesarea Maritima, Israel», Geology 34, no. 12 (December 2006), pp. 1061–1064, https://doi.org/10.1130/G22780A.1.

270

Mohamed Reda Sbeinati, Ryad Darawcheh, and Mikhail Mouty, «The Historical Earthquakes of Syria: An Analysis of Large and Moderate Earthquakes from 1365 B. C. to 1900 A. D.», Annals of Geophy sics 48 (June 2005), p. 355, https://www.earth-prints.org/bitstream/2122/908/1/01Sbeinati.pdf.

271

H. Serdar Akyuz et al., «Historical Earthquake Activity of the Northern Part of the Dead Sea Fault Zone, Southern Turkey», Tectonophysics 426, nos. 3–4 (November 2006), p. 281.

272

Mischa Meier, «Natural Disasters in the Chronographia of John Malalas: Reflections on Their Function-An Initial Sketch», Medieval History Journal 10, nos. 1–2 (October 2006), p. 242, https://doi.org/10.1177/097194580701000209.

273

Lee Mordechai, «Antioch in the Sixth Century: Resilience or Vulnerability?» in Environment and Society in the Long Late Antiquity, ed. Adam Izdebski and Michael Mulryan (Leiden: Koninklijke Brill, 2018), pp. 25–41.

274

G. Magri and D. Molin, Il terremoto del dicembre 1456 nell’Appeninno centro-meridionale (Rome: Energia Nucleare ed Energie Alternative (ENEA), 1983), pp. 1-180.

275

Umberto Fracassi and Gianluca Valensise, «Frosolone Earthquake of 1456», Istituto Nazionale di Geofisica e Vulcanologia (INGV) Database of Individual Seismogenic Sources, August 4, 2006, p. 20. См. также: C. Meletti et al., «Il Terremoto del 1456 e la sua interpretazione nel quadro sismotettonico dell’Appennino Meridionale», in Il Terremoto del 1456. Osservatorio Vesuviano, Storia e Scienze della Terra, ed. B. Figliuolo (1998), pp. 71-108; Gruppo di Lavoro CPTI, «Catalogo Parametrico dei Terremoti Italiani, versione 2004 (CPTI04)», Istituto Nazionale di Geofisica e Vulcanologia (2004), http://emidius.mi.ingv.it/CPTI; Enzo Boschi et al., «Catalogue of emphasis Italian Earthquakes from 461 B. C. to 1997», Annals of Geophysics 43, no. 4 (2000), pp. 609–868, https://doi.org/10.4401/ag3668.

276

C. Nunziata and M. R. Costanzo, «Ground Shaking Scenario at the Historical Center of Napoli (Southern Italy) for the 1456 and 1688 Earthquakes», Pure and Applied Geophysics 177 (January 2020), pp. 3175–3190, https://doi.org/10.1007/s00024-020-02426y.

277

A. Amoruso et al., «Spatial Reaction Between the 1908 Messina Straits Earthquake Slip and Recent Earthquake Distribution», Geophysical Research Letters 33, no. 17 (September 2006), p. 4, https://doi.org/10.1029/2006GL027227.

278

Giuseppe Restifo, «Local Administrative Sources on Population Movements After the Messina Earthquake of 1908», Istituto Nazionale di Geofisica e Vulcanologia (INGV) Annals of Geophysics 38, nos. 5–6 (November – December 1995), pp. 559–566, https://doi.org/10.4401/ag4058; Heather Campbell, «Messina Earthquake and Tsunami of 1908», Encyclopaedia Britannica, January 29, 2020, https://www.britannica.com/event/Messina-earthquake-and-tsunamiof1908.

279

Emanuela Guidoboni, «Premessa a terremoti e storia», Quaderni Storici 20, no. 60 (3) (December 1985), pp. 653–664, https://www.jstor.org/stable/43777325.

280

Giacomo Parrinello, «Post-Disaster Migrations and Returns in Sicily: The 1908 Messina Earthquake and the 1968 Belice Valley Earthquake», Global Environment 9 (2012), pp. 26–49, http://www.environmentandsociety.org/sites/default/files/key_docs/ge9_parrinello.pdf.

281

A. S. Pereira, «The Opportunity of a Disaster: The Economic Impact of the 1755 Lisbon Earthquake», Journal of Economic History 69, no. 2 (June 2009), pp. 466–499.

282

Pereira, «Opportunity of a Disaster», pp. 487f.

283

Gregory Clancey, «The Meiji Earthquake: Nature, Nation, and the Ambiguities of Catastrophe», Modern Asian Studies 40, no. 4 (2006), p. 920.

284

Gregory Clancey, «Japanese Seismicity and the Limits of Prediction», Journal of Asian Studies 71, no. 2 (May 2012), p. 335.

285

Christopher Sholz, «What Ever Happened to Earthquake Prediction?» Geotimes 17 (1997), pp. 16–19.

286

Ishibashi Katsuhiko, «Why Worry? Japan ’s Nuclear Plans at Growing Risk from Quake Damage», International Herald Tribune, August 11, 2007, reposted on Asia-Pacific Journal: Japan Focus, http://www.japanfocus.org/-Ishibashi-Katsuhiko/2495.

287

Richard A. Clarke and R. P. Eddy, Warnings: Finding Cassandras to Stop Catastrophes (New York: HarperCollins, 2018), pp. 76ff., 92, 96f.

288

Peter Symonds, «The Asian Tsunami: Why There Were No Warnings», World Socialist Web Site, January 3, 2005, https://www.wsws.org/en/articles/2005/01/warn-j03.html.

289

«Scientist Who Warned of Tsunamis Finally Heard», NBC News, November 1, 2005, https://www.nbcnews.com/id/wbna6813771. См. также: Natalie Muller, «Tsunami Warning: Why Prediction Is so Hard», Australian Geographic, May 11, 2012, https://www.australiangeographic.com.au/topics/science-environment/2012/05/tsunami-warning-why-predictionissohard/.

290

Becky Oskin, «Two Years Later: Lessons from Japan’s Tohoku Earthquake», LiveScience, March 10, 2013, https://www.livescience.com/27776-tohoku-two-years-later-geology.html.

291

Clarke and Eddy, Warnings, pp. 81–82.

292

Ari M. Beser, «One Man’s Harrowing Story of Surviving the Japan Tsunami», National Geographic, March 23, 2016, https://blog.nationalgeographic.org/2016/03/23/exclusive-one-mans-harrowing-storyofsurviving-the-japan-tsunami/.

293

Clancey, «Japanese Seismicity», p. 333.

294

Harrison Salisbury, The Great Black Dragon Fire (New York: Little, Brown, 1989).

295

Rev. Peter Pernin and Stephen J. Pyne, The Great Peshtigo Fire: An Eyewitness Account (Madison: Wisconsin Historical Society Press, 1999), Kindle ed., loc. 273–275. Самый крупный природный пожар, случившийся в 2020 году в Калифорнии, «Августовский комплексный пожар» («August Complex»), сжег чуть больше миллиона акров (более 4046 кв. км) и не достиг величины пожара в Пештиго.

296

Erin Blakemore, «Why America’s Deadliest Wildfire Is Largely Forgotten Today», History, August 4, 2017 (updated September 1, 2018), https://www.history.com/news/why-americas-deadliest-wildfireislargely-forgotten-today.

297

Pernin and Pyne, Great Peshtigo Fire, loc. 273–275.

298

Pernin and Pyne, Great Peshtigo Fire, 413–414.

299

Pernin and Pyne, Great Peshtigo Fire, loc. 437–447. См. также: Tom Hultquist, «The Great Midwest Fire of 1871», https://www.weather.gov/grb/peshtigofire2.

300

A. Korotayev et al., «A Trap at the Escape from the Trap? Demographic-Structural Factors of Political Instability in Modern Africa and West Asia», Cliodynamics 2, no. 2 (2011), pp. 276–303.

301

Пер. А. Суркова. Из кн.: Мао Цзэ-дун. Восемнадцать стихотворений / Под редакцией Н. Федоренко и Л. Эйдлина. М., 1957.

302

Thayer Watkins, «The Catastrophic Dam Failures in China in August 1975», San José State University Department of Economics, n.d., https://www.sjsu.edu/faculty/watkins/aug1975.htm.

303

Yi Si, «The World’s Most Catastrophic Dam Failures: The August 1975 Collapse of the Banqiao and Shimantan Dams», in The River Dragon Has Come!, ed. Dai Qing (New York: M. E. Sharpe, 1998).

304

Eric Fish, «The Forgotten Legacy of the Banqiao Dam Collapse», Economic Observer, February 8, 2013, http://www.eeo.com.cn/ens/2013/0208/240078.shtml; Justin Higginbottom, «230,000 Died in a Dam Collapse That China Kept Secret for Years», Ozy, February 17, 2019, https://www.ozy.com/true-and-stories/230000-diedinadam-collapse-that-china-kept-secret-for-years/91699/; Kenneth Pletcher and Gloria Lotha, «Typhoon Nina – Banqiao Dam Failure», Encyclopaedia Britannica (2014), https://www.britannica.com/event/Typhoon-Nina-Banqiao-dam-failure. См. также: N. H. Ru and Y. G. Niu, Embankment Dam – Incidents and Safety of Large Dams (Beijing: Water Power Press, 2001) (на китайском языке).

305

Yi, «World’s Most Catastrophic Dam Failures».

306

Катастрофа, которая может произойти при прорыве «Трех ущелий» – а она была вполне реальна после сильных ливней в июле 2020 года, – приведет к тому, что 10 миллиардов кубометров воды устремятся вниз по течению к таким крупным торгово-промышленным и общественным центрам, как Ичан (население 4 млн), Ухань (11 млн), Нанкин (8,5 млн), Чанчжоу (4,6 млн) и Шанхай (24,3 млн), и поставит под угрозу жизнь и пропитание 350 млн человек, зальет четверть пахотных земель Китая и, вероятно, потопит примерно половину сухопутных подразделений Народно-освободительной армии. (Прим. авт.)

307

«The Three Gorges Dam in China: Forced Resettlement, Suppression of Dissent and Labor Rights Concerns», Human Rights Watch 7, no. 1 (February 1995), https://www.hrw.org/reports/1995/China1.htm.

308

David Schoenbrod, «The Lawsuit That Sank New Orleans», Wall Street Journal, September 26, 2005, http://online.wsj.com/article/SB112769984088951774.html.

309

Lawrence H. Roth, «The New Orleans Levees: The Worst Engineering Catastrophe in US History – What Went Wrong and Why», семинар, место проведения: Auburn University College of Engineering, April 5, 2007, https://web.archive.org/web/20071015234208/http://eng.auburn.edu/admin/marketing/seminars/2007/lroth.html.

310

Rawle O. King, «Hurricane Katrina: Insurance Losses and National Capacities for Financing Disaster Risks», Congressional Research Service Report for Congress, January 31, 2008, table 1.

311

John Schwartz, «One Billion Dollars Later, New Orleans Is Still at Risk», New York Times, August 17, 2007; Michael Lewis, «In Nature’s Casino», New York Times Magazine, August 26, 2007.

312

Clarke and Eddy, Warnings, pp. 41–45.

313

Louise K. Comfort, «Cities at Risk: Hurricane Katrina and the Drowning of New Orleans», Urban Affairs Review 41, no. 4 (March 2006), pp. 501–516.

314

Comfort, «Cities at Risk», pp. 47–54.

315

U. S. House of Representatives, A Failure of Initiative: Final Report of the Select Bipartisan Committee to Investigate the Preparation for and Response to Hurricane Katrina (Washington, DC: U. S. Government Printing Office, 2006), https://www.nrc.gov/docs/ML1209/ML12093A081.pdf.

316

Neil L. Frank and S. A. Husain, «The Deadliest Tropical Cyclone in History?» Bulletin of the American Meteorological Society 52, no. 6 (June 1971), p. 441.

317

«A Brief History of the Deadliest Cyclones in the Bay of Bengal», Business Standard, May 19, 2020, https://tbsnews.net/environment/brief-history-deadliest-cyclones-bay-bengal-83323.

318

Frank and Husain, «Deadliest Tropical Cyclone», p. 443.

319

Jack Anderson, «Many Pakistan Flood Victims Died Needlessly», Lowell Sun, January 31, 1971, https://www.newspapers.com/clip/2956402/many-pakistan-flood-victims-died/.

320

N. D. Kondratieff and W. F. Stolper, «The Long Waves in Economic Life», Review of Economics and Statistics 17, no. 6 (November 1935), pp. 105–115.

321

Paul Schmelzing, «Eight Centuries of Global Real Rates, RG, and the ‘Suprasecular Decline,’ 1311–2018» (PhD diss., Harvard University), August 2019. Краткое изложение: Paul Schmelzing, «Eight Centuries of Global Real Interest Rates, RG, and the ‘Suprasecular’ Decline, 1311–2018», Bank of England Staff Working Paper No. 845 (January 2020), https://www.bankofengland.co.uk/working-paper/2020/eight-centuriesofglobal-real-interest-ratesrgand-the-suprasecular-decline-1311–2018.

322

George R. Havens, «The Conclusion of Voltaire’s Poème sur le désastre de Lisbonne», Modern Language Notes 56 (June 1941), pp. 422–426. См. также: Peter Gay, The Enlightenment: An Interpretation, vol. I (New York: Norton, 1995), pp. 51f.

323

Пер. А. Кочеткова. Вольтер. Избранные произведения. М., 1947.

324

Voltaire, «The Lisbon Earthquake», in Candide, or Optimism, trans. Tobias Smollett (London: Penguin, 2005). [На русском языке: Вольтер. Избранные произведения / Пер. А. Кочеткова. М., 1947. С. 347–349.]

325

John T. Scott, «Pride and Providence: Religion in Rousseau’s Lettre à Voltaire sur la providence», Rousseau and l’Infâme: Religion, Toleration, and Fanaticism in the Age of Enlightenment, ed. Ourida Mostefai and John T. Scott (Amsterdam and New York: Editions Rodopi, 2009), pp. 116–132.

326

Catriona Seth, «Why Is there an Earthquake in Candide?» Oxford University, https://bookshelf.mml.ox.ac.uk/2017/03/29/whyisthereanearthquakeincandide/.

327

Maria Teodora et al., «The French Enlightenment Network», Journal of Modern History 88 (September 2016), pp. 495–534.

328

Julie Danskin, «The ‘Hotbed of Genius’: Edinburgh’s Literati and the Community of the Scottish Enlightenment», eSharp, special issue 7: Real and Imagined Communities (2013), pp. 1-16.

329

Адам Смит. Теория нравственных чувств / Пер. П. Бибикова. Подгот. текста, коммент. А. Грязнова. М., 1997.

330

Adam Smith, The Theory of Moral Sentiments (Los Angeles: Enhanced Media Publishing, 2016 [1759]), p. 157. [На русском языке: Адам Смит. Теория нравственных чувств / Пер. П. Бибикова. Подгот. текста, коммент. А. Грязнова. М., Республика, 1997. С. 141.]

331

Там же.

332

Там же.

333

Адам Смит. Указ. соч.

334

Claud Cockburn, In Time of Trouble: An Autobiography (London: Hart-Davis, 1957), p. 125.

335

В конце концов заголовок появился в 1979 году в издании Not the Times – пародийной версии газеты, выходившей на протяжении целого года, пока длилась забастовка, устроенная сотрудниками Times. (Прим. авт.)

336

«‘Times’ Not Amused by Parody Issues», New York, July 30, 1979, p. 8, https://books.google.com/books?id=bNECAAAAMBAJ&pg=PA8&lpg=PA8&dq=colgrave+%22not+the+times%22&source=bl&ots=HPc47oSltE&sig=bMp0qCbaXE62rqAa6RHmmdQvbso&hl=en &sa=X&ei=RVCUdnUF8X20gW_lID4Dw&ved=0CDMQ6AEwAA#v=onepage &q=colgrave%20%22not%20the%20times%22&f=false.

337

Geoffrey West, Scale: The Universal Laws of Growth, Innovation, Sustainability, and the Pace of Life in Organisms, Cities, Economies, and Companies (New York: Penguin Press, 2017).

338

Steven H. Strogatz, «Exploring Complex Networks», Nature 410 (March 8, 2001), pp. 268–276.

339

Duncan J. Watts, «Networks, Dynamics, and the Small-World Phenomenon», American Journal of Sociology 105, no. 2 (1999), p. 515.

340

Geoffrey West, «Can There Be a Quantitative Theory for the History of Life and Society?» Cliodynamics 2, no. 1 (2011), pp. 211f.

341

Guido Caldarelli and Michele Catanzaro, Networks: A Very Short Introduction (Oxford: Oxford University Press, 2011), pp. 23f.

342

Joseph Henrich, The Secret of Our Success: How Culture Is Dri ving Human Evolution, Domesticating Our Species, and Making Us Smarter (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), p. 5.

343

R. I. M. Dunbar, «Coevolution of Neocortical Size, Group Size and Language in Humans», Behavioral and Brain Sciences 16, no. 4 (1993), pp. 681–735.

344

Nicholas A. Christakis and James H. Fowler, Connected: The Surprising Power of Our Social Networks and How They Shape Our Lives (New York: Little, Brown, (2009), p. 239.

345

Michael Tomasello et al., «Two Key Steps in the Evolution of Human Cooperation: The Interdependence Hypothesis», Current Anthropology 53, no. 6 (2012), pp. 673–692.

346

Douglas S. Massey, «A Brief History of Human Society: The Origin and Role of Emotion in Social Life», American Sociological Review 67 (2002), pp. 3–6.

347

J. R. McNeill and William McNeill, The Human Web: A Bird’s-Eye View of Human History (New York and London: W. W. Norton, 2003).

348

Niall Ferguson, The Square and the Tower: Networks and Power from the Freemasons to Facebook♦ (New York: Penguin Press, 2018).

349

Shin-Kap Han, «The Other Ride of Paul Revere: The Brokerage Role in the Making of the American Revolution», Mobilization: An International Quarterly 14, no. 2 (2009), pp. 143–162.

350

Duncan J. Watts, Six Degrees: The Science of a Connected Age (London: Vintage, 2004), p. 134.

351

Albert-László Barabási, Linked: How Everything Is Connected to Everything Else and What It Means for Business, Science, and Everyday Life (New York: Basic Books, 2014), p. 29.

352

Miller McPherson, Lynn Smith-Lovin, and James M. Cook, «Birds of a Feather: Homophily in Social Networks», Annual Review of Sociology 27 (2001), p. 419.

353

Mark Granovetter, «The Strength of Weak Ties», American Journal of Sociology 78, no. 6 (1973), pp. 1360–1380.

354

Mark Granovetter, «The Strength of Weak Ties: A Network Theory Revisited», Sociological Theory 1 (1983), p. 202.

355

Andreas Tutic and Harald Wiese, «Reconstructing Granovetter’s Network Theory», Social Networks 43 (2015), pp. 136–148.

356

Duncan J. Watts and Steven H. Strogatz, «Collective Dynamics of ‘Small-World’ Networks», Nature 393 (June 4, 1998), pp. 400–442.

357

Watts, «Networks, Dynamics, and the Small-World Phenomenon», p. 522.

358

Виральность – способность информации распространяться самостоятельно (аналог – вирусность).

359

Nicholas A. Christakis and James H. Fowler, Connected: The Surprising Power of Our Social Networks and How They Shape Our Lives (New York: Little, Brown, (2009), p. 97.

360

Eugenia Roldán Vera and Thomas Schupp, «Network Analysis in Comparative Social Sciences», Comparative Education 43, no. 3, pp. 418f.

361

Matthew O. Jackson, «Networks in the Understanding of Economic Behaviors», Journal of Economic Perspectives 28, no. 4 (2014), 3-22, p. 8.

362

Alison L. Hill et al., «Emotions as Infectious Diseases in a Large Social Network: The SISa Model», Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences (2010), pp. 1–9.

363

Peter Dolton, «Identifying Social Network Effects», Economic Report 93, supp. S1 (2017), pp. 1-15.

364

Christakis and Fowler, Connected, p. 22.

365

Charles Kadushin, Understanding Social Networks: Theories, Concepts, and Findings (New York: Oxford University Press, 2012), pp. 209f.

366

Karine Nahon and Jeff Hemsley, Going Viral (Cambridge, UK: Polity, 2013)

367

Damon Centola and Michael Macy, «Complex Contagions and the Weakness of Long Ties», American Journal of Sociology 113, no. 3 (2007), pp. 702–734.

368

Watts, Six Degrees, p. 249.

369

Sherwin Rosen, «The Economics of Superstars», American Economic Review 71, no. 5 (1981), pp. 845–858.

370

Для безмасштабной сети характерно распределение по степенному закону, в том смысле что относительная вероятность очень высокой степени и очень низкой степени выше, чем в тех случаях, когда связи образуются случайным образом. В безмасштабной сети не существует типичного узла, однако «масштаб» различий между узлами представляется везде одинаковым. Иначе говоря, для безмасштабного мира характерна фрактальная геометрическая структура: село – это большая семья; город – большое село; а королевство – большой город. (Прим. авт.)

371

Albert-László Barabási and Réka Albert, «Emergence of Scaling in Random Networks», Science 286, no. 5439 (1999), pp. 509–512.

372

Barabási, Linked, pp. 33–34, 66, 68f., 204.

373

Barabási, Linked, p. 221.

374

Barabási, Linked, pp. 103, 221. Важная критика главного утверждения Барабаши и Альберт, согласно которому безмасштабные сети – это частое явление: Anna D. Broido and Aaron Clauset, «Scale-Free Networks Are Rare», January 9, 2018, arXiv:1801.03400v1.

375

Vittoria Colizza, Alain Barrat, Marc Barthélemy, and Alessandro Vespignani, «The Role of the Airline Transportation Network in the Prediction and Predictability of Global Epidemics», PNAS 103, no. 7 (2006), pp. 2015–2020.

376

Dolton, «Identifying Social Network Effects».

377

Romualdo Pastor-Satorras and Alessandro Vespignani, «Immunization of Complex Networks», Abdus Salam International Centre for Theoretical Physics, February 1, 2008.

378

Strogatz, «Exploring Complex Networks».

379

Niall Ferguson, «Complexity and Collapse: Empires on the Edge of Chaos», Foreign Affairs 89, no. 2 (March/April 2010), pp. 18–32.

380

Barabási, Linked, pp. 113–118.

381

Barabási, Linked, 135.

382

Dorothy H. Crawford, Deadly Companions: How Microbes Shaped Our History (Oxford: Oxford University Press, 2007).

383

Angus Deaton, The Great Escape: Health, Wealth, and the Origins of Inequality (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2015).

384

Edward Jenner, An Inquiry into the Causes and Effects of the Variolae Vaccinae (1798), цит. по: Daniel J. Sargent, «Strategy and Biosecurity: An Applied History Perspective», доклад подготовлен для организации: Hoover History Working Group, 18.06.2020.

385

Crawford, Deadly Companions, pp. 13f.

386

M. B. A. Oldstone, Viruses, Plagues, and History: Past, Present and Future (Oxford and New York: Oxford University Press, 2010).

387

M. B. A. Oldstone and J. C. De La Torre, «Viral Diseases of the Next Century», Transactions of the American Clinical and Climatological Association 105 (1994), pp. 62–68.

388

A. Moya et al., «The Population Genetics and Evolutionary Epidemiology of RNA Viruses», Nature Reviews 2 (2004), pp. 279–288; P. Simmonds,

«Virus Evolution», Microbiology Today (May 2009), pp. 96–99; R. Ehrenberg, «Enter the Viros: As Evidence of the Influence of Viruses Escalates, Appreciation of These Master Manipulators Grows», Science News 176, no. 8 (October 10, 2009), pp. 22–25; G. Hamilton, «Viruses: The Unsung Heroes of Evolution», New Scientist 2671 (August 2008), pp. 38–41, http://www.newscientist.com/article/mg19926711.600-viruses-the-unsung-heroesofevolution.html.

389

Crawford, Deadly Companions, pp. 25, 43.

390

M. Achtman et al., «Yersinia pestis, the Cause of Plague, Is a Recently Emerged Clone of Yersinia pseudotuberculosis», PNAS 96, no. 24 (1999), pp. 14043-14048. См. также: G. Morelli et al., «Yersinia pestis Genome Sequencing Identifies Patterns of Global Phylogenetic Diversity», Nature Genetics 42, no. 12 (2010), pp. 1140–1143.

391

Crawford, Deadly Companions, pp. 96f. См. также: Richard E. Lenski, «Evolution of the Plague Bacillus», Nature 334 (August 1988), pp. 473f.; Stewart T. Cole and Carmen Buchrieser, «A Plague o’ Both Your Hosts», Nature 413 (2001), pp. 467ff.; Thomas V. Inglesby et al., «Plague as a Biological Weapon», Journal of the American Medical Association 283, no. 17 (2000), pp. 2281–2290.

392

R. Rosqvist, Mikael Skurnik, and Hans Wolf-Watz, «Increased Virulence of Yersinia pseudotuberculosis by Two Independent Mutations», Nature 334 (August 1988), pp. 522–525.

393

S. Ayyadurai et al., «Body Lice, Yersinia pestis Orientalis, and Black Death», Emerging Infectious Diseases 16, no. 5 (2010), pp. 892–893.

394

Stephen M. Kaciv, Eric J. Frehm, and Alan S. Segal, «Case Studies in Cholera: Lessons in Medical History and Science», Yale Journal of Biology and Medicine 72 (1999), pp. 393–408.

395

Crawford, Deadly Companions, pp. 96f., 109.

396

World Health Organization, «Yellow Fever Fact Sheet No. 100» (May 2013), http:.//www.who.int/mediacentre/factsheets/fs100/en/

397

Alice F. Weissfeld, «Infectious Diseases and Famous People Who Succumbed to Them», Clinical Microbiology Newsletter 31, no. 22 (2009), pp. 169–172.

398

Nathan D. Wolfe et al., «Origins of Major Human Infectious Diseases», Nature 447, no. 7142 (2007), pp. 279-83, http://www.ncbi.nlm.nih.gov/books/NBK114494/; Robin A. Weiss, «The Leeuwenhoek Lecture, 2001: Animal Origins of Human Infectious Diseases», Philosophical Tran sactions of the Royal Society Biological Sciences 356 (2001), pp. 957–977.

399

David Quammen, Spillover: Animal Infections and the Next Human Pandemic (New York: W. W. Norton, 2012).

400

L. Dethlefsen et al., «An Ecological and Evolutionary Perspective on Human-Microbe Mutualism and Disease», Nature 449 (October 2007), pp. 811–818.

401

Фукидид. История / Пер. и примеч. Г. Стратановского. Отв. ред. Я. Боровский. Л., 1981.

402

Там же.

403

Thucydides, The History of the Peloponnesian War, trans. Richard Crawley (Project Gutenberg, 2009), book I, chap. 1. [На русском языке: Фукидид. История / Пер. и примеч. Г. Стратановского. Отв. ред. Я. Боровский. Л., Наука, 1981. Кн. I. С. 14.]

404

Фукидид. Указ. соч.

405

Там же.

406

Там же.

407

Фукидид. Указ. соч.

408

Kyle Harper, The Fate of Rome: Climate, Disease, and the End of an Empire (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017).

409

Насколько можно судить, у автора эта фраза соотнесена с эпидемией 165–192 годов, но сам Гиббон в данном случае говорит о другой эпидемии, которая поразила Римскую империю в 250–265 годах.

410

Эдуард Гиббон. Указ. соч. Т. 1.

411

Edward Gibbon, The Decline and Fall of the Roman Empire (New York: Harper & Bros., 1836), vol. I, chap. 10, part IV. [На русском языке: Эдуард Гиббон. История упадка и разрушения Римской империи. В 7 т. Т. 1 / Пер. В. Неведомского. М., Наука, 2006. Гл. X.]

412

Guido Alfani and Tommy E. Murphy, «Plague and Lethal Epidemics in the Pre-Industrial World», Journal of Economic History 77, no. 1 (March 2017), pp. 316f.

413

R. P. Duncan-Jones, «The Impact of the Antonine Plague», Journal of Roman Archaeology 9 (1996), pp. 108-36, https://doi:10.1017/S1047759400016524; R. P. Duncan-Jones, «The Antonine Plague Revisited», Arctos 52 (2018), pp. 41–72.

414

Rodney Stark, «Epidemics, Networks, and the Rise of Christianity», Semeia 56 (1992), pp. 159-75.

415

Эдуард Гиббон. Указ. соч. Т. 4.

416

Там же.

417

Gibbon, The Decline and Fall, vol. IV, chap. 43, part IV. [На русском языке: Эдуард Гиббон. История упадка и разрушения Римской империи. В 7 т. Т. 4. / Пер. В. Неведомского. М., Наука, 2006. Гл. XLIII.]

418

Там же.

419

Gibbon, The Decline and Fall. [На русском языке: Эдуард Гиббон. История упадка и разрушения Римской империи. В 7 т. Т. 4 / Пер. В. Неведомского. М., Наука, 2006. Гл. XLIII.]

420

Там же.

421

Lee Mordechai et al., «The Justinianic Plague: An inconsequential Pandemic?» PNAS 116, no. 51 (2019), pp. 25546-25554, https://doi.org/10.1073/pnas.1903797116.

422

Elizabeth Kolbert, «Pandemics and the Shape of Human History», New Yorker, March 30, 2020, https://www.newyorker.com/magazine/2020/04/06/pandemics-and-the-shapeofhuman-history.

423

Эдуард Гиббон. Указ. соч. Т. 4.

424

Gibbon, Decline and Fall, vol. IV, chap. 43, part IV. [На русском языке: Эдуард Гиббон. История упадка и разрушения Римской империи. В 7 т. Т. 4 / Пер. В. Неведомского. М., Наука, 2006. Гл. XLIII.]

425

Matthew O. Jackson, Brian W. Rogers, and Yves Zenou, «Connections in the Modern World: Network-Based Insights», VoxEU & CEPR, March 6, 2015, https://voxeu.org/article/network-based-insights-economists.

426

J. Theilmann and Frances Cate, «A Plague of Plagues: The Problem of Plague Diagnosis in Medieval England», Journal of Interdisciplinary History 37, no. 3 (2007), pp. 371–393.

427

M. Drancourt et al., «Yersinia pestis Orientalis in Remains of Ancient Plague Patients», Emerging Infectious Diseases 13, no. 2 (2007), pp. 332–333; S. Haensch et al., «Distinct Clones of Yersinia pestis Caused the Black Death», PLOS Pathogens 6, no. 10 (2010), pp. 1–8.

428

Manny Rincon Cruz, «Contagion, Borders, and Scale: Lessons from Network Science and History», Hoover History Working Group, June 24, 2020.

429

Mark Bailey, «After the Black Death: Society, Economy and the Law in Fourteenth-Century England», James Ford Lectures, 2019, Lecture 1: «Old Problems, New Approaches», https://www.history.ox.ac.uk/event/the-james-ford-lectures-old-problems-new-approaches.

430

Mark Bailey, «After the Black Death», Lecture 2: «Reaction and Regulation», https://www.history.ox.ac.uk/event/the-james-ford-lectures-reaction-and-regulation.

431

N. C. Stenseth et al., «Plague Dynamics Are Driven by Climate Variation», PNAS 103, no. 35 (2006), pp. 13110-13115.

432

Mark R. Welford and Brian H. Bossak, «Validation of Inverse Seasonal Peak Mortality in Medieval Plagues, Including the Black Death, in Comparison to Modern Yersinia pestis-Variant Diseases», PLOS One 4, no. 12 (2009), pp. 1–6.

433

Stenseth et al., «Plague Dynamics».

434

Stenseth et al., «Plague Dynamics». См. также: Ayyadurai et al., «Body Lice.»

435

Ferguson, Square and the Tower, p. 431.

436

Rincon Cruz, «Contagion, Borders, and Scale.» См. также: Mark Koyama, Remi Jedwab, and Noel Johnson, «Pandemics, Places, and Populations: Evidence from the Black Death», Centre for Economic Policy Research Discussion Paper No. 13523 (2019).

437

Maarten Bosker, Steven Brakman, Harry Garretsen, Herman De Jong, and Marc Schramm, «Ports, Plagues and Politics: Explaining Italian City Growth 1300–1861», European Review of Economic History 12, no. 1 (2008), pp. 97-131, https://doi.org/10.1017/S1361491608002128.

438

Ricardo A. Olea and George Christakos. «Duration of Urban Mortality for the 14th-century Black Death Epidemic», Human Biology 77, no. 3 (2005), pp. 291–303, https://doi.org/10.1353/hub.2005.0051.

439

José M. Gómez and Miguel Verdú, «Network Theory May Explain the Vulnerability of Medieval Human Settlements to the Black Death Pandemic», Nature Scientific Reports, March 6, 2017, https://www.nature.com/articles/srep43467.

440

Oscar Jorda, Sanjay R. Singh, and Alan M. Taylor, «Longer-Run Economic Consequences of Pandemics», Federal Reserve Bank of San Francisco Working Paper 202009 (March 2020).

441

Gregory Clark, A Farewell to Alms: A Brief Economic History of the World (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007). См. также: Paul Schmelzing, «Eight Centuries of Global Real Rates, RG, and the ‘Suprasecular Decline’, 1311–2018» (PhD diss., Harvard University, August 2019).

442

Mark Bailey, «A Mystery Within an Enigma: The Economy, 1355–1375», Ford Lectures 2019, Lecture 3, https://www.history.ox.ac.uk/event/the-james-ford-lecturesamystery-withinanenigma-the-economy-135575.

443

Mark Bailey, «The End of Serfdom and the Rise of the West», Ford Lectures 2019, Lecture 6. https://www.history.ox.ac.uk/event/the-james-ford-lectures-the-endofserfdom-and-the-riseofthe-west.

444

Mark Bailey, «Injustice and Revolt», Ford Lectures 2019, Lecture 4, https://www.history.ox.ac.uk/event/the-james-ford-lectures-injustice-and-revolt.

445

Mark Bailey, «A New Equilibrium», Ford Lectures 2019, Lecture 5, https://www.history.ox.ac.uk/event/the-james-ford-lecturesanew-equilibriumc.1375–1400.

446

Bailey, «The End of Serfdom», Ford Lectures 2019, Lecture 6.

447

Alexander Lee, «What Machiavelli Knew About Pandemics», New Statesman, June 3, 2020, https://www.newstatesman.com/2020/06/what-machiavelli-knew-about-pandemics; Eleanor Russell and Martin Parker, «How Pandemics Past and Present Fuel the Rise of Mega-Corporations», The Conversation, June 3, 2020, https://theconversation.com/how-pandemics-past-and-present-fuel-the-riseofmega-corporations-137732; Paula Findlen, «What Would Boccaccio Say About COVID-19?», Boston Review, April 24, 2020, http://bostonreview.net/arts-society/paula-findlen-what-would-boccaccio-say-about-covid19.

448

Richard Trexler, Public Life in Renaissance Florence (New York: Academic Press, 1980), p. 362.

449

Norman Cohn, The Pursuit of the Millennium (New York: Oxford University Press, 1961 [1957]), pp. 132f.

450

Nico Voigtlander and Hans-Joachim Voth, «Persecution Perpetuated: The Medieval Origins of Anti-Semitic Violence in Nazi Germany», Quarterly Journal of Economics 127, no. 3 (August 2012), pp. 1339–1392, https://www.jstor.org/stable/23251987.

451

Samuel K. Cohn Jr., «The Black Death and the Burning of Jews», Past and Present 196 (August 2007), pp. 3-36.

452

Cohn, «The Black Death», pp. 87, 136–140.

453

M. W. Flinn, «Plague in Europe and the Mediterranean Countries», Journal of European Economic History 8, no. 1 (1979), pp. 134–147.

454

Пер. Т. Щепкиной-Куперник. Уильям Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт III, сцена 1.

455

Пер. М. Лозинского. Уильям Шекспир. Двенадцатая ночь, или Что Угодно. Акт I, сцена 5.

456

Stephen Greenblatt, «What Shakespeare Actually Wrote About the Plague», New Yorker, May 7, 2020.

457

Daniel Defoe, A Journal of the Plague Year (London: Penguin, 2003 [1722]).

458

Charles F. Mullett, «The English Plague Scare of 1720-30», Osiris 2 (1936), pp. 484–516.

459

Даниэль Дефо. Дневник чумного года / Пер. К. Атаровой. М., 1997.

460

Defoe, Journal, pp. 18f.

461

Там же.

462

Defoe, Journal, p. 172.

463

Даниэль Дефо. Указ. соч.

464

Defoe, Journal, p. 66.

465

Эдуард Гиббон. Указ. соч. Т. 4.

466

Gibbon, Decline and Fall, vol. IV, chap. 43, part IV. [На русском языке: Эдуард Гиббон. История упадка и разрушения Римской империи. В 7 т. Т. 4 / Пер. В. Неведомского. М., Нака, 2006. Гл. XLIII.]

467

Даниэль Дефо. Указ. соч.

468

Defoe, Journal, p. 9.

469

Там же.

470

Defoe, Journal, pp. 40f.

471

Цит. по: Roy MacLeod and M. Lewis, eds., Disease, Medicine and Empire: Perspectives on Western Medicine and the Experience of European Expansion (London and New York: Routledge, 1988), p. 7.

472

Niall Ferguson, Civilization: The West and the Rest (New York: Penguin Press, 2011).

473

John Jennings White III, «Typhus: Napoleon’s Tragic Invasion of Russia, the War of 1812», in Epidemics and War: The Impact of Disease on Major Conflicts in History, ed. Rebecca M. Seaman (Santa Barbara, CA: ABC–CLIO, 2018), pp. 74f.

474

Richard Bonney, The Thirty Years’ War 1618–1648 (New York: Bloomsbury, 2014).

475

T. Nguyen-Hieu et al., «Evidence of a Louse-Borne Outbreak Involving Typhus in Douai, 1710–1712 During the War of the Spanish Succession», PLOS One 5, no. 10 (2010), pp. 1–8. См. в целом: Joseph M. Conlon, «The Historical Impact of Epidemic Typhus» (2009), www.entomology.montana.edu./historybug/TYPHUS-Conlon.pdf

476

Dominic Lieven, Russia Against Napoleon: The True Story of the Campaigns of War and Peace (New York: Penguin Publishing Group, 2010).

477

D. Raoult et al., «Evidence for Louse-Transmitted Diseases in Soldiers of Napoleon’s Grand Army in Vilnius», Journal of Infectious Diseases 193 (2006), pp. 112–120.

478

Alfred W. Crosby, Ecological Imperialism: The Biological Expansion of Europe, 900-1900 (New York: Cambridge University Press, 1993); Noble David Cook, Born to Die: Disease and New World Conquest, 1492–1650 (New York: Cambridge University Press, 1998). Критика представлений о «девственной земле» с акцентом на том, как влияли эксплуатация и порабощение на смертность среди коренного населения: David S. Jones, «Virgin Soils Revisited», William and Mary Quarterly 60, no. 4 (2003), pp. 703–742.

479

Angus Chen, «One of History’s Worst Epidemics May Have Been Caused by a Common Microbe», Science, January 16, 2018, https://doi.org/10.1126/science.aat0253.

480

Во время первого Дня благодарения в американской истории.

481

Niall Ferguson, Empire: How Britain Made the Modern World (London: Penguin, 2003), p. 65.

482

Ранее возникла теория, согласно которой инфекционные болезни, вызываемые трепонемами, существовали в Европе еще в доколумбову эпоху в качестве передаваемых через кожу тропических невенерических трепонематозов, а сифилис распространился там лишь после того, как улучшилась гигиена – и пошли на убыль как трепонематозы (например, невенерический сифилис), так и перекрестный иммунитет к сифилису. Более современные исследования эту теорию развенчали. (Прим. авт.)

483

John E. Lobdell and Douglas Owsley, «The Origin of Syphilis», Journal of Sex Research 10, no. 1 (1974), pp. 76–79; Bruce M. Rothschild et al., «First European Exposure to Syphilis: The Dominican Republic at the Time of Columbian Contact», Clinical Infectious Diseases 31, no. 4 (2000), pp. 936–941; Robert M. May et al., «Infectious Disease Dynamics: What Characterizes a Successful Invader?» Philosophical Transactions of the Royal Society 356 (2001), pp. 901–910; Bruce M. Rothschild, «History of Syphilis», Clinical Infectious Diseases 40, no. 10 (2005), pp. 1454–1463; George J. Armelagos et al., «The Science Behind Pre-Columbian Evidence of Syphilis in Europe: Research by Documentary», Evolutionary Anthropology 21 (2012), pp. 50–57.

484

Свидетельства слишком неубедительны и не выдерживают критики. Если говорить о медицинских проблемах, то Генрих VIII прежде всего страдал от язв на ногах и ожирения. (Прим. авт.)

485

Dorothy H. Crawford, Deadly Companions: How Microbes Shaped Our History (Oxford: Oxford University Press, 2007), pp. 129ff.

486

J. R. McNeill, Mosquito Empires: Ecology and War in the Greater Caribbean, 1620–1914 (New York: Cambridge University Press, 2010); Jason Sharman, Empires of the Weak: The Real Story of European Expansion and the Creation of the New World Order (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2019).

487

M. B. A. Oldstone, Viruses, Plagues, and History: Past, Present and Future (Oxford and New York: Oxford University Press, 2010), p. 103. См. также: J. R. McNeill, «Yellow Jack and Geopolitics: Environment, Epidemics, and the Struggles for Empire in the American Tropics, 1650–1825», OAH Magazine of History, April 2004, pp. 9-13.

488

McNeill, «Yellow Jack».

489

Emmanuel Le Roy Ladurie, «A Concept: The Unification of the Globe by Disease», in The Mind and Method of the Historian (Chicago: University of Chicago Press, 1981), pp. 28–91.

490

Ferguson, Empire, pp. 70, 170.

491

Ferguson, Civilization, p. 168.

492

Луи-Фердинанд Селин. Путешествие на край ночи / Пер. Ю. Корнеева. М., 1994.

493

Louis-Ferdinand Céline, Journey to the End of the Night, trans. Ralph Manheim (New York: New Directions, 2006 [1934]), p. 126.

494

Ныне это города Мумбаи и Тхана.

495

Ferguson, Empire, pp. 167–170.

496

К сожалению, этому не придает внимания следующий источник: William Dalrymple, The Anarchy: The East India Company, Corporate Violence and the Pillage of an Empire (New York: Bloomsbury, 2019).

497

Stephen M. Kaciv, Eric J. Frehm, and Alan S. Segal, «Case Studies in Cholera: Lessons in Medical History and Science», Yale Journal of Biology and Medicine 72 (1999), pp. 393–408. См. также: Jim Harris, «Pandemics: Today and Yesterday», Origins 13, no. 10 (2020).

498

R. E. McGrew, «The First Cholera Epidemic and Social History», Bulletin of the History of Medicine 34, no. 1 (January – February 1960), pp. 61–73.

499

Richard J. Evans, Death in Hamburg: Society and Politics in the Cho lera Years, 1830–1910 (Oxford: Oxford University Press, 1987), p. 313.

500

M. Echenberg, «Pestis Redux: The Initial Years of the Third Bubonic Plague Pandemic, 1894–1901», Journal of World History 13, no. 2 (2002), pp. 429–449.

501

Ballard C. Campbell, Disasters, Accidents, and Crises in American History: A Reference Guide to the Nation’s Most Catastrophic Events (New York, 2008), pp. 182–184.

502

Sarah F. Vanneste, «The Black Death and the Future of Medicine» (unpublished master’s thesis, Wayne State University, 2010), pp. 41, 77.

503

Alexander Lee, «What Machiavelli Knew About Pandemics», New Statesman, June 3, 2020, https://www.newstatesman.com/2020/06/what-machiavelli-knew-about-pandemics.

504

Nancy G Siraisi, Medieval and Early Renaissance Medicine: An Introduction to Knowledge and Practice (Chicago: University of Chicago Press, 1990); Ismail H. Abdalla, «Diffusion of Islamic Medicine into Hausaland», in The Social Basis of Health and Healing in Africa, ed. Steven Feierman and John M. Janzen (Berkeley: University of California Press, 1992).

505

Richard Palmer, «The Church, Leprosy, and Plague in Medieval and Early Modern Europe», in The Church and Healing, ed. W. J. Shiels (Oxford: Basil Blackwell, 1982), p. 96.

506

S. White, «Rethinking Disease in Ottoman History», International Journal of Middle East Studies 42 (2010), p. 554.

507

Manny Rincon Cruz, «Contagion, Borders, and Scale: Lessons from Network Science and History», Hoover History Working Group, June 24, 2020.

508

Gianfranco Gensini, Magdi H. Yacoub, and Andrea A. Conti, «The Concept of Quarantine in History: From Plague to Sars», Journal of Infection 49, no. 4 (November 1, 2004), pp. 257–261; Eugenia Tognotti, «Lessons from the History of Quarantine, from Plague to Influenza A», Emerging Infectious Diseases 19, no. 2 (February 2013), pp. 254–259.

509

От итал. quarantena – сорок дней.

510

Frank M. Snowden, Epidemics and Society: From the Black Death to the Present (New Haven, CT: Yale University Press, 2019), p. 70.

511

See John Henderson, Florence Under Siege: Surviving Plague in an Early Modern City (New Haven, CT: Yale University Press, 2019).

512

Rincon Cruz, «Contagion, Borders, and Scale».

513

Около 46 метров.

514

Alexander William Kinglake, Eothen, or Traces of Travel Brought Home from the East (New York: D. Appleton, 1899 [1844]), p. 1.

515

A. Wess Mitchell and Charles Ingrao, «Emperor Joseph’s Solution to Coronavirus», Wall Street Journal, April 6, 2020, https://www.wsj.com/articles/emperor-josephs-solutiontocoronavirus-11586214561; Snowden, Epidemics and Society, pp. 72–73; Gunther Rothenberg, «The Austrian Sanitary Cordon and the Control of the Bubonic Plague: 1710–1871», Journal of the History of Medicine and Allied Sciences 28, no. 1 (1973), pp. 15–23.

516

Simon Schama, «Plague Time: Simon Schama on What History Tells Us», Financial Times, April 10, 2020, https://www.ft.com/content/279dee4a-740b-11ea-95fe-fcd274e920ca.

517

Norman Howard-Jones, «Fracastoro and Henle: A Re-Appraisal of Their Contribution to the Concept of Communicable

Diseases», Medical History 21, no. 1 (1977), pp. 61–68, https://doi.org/10.1017/S0025727300037170; V. Nutton, «The Reception of Fracastoro’s Theory of Contagion: The Seed That Fell Among Thorns?» Osiris 6 (1990), pp. 196–234.

518

Ferguson, Empire, p. 9.

519

Cary P. Gross and Kent A. Sepkowitz, «The Myth of the Medical Breakthrough: Smallpox, Vaccination, and Jenner Reconsidered», International Journal of Infectious Disease 3 (1998), pp. 54–60; S. Riedel, «Edward Jenner and the History of Smallpox and Vaccination», Baylor University Medical Center Proceedings 18 (2005), pp. 21–25.

520

John D. Burton, «‘The Awful Judgements of God upon the Land’: Smallpox in Colonial Cambridge, Massachusetts», New England Quarterly 74, no. 3, (2001), pp. 495–506. См. также: Elizabeth A. Fenn, Pox Americana: The Great Smallpox Epidemic of 1775-82 (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2002).

521

Gross and Sepkowitz, «Myth of the Medical Breakthrough», p. 57.

522

Burton, «Awful Judgements of God», p. 499.

523

Edward Edwardes, A Concise History of Small-pox and Vaccination in Europe (London: H. K. Lewis, 1902).

524

Charles E. Rosenberg, The Cholera Years: The United States in 1832, 1849, and 1866 (Chicago and London: University of Chicago Press, 1987), pp. 66f.

525

Dona Schneider and David E. Lilienfeld, «History and Scope of Epidemiology», in Lilienfeld’s Foundations of Epidemiology, 4th ed. (Oxford: Oxford University Press, 2015), pp. 1-53.

526

V. Curtis, «Dirt, Disgust and Disease: A Natural History of Hygiene», Journal of Epidemiology and Community Health 61 (2007), pp. 660-64; M. Best and D. Neuhauser, «Ignaz Semmelweis and the Birth of Infection Control», Quality and Safety in Health Care 13 (2004), pp. 233–234; K. Codell Carter, «Ignaz Semmelweis, Carl Mayrhofer, and the Rise of Germ Theory», Medical History 29 (1985), pp. 33–53; K. Codell Carter, «Koch’s Postulates in Relation to the Work of Jacob Henle and Edwin Klebs», Medical History 29 (1985), pp. 353–374.

527

Muhammad H. Zaman, Biography of Resistance: The Epic Battle between People and Pathogens (New York: HarperWave, 2020).

528

Sheldon Watts, Epidemics and History (New Haven, CT: Yale University Press, 1997), p. xii.

529

A. Lustig and A. J. Levine, «One Hundred Years of Virology», Journal of Virology 66, no. 2 (1992), pp. 4629–4631.

530

J. Erin Staples and Thomas P. Monath, «Yellow Fever: 100 Years of Discovery», Journal of the American Medical Association 300, no. 8, (2008), pp. 960–962.

531

J. Gordon Frierson, «The Yellow Fever Vaccine: A History», Yale Journal of Biological Medicine 83, no. 2 (June 2010), pp. 77–85.

532

Ferguson, Civilization, p. 147.

533

Ferguson, Civilization, pp. 169f., 174.

534

Frierson, «Yellow Fever Vaccine».

535

McGrew, «First Cholera Epidemic», p. 72.

536

Theodore H. Friedgut, «Labor Violence and Regime Brutality in Tsarist Russia: The Iuzovka Cholera Riots of 1892», Slavic Review 46, no. 2 (Summer 1987), pp. 245–265.

537

Richard L. Stefanik, «The Smallpox Riots of 1894», Milwaukee County Historical Society Historical Messenger 26, no. 4 (December 1970), pp. 1–4.

538

Echenberg, «Pestis Redux», pp. 443f.

539

Valeska Huber, «The Unification of the Globe by Disease? The International Sanitary Conferences on Cholera, 1851–1894», Historical Journal 49, no. 2 (2006), pp. 453–476. См. также: Andrew Ehrhardt, «Disease and Diplomacy in the 19th Century», War on the Rocks (blog), April 30, 2020, https://warontherocks.com/2020/04/disease-and-diplomacyinthe-nineteenth-century/.

540

Peter Baldwin, Contagion and the State in Europe, 1830–1930 (Cambridge: Cambridge University Press, 1999).

541

Echenberg, «Pestis Redux», pp. 443f.

542

Mahatma Gandhi, Hind Swaraj (New Delhi: Rajpal & Sons, 2010), p. 30.

543

Ferguson, Civilization, p. 146.

544

Ferguson, Civilization, pp. 171f., 175.

545

William H. McNeill, Plagues and Peoples (Garden City, NY: Anchor, 1998 [1976]), p. 182.

546

James C. Riley, «Insects and the European Mortality Decline», American Historical Review 91, no. 4 (October 1986), pp. 833–858.

547

Rosenberg, Cholera Years, pp. 206–210.

548

David Cutler and Grant Miller, «The Role of Public Health Improvements in Health Advances: The 20th Century United States», NBER Working Paper No. 10511 (May 2004).

549

George Bernard Shaw, The Doctor’s Dilemma (London: Penguin, 1946), pp. 64f.

550

Современный эквивалент – презренные 19 галлонов (ок. 86 л). Впрочем, содержание алкоголя в современном пиве, как правило, выше, чем в прежние времена. (Прим. авт.)

551

Ian Gazeley and Andrew Newell, «Urban Working-Class Food Consumption and Nutrition in Britain in 1904», Economic History Review 68, no. 1 (February 2015), p. 17.

552

Andrew T. Newell and Ian Gazeley, «The Declines in Infant Mortality and Fertility: Evidence from British Cities in Demographic Transition», IZA Discussion Paper No. 6855 (October 2012), p. 17.

553

V. Huber, «The Unification of the Globe by Disease? The International Sanitary Conferences on Cholera, 1851–1894», The Historical Journal 49, no. 2 (2006), pp. 466f.

554

Nigel Jones, Rupert Brooke: Life, Death and Myth (London: Head of Zeus, 2015), p. 60.

555

Victoria Y. Fan, Dean T. Jamison, and Lawrence H. Summers, «Pandemic Risk: How Large Are the Expected Losses?» Bulletin of the World Health Organization 96 (2018), pp. 129–134, http://dx.doi.org/10.2471/BLT.17.199588.

556

D. E. Kilbourne, «Influenza Pandemics of the 20th Century», Emerging Infectious Diseases 12, no. 1 (2006), pp. 9-14.

557

Niall Ferguson, «Black Swans, Dragon Kings and Gray Rhinos: The World War of 1914–1918 and the Pandemic of 2020-?», Hoover History Working Paper 20201 (May 2020).

558

Christopher Clark, The Sleepwalkers: How Europe Went to War in 1914 (New York: HarperCollins, 2012).

559

Niall Ferguson, The War of the World: Twentieth-Century Conflict and the Descent of the West (New York: Penguin Press, 2006).

560

Charles S. Maier, Recasting Bourgeois Europe: Stabilization in France, Germany, and Italy in the Decade After World War I (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1975).

561

Barry Eichengreen, Golden Fetters: The Gold Standard and the Great Depression, 1919–1939 (New York and Oxford: Oxford University Press, 1992).

562

Charles P. Kindleberger, The World in Depression, 1929–1939 (Berkeley: University of California Press, 2013 [1973]).

563

Niall Philip Alan Sean Johnson, «Aspects of the Historical Geography of the 1918-19 Influenza Pandemic in Britain» (unpublished PhD diss., Cambridge University, 2001), p. 116.

564

Jeffery K. Taubenberger and David M. Morens, «1918 Influenza: The Mother of All Pandemics.» Emerging Infectious Diseases 12, no. 1 (January 2006), pp. 15–22.

565

Edwin D. Kilbourne, «Influenza Pandemics of the 20th Century», Emerging Infectious Diseases 12, no. 1 (2006), pp. 9-14.

566

Alfred W. Crosby, America’s Forgotten Pandemic: The Influenza of 1918, 2nd ed. (Cambridge: Cambridge University Press, 2003), p. 19; Eugene Opie et al., «Pneumonia at Camp Funston», Journal of the American Medical Association 72 (January 1919), pp. 114f.

567

Niall Ferguson, The Pity of War: Understanding World War I (New York: Basic Books, 1998), pp. 342f.

568

Johnson, «Aspects of the Historical Geography», pp. 177ff., 355.

569

Crosby, America’s Forgotten Pandemic, p. 37.

570

Alexander W. Peters, «Influenza and the Press in 1918», Concord Review 14, no. 2 (Winter 2003), https://www.tcr.org/Influenza/.

571

Niall P. A. S. Johnson and Juergen Mueller, «Updating the Accounts: Global Mortality of the 1918–1920 ‘Spanish’ Influenza Pandemic», Bulletin of the History of Medicine 76 (2002), pp. 105–115. См. также: Robert J. Barro, José F. Ursúa, and Joanna Weng, «The Coronavirus and the Great Influenza Pandemic: Lessons from the ‘Spanish Flu’ for the Coronavirus’s Potential Effects on Mortality and Economic Activity», NBER Working Paper No. 26866 (2020).

572

Johnson, «Aspects of the Historical Geography», pp. 76, 234.

573

Carol R. Byerly, «War Losses (USA)», International Encyclopedia of the First World War, October 8, 2014, https://encyclopedia.1914–1918-online.net/article/war_losses_usa/20141008.

574

T. A. Garrett, «Economic Effects of the 1918 Influenza Pandemic Implications for a Modern-Day Pandemic», Federal Reserve Bank of St. Louis (November 2007).

575

Elizabeth Brainard and Mark V. Siegler, «The Economic Effects of the 1918 Influenza Epidemic», Centre for Economic Policy Research Discussion Paper No. 3791 (February 2003).

576

Katherine Ann Porter, «Pale Horse, Pale Rider», in Pale Horse, Pale Rider: Three Short Novels (New York: Literary Classics, 2008).

577

Johnson, «Aspects of the Historical Geography», pp. 298, 314.

578

Johnson, «Aspects of the Historical Geography», p. 423.

579

Johnson, «Aspects of the Historical Geography», pp. 258n., 269, 283.

580

Crosby, America’s Forgotten Pandemic, pp. 64f.

581

Brainard and Siegler, «Economic Effects».

582

Garrett, «Economic Effects», tables 1 and 3, pp. 13–15.

583

Sergio Correia, Stephan Luck, and Emil Verner, «Pandemics Depress the Economy, Public Health Interventions Do Not: Evidence from the 1918 Flu», March 26, 2020, доступно в источнике: SSRN, https://ssrn.com/abstract=3561560; Andrew Lilley, Matthew Lilley, and Gianluca Rinaldi, «Public Health Interventions and Economic Growth: Revisiting the Spanish Flu Evidence», May 2, 2020, доступно в источнике: SSRN, https://ssrn.com/abstract=3590008; Sergio Correia, Stephan Luck, and Emil Verner, «Response to Lilley, Lilley, and Rinaldi (2020)», May 15, 2020, https://almlgr.github.io/CLV_response.pdf.

584

Crosby, America’s Forgotten Pandemic, pp. 52f.

585

Francesco Aimone, «The 1918 Influenza Epidemic in New York City: A Review of the Public Health Response», Public Health Reports 125, supp. 3 (2010), pp. 71–79, doi:10.1177/00333549101250S310.

586

Peters, «Influenza and the Press».

587

H. Markel et al., «Nonpharmaceutical Interventions Implemented by U. S. Cities During the 1918–1919 Influenza Pandemic», JAMA 298, no. 6 (2007), pp. 644–654, doi:10.1001/jama.298.6.644.

588

Crosby, America’s Forgotten Pandemic, pp. 93-119.

589

Paul Roderick Gregory, «Coronavirus and the Great Lockdown: A Non-Biological Black Swan», RealClear Markets, May 5, 2020, https://www.realclearmarkets.com/articles/2020/05/05/coronavirus_and_the_great_lockdown_a_non-biological_black_swan_490756.html.

590

Barro, Ursúa, and Weng, «Coronavirus and the Great Influenza Pandemic.»

591

Dave Donaldson and Daniel Keniston, «How Positive Was the Positive Check? Investment and Fertility in the Aftermath of the 1918 Influenza in India», October 24, 2014,http://citeseerx.ist.psu.edu/viewdoc/download?doi=10.1.1.704.7779&rep=rep1&type=pdf.

592

Amanda Guimbeauy, Nidhiya Menonz, and Aldo Musacchio, «The Brazilian Bombshell? The Short and Long-Term Impact of the 1918 Influenza Pandemic the South American Way», November 21, 2019, available at SSRN, https://ssrn.com/abstract=3381800 or http://dx.doi.org/10.2139/ssrn.3381800.

593

Garrett, «Economic Effects».

594

François R. Velde, «What Happened to the U. S. Economy During the 1918 Influenza Pandemic? A View Through High-Frequency Data», Federal Reserve Bank of Chicago, April 10, 2020.

595

Christina D. Romer, «World War I and the Postwar Depression:

A Reinterpretation Based on Alternative Estimates of GDP», Journal of Monetary Economics 22 (1988), pp. 91-115.

596

Brainard and Siegler, «Economic Effects».

597

Douglas Almond, «Is the 1918 Influenza Pandemic Over? Long-Term Effect of In Utero Influenza Exposure in the Post-1940 U. S. Population», Journal of Political Economy 114, no. 4 (2006), p. 673.

598

Mikko Myrskylä, Neil K. Mehta, and Virginia W. Chang, «Early Life Exposure to the 1918 Influenza Pandemic and Old-Age Mortality by Cause of Death», American Journal of Public Health 103, no. 7 (July 2013), pp. E83 – E90.

599

Tommy Bengtsson and Jonas Helgertz, «The Long Lasting Influenza: The Impact of Fetal Stress During the 1918 Influenza Pandemic on Socioeconomic Attainment and Health in Sweden 1968–2012», IZA Discussion Paper No. 9327 (September 2015), pp. 1-40.

600

Richard E. Nelson, «Testing the Fetal Origins Hypothesis in a Developing Country: Evidence from the 1918 Influenza Pandemic», Health Economics 19, no 10 (October 2010), pp. 1181–1192, https:; Ming-Jen Lin and Elaine M. Liu, «Does In Utero Exposure to Illness Matter? The 1918 Influenza Epidemic in Taiwan as a Natural Experiment», NBER Working Paper 20166 (May 2014), https://www.nber.org/papers/w20166.pdf; Sven Neelsen and Thomas Stratmann, «Long-Run Effects of Fetal Influenza Exposure: Evidence from Switzerland», Social Science & Medicine 74, no. 1 (2012), pp. 58–66, https://ideas.repec.org/a/eee/socmed/v74y2012i1p5866.html.//onlinelibrary.wiley.com/doi/full/10.1002/hec.1544

601

Marco Le Moglie et al., «Epidemics and Trust: The Case of the Spanish Flu», Innocenzo Gasparini Institute for Economic Research Working Paper Series No. 661 (March 2020), pp. 1-32.

602

Crosby, America’s Forgotten Pandemic, pp. 86, 100–104.

603

Crosby, America’s Forgotten Pandemic, pp. 12–16.

604

Johnson, «Aspects of the Historical Geography», p. 76.

605

Schama, «Plague Time».

606

George Morton-Jack, Army of Empire: The Untold Story of the Indian Army in World War I (New York: Basic Books, 2018).

607

Robert Skidelsky, John Maynard Keynes: Hopes Betrayed, 1883–1920 (London: Penguin, 1986), p. 378.

608

John M. Barry, The Great Influenza: The Story of the Deadliest Pandemic in History (New York: Penguin, 2018), p. 386.

609

Crosby, America’s Forgotten Pandemic, p. 175.

610

VII Всероссийский Съезд Советов. 5–9 декабря 1919 г.

611

Emily Willingham, «Of Lice and Men: An Itchy History», Scientific American, February 14, 2011, https://blogs.scientificamerican.com/guest-blog/oflice-and-menanitchy-history/. [На русском языке: Владимир Ленин. Полное собрание сочинений. Т. 39. VII Всероссийский Съезд Советов. Доклад ВЦИК и Совнаркома 5 декабря. С. 410.]

612

Ian Kershaw, Hitler: 1889–1936: Hubris (New York: W. W. Norton, 1998), p. 152.

613

Входит в Федеральный список экстремистских материалов, распространение которых на территории РФ запрещено.

614

Adolf Hitler, Mein Kampf, trans. Ralph Manheim (Boston /New York: Mariner, 1999) p. 305.

615

Richard A. Koenigsberg, «Genocide as Immunology: Hitler as the Robert Koch of Germany», Library of Social Science, n.d., https://www.libraryofsocialscience.com/newsletter/posts/2018/20181211immunology.html.

616

Michael Burleigh and Wolfgang Wippermann, The Racial State: Germany 1933–1945 (Cambridge: Cambridge University Press, 1991).

617

Norman Dixon, On the Psychology of Military Incompetence (London: Pimlico, 1994).

618

Dixon, Psychology of Military Incompetence, pp. 19, 162ff., 306.

619

Dixon, Psychology of Military Incompetence, pp. 152–153.

620

Dixon, Psychology of Military Incompetence, p. 155.

621

R. Collins, «A Dynamic Theory of Battle Victory and Defeat», Cliodynamics 1, no. 1 (2010), pp. 3-25.

622

Лев Толстой. Собрание сочинений в восьми томах. М., 1996. Т. 3, ч. 1.

623

Лев Толстой. Указ. соч.

624

Проливать или не проливать кровь своих народов (фр.).

625

Там же.

626

Leo Tolstoy, War and Peace, trans. Louise and Aylmer Maude (London: Wordsworth, 1993), Book IX, chap. 1. [На русском языке: Лев Толстой. Война и мир. М., 1964. Т. 3. Ч. 1. С. 8.]

627

Christina Boswell, The Political Uses of Expert Knowledge: Immigration Policy and Social Research (Cambridge: Cambridge University Press, 2009).

628

Henry Kissinger, White House Years (New York: Simon & Schuster), p. 43.

629

Christopher Guyver, The Second French Republic 1848–1852: A Political Reinterpretation (New York: Palgrave Macmillan, 2016), p. 196.

630

Amartya Sen, Poverty and Famines: An Essay on Entitlement and Deprivation (Oxford: Oxford University Press, 1983).

631

Амартия Сен. Развитие как свобода / Пер. Е. Полецкой. М., 2004.

632

Amartya Sen, Development as Freedom (Oxford: Oxford University Press, 1999), p. 16.

633

Amartya Sen, «How Is India Doing?» New York Review of Books, December 16, 1982, https://www.nybooks.com/articles/1982/12/16/howisindia-doing/.

634

Адам Смит. Исследование о природе и причинах богатства народов / Пер. В. Афанасьева. М., 2007.

635

Adam Smith, An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations, vol. II (Oxford: Clarendon Press, 1976 [1776]), p. 102. [На русском языке: Адам Смит. Исследование о природе и причинах богатства народов / Пер. В. Афанасьева. М., Эксмо, 2007. С. 504.]

636

Marcel Lachiver, Les années de misère: La famine au temps du Grand Roi (Paris: Fayard, 1991).

637

Rajat Datta, Society, Economy and the Market: Commercialisation in Rural Bengal, c. 1760–1800 (New Delhi: Manohar, 2000), p. 264. See William Dalrymple, The Anarchy: The East India Company, Corporate Violence and the Pillage of an Empire (New York: Bloomsbury, 2019), pp. 259–304.

638

Tyler Goodspeed, Famine and Finance: Credit and the Great Famine of Ireland (Cham, Switzerland: Palgrave Macmillan, 2017).

639

«Introduction», The Great Irish Famine Online, Geography Department, University College Cork and Department of Culture, Heritage and the Gaeltacht, https://dahg.maps.arcgis.com/apps/MapSeries/index.html?appid=8de2b863f4454cbf93387dacb5cb8412.

640

K. Theodore Hoppen, «The Franchise and Electoral Politics in England and Ireland 1832–1885», History 70, no. 299 (June 1985), pp. 202–217.

641

Angus D. Macintyre, The Liberator: Daniel O’Connell and the Irish Party, 1830–1847 (London: Hamish Hamilton, 1965), p. 292.

642

Thomas Keneally, Three Famines: Starvation and Politics (New York: PublicAffairs, 2011), p. 64.

643

Niall Ferguson, The House of Rothschild, vol. I: Money’s Prophets: 1798–1848 (New York: Penguin, 1999), pp. 443, 449.

644

Christine Kinealy, «Peel, Rotten Potatoes and Providence: The Repeal of the Corn Laws and the Irish Famine», in Free Trade and its Reception, 1815–1960, ed. Andrew Marrison (London: Routledge, 2002).

645

The Times, September 22, 1846.

646

Вуда очень часто порочат и клеймят, однако он признавал «ужасное бедствие, поразившее Ирландию», и стремился объяснить, в чем состояла суть усилий правительства, которое посредством общественных работ пыталось «передать народу Ирландии средства для покупки той пищи, которую ирландцы прежде выращивали для себя сами, но которую, по причине неурожая картофеля, они более не могли производить и оказались вынужденными приобретать за деньги». То, что общественные работы оказались неэффективными, поскольку многие были слишком голодны, чтобы трудиться, убедило Вуда в необходимости распределять импортную еду. И потому его речь следовало бы процитировать более пространно, чем это делают обычно: «Мы не можем закрыть глаза на то, что сотни людей каждую неделю умирают в нищете. Могу уверить Палату, что с болью, которую я едва могу выразить словами, я читаю приходящие к нам день за днем отчеты о том, как люди умирают от голода на западе Ирландии. Никаких усилий правительства и, добавлю, никакой частной благотворительности не хватит, чтобы в полной мере справиться с нынешним бедствием. Это кара Божья, постигшая народ по воле Провидения; и мы должны, если и не в той мере, в какой это представляли некоторые достопочтенные джентльмены, то все же в весьма большой мере… откликнуться и помочь нашим страдающим братьям в Ирландии. Сэр, я не верю, что наша страна откажется предложить свою помощь или будет склонна воздержаться от нее перед лицом столь чрезвычайного бедствия». (Прим. авт.)

647

Debate on the Labouring Poor (Ireland) Bill, House of Commons, February 1, 1847, Hansard, vol. 89, cc61590, https://api.parliament.uk/historic-hansard/commons/1847/feb/01/labouring-poor-ireland-bill. See Tim Pat Coogan, The Famine Plot: England’s Role in Ireland’s Greatest Tragedy (New York: St. Martin’s Griffin, 2012), p. 229.

648

Roman Serbyn, «The First Man-Made Famine in Soviet Ukraine, 1921-23», Ukrainian Weekly 56, no. 45 (November 6, 1988), http://www.ukrweekly.com/old/archive/1988/458814.shtml.

649

Anne Applebaum, Red Famine: Stalin’s War on Ukraine (London: Penguin, 2018), pp. 67–69.

650

Applebaum, Red Famine, pp. 166f.

651

«Железный Лазарь» родился в еврейской семье в 1893 году. Каганович, безжалостный и кровожадный последователь Сталина, оказался самым долговечным из первых революционеров – «старой гвардии» большевиков. Он умер в 97 лет, 25 июля 1991 года, за месяц до того, как распалась Коммунистическая партия Советского Союза, в жертву которой он принес столь многих людей. (Прим. авт.)

652

Applebaum, Red Famine, pp. 229f.

653

Sergei Nefedov and Michael Ellman, «The Soviet Famine of 1931–1934: Genocide, a Result of Poor Harvests, or the Outcome of a Conflict Between the State and the Peasants?» Europe-Asia Studies 71, no. 6 (July 2019), pp. 1048–1065.

654

Иосиф Сталин. Cочинения. Тверь, 2006. Т. 18.

655

Michael Ellman, «The Role of Leadership Perceptions and of Intent in the Soviet Famine of 1931–1934», Europe-Asia Studies 57, no. 6 (September 2005), p. 824. [На русском языке: Иосиф Сталин. Cочинения. Тверь: Информационно-издательский центр «Союз», 2006. Т. 18. С. 49–50.]

656

Benjamin I. Cook, Ron L. Miller, and Richard Seager, «Amplification of the North American ‘Dust Bowl’ Drought Through Human-Induced Land Degradation», PNAS 106, no. 13 (March 31, 2009), pp. 4997–5001.

657

Ben Cook, Ron Miller, and Richard Seager, «Did Dust Storms Make the Dust Bowl Drought Worse?» Lamont-Doherty Earth Observatory, Columbia University Earth Institute, http://ocp.ldeo.columbia.edu/res/div/ocp/drought/dust_storms.shtml.

658

Timothy Egan, The Worst Hard Time: The Untold Story of Those Who Survived the Great American Dustbowl (Boston and New York: Mariner/Houghton Mifflin Harcourt, 2006), p. 5.

659

Robert A. McLeman et al., «What We Learned from the Dust Bowl: Lessons in Science, Policy, and Adaption», Population and Environment 35 (2014), pp. 417–440. См. также: D. Worster, Dust Bowl: The Southern Plains in the 1930s (New York: Oxford University Press, 1979).

660

Cook, Miller, and Seager, «Amplification of the North American ‘Dust Bowl’ Drought», p. 4997.

661

Egan, Worst Hard Time, p. 8.

662

«Honoring 85 Years of NRCS – A Brief History», Natural Resources Conservation Service, USDA, https://www.nrcs.usda.gov/wps/portal/nrcs/detail/national/about/history/?cid=nrcs143_021392.

663

Mike Davis, Late Victorian Holocausts: El Niño Famines and the Making of the Third World (London and New York: Verso, 2001).

664

Tirthankar Roy, The Economic History of India, 1857–1947 (Delhi: Oxford University Press, 2000), pp. 22, 219f., 254, 285, 294. Cf. Michelle Burge McAlpin, Subject to Famine: Food Crises and Economic Change in Western India, 1860–1920 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1983).

665

Christopher Bayly and Tim Harper, Forgotten Armies: Britain’s Asian Empire and the War with Japan (London: Penguin, 2005).

666

Cormac Ó Gráda, «‘Sufficiency and Sufficiency and Sufficiency’: Revisiting the Great Bengal Famine, 1943-44», in Eating People Is Wrong, and Other Essays on Famine, Its Past, and Its Future (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2015), p. 90.

667

Arthur Herman, Gandhi and Churchill: The Rivalry That Destroyed an Empire and Forged Our Age (London: Hutchinson, 2008), p. 513.

668

Keneally, Three Famines, p. 93.

669

Herman, Gandhi and Churchill, p. 515.

670

Andrew Roberts, Churchill: Walking with Destiny (London: Allen Lane, 2018), p. 788.

671

Keneally, Three Famines, p. 95.

672

Bayly and Harper, Forgotten Armies, pp. 284–287.

673

Frank Dikötter, Mao’s Great Famine: The History of China’s Most Devastating Catastrophe, 1958–1962 (London: Bloomsbury, 2017), p. 333; Andrew G. Walder, China Under Mao: A Revolution Derailed (Cambridge, MA: Harvard University Press), p. 173.

674

Dali L. Yang, Calamity and Reform in China: State, Rural Society, and Institutional Change Since the Great Leap Famine (Stanford, CA: Stanford University Press, 1996).

675

Xin Meng, Nancy Qian, and Pierre Yared, «The Institutional Causes of China’s Great Famine, 1959-61», NBER Working Paper No. 16361 (September 2010).

676

Dikötter, Mao’s Great Famine, pp. 39f.

677

Dikötter, Mao’s Great Famine, pp. 113f., 133

678

Dikötter, Mao’s Great Famine, pp. 178ff., 276, 301f.

679

Cormac Ó Gráda, «Eating People Is Wrong: Famine’s Darkest Secret?» in Eating People Is Wrong, pp. 11–37.

680

Bengal statistics from Tim Dyson, Population History of India: From the First Modern People to the Present Day (Oxford: OxfordUniversity Press, 2018), and Stephen Devereux, «Famine in the Twentieth Century», IDS Working Paper 105 (2000). Ireland statistics from Joel Mokyr, Why Ireland Starved: A Quantitative and Analytical History of the Irish Economy, 1800–1850 (London: Allen & Unwin, 1983).

681

Theodore M. Vestal, «Famine in Ethiopia: Crisis of Many Dimensions», Africa Today 32, no. 4 (1984), pp. 7-28.

682

Mark R. Jury, «Climatic Determinants of March – May Rainfall Variability over Southeastern Ethiopia», Climate Research 66, no. 3 (December 2015), pp. 201–210.

683

С 1964 по 1970 год Менгисту трижды побывал с визитом в США и прошел курсы подготовки офицеров на Складе сухопутных войск в Саванне, Иллинойс; на Испытательном полигоне в Абердине, Мэриленд; и в Общевойсковом центре армии США, Форт-Ливенворт, Канзас. Как сообщает один отчет, он столкнулся с расовыми предрассудками, и это никоим образом не внушило ему любви к капитализму и демократии. (Прим. авт.)

684

Alex de Waal, Evil Days: Thirty Years of War and Famine in Ethiopia (New York and London: Human Rights Watch, 1991); Peter Gill, Fa mine and Foreigners: Ethiopia Since Live Aid (Oxford: Oxford University Press, 2010).

685

Keneally, Three Famines, p. 125.

686

David Rieff, «The Humanitarian Aid Industry’s Most Absurd Apologist», New Republic, November 28, 2010, https://newrepublic.com/article/79491/humanitarian-aid-industrys-most-absurd-apologist-geldof.

687

Chandler Collier, «London Coal Fog of 1880», https://prezi.com/fbho-h7ba7f5/london-coal-fogof1880/.

688

The Hon. R. Russell, London Fogs (Gloucester: Dodo Press, 2009 [1880]), pp. 5–6, https://www.victo rianlondon.org/weather/londonfogs.htm.

689

Christopher Klein, «The Great Smog of 1952», History, December 5, 2012, updated August 22, 2018, https://www.history.com/news/the-killer-fog-that-blanketed-london60years-ago.

690

Camila Domonoske, «Research on Chinese Haze Helps Crack Mystery of London’s Deadly 1952 Fog», The Two-Way, NPR, November 23, 2016, https://www.npr.org/sections/thetwo-way/2016/11/23/503156414/researchonchinese-haze-helps-crack-mysteryoflondons-deadly-1952-fog; Jane Onyanga-Omara, «Mystery of London Fog That Killed 12,000 Finally Solved», USA Today, December 13, 2016, https://eu.usatoday.com/story/news/world/2016/12/13/scientists-say-theyve-solved-mystery-1952-london-killer-fog/95375738/.

691

Peter Thorsheim, Inventing Pollution: Coal, Smoke, and Culture in Britain Since 1800 (Athens: Ohio University Press, 2017), p. 161.

692

H. Ross Anderson et al., «Health Effects of an Air Pollution Episode in London, December 1991», Thorax 50 (1995), pp. 1188–1193.

693

Winston S. Churchill, The World Crisis, 1911–1914 (New York: Charles Scribner’s Sons, 1923), p. 41.

694

Давид Ллойд Джордж. Военные мемуары. Томы I–II / Пер. И. Звавича. М., 1934. Т. 1, гл. 2.

695

David Lloyd George, War Memoirs, vol. I (London: Odhams Press, 1938), pp. 32, 34f. [На русском языке: Давид Ллойд Джордж. Военные мемуары / Пер. И. Звавича. М., Соцэкгиз, 1934. Т. 1. Гл. 2. С. 63, 65.]

696

Samuel Hynes, A War Imagined: The First World War and English Culture (London: Pimlico, 1990), p. 106.

697

Alan Clark, The Donkeys (London: Random House, 2011 [1961]); John Laffin, British Butchers and Bunglers of World War One (Stroud, UK: Sutton, 1992).

698

John Terraine, Douglas Haig: The Educated Soldier (London: Cassell, 1963).

699

Gary Sheffield, «An Exercise in Futility», History Today 66, no. 7 (2016), pp. 10–18. См. также: Gary Sheffield, The Somme (London: Cassell, 2003).

700

William Philpott, Bloody Victory: The Sacrifice on the Somme and the Making of the Twentieth Century (London: Abacus, 2016).

701

Gary Sheffield, The Chief: Douglas Haig and the British Army (London: Aurum Press, 2012) p. 166.

702

Robin Prior and Trevor Wilson, Command on the Western Front: The Military Career of Sir Henry Rawlinson, 1914-18 (Oxford: Basil Blackwell, 1992), p. 78.

703

David French, «The Meaning of Attrition», English Historical Review 103, no. 407 (1986), p. 403.

704

Trevor Wilson, The Myriad Faces of War: Britain and the Great War, 1914–1918 (Cambridge: Cambridge University Press, 1986), p. 309; Prior and Wilson, Command on the Western Front, pp. 150f.

705

Sheffield, «Exercise in Futility.»

706

Prior and Wilson, Command on the Western Front, pp. 153, 163–166.

707

Ernst Jünger, The Storm of Steel: From the Diary of a German Storm-Troop Officer on the Western Front, trans. Basil Creighton (London: Chatto & Windus, 1929), pp. 92ff., 106f.

708

John Terraine, The First World War (London: Secker and Warburg, 1984), p. 172.

709

French, «Meaning of Attrition», p. 386.

710

Niall Ferguson, The Pity of War: Understanding World War I (New York: Basic Books, 1998), pp. 332f.

711

R. H. Tawney, «Some Reflections of a Soldier», in The Attack and Other Papers (London: Allen & Unwin, 1953).

712

Nicholas Reeves, «Film Propaganda and Its Audience: The Example of Britain’s Official Films During the First World War», Journal of Contemporary History 18, no. 3 (1983), pp. 464–494.

713

Оригинал можно найти в трактате Публия Флавия Вегеция Рената De re militari («О военном деле»): «Igitur qui desiderat pacem, praeparet bellum» («И потому те, кто желает мира, готовятся к войне»). (Прим. авт.)

714

Brian Bond, British Military Policy Between the Two World Wars (Oxford: Clarendon, 1980), p. 24.

715

James Neidpath, The Singapore Naval Base and the Defence of Britain’s Eastern Empire, 1919–1941 (Oxford: Clarendon, 1981), p. 131.

716

Bond, British Military Policy, p. 217.

717

Подробное изложение: Niall Ferguson, The War of the World: Twentieth-Century Conflict and the Descent of the West (New York: Penguin Press, 2006), pp. 312–382.

718

Уинстон Черчилль. Мюнхенское соглашение // Мускулы мира, пер. В. Чухно. М., 2011.

719

Winston Churchill, «The Munich Agreement», address to the House of Commons, October 5, 1938, International Churchill Society, https://winstonchurchill.org/resources/speeches/1930-1938-the-wilderness/the-munich-agreement. [На русском языке: Уинстон Черчилль. Мускулы мира / Пер. В. Чухно. М., Эксмо, 2011. С. 68–92.]

720

Randolph Spencer Churchill and Martin Gilbert, Winston S. Churchill, vol. V: The Prophet of Truth, 1922–1939 (New York: Houghton Mifflin, 1966), p. 1002.

721

Roberts, Churchill, p. 438.

722

Уинстон Черчилль. Вторая мировая война. В 6 т. / Пер. с англ. под ред. А. Орлова. М., 1998. Т. 4.

723

Roberts, Churchill, p. 696. [На русском языке: Уинстон Черчилль. Вторая мировая война / Пер. под ред. А. Орлова. М., Терра-Книжный клуб, 1998. Т. 4. С. 28–29.]

724

Barnaby Crowcroft, «The End of the British Empire of Protectorates, 1945–1960» (PhD diss., Harvard University, 2019).

725

Field Marshal Lord Alanbrooke, Alanbrooke War Diaries 1939–1945 (London: Orion, 2015), February 11 and 18, 1942.

726

Саму табличку сделали заключенные федерального исправительного учреждения в Эль-Рино, Оклахома. А подарил ее Трумэну его друг Фред Кэнфил, в то время маршал Западного округа штата Миссури. На другой стороне таблички были слова: «Я из Миссури». (Прим. авт.)

727

«‘The Buck Stops Here’ Desk Sign», Harry S. Truman Library and Museum, https://www.trumanlibrary.gov/education/trivia/buck-stops-here-sign.

728

Adrian Goldsworthy, How Rome Fell: Death of a Superpower (New Haven, CT: Yale University Press, 2009).

729

Peter Heather, The Fall of the Roman Empire: A New History (London: Pan, 2006).

730

Bryan Ward-Perkins, The Fall of Rome and the End of Civilization (Oxford: Oxford University Press, 2005).

731

Dennis O. Flynn and Arturo Giraldez, «Arbitrage, China, and World Trade in the Early Modern Period», Journal of the Economic and Social History of the Orient 38, no. 4 (1995), pp. 429–448.

732

Patricia Buckley Ebrey, The Cambridge Illustrated History of China (Cambridge: Cambridge University Press, 1996), esp. p. 215.

733

См. хорошее изложение: Jack Goody, Capitalism and Modernity: The Great Debate (Cambridge: Polity Press, 2004), pp. 103–117.

734

Hanhui Guan and Li Daokui, «A Study of GDP and Its Structure in China’s Ming Dynasty», China Economic Quarterly 3 (2010).

735

См., напр.: L. Brandt, Debin Ma, and Thomas G. Rawski, «From Divergence to Convergence: Re-Evaluating the History Behind China’s Economic Boom», University of Warwick Working Paper Series No. 117 (February 2013).

736

Friedrich Percyval Reck-Malleczewen, Diary of a Man in Despair (Richmond, UK: Duckworth, 2000 [1947]), p. 31.

737

Stephen Kotkin, Armageddon Averted: The Soviet Collapse, 1970–2000 (Oxford: Oxford University Press, 2008).

738

Leon Aron, «Everything You Think You Know About the Collapse of the Soviet Union Is Wrong», Foreign Policy, June 20, 2011, https://foreignpolicy.com/2011/06/20/everything-you-think-you-know-about-the-collapseofthe-soviet-unioniswrong/.

739

Андрей Амальрик. Просуществует ли Советский Союз до 1984 года? Амстердам, 1970.

740

Charles King, «How a Great Power Falls Apart», Foreign Affairs, June 30, 2020, https://www.foreignaffairs.com/articles/russia-fsu/20200630/how-great-power-falls-apart. [На русском языке: Андрей Амальрик. Просуществует ли Советский Союз до 1984 года? Амстердам, 1970. С. 62.]

741

См. в целом: Samir Puri, The Great Imperial Hangover: How Empires Have Shaped the World (London: Atlantic Books, 2020).

742

Eyck Freymann, One Belt One Road: Chinese Power Meets the World (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2021), pp. 42, 62, 100.

743

См. его выступление на неформальном саммите СНГ в Санкт-Петербурге, 20 декабря 2019 г., сайт президента РФ, http://en.kremlin.ru/events/president/news/62376; и его статью «75 лет Великой Победы: общая ответственность перед историей и будущим», Москва, 19 июня 2020 г., сайт президента РФ, http://en.kremlin.ru/events/president/news/63527.

744

Manmohan Singh, speech on the acceptance of an honorary degree from Oxford University, July 8, 2005, https://archivepmo.nic.in/drmanmohansingh/speech-details.php?nodeid=140.

745

Michael Colborne and Maxim Edwards, «Erdogan Is Making the Ottoman Empire Great Again», Foreign Policy, June 22, 2018, https://foreignpolicy.com/2018/06/22/erdoganismaking-the-ottoman-empire-great-again/. См. также: Abdullah Bozkurt, «Erdoğan’s Secret Keeper Says Lausanne Treaty ‘Expired,’ Turkey Free to Grab Resources», Nordic Monitor, February 24, 2020, https://www.nordicmonitor.com/2020/02/erdogans-secret-keeper-says-lausanne-treaty-invalid-turkey-freetograb-resources/; Sinan Baykent, «Misakı Millî or the ‘National Oath’: Turkey’s New Foreign Policy Compass?» Hurriyet Daily News, October 31, 2016, https://www.hurriyetdailynews.com/misakimillorthe-national-oath-turkeys-new-foreign-policy-compass-105529.

746

Michael Morell, «Iran’s Grand Strategy Is to Become a Regional Powerhouse», Washington Post, April 3, 2015, https://www.washingtonpost.com/opinions/irans-grand-strategy/2015/04/03/415ec8a8-d8a3-11e4-ba28-f2a685dc7f89_story.html.

747

Джек Керуак. В дороге / Пер. В. Когана. СПб., 2015.

748

Pasquale Cirillo and Nassim Nicholas Taleb, «Tail Risk of Contagious Diseases», Nature Physics 16 (2020), pp. 606–613.

749

Сингл был продан тиражом более одного миллиона копий, стал «золотым» и занял 52-е место в чарте Billboard. (Прим. авт.)

750

Niall P. A. S. Johnson and Juergen Mueller, «Updating the Accounts: Global Mortality of the 1918–1920 ‘Spanish’ Influenza Pandemic», Bulletin of the History of Medicine 76 (2002), pp. 105–115.

751

«Eisenhower Seeks Fund to Fight Flu», New York Times, August 8, 1957, https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1957/08/08/90831582.html.

752

Presidential Approval Ratings – Gallup Historical Statistics and Trends, Gallup, https://news.gallup.com/poll/116677/presidential-approval-ratings-gallup-historical-statistics-trends.aspx.

753

Фраза принадлежит «Альфреду Э. Нойману», персонажу, которого в 1956 году придумал Аль Фельдштейн, второй редактор журнала Mad, а нарисовал Норман Минго. С тех пор обложку журнала неизменно украшал лохматый паренек без переднего зуба с уже привычной коронной фразой: «What, me worry?» (Прим. авт.)

754

О теории, согласно которой эпидемию 1889 года вызвал коронавирус, см.: Nicholas A. Christakis, Apollo’s Arrow: The Profound and Enduring Impact of Coronavirus on the Way We Live (New York: Little, Brown Spark, 2020), pp. 309f.

755

D. A. Henderson, Brooke Courtney, Thomas V. Inglesby, Eric Toner, and Jennifer B. Nuzzo, «Public Health and Medical Responses to the 1957-58 Influenza Pandemic», Biosecurity and Bioterrorism: Biodefense Strategy, Practice, and Science (September 2009), pp. 265–273.

756

Cécile Viboud et al., «Global Mortality Impact of the 1957–1959 Influenza Pandemic», Journal of Infectious Diseases 213 (2016), pp. 738–745.

757

Viboud et al., «Global Mortality Impact», p. 744.

758

«1957–1958 Pandemic (H2N2 Virus)», Centers for Disease Control and Prevention (henceforth CDC), https://www.cdc.gov/flu/pandemic-resources/1957-1958-pandemic.html.

759

Christakis, Apollo’s Arrow, pp. 62f. Robert J. Barro, José F. Ursúa, and Joanna Weng, «The Coronavirus and the Great Influenza Pandemic: Lessons from the ‘Spanish Flu’ for the Coronavirus’s Potential Effects on Mortality and Economic Activity», NBER Working Paper No. 26866 (2020).

760

Elizabeth Brainard and Mark V. Siegler, «The Economic Effects of the 1918 Influenza Epidemic», Centre for Economic Policy Research Discussion Paper No. 3791 (February 2003).

761

Patrick G. T. Walker et al., «The Global Impact of COVID-19 and Strategies for Mitigation and Suppression», Imperial College COVID-19 Response Team Report 12 (March 26, 2020), https://doi.org/10.25561/77735.

762

Новый обзор, в котором вероятный коэффициент летальности при заражении оценивается чуть более оптимистично, чем в моей книге: John P. A. Ioannidis, «The Infection Fatality Rate of COVID-19 Inferred from Seroprevalence Data», May 19, 2020, MedRxiv, https://doi.org/10.1101/2020.05.13.20101253.

763

Elizabeth W. Etheridge, Sentinel for Health: A History of the Centers for Disease Control (Berkeley: University of California Press, 1992), p. 85.

764

Robert E. Serfling, Ida L. Sherman, and William J. Houseworth, «Excess Pneumonia-Influenza Mortality by Age and Sex in Three Major Influenza A2 Epidemics, United States, 1957-58, 1960 and 1963», American Journal of Epidemiology 88, no. 8 (1967), pp. 433–442.

765

Eskild Petersen et al., «Comparing SARS-CoV2 with SARS-CoV and Influenza Pandemics», Lancet Infectious Diseases 20, no. 9 (September 2020), table 3, https://doi.org/10.1016/S1473–3099 (20) 304849.

766

«Influenza 1957», American Journal of Public Health and the Nation’s Health 47, no. 9 (September 1957), pp. 1141f.

767

Lina Zeldovich, «How America Brought the 1957 Influenza Pandemic to a Halt», JSTOR Daily, April 7, 2020, https://daily.jstor.org/how-america-brought-the-1957-influenza-pandemictoahalt/.

768

Henderson et al., «Public Health and Medical Responses», p. 266.

769

Henderson et al., «Public Health and Medical Responses», p. 271.

770

Henderson et al., «Public Health and Medical Responses».

771

Edwin D. Kilbourne, «Influenza Pandemics of the 20th Century», Emerging Infectious Diseases 12, no. 1 (January 2006), p. 10.

772

Albert-László Barabási, Network Science (Cambridge: Cambridge University Press, 2016), esp. chap. 10.

773

Etheridge, Sentinel for Health, p. 85.

774

Etheridge, Sentinel for Health, p. 269.

775

Jere Housworth and Alexander D. Langmuir, «Excess Mortality from Epidemic Influenza, 1957–1966», American Journal of Epidemiology 100, no. 1 (1974), pp. 40–49.

776

Cécile Viboud et al., «Multinational Impact of the 1968 Hong Kong Influenza Pandemic: Evidence for a Smoldering Pandemic», Journal of Infectious Diseases 192 (2005), pp. 233–248; Petersen et al., «Comparing SARS-CoV2 with SARS-CoV and Influenza», table 3.

777

Jack M. Holl, «Young Eisenhower’s Fight with the 1918 Flu at Camp Colt», Brewminate, May 5, 2020, https://brewminate.com/young-eisenhowers-fight-with-the-1918-fluatcamp-colt/.

778

Henderson et al., «Public Health and Medical Responses», p. 266.

779

Henderson et al., «Public Health and Medical Responses», p. 270.

780

Fred M. Davenport, «Role of the Commission on Influenza», Studies of Epidemiology and Prevention 73, no. 2 (February 1958), pp. 133–139.

781

Henderson et al., «Public Health and Medical Responses», p. 270.

782

«Hong Kong Battling Influenza Epidemic», New York Times, April 16, 1957.

783

Henderson et al., «Public Health and Medical Responses», p. 270.

784

Zeldovich, «1957 Influenza Pandemic».

785

Etheridge, Sentinel for Health, p. 84.

786

Henderson et al., «Public Health and Medical Responses», p. 270.

787

Kilbourne, «Influenza Pandemics», p. 10.

788

Paul A. Offit, Vaccinated: One Man’s Quest to Defeat the World’s Deadliest Diseases (Washington, DC: Smithsonian, 2007), pp. 128–131.

789

Milton Friedman and Anna Jacobson Schwartz, A Monetary History of the United States, 1867–1960 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008), p. 615.

790

Federal Reserve Bank of St. Louis, «The 1957–1958 Recession: Recent or Current?» FRBSL Monthly Review 40, no. 8 (August 1958), pp. 94-103.

791

Henderson et al., «Public Health and Medical Responses», pp. 269f.

792

U. S. Congressional Budget Office, «A Potential Influenza Pandemic: Possible Macroeconomic Effects and Policy Issues», December 8, 2005 (revised July 27, 2006), http://www.cbo.gov/ftpdocs/69xx/doc6946/1208BirdFlu.pdf.

793

«Democrats Widen Congress Margin», New York Times, November 5, 1958.

794

Панамериканская организация здравоохранения была создана в 1902 году под названием Панамериканское санитарное бюро. В 1947 году она была переименована в Панамериканскую санитарную организацию. Свое нынешнее название она получила в 1958 году.

795

Heidi J. S. Tworek, «Communicable Disease: Information, Health, and Globalization in the Interwar Period», American Historical Review, June 2019, pp. 823, 836.

796

Tworek, «Communicable Disease», p. 838.

797

Tworek, «Communicable Disease», p. 841.

798

Frank Furedi, «Why the WHO Should Be Scrapped», Spiked, April 27, 2020, https://www.spiked-online.com/2020/04/27/why-the-who-shouldbescrapped/.

799

Franklin D. Roosevelt, address in Chicago, October 5, 1937, https://www.presidency.ucsb.edu/documents/address-chicago.

800

Elizabeth Borgwardt, A New Deal for the World: America ’sVisionforHumanRights(Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005).

801

Julia Emily Johnsen, Plans for a Post-War World (New York: H. W. Wilson, 1942), p. 115.

802

Odd Arne Westad, The Global Cold War: Third World Interventions and the Making of Our Times (New York: Cambridge University Press, 2005).

803

Sargent, «Strategy and Biosecurity».

804

Calculated from data at The Nobel Prize, http://www.nobelprize.org/prizes/.

805

S. Jayachandran, Adriana Lleras-Muney, and Kimberly V. Smith, «Modern Medicine and the 20th Century Decline in Mortality: New Evidence on the Impact of Sulfa Drugs», Online Working Paper Series, California Center for Population Research, UCLA (2008), pp. 1-48.

806

Thomas McKeown, R. G. Record, and R. D. Turner, «An Interpretation of the Decline of Mortality in England and Wales During the Twentieth Century», Journal of Population Studies 29, no. 3 (1975), pp. 391–422.

807

Christakis, Apollo’s Arrow, p. 111.

808

David Cutler and Ellen Meara, «Changes in the Age Distribution of Mortality Over the 20th Century», NBER Working Paper No. 8556 (October 2001).

809

Hampton, «End of Medical History», pp. 367–371.

810

К несчастью для Слемрода, ничего подобного не произошло. Даже когда рухнул Советский Союз и ученые-атомщики перевели стрелки Часов Судного дня назад, на семнадцать минут до полуночи, норма частных сбережений продолжала неуклонно снижаться: с 9,4 % от располагаемого дохода в 1983 году, когда мир стоял на пороге катастрофы, до 2,5 % в 2005 году. (Прим. авт.)

811

Joel Slemrod, «Post-War Capital Accumulation and the Threat of Nuclear War», NBER Working Paper No. 887 (1982); Joel Slemrod, «Fear of Nuclear War and Intercountry Differences in the Rate of Saving», NBER Working Paper No. 2801 (1988); Bruce Russett and Joel Slemrod, «Diminished Expectations of Nuclear War and Increased Personal Savings: Evidence from Individual Survey Data» NBER Working Paper No. 4031 (1992).

812

John Farley, Brock Chisholm, the World Health Organization and the Cold War (Vancouver and Toronto: UBC Press, 2008), p. 56.

813

Meredith Reid Sarkees, «The Correlates of War Data on War: An Update to 1997», Conflict Management and Peace Science 18, no. 1 (2000), pp. 123–144.

814

Max Roser, «War and Peace After 1945», Our World in Data (2015), http://ourworldindata.org/data/war-peace/war-and-peace-after-1945/.

815

Center for Systemic Peace, «Assessing the Qualities of Systemic Peace», https://www.systemicpeace.org/conflicttrends.html.

816

Peter J. Hotez, «Vaccines as Instruments of Foreign Policy», European Molecular Biology Organization Reports 2, no. 10 (2001), pp. 862–868.

817

David M. Oshinsky, Polio: An American Story (Oxford: Oxford University Press, 2005), pp. 252f.

818

Erez Manela, «Smallpox Eradication and the Rise of Global Governance», in The Shock of the Global: The 1970s in Perspective, ed. Niall Ferguson et al. (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010), pp. 256–257.

819

Jared Diamond, «Lessons from a Pandemic», Financial Times, May 25, 2020, https:.//www.ft.com/content/71ed9f88-9f5b-11ea-b65d-489c67b0d85d

820

«Biological Weapons in the Former Soviet Union: An Interview with Dr. Kenneth Alibek», Nonproliferation Review, Spring/Summer 1999, pp. 1-10.

821

Clark Whelton, «Say Your Prayers and Take Your Chances: Remembering the 1957 Asian Flu Pandemic», City Journal, March 13, 2020, https://www.city-journal.org/1957-asian-flu-pandemic.

822

Henderson et al., «Public Health and Medical Responses», pp. 270, 272.

823

Justin McCarthy, «Americans Differ Greatly in Readiness to Return to Normal», Gallup, April 30, 2020, https://news.gallup.com/poll/309578/americans-differ-greatly-readiness-return-normal.aspx.

824

R. J. Reinhart, «Roundup of Gallup COVID-19 Coverage», October 19, 2020, https://news.gallup.com/opinion/gallup/308126/roundup-gallup-covid-coverage.aspx.

825

Michele Gelfand et al., «Cultural and Institutional Factors Predicting the Infection Rate and Mortality Likelihood of the COVID-19 Pandemic», PsyArXiv, April 1, 2020, https://doi.org/10.31234/osf.io/m7f8a.

826

Charles Murray, Coming Apart: The State of White America, 1960–2010 (New York: Crown Forum, 2012).

827

U. S. Bureau of Labor Statistics, «All Employees, Federal [CES9091000001]», retrieved from FRED: Federal Reserve Bank of St. Louis, https://fred.stlouisfed.org/series/CES9091000001.

828

U. S. Bureau of Labor Statistics, «All Employees, Government [USGOVT]», retrieved from FRED: Federal Reserve Bank of St. Louis, https://fred.stlouisfed.org/series/USGOVT.

829

U. S. Bureau of Labor Statistics, «All Employees, Government».

830

Federal Reserve Bank of St. Louis and U. S. Office of Management and Budget, «Gross Federal Debt as Percent of Gross Domestic Product [GFDGDPA188S]», retrieved from FRED: Federal Reserve Bank of St. Louis, https://fred.stlouisfed.org/series/GFDGDPA188S.

831

«Budget Projections: Debt Will Exceed the Size of the Economy This Year», Committee for a Responsible Federal Budget, April 13, 2020, http://www.crfb.org/blogs/budget-projections-debt-will-exceed-size-economy-year.

832

Oshinsky, Polio: An American Story, pp. 8.

833

Oshinsky, Polio: An American Story, p. 53.

834

Oshinsky, Polio: An American Story, p. 162.

835

Oshinsky, Polio: An American Story, p. 204.

836

Oshinsky, Polio: An American Story, p. 218.

837

Oshinsky, Polio: An American Story, p. 219.

838

Oshinsky, Polio: An American Story, p. 268.

839

Richard Krause, «The Swine Flu Episode and the Fog of Epidemics», Emerging Infectious Diseases 12, no. 1 (January 2006), pp. 40–43, https://doi.org/10.3201/eid1201.051132.

840

Homeland Security Council, National Strategy for Pandemic Influenza (November 2005), https://www.cdc.gov/flu/pandemic-resources/pdf/pandemic-influenza-strategy-2005.pdf.

841

David C. Morrison, «Pandemics and National Security», Great Decisions (2006), pp. 93-102, https://www.jstor.org/stable/43682459.

842

James Fallows, «The 3 Weeks That Changed Everything», Atlantic, June 29, 2020, https://www.theatlantic.com/politics/archive/2020/06/how-white-house-coronavirus-response-went-wrong/613591/.

843

Anna Mummert et al., «A Perspective on Multiple Waves of Influenza Pandemics», PLOS One, April 23, 2013, https://doi.org/10.1371/journal.pone.0060343.

844

Petersen et al., «Comparing SARS-CoV2 with SARS-CoV and Influenza.» См. также: «2009 H1N1 Pandemic (H1N1pdm09 Virus)», CDC, https://www.cdc.gov/flu/pandemic-resources/2009-h1n1-pandemic.html.

845

Executive Office of the President of the United States, «Playbook for Early Response to High-Consequence Emerging Infectious Disease Threats and Biological Incidents», n.d., https://assets.documentcloud.org/documents/6819268/Pandemic-Playbook.pdf.

846

A. Moya et al., «The Population Genetics and Evolutionary Epidemiology of RNA Viruses», Nature Reviews 2 (2004), pp. 279–288.

847

Randy Shilts, And the Band Played On: Politics, People and the AIDS Epidemic (London: Souvenir Press, 2011)

848

Shilts, And the Band Played On, pp. 68f.

849

Shilts, And the Band Played On, pp. 73f.

850

Shilts, And the Band Played On, p. 165.

851

Shilts, And the Band Played On, p. 229.

852

Shilts, And the Band Played On, pp. 242f.

853

«How HIV/AIDS Changed the World», Economist, June 25, 2020, https://www.economist.com/books-and-arts/2020/06/25/how-hiv/aids-changed-the-world.

854

Natasha Geiling, «The Confusing and At-Times Counterproductive 1980s Response to the AIDS Epidemic», Smithsonian, December 4, 2013, https://www.smithsonianmag.com/history/the-confusing-andattimes-counterproductive-1980s-responsetothe-aids-epidemic-180948611/.

855

Shilts, And the Band Played On, p. 129.

856

Shilts, And the Band Played On, 319f., 450ff.

857

Shilts, And the Band Played On, p. 593.

858

Laurie Garrett, «Ebola’s Lessons: How the WHO Mishandled the Crisis», Foreign Affairs 94, no. 5 (September/October 2015), pp. 84f.

859

Peter Piot, No Time to Lose: A Life in Pursuit of Deadly Viruses (New York and London: W. W. Norton, 2012), pp. 183f.

860

Piot, No Time to Lose, pp. 100, 191

861

Piot, No Time to Lose, pp. 108f., 167.

862

См., напр.: Romualdo Pastor-Satorras and Alessandro Vespignani, «Immunization of Complex Networks», Abdus Salam International Centre for Theoretical Physics, February 1, 2008.

863

David M. Auerbach et al., «Cluster of Cases of the Acquired Immune Deficiency Syndrome. Patients Linked by Sexual Contact», American Journal of Medicine 76, no. 3 (1984), pp. 487–492, https://doi.org/10.1016/0002-9343 (84) 906685. Позже Дюга ошибочно называли «нулевым пациентом», первым человеком в США, заболевшим СПИДом. На самом деле авторы статьи 1984 г. изначально дали ему обозначение «Пациент O», то есть «Out-of-California» («Вне Калифорнии»).

864

Filio Marineli et al., «Mary Mallon (1869–1938) and the History of Typhoid Fever», Annals of Gastroenterology 26, no. 2 (2013), pp. 132–134, https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC3959940/.

865

«Trends in Sexual Behavior and the HlV Pandemic», American Journal of Public Health 82, no. 11 (1992), p. 1459.

866

См.: Jonathan Engel, The Epidemic: A Global History of AIDS (Washington, DC: Smithsonian Books, 2006).

867

«How HIV/AIDS Changed the World», Economist.

868

Calder Walton, «Intelligence and Coronavirus: Rethinking US National Security: An Applied History Analysis», unpublished paper, Harvard University (May 2020).

869

UNAIDS, How AIDS Changed Everything: MDG 6: 15 Years, 15 Lessons of Hope from the AIDS Response (New York: United Nations, 2016), https://www.unaids.org/en/resources/documents/2015/MDG6_15years-15lessonsfromtheAIDSresponse.

870

Marshall H. Becker and Jill G. Joseph, «AIDS and Behavioral Change to Reduce Risk: A Review», American Journal of Public Health 78, no. 4 (1988), pp. 394–410.

871

Joel A. Feinleib and Robert T. Michael, «Reported Changes in Sexual Behavior in Response to AIDS in the United States», Preventive Medicine 27, no. 3 (May 1998), pp. 400–411, https://doi.org/10.1006/pmed.1998.0270.

872

Muazzam Nasrullah et al., «Factors Associated with Condom Use Among Sexually Active U. S. Adults, National Survey of Family Growth, 2006–2010 and 2011–2013», Journal of Sexual Medicine 14, no. 4 (April 2017), pp. 541–550, https://doi.org10.1016/j.jsxm.2017.02.015. См. также: Wenjia Zhu, Samuel A. Bazzi, and Angel R. Bazzi, «Behavioral Changes Following HIV Seroconversion During the Historical Expansion of HIV Treatment in the United States», AIDS 33, no. 1 (January 2, 2019), pp. 113–121, https://journals.lww.com/aidsonline/fulltext/2019/01020/behavioral_changes_following_hiv_seroconversion.12.aspx.

873

Gus Cairns, «Behaviour Change Interventions in HIV Prevention: Is There Still a Place for Them?» NAM AIDS Map, April 12, 2017, https://www.aidsmap.com/news/apr-2017/behaviour-change-interventions-hiv-prevention-there-still-place-them.

874

UNAIDS, How AIDS Changed Everything, p. 33.

875

Tony Barnett and Justin Parkhurst, «HIV/AIDS: Sex, Abstinence, and Behaviour Change», Lancet, September 2005, https://doi.org/10.1016/S1473–3099 (05) 70219X; Emily Oster, «HIV and Sexual Behavior Change: Why Not Africa?» Journal of Health Economics 31, no. 1 (January 2012), pp. 35–49, https://www.sciencedirect.com/science/article/abs/pii/S016762961100172X.

876

Brooke E. Wells and Jean M. Twenge, «Changes in Young People’s Sexual Behavior and Attitudes, 1943–1999: A Cross-Temporal Meta-Analysis», Review of General Psychology 9, no. 3 (September 2005), pp. 249–261.

877

Nicholas H. Wolfinger, «Nine Decades of Promiscuity», Institute for Family Studies, February 6, 2018, https://ifstudies.org/blog/nine-decadesofpromiscuity.

878

Steven Reinberg, «Only About One-Third of Americans Use Condoms: CDC», WebMD, August 10, 2017, https://www.webmd.com/sex/news/20170810/only-about-one-thirdofamericans-use-condoms-cdc#1; Rachael Rettner, «US Men’s Condom Use Is on the Rise», LiveScience, August 10, 2017, https://www.livescience.com/60095-condom-use-men.html.

879

Peter Ueda, Catherine H. Mercer, and Cyrus Ghaznavi, «Trends in Frequency of Sexual Activity and Number of Sexual Partners Among Adults Aged 18 to 44 Years in the US, 2000–2018», JAMA Network Open 3, no. 6 (2020), https://doi.org/10.1001/jamanetworkopen.2020.3833.

880

National Survey of Sexual Attitudes and Lifestyles, Natsal, http://www.natsal.ac.uk/home.aspx.

881

Отсылка к одноименному британскому фарсу 1971 года и его киноверсии 1973 года.

882

Kaye Wellings et al., «Changes in, and Factors Associated with,

Frequency of Sex in Britain: Evidence from three National Surveys of Sexual Attitudes and Lifestyles (Natsal)», BMJ 365, no. l1525 (2019), pp. 1–9, https://doi.org/10.1136/bmj.l1525.

883

Ueda, Mercer, and Ghaznavi, «Trends in Frequency of Sexual Activity», eTable 6.

884

CDC, «HIV in the United States and Dependent Areas», https://www.cdc.gov/hiv/statistics/overview/ataglance.html.

885

CDC, «2018 STD Surveillance Report», https://www.cdc.gov/nchhstp/newsroom/2019/2018-STD-surveillance-report.html.

886

James Gorman, «Are Face Masks the New Condoms?» New York Times, April 18, 2020, https://www.nytimes.com/2020/04/18/health/coronavirus-mask-condom.html.

887

Учитывая, что по правилам пари в число «жертв» входили люди, «нуждающиеся в госпитализации», Рис выиграл задолго до сентября 2020 года, когда общее число погибших превысило миллион. К сожалению для него, ставка составляла скромные 400 долларов. (Прим. авт.)

888

For Rees’s «Long Now» interview on the subject in 2010, see FORA.tv, «Biotech Disaster by 2020? Martin Rees Weighs the Risks», September 14, 2010, YouTube video, 3:50, https://www.youtube.com/watch?v=zqOBNft2OM.

889

Подробности пари: Bet 9, Long Bets Project, http://longbets.org/9/.

890

Steven Pinker, Enlightenment Now: The Case for Reason, Science, Humanism, and Progress (New York: Viking, 2018), pp. 142, 301, 307.

891

Laurie Garrett, «The Next Pandemic», Foreign Affairs, July/August 2005, https://www.foreignaffairs.com/articles/20050701/next-pandemic.

892

Dan Balz, «America Was Unprepared for a Major Crisis. Again», Washington Post, April 4, 2020, https://www.washingtonpost.com/graphics/2020/politics/america-was-unprepared-foramajor-crisis-again/.

893

Michael Osterholm, «Preparing for the Next Pandemic», Foreign Affairs, July/August 2005, https://www.foreignaffairs.com/articles/20050701/preparing-next-pandemic.

894

Larry Brilliant, «My Wish: Help Me Stop Pandemics», February 2006, TED video, 25:38, https://www.ted.com/talks/larry_brilliant_my_wish_help_me_stop_pandemics.

895

Ian Goldin and Mike Mariathasan, The Butterfly Defect: How Globalization Creates Systemic Risks and What to Do About It (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2014), chap. 6.

896

Bill Gates, «The Next Outbreak: We’re Not Ready», March 2015, TED video, 8:25, https://www.ted.com/talks/bill_gates_the_next_outbreak_we_re_not_ready.

897

Robert G. Webster, Flu Hunter: Unlocking the Secrets of a Virus (Otago, New Zealand: University of Otago Press, 2018).

898

Ed Yong, «The Next Plague Is Coming. Is America Ready?» Atlantic, July/August 2018, https://www.theatlantic.com/magazine/archive/2018/07/when-the-next-plague-hits/561734/.

899

Thoughty2, «This Is the New Killer Virus That Will End Humanity», November 15, 2019, YouTube video, 15:35, https://www.youtube.com/watch?v=-Jhz0pVSKtI &app=desktop.

900

Lawrence Wright, The End of October (New York: Random House, 2020). Эта книга предположительно была завершена в 2019 г.

901

Peter Frankopan, «We Live in the Age of the Pandemic. This Is What We Need to Do About It», Prospect, December 8, 2019, https://www.prospectmagazine.co.uk/magazine/pandemic-likelihood-preparednessukwho-global.

902

A. S. Fauci, «Infectious Diseases: Considerations for the 21st Century», IDSA lecture, Clinical Infectious Diseases 32 (2001), pp. 675–678. О трудностях с противотуберкулезными вакцинами см.: Morven E. M. Wilkie and Helen McShane, «TB Vaccine Development: Where Are We and Why Is It So Difficult?» Thorax 70 (2015), pp. 299–301, https://doi.org/10.1136/thoraxjnl-2014-205202.

903

David M. Morens et al., «The Challenge of Emerging and Re-Emerging Infectious Diseases», Nature 430 (July 8, 2004), pp. 242–249; Robin A. Weiss, «The Leeuwenhoek Lecture, 2001: Animal Origins of Human Infectious Diseases», Philosophical Transactions of the Royal Society Biological Sciences 356 (2001), pp. 957-77. См. также: Dorothy H. Crawford, Deadly Companions: How Microbes Shaped Our History (Oxford: Oxford University Press, 2007), pp. 214f.

904

K. E. Jones et al., «Global Trends in Emerging Infectious Diseases», Nature 451 (February 2008), pp. 990–994.

905

Vittoria Colizza et al., «The Role of the Airline Transportation Network in the Prediction and Predictability of Global Epidemics», PNAS 103, no. 7 (2006), pp. 2015–2020. См. также: Globalization 101, «Health and Globalization», SUNY Levin Institute, http://www.globalization101.org.

906

Stephen S. Morse, «Emerging Viruses: Defining the Rules for Viral Traffic», Perspectives in Biology and Medicine 34, no. 3 (1991), pp. 387–409; Joshua Lederberg, «Infectious Diseases as an Evolutionary Paradigm», Emerging Infectious Diseases 3, no. 4 (December 1997), pp. 417–423. См. также: Mark Honigsbaum, The Pandemic Century: A History of Global Contagion from the Spanish Flu to Covid-19 (London: Penguin, 2020), pp. 165f.

907

D. Campbell-Lendrum, «Global Climate Change: Implications for International Public Health Policy», Bulletin of the World Health Organization 85, no. 3 (2007), pp. 235–237. См. также: World Health Organization, Climate Change and Human Health: Risks and Responses, Summary (Geneva: WHO, 2003).

908

Kristian G. Andersen et al., «The Proximal Origin of SARS-CoV2», Nature Medicine 26 (2020), pp. 450–452, https://www.nature.com/articles/s41591-020-08209.

909

Petersen et al., «Comparing SARS-CoV2 with SARS-CoV and Influenza».

910

Barabási, Network Science, chap. 10.

911

J. O. Lloyd-Smith et al., «Superspreading and the Effect of Individual Variation on Disease Emergence», Nature 438 (2005), pp. 355–359, https://www.nature.com/articles/nature04153.

912

См. в целом: Thomas Abraham, Twenty-First Century Plague: The Story of SARS (Baltimore: John Hopkins University Press, 2007).

913

Тяжелый острый респираторный синдром (англ.).

914

Abraham, Twenty-First Century Plague, p. 87.

915

Abraham, Twenty-First Century Plague, pp. 101–104.

916

Richard D. Smith, «Responding to Global Infectious Disease Outbreaks: Lessons from SARS on the Role of Risk Perception, Communication and Management», Social Science and Medicine 63 (2006), pp. 3113–3123.

917

V. Rossi and John Walker, «Assessing the Economic Impact and Costs of Flu Pandemics Originating in Asia», Oxford Economic Forecasting Group (2005), pp. 1-23.

918

«COVID-19 Science Update for March 27th: Super-Spreaders and the Need for New Prediction Models», Quillette, March 27, 2020, https://quillette.com/2020/03/27/covid19science-update-for-march27super-spreaders-and-the-need-for-new-prediction-models/.

919

Petersen et al., «Comparing SARS-CoV2 with SARS-CoV and Influenza», table 1.

920

David Quammen, Ebola: The Natural and Human History (London: Bodley Head, 2014), loc. 702-15, Kindle; Richard Preston, The Hot Zone (New York: Random House, 1994), p. 68.

921

Laurie Garrett, «Ebola’s Lessons: How the WHO Mishandled the Crisis», Foreign Affairs 94, no. 5 (September/October 2015), pp. 80-107.

922

Honigsbaum, Pandemic Century, pp. 202f.

923

Garrett, «Ebola’s Lessons», pp. 94f.

924

Garrett, «Ebola’s Lessons», p. 97.

925

Zeynep Tufekci, «Ebola: The Real Reason Everyone Should Panic», Medium, October 23, 2014, https://medium.com/message/ebola-the-real-reason-everyone-should-panic-889f32740e3e.

926

John Poole, «‘Shadow’ and ‘D12’ Sing an Infectious Song About Ebola», Morning Edition, NPR, August 19, 2014, https://www.npr.org/sections/goatsandsoda/2014/08/19/341412011/shadow-andd12singaninfectious-song-about-ebola.

927

Airline Accident Fatalities Per Year, 1946–2017, Aviation Safety Network, https://aviation-safety.net/graphics/infographics/Airliner-Accident-Fatalities-Per-Year-1946–2017.jpg.

928

Airliner Accidents Per 1 Million Flights, 1977–2017, Aviation Safety Network, https://aviation-safety.net/graphics/infographics/Fatal-Accidents-Per-Mln-Flights-1977–2017.jpg.

929

Sebastian Junger, The Perfect Storm (New York: W. W. Norton, 1997).

930

«Meteorologists Say ‘Perfect Storm’ Not So Perfect», Science Daily, June 29, 2000, https://www.sciencedaily.com/releases/2000/06/000628101549.htm

931

James Reason, Human Error (Cambridge: Cambridge University Press, 1990), p. 175.

932

Jens Rasmussen, «The Definition of Human Error and a Taxonomy for Technical Systems Design», in New Technology and Human Error, ed. J. Rasmussen, K. Duncan, and J. Leplat (London: Wiley, 1987), pp. 23–30.

933

James B. Battles, «Disaster Prevention: Lessons Learned from the Titanic», Baylor University Medical Center Proceedings 14, no. 2 (April 2001), pp. 150–153.

934

Roy Mengot, «Titanic and the Iceberg», Titanic Research and Modeling Association, https://web.archive.org/web/20130920234448/http://titanic-model.com/db/db02/rmdb2.html.

935

«Did Anyone Really Think the Titanic Was Unsinkable?» Britannica, https://www.britannica.com/story/did-anyone-really-think-the-titanic-was-unsinkable.

936

History.com, «The Titanic: Sinking & Facts», November 9, 2009, updated March 10, 2020, https://www.history.com/topics/early-20th-centuryus/titanic.

937

Battles, «Disaster Prevention», p. 151.

938

Andrew Wilson, Shadow of the Titanic: The Extraordinary Stories of Those Who Survived (New York; Atria, 2012), p. 7. См. также: Frances Wilson, How to Survive the Titanic, or The Sinking of J. Bruce Ismay (London: Bloomsbury, 2012).

939

Atlanticus, «The Unlearned Lesson of the Titanic», Atlantic (August 1913), https://www.theatlantic.com/magazine/archive/1913/08/the-unlearned-lessonofthe-titanic/308866/.

940

Mikael Elinder and Oscar Erixson, «Every Man for Himself! Gender, Norms and Survival in Maritime Disasters», IFN Working Paper No. 913 (April 2, 2012) Research Institute of Industrial Economics (Stockholm).

941

Bob Vosseller, «Remembering the Hindenburg Is Important for All», Jersey Shore Online, May 6, 2017, https://www.jerseyshoreonline.com/ocean-county/remembering-hindenburg-passion-important/.

942

National Geographic Channel, Seconds from Disaster: The Hindenburg (2005), dir. By Yavar Abbas, YouTube video, 1:06:29, https://www.youtube.com/watch?V=mCQ0uk3AWQ8 &t=2811s.

943

Joanna Walters, «The Hindenburg Disaster, 80 Years On: A ‘Perfect Storm of Circumstances,’» Guardian, May 7, 2017, https://www.theguardian.com/usnews/2017/may/07/hindenburg-disaster-80th-anniversary.

944

Karl E. Weick, «The Vulnerable System: An Analysis of the Tenerife Air Disaster», Journal of Management 16, no. 3 (1990), p. 573.

945

Diane Tedeschi, «Crash in the Canary Islands», Air & Space Magazine, June 2019, https://www.airspacemag.com/historyofflight/reviews-crashincanary-islands-180972227/.

946

John David Ebert, «The Plane Crash at Tenerife: What It Unconceals», in The Age of Catastrophe: Disaster and Humanity in Modern Times (Jefferson, NC, and London: McFarland & Co., 2012), loc. 60, 598–612, Kindle.

947

Weick, «Vulnerable System», p. 573.

948

Tedeschi, «Crash in the Canary Islands».

949

Weick, «Vulnerable System», p. 587.

950

Terence Hunt, «NASA Suggested Reagan Hail Challenger Mission in State of Union», Associated Press, March 12, 1986, https://apnews.com/00a395472559b3afcd22de473da2e65f.

951

Margaret Lazarus Dean, «The Oral History of the Space Shuttle Challenger Disaster», Popular Mechanics, January 28, 2019, https://www.popularmechanics.com/space/a18616/anoral-historyofthe-space-shuttle-challenger-disaster/.

952

John Schwartz and Matthew L. Ward, «NASA’s Curse? ‘Groupthink’ Is 30 Years Old and Still Going emphasis», New York Times, March 9, 2003, https://www.nytimes.com/2003/03/09/weekinreview/the-nation-nasascurse-groupthinkis30years-old-and-still-going-emphasis.html.

953

Richard A. Clarke and R. P. Eddy, Warnings: Finding Cassandras to Stop Catastrophes (New York: HarperCollins, 2018), 11–13.

954

Wade Robison, Roger Boisjoly, David Hoeker, and Stefan Young, «Representation and Misrepresentation: Tufte and the Morton Thiokol Engineers on the Challenger», Science and Engineering Ethics 8, no. 1 (2002), p. 72.

955

Roger Boisjoly, «Ethical Decisions – Morton Thiokol and the Space Shuttle Disaster», ASME Proceedings, December 13–18, 1987, p. 4.

956

См. также: Diane Vaughan, The Challenger Launch Decision (Chicago: University of Chicago Press, 1996), pp. 155, 343.

957

Joe Atkinson, «Engineer Who Opposed Challenger Launch Offers Personal Look at Tragedy», Researcher News (Langley Research Center, Hampton, VA), October 2012, https:.//www.nasa.gov/centers/langley/news/researchernews/rn_Colloquium1012.html

958

Lazarus Dean, «Oral History of the Space Shuttle Challenger Disaster.»

959

Richard Feynman, «What Do You Care What Other People Think?»: Further Adventures of a Curious Character (New York: W. W. Norton, 1988).

960

Ричард Фейнман. Не все ли равно, что думают другие? / Пер. с англ. А. Мурадян, Е. Барзовой. М., 2014.

961

Feynman, «What Do You Care», pp. 138ff. [На русском языке: Ричард Фейнман. Не все ли равно, что думают другие? / Пер. А. Мурадян, Е. Барзовой. М., АСТ, 2014. С. 173–174.]

962

Ричард Фейнман. Указ. соч.

963

Feynman, «What Do You Care», pp. 179f. [На русском языке: Ричард Фейнман. Не все ли равно, что думают другие? / Пер. А. Мурадян, Е. Барзовой. М., АСТ, 2014. С. 224–225.]

964

Там же.

965

Feynman, «What Do You Care», pp. 181–184. [На русском языке: Ричард Фейнман. Не все ли равно, что думают другие? / Пер. А. Мурадян, Е. Барзовой. М., АСТ, 2014. С. 233.]

966

Ричард Фейнман. Указ. соч.

967

Richard Feynman, «Personal Observations on the Reliability of the Shuttle», appendix F to the Rogers Commission report, https://science.ksc.nasa.gov/shuttle/missions/51l/docs/rogers-commission/AppendixF.txt. [На русском языке: Ричард Фейнман. Не все ли равно, что думают другие? / Пер. А. Мурадян, Е. Барзовой. М., АСТ, 2014. С. 301–302.]

968

Там же.

969

Feynman, «What Do You Care», p. 212. [На русском языке: Ричард Фейнман. Не все ли равно, что думают другие? / Пер. А. Мурадян, Е. Барзовой. М., АСТ, 2014. С. 267.]

970

Ричард Фейнман. Указ. соч.

971

Feynman, «What Do You Care», pp. 213–217. [На русском языке: Ричард Фейнман. Не все ли равно, что думают другие? / Пер. А. Мурадян, Е. Барзовой. М., АСТ, 2014. С. 269–270.]

972

Allan J. McDonald and James R. Hansen, Truth, Lies, and Orings: Inside the Space Shuttle Challenger Disaster (Gainesville, FL: University Press of Florida, 2009), pp. 91f.

973

McDonald and Hansen, Truth, Lies, and O-rings, pp. 102–110.

974

WJXT, «Challenger: A Rush to Launch», posted by Jason Payne, January 28, 2016, YouTube video, 50:21, https://www.youtube.com/watch?V=2FehGJQlOf0.

975

McDonald and Hansen, Truth, Lies, and O-rings, p. 107.

976

Serhii Plokhy, Chernobyl: History of a Tragedy (London: Penguin, 2018), p. 347.

977

Выражение, означающее серьезную аварию на АЭС: расплавленное топливо, как шутили физики-ядерщики, может прожечь Землю и добраться до Китая.

978

«The Real Chernobyl», dir. By Stephanie DeGroote, Sky News (2019).

979

Plokhy, Chernobyl, pp. 46–49, 321–322, 347.

980

Серия изданий по безопасности № 75-INSAG-7.

981

Серия изданий по безопасности № 75-INSAG-1.

982

World Nuclear Association, «Chernobyl Accident 1986», https://www.world-nuclear.org/information-library/safety-and-security/safetyofplants/chernobyl-accident.aspx. [На русском языке: Серия изданий по безопасности № 75-INSAG-1. МАГАТЭ, Вена, 1993. С. 4.]

983

Plokhy, Chernobyl, pp. 321–322.

984

Серия изданий по безопасности № 75-INSAG-7.

985

World Nuclear Association, «Chernobyl Accident 1986».

986

Plokhy, Chernobyl, pp. 46–49.

987

Plokhy, Chernobyl, p. 347.

988

World Nuclear Association, «RBMK Reactors – Appendix to Nuclear Power Reactors», https://www.world-nuclear.org/information-library/nuclear-fuel-cycle/nuclear-power-reactors/appendices/rbmk-reactors.aspx.

989

United Nations Scientific Committee on the Effects of Atomic Radiation, UNSCEAR Report to the General Assembly: Sources and Effects of Ionizing Radiation (New York: United Nations, 2018), pp. 5, 15–17.

990

International Atomic Energy Agency, «Chernobyl’s Legacy: Health, Environmental and Socio-Economic Impacts», in The Chernobyl Forum, 2003–2005, 2nd rev. version (Vienna, 2006), p. 8, http://www.iaea.org/Publications/Booklets/Chernobyl/chernobyl.pdf. См. также: UN Chernobyl Forum Expert Group «Health», Health Effects of the Chernobyl Accident and Special Health Care Programmes (Geneva: World Health Organization, 2006).

991

J. Little, «The Chernobyl Accident, Congenital Anomalies and Other Reproductive Outcomes», Paediatric and Perinatal Epidemiology 7, no. 2 (April 1993), pp. 121–151, https://doi.org/10.1111/j.1365–3016.1993.tb00388.x.

992

Story Hinckly, «Chernobyl Will Be Uninhabitable for At Least 3,000 Years, Say Nuclear Experts», Christian Science Monitor, April 24, 2016, https://www.csmonitor.com/World/Global-News/2016/0424/Chernobyl-willbeunhabitable-foratleast3000-years-say-nuclear-experts.

993

Yu A. Izrael et al., «The Atlas of Caesium-137 Contamination of Europe After the Chernobyl Accident», Joint Study Project of the CEC/CIS Collaborative Programme on the Consequences of the Chernobyl Accident (n.d.), https://inis.iaea.org/collection/NCLCollectionStore/_Public/31/056/31056824.pdf.

994

Текст из пяти магнитофонных кассет, надиктованных академиком Легасовым В. А., «Об аварии на Чернобыльской АЭС». Кассета № 3.

995

Текст из пяти магнитофонных кассет, надиктованных академиком Легасовым В. А., «Об аварии на Чернобыльской АЭС». Кассета № 2.

996

«The Real Chernobyl.» [На русском языке: Текст из пяти магнитофонных кассет, надиктованных академиком Легасовым В. А., «Об аварии на Чернобыльской АЭС». Кассеты № 2 и № 3.]

997

United States Nuclear Regulatory Commission, «Backgrounder on the Three Mile Island Accident» (June 2018), https://www.nrc.gov/readingrm/doc-collections/fact-sheets/3mile-isle.html.

998

Three Mile Island Special Inquiry Group, Human Factors Evaluation of Control Room Design and Operator Performance at Three Mile Island-2, NUREG/CR1270, vol. I (Washington, DC: United States Nuclear Regulatory Commission, January 1980), v – vi, https://www.osti.gov/servlets/purl/5603680.

999

Erin Blakemore, «How the Three Mile Island Accident Was Made Even Worse by a Chaotic Response», History.com, March 27, 2019, https://www.history.com/news/three-mile-island-evacuation-orders-controversy.

1000

Federal Emergency Management Agency, Evacuation Planning in the TMI Accident (Washington, DC: FEMA, January 1980), pp. 167–170, https://apps.dtic.mil/dtic/tr/fulltext/u2/a080104.pdf.

1001

«A Presidential Tour to Calm Fears», Washington Post, April 10, 1979, https://www.washingtonpost.com/wpsrv/national/longterm/tmi/stories/ch10.htm.

1002

Charles B. Perrow, «The President’s Commission and the Normal Accident», in Accident at Three Mile Island: The Human Dimensions, ed. D. Sils, C. Wolf, and V. Shelanski (Boulder, CO: Westview Press, 1982), pp. 173–184.

1003

К слову, именно поэтому обречена попытка некоторых газет выставить главу района от Консервативной партии главным злодеем и виновником пожара в лондонском здании Гренфелл-Тауэр. И пусть на момент написания этих строк официальное расследование все еще продолжается, уже вскоре после пожара стало ясно, что уязвимость здания была следствием чрезмерно сложных предписаний, противоречивого законодательства и неясно очерченного круга обязанностей. (Прим. авт.)

1004

Tayler Lonsdale, «Complexity Kills: What Regulators Should Learn from the Grenfell Tower Fire», July 31, 2017, https://medium.com/@tayler_onsdale/complexity-kills-what-regulators-should-learn-from-the-grenfell-tower-fire-21ec3cdfde47.

1005

See Mary Douglas and Aaron Wildavsky, Risk and Culture: An Essay on the Selection of Technical and Environmental Dangers (Berkeley: University of California Press, 1982); Ulrich Beck, Risikogesellschaft: Auf dem Wege in eine andere Moderne (Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1982).

1006

Редьярд Киплинг. Сказки старой Англии / Пер. А. Слобожана. Л., 1984.

1007

Bulletin of the Atomic Scientists Science and Security Board, «Closer than Ever: It Is 100 Seconds to Midnight», ed. John Mecklin, https://thebulletin.org/doomsday-clock/current-time/.

1008

«Greta Thunberg’s Remarks at the Davos Economic Forum», New York Times, January 23, 2020, https://www.nytimes.com/2020/01/21/climate/greta-thunberg-davos-transcript.html.

1009

M. Bauwens et al., «Impact of Coronavirus Outbreak on NO2 Pollution Assessed Using TROPOMI and OMI Observations», Geophysical Research Letters 47, no. 11 (May 6, 2020), pp. 1–9, https://doi.org/10.1029/2020GL087978.

1010

Ben Goldfarb, «Lockdowns Could Be the ‘Biggest Conservation

Action’ in a Century», Atlantic, July 6, 2020, https://www.theatlantic.com/science/archive/2020/07/pandemic-roadkill/613852/.

1011

«Facts + Statistics: Mortality Risk», Insurance Information Institute, https://www.iii.org/fact-statistic/facts-statistics-mortality-risk; Kenneth D. Kochanek et al., «Deaths: Final Data for 2017», National Vital Statistics Reports 68, no, 9 (June 24, 2019), pp. 1-77, https://www.cdc.gov/nchs/data/nvsr/nvsr68/nvsr68_09-508.pdf.

1012

CDC Wonder, «About Underlying Cause of Death, 1999–2018», https://wonder.cdc.gov/ucd-icd10.html.

1013

COVID-19 Dashboard, Center for Systems Science and Engineering (CSSE), Johns Hopkins University, https://gisanddata.maps.arcgis.com/apps/opsdashboard/index.html#/bda7594740fd40299423467b48e9ecf6.

1014

«United States Coronavirus Cases», Worldometers, https://www.worldometers.info/coronavirus/country/us/.

1015

«COVID-19 Projections: United States of America», Institute for Health Metrics and Evaluation (IHME), August 6, 2020, https://covid19.healthdata.org/united-statesofamerica; «United States COVID-19 Simulator», Massachusetts General Hospital (MGH) Institute for Technology Assessment, August 10, 2020, https://analytics-tools.shinyapps.io/covid19simulator06/.

1016

Andrew Clark et al., «Global, Regional, and National Estimates of the Population at Increased Risk of Severe COVID-19 Due to Underlying Health Conditions in 2020: A Modelling Study», Lancet Global Health 8, no. 8 (June 15, 2020), pp. E1003 – E1017, https://doi.org/10.1016/S2214-109X (20) 302643.

1017

Josh Rogin, «State Department Cables Warned of Safety Issues at Wuhan Lab Studying Bat Coronaviruses», Washington Post, April 14, 2020, https://www.washingtonpost.com/opinions/2020/04/14/state-department-cables-warned-safety-issues-wuhan-lab-studying-bat-coronaviruses/; Adam Sage, «Coronavirus: China Bars Safety Experts from Wuhan Lab», Times (London), April 22, 2020, https://www.thetimes.co.uk/edition/news/coronavirus-china-bars-safety-experts-from-wuhan-lab-brbm9rwtm.

1018

Wu Fan et al., «A New Coronavirus Associated with Human Respiratory Disease in China», Nature 579 (February 3, 2020), pp. 265–269, https://doi.org/10.1038/s41586-020-20083.

1019

Kristian G. Andersen et al., «The Proximal Origin of SARS-CoV2», Nature Medicine 26 (March 17, 2020), pp. 450–452, https://doi.org/10.1038/s41591-020-08209; Li Xiaojun et al., «Emergence of SARS-CoV2 Through Recombination and emphasis Purifying Selection», Science Advances 6, no. 27 (July 1, 2020), pp. 1-11, https://doi.org/10.1126/sciadv.abb9153.

1020

Следующие два абзаца опираются на статьи: Julia Belluz, «Did China Downplay the Coronavirus Outbreak Early On?» Vox, January 27, 2020, https://www.vox.com/2020/1/27/21082354/coronavirus-outbreak-wuhan-china-earlyonlancet; Dali L. Yang, «China ’s Early Warning System Didn’t Work on COVID-19. Here’s the Story», Washington Post, February 24, 2020, https://www.washingtonpost.com/politics/2020/02/24/chinas-early-warning-system-didnt-work-covid19heres-story/; Zhuang Pinghui, «Chinese Laboratory That First Shared Coronavirus Genome with World Ordered to Close for ‘Rectification,’ Hindering Its COVID-19 Research», South China Morning Post, February 28, 2020, https://www.scmp.com/news/china/society/article/3052966/chinese-laboratory-first-shared-coronavirus-genome-world-ordered; Sue-Lin Wong and Yuan Yang, «China Tech Groups Censored Information About Coronavirus», March 3, 2020, https://www.ft.com/content/35d7c414-5d53–11ea-8033-fa40a0d65a98; Sharri Markson, «Coronavirus NSW: Dossier Lays Out Case Against China Bat Virus Program», Daily Telegraph, May 4, 2020, https://www.dailytelegraph.com.au/coronavirus/bombshell-dossier-lays-out-case-against-chinese-bat-virus-program/news-story/55add857058731c9c71c0e96ad17da60.

1021

Nicholas A. Christakis, Apollo’s Arrow: The Profound and Enduring Impact of Coronavirus on the Way We Live (New York: Little, Brown Spark, 2020), p. 5.

1022

«China Delayed Releasing Coronavirus Info, Frustrating WHO», Associated Press, June 2, 2020, https://apnews.com/3c061794970661042b18d5aeaaed9fae.

1023

Elaine Okanyene Nsoesie et al., «Analysis of Hospital Traffic and Search Engine Data in Wuhan China Indicates Early Disease Activity in the Fall of 2019», Harvard Medical School Scholarly Articles (2020), pp. 1-10, https://dash.harvard.edu/handle/1/42669767. For critiques of this paper, see Christopher Giles, Benjamin Strick, and Song Wanyuan, «Coronavirus: Fact-Checking Claims It Might Have Started in August 2019», BBC News, June 15, 2020, https://www.bbc.com/news/world-asia-china-53005768, and Zhao Yusha and Leng Shumei, «Doctors Reject ‘Error-Filled’ Harvard Paper», Global Times, June 10, 2020, https://www.globaltimes.cn/content/1191172.shtml.

1024

Lanhee J. Chen, «Lost in Beijing: The Story of the WHO», Wall Street Journal, April 8, 2020, https://www.wsj.com/articles/lostinbeijing-the-storyofthe-who-11586365090; Dan Blumenthal and Nicholas Eberstadt, «China Unquarantined», National Review, June 22, 2020, https://www.nationalreview.com/magazine/2020/06/22/our-disastrous-engagementofchina/#slide1.

1025

Katsuji Nakazawa, «China’s Inaction for 3 Days in January at Root of Pandemic», Nikkei Asian Review, March 19, 2020, https://asia.nikkei.com/EditorsPicks/Chinaupclose/Chinasinaction-for3daysinJanuaryatrootofpandemic.

1026

Wu Jin et al., «How the Virus Got Out», New York Times, March 22, 2020, https://www.nytimes.com/interactive/2020/03/22/world/coronavirus-spread.html.

1027

Li Ruiyun et al., «Substantial Undocumented Infection Facilitates the Rapid Dissemination of Novel Coronavirus (SARS-CoV2)», Science 368, no. 6490 (May 1, 2020), pp. 489–493, https://doi.org/10.1126/science.abb3221. См. также: Wang Chaolong et al., «Evolving Epidemiology and Impact of Non-Pharmaceutical Interventions on the Outbreak of Coronavirus Disease 2019 in Wuhan, China», MedRxiv, March 6, 2020, pp. 1-30, https://doi.org/10.1101/2020.03.03.20030593.

1028

Steven Sanche et al., «High Contagiousness and Spread of Severe Acute Respiratory Syndrome Coronavirus 2», Emerging Infectious Diseases 26, no. 7 (July 2020), pp. 1470–1477, https://doi.org/10.3201/eid2607.200282.

1029

Zheng Ruizhi et al., «Spatial Transmission of COVID-19 Via Public and Private Transportation in China», Travel Medicine and Infectious Disease 34 (March – April 2020), https://doi.org/10.1016/j.tmaid.2020.101626.

1030

Benjamin F. Maier and Dirk Brockmann, «Effective Containment Explains Sub-Exponential Growth in Confirmed Cases of Recent COVID-19 Outbreak in Mainland China», MedRxiv, February 20, 2020, pp. 1–9, https://doi.org/10.1101/2020.02.18.20024414.

1031

Maier and Brockmann, «Effective Containment Explains Sub-Exponential Growth»; Tian Huaiyu et al., «An Investigation of Transmission Control Measures During the First 50 Days of the COVID-19 Epidemic in China», Science 368, no. 6491 (May 8, 2020), pp. 638–642, https://doi.org/10.1126/science.abb6105.

1032

Peter Hessler, «How China Controlled the Coronavirus», New Yorker, August 10, 2020, https://www.newyorker.com/magazine/2020/08/17/how-china-controlled-the-coronavirus.

1033

«Readyscore Map», Prevent Epidemics, https://preventepidemics.org/map.

1034

«2019 Global Health Security Index», https://www.ghsindex.org/.

1035

Sawyer Crosby et al., «All Bets Are Off for Measuring Pandemic Preparedness», Think Global Health, June 30, 2020, https://www.thinkglobalhealth.org/article/all-bets-are-measuring-pandemic-preparedness.

1036

«Coronavirus Health Safety Countries Ranking», Deep Knowledge Group, April 2, 2020, https://www.dkv.global/covid19health-safety.

1037

Christakis, Apollo’s Arrow, pp. 13–16.

1038

Hamada S. Badr et al., «Association Between Mobility Patterns and COVID-19 Transmission in the USA: A Mathematical Modelling Study», Lancet Infectious Diseases, July 1, 2020, pp. 1–8, https://doi.org/10.1016/S1473–3099 (20) 305533. См. также: Stan Oklobdzija, «Visualization of NYT COVID-19 Data», University of California, San Diego, August 14, 2020, http://acsweb.ucsd.edu/~soklobdz/covid_map.html.

1039

Hassani M. Behroozh and Yutong (Yuri) Song, «COVID-19 Application», ShinyApps, https://behroozh.shinyapps.io/COVID19/.

1040

Denise Lu, «The True Coronavirus Toll in the U. S. Has Already Surpassed 200,000», New York Times, August 13, 2020, https://www.nytimes.com/interactive/2020/08/12/us/covid-deathsus.html.

1041

National Center for Health Statistics, «Excess Deaths Associated with COVID-19», https://www.cdc.gov/nchs/nvss/vsrr/covid19/excess_deaths.htm

1042

Charles Tallack, «Understanding Excess Mortality: Comparing COVID-19’s Impact in the UK to Other European Countries», Health Foundation, June 30, 2020, https://www.health.org.uk/news-and-comment/charts-and-infographics/comparing-covid19impactintheuktoeuropean-countries.

1043

«Coronavirus Tracked: The Latest Figures as Countries Fight COVID-19 Resurgence», Financial Times, August 14, 2020, https://www.ft.com/content/a2901ce8–5eb7-4633-b89c-cbdf5b386938.

1044

Era Iyer, «Some Are Winning – Some Are Not: Which States and Territories Do Best in Beating COVID-19?» End Coronavirus, https://www.endcoronavirus.org/states?itemId=wja54gdfp032z0770ls4y81fw8cq66.

1045

Tomas Pueyo, «Coronavirus: Why You Must Act Now», Medium, March 10, 2020, https://medium.com/@tomaspueyo/coronavirus-act-todayorpeople-will-die-f4d3d9cd99ca.

1046

Jacob B. Aguilar et al., «A Model Describing COVID-19 Community Transmission Taking into Account Asymptomatic Carriers and Risk Mitigation», MedRxiv, August 11, 2020: pp. 1-32, https://doi.org/10.1101/2020.03.18.20037994; Sanche et al., «High Contagiousness».

1047

Eskild Petersen et al., «Comparing SARS-CoV2 with SARS-CoV and Influenza Pandemics», Lancet Infectious Diseases 20, no. 9 (September 2020), pp. E238 – E244, https://doi.org/10.1016/S1473–3099 (20) 304849.

1048

См., напр.: Arnaud Fontanet et al., «Cluster of COVID-19 in Northern France: A Retrospective Closed Cohort Study», MedRxiv, April 23, 2020, pp. 1-22, https://doi.org/10.1101/2020.04.18.20071134.

1049

«COVID-19 Pandemic Planning Scenarios», CDC, July 10, 2020, https://www.cdc.gov/coronavirus/2019-ncov/hcp/planning-scenarios.html.

1050

Kim Jeong-min et al., «Identification of Coronavirus Isolated from a Patient in Korea with COVID-19», Osong Public Health and Research Perspectives 11, no. 1 (February 2020), pp. 3–7, https://doi.org/10.24171/j.phrp.2020.11.1.02; Joshua L. Santarpia et al., «Aerosol and Surface Transmission Potential of SARS-CoV2», MedRxiv, June 3, 2020, pp. 1-19, https://www.medrxiv.org/content/10.1101/2020.03.23.20039446v2.

1051

Valentyn Stadnytskyi et al., «The Airborne Lifetime of Small Speech Droplets and Their Potential Importance in SARS-CoV2 Transmission», PNAS 117, no. 22 (June 2, 2020), pp. 11875-11877, https://doi.org/10.1073/pnas.2006874117; Lydia Bourouiba, «Turbulent Gas Clouds and Respiratory Pathogen Emissions: Potential Implications for Reducing Transmission of COVID-19», Journal of the American Medical Association (henceforth JAMA) 323, no. 18 (March 26, 2020), pp. 1837–1838, https://doi.org/10.1001/jama.2020.4756.

1052

Jonathan Kay, «COVID-19 Superspreader Events in 28 Countries: Critical Patterns and Lessons», Quillette, April 23, 2020, https://quillette.com/2020/04/23/covid19superspreader-eventsin28countries-critical-patterns-and-lessons/; Lidia Morawska and Donald K. Milton, «It Is Time to Address Airborne Transmission of COVID-19», Clinical Infectious Diseases, July 6, 2020, pp. 1–9, https://doi.org/10.1093/cid/ciaa939.

1053

Kimberly A. Prather, Chia C. Wang, and Robert T. Schooley, «Reducing Transmission of SARS-CoV2», Science 368, no. 6498, June 26, 2020, pp. 1422–1424, https://doi.org/10.1126/science.abc6197; Richard O. J. H. Stutt et al., «A Modelling Framework to Assess the Likely Effectiveness of Facemasks in Combination with ‘Lock-Down’ in Managing the COVID-19 Pandemic», Proceedings of the Royal Society 476, no. 2238 (June 10, 2020), pp. 1-21, https://doi.org/10.1098/rspa.2020.0376. Неубедительные аргументы против масок: Graham P. Martin, Esmée Hanna, and Robert Dingwall, «Face Masks for the Public During COVID-19: An Appeal for Caution in Policy», SocArXiv, April 25, 2020, pp. 1–7, https://doi.org/10.31235/osf.io/uyzxe.

1054

Qian Hua et al., «Indoor Transmission of SARS-CoV2», MedRxiv, April 7, 2020, pp. 1-22, https://doi.org/10.1101/2020.04.04.20053058.

1055

Jordan Peccia et al., «SARS-CoV2 RNA Concentrations in Primary Municipal Sewage Sludge as a Leading Indicator of COVID-19 Outbreak Dynamics», MedRxiv, June 12, 2020, pp. 1-12, https://doi.org/10.1101/2020.05.19.20105999; Li Yun-yun, Wang Jixiang, and Chen Xi, «Can a Toilet Promote Virus Transmission? From a Fluid Dynamics Perspective», Physics of Fluids 32, no. 6, June 16, 2020, pp. 1-15, https://doi.org/10.1063/5.0013318.

1056

Авторы многочисленных статей следовали этой гипотезе, вероятно, неправильной. См.: Wang Jingyuan et al., «High Temperature and High Humidity Reduce the Transmission of COVID-19», May 22, 2020, pp. 1-33, available at SSRN, http://dx.doi.org/10.2139/ssrn.3551767; Ma Yueling et al., «Effects of Temperature Variation and Humidity on the Mortality of COVID-19 in Wuhan», MedRxiv, March 18, 2020, pp. 1-13, https://doi.org/10.1101/2020.03.15.20036426; Qi Hongchao et al., «COVID-19 Transmission in Mainland China Is Associated with Temperature and Humidity: A Time-Series Analysis», MedRxiv, March 30, 2020, pp. 1-19, https://doi.org/10.1101/2020.03.30.20044099; Mohammad M. Sajadi et al., «Temperature, Humidity and Latitude Analysis to Predict Potential Spread and Seasonality for COVID-19», April 6, 2020, pp. 1-18, available at SSRN, http://dx.doi.org/10.2139/ssrn.3550308; Kyle Meng, «Research: Working Papers», http://www.kylemeng.com/research; Qasim Bukhari and Yusuf Jameel, «Will Coronavirus Pandemic Diminish by Summer?» April 18, 2020, pp. 1-15, available at SSRN, http://dx.doi.org/10.2139/ssrn.3556998; Mohammad M. Sajadi et al., «Temperature, Humidity and Latitude Analysis to Estimate Potential Spread and Seasonality of Coronavirus Disease 2019 (COVID-19)», JAMA Network Open 3, no. 6 (June 11, 2020), pp. 1-11, https://doi.org/10.1001/jamanetworkopen.2020.11834.

1057

Cristina Menni et al., «Real-Time Tracking of Self-Reported Symptoms to Predict Potential COVID19», Nature Medicine 26 (May 11, 2020), pp. 1037–1040, https://doi.org/10.1038/s41591-020-09162; Tyler Wagner et al., «Augmented Curation of Medical Notes from a Massive EHR System Reveals Symptoms of Impending COVID-19 Diagnosis», MedRxiv, June 11, 2020, pp. 1-13, https://doi.org/10.1101/2020.04.19.20067660.

1058

Henrik Salje et al., «Estimating the Burden of SARS-CoV2 in France», Science 369, no. 6500 (July 10, 2020), pp. 208–211, https://doi.org/10.1126/science.abc3517.

1059

Liu Xiaoqing et al., «COVID-19 Does Not Lead to a ‘Typical’ Acute Respiratory Distress Syndrome», American Journal of Respiratory and Critical Care Medicine 201, no. 10 (May 15, 2020), pp. 1299–1300, https://doi.org/10.1164/rccm.202003-0817LE.

1060

Derek Thompson, «COVID-19 Cases Are Rising, So Why Are Deaths Flatlining?» Atlantic, July 9, 2020, https://www.theatlantic.com/ideas/archive/2020/07/why-covid-death-rate-down/613945/.

1061

Maximilian Ackermann et al., «Pulmonary Vascular Endothelialitis, Thrombosis, and Angiogenesis in COVID-19», New England Journal of Medicine (henceforth NEJM) 383 (July 9, 2020), pp. 120–128, https://doi.org/10.1056/NEJMoa2015432.

1062

Jennifer Beam Dowd et al., «Demographic Science Aids in Understanding the Spread and Fatality Rates of COVID-19», PNAS 117, no. 18 (May 5, 2020), pp. 9696–9698, https://doi.org/10.1073/pnas.2004911117.

1063

Jason Douglas and Daniel Michaels, «New Data Reveal Just How Deadly COVID-19 Is for the Elderly», Wall Street Journal, June 27, 2020, https://www.wsj.com/articles/new-data-reveal-just-how-deadly-covid19isfor-the-elderly-11593250200.

1064

Graziano Onder, Giovanni Rezza, and Silvio Brusaferro, «Case-Fatality Rate and Characteristics of Patients Dying in Relation to COVID-19 in Italy», JAMA 323, no. 18 (March 23, 2020), pp. 1775–1776, https://doi.org/10.1001/jama.2020.4683; Giacomo Grasselli et al., «Baseline Characteristics and Outcomes of 1591 Patients Infected with SARS-CoV2 Admitted to ICUs of the Lombardy Region, Italy», JAMA 323, no. 16 (April 6, 2020), pp. 1574–1581, https://doi.org/10.1001/jama.2020.5394.

1065

Annemarie B. Docherty et al., «Features of 16,749 Hospitalised UK Patients with COVID-19 Using the ISARIC WHO Clinical Characterisation Protocol», MedRxiv, April 28, 2020, pp. 1-21, https://doi.org/10.1101/2020.04.23.20076042; Elizabeth Williamson et al., «OpenSAFELY: Factors Associated with COVID-19 Related Hospital Death in the Linked Electronic Health Records of 17 Million Adult NHS Patients», MedRxiv, May 7, 2020, pp. 1-22, https://doi.org/10.1101/2020.05.06.20092999. См. также: Tom Whipple and Kat Lay, «Diabetes Sufferers Account for Quarter of Hospital Coronavirus Deaths», Times (London), May 15, 2020, https://www.thetimes.co.uk/article/diabetes-sufferers-account-for-quarterofhospital-coronavirus-deaths-lpf2rnkpf.

1066

Petersen et al., «Comparing SARS-CoV2»; Christopher M. Petrilli et al., «Factors Associated with Hospitalization and Critical Illness Among 4,103 Patients with COVID-19 Disease in New York City», MedRxiv, April 11, 2020, pp. 1-25, https://doi.org/10.1101/2020.04.08.20057794. См. также: Paul Overberg and Jon Kamp, «U. S. Deaths Are Up Sharply, Though COVID-19’s Precise Toll Is Murky», Wall Street Journal, May 15, 2020, https://www.wsj.com/articles/covid-19s-exact-tollismurky-thoughusdeaths-areupsharply-11589555652.

1067

Dilip DaSilva, «Introducing the Proximity Solution: A Strategy to Win the COVID-19 War», Medium, April 14, 2020, https://medium.com/@dilip.dasilva/introducing-the-proximity-solutionastrategytowin-the-covid19war-70d5d109a9fa.

1068

«When COVID-19 Deaths Are Analysed by Age, America Is an Outlier», Economist, June 24, 2020, https://www.economist.com/graphic-detail/2020/06/24/when-covid19deaths-are-analysedbyage-americaisanoutlier; «Adult Obesity Facts», CDC, https://www.cdc.gov/obesity/data/adult.html.

1069

Paolo Perini et al., «Acute Limb Ischaemia in Young, Non-Atherosclerotic Patients with COVID-19», Lancet 395, no. 10236 (May 5, 2020), p. 1546, https://doi.org/10.1016/S0140–6736 (20) 310515; Alexander E. Merkler et al., «Risk of Ischemic Stroke in Patients with Coronavirus Disease 2019 (COVID-19) vs Patients with Influenza», JAMA Neurology, July 2, 2020, https://doi.org/10.1001/jamaneurol.2020.2730; Ariana Eujung Cha, «Young and Middle-Aged People, Barely Sick with COVID-19, Are Dying of Strokes», Washington Post, April 25, 2020, https://www.washingtonpost.com/health/2020/04/24/strokes-coronavirus-young-patients/; Ariana Eujung Cha, «‘Frostbite’ Toes and Other Peculiar Rashes May Be Signs of Hidden Coronavirus Infection, Especially in the Young», Washington Post, April 29, 2020, https://www.washingtonpost.com/health/2020/04/29/coronavirus-rashes-toes/.

1070

Chris Smith, «Coronavirus Can Harm Your Body Even If You’re

Asymptomatic», Boy Genius Report (BGR) Media, June 17, 2020, https://bgr.com/2020/06/17/coronavirus-asymptomatic-spread-virus-can-harm-lungs-immune-system/.

1071

Angelo Carfì et al., «Persistent Symptoms in Patients After Acute COVID-19», JAMA 324, no. 6 (July 9, 2020), pp. 603–605, https://doi.org/10.1001/jama.2020.12603.

1072

Silvia Garazzino et al., «Multicentre Italian Study of SARS-CoV2 Infection in Children and Adolescents, Preliminary Data as at 10 April 2020», EuroSurveillance 25, no. 18 (May 7, 2020), https://doi.org/10.2807/1560-7917. ES.2020.25.18.2000600; Julie Toubiana et al., «Kawasaki-Like Multisystem Inflammatory Syndrome in Children During the COVID-19 Pandemic in Paris, France: Prospective Observational Study», BMJ 369 (June 3, 2020), pp. 1–7, https://doi.org/10.1136/bmj.m2094.

1073

Florian Götzinger et al., «COVID-19 in Children and Adolescents in Europe: A Multinational, Multicentre Cohort Study», Lancet Child and Adolescent Health, June 25, 2020, pp. 1–9, https://doi.org/10.1016/S2352–4642(20)301772.

1074

John Eligon et al., «Black Americans Face Alarming Rates of Coronavirus Infection in Some States», New York Times, April 14, 2020, https://www.nytimes.com/2020/04/07/us/coronavirus-race.html; Overberg and Kamp, «U.S. Deaths Are Up Sharply».

1075

Elizabeth J. Williamson et al., «Factors Associated with COVID-19 Related Death Using OpenSAFELY», Nature, July 8, 2020, pp. 1-17, https://doi.org/10.1038/s41586-020-25214. См. также: William Wallis, «How Somalis in East London Were Hit by the Pandemic», Financial Times, June 21, 2020, https://www.ft.com/content/aaa2c3cd-eea6–4cfa-a918-9eb7d1c230f4.

1076

Neeraj Bhala et al., «Sharpening the Global Focus on Ethnicity and Race in the Time of COVID-19», Lancet 395, no. 10238 (May 8, 2020), pp. P1673 – P1676, https://doi.org/10.1016/S0140–6736 (20) 311028. См. также: «The COVID-19 Racial Data Tracker», Atlantic COVID Tracking Project, https://covidtracking.com/race.

1077

David A. Martinez et al., «SARS-CoV2 Positivity Rate for Latinos in the Baltimore – Washington, D. C. Area», JAMA 324, no. 4 (June 18, 2020), pp. 392–395, https://doi.org/10.1001/jama.2020.11374; Samantha Artiga and Matthew Rae, «The COVID-19 Outbreak and Food Production Workers: Who Is at Risk?» Kaiser Family Foundation News, June 3, 2020, https://www.kff.org/coronavirus-covid19/issue-brief/the-covid19outbreak-and-food-production-workers-whoisatrisk/; Jonathan M. Wortham et al., «Characteristics of Persons Who Died with COVID-19 – United States, February 12 – May 18, 2020», CDC Morbidity and Mortality Weekly Report (MMWR) 69, no. 28 (July 17, 2020), pp. 923–929, http://dx.doi.org/10.15585/mmwr.mm6928e1. О коренных американцах: James Bikales, «Native American Tribal Nations Take Tougher Line on COVID-19 as States Reopen», The Hill, June 21, 2020, https://the hill.com/homenews/state-watch/503770-native-american-tribal-nations-take-tougher-lineoncovid19asstates, but also Ryan M. Close and Myles J. Stone, «Contact Tracing for Native Americans in Rural Arizona», NEJM 383, no. 3, July 16, 2020, pp. E15 – E16, https://doi.org/10.1056/NEJMc2023540.

1078

Nasar Meer et al. «The Social Determinants of COVID-19 and BAME Disproportionality», Justice in Global Health Emergencies and Humanitarian Crises, May 5, 2020, https://www.ghe.law.ed.ac.uk/the-social-determinantsofcovid19and-bame-disproportionality-repostbynasar-meer-and-colleagues/. См. также: Wallis, «Somalis in East London», and Hugo Zeberg and Svante Pääbo, «The Major Genetic Risk Factor for Severe COVID-19 Is Inherited from Neandertals», BioRxiv, July 3, 2020, https://www.biorxiv.org/content/10.1101/2020.07.03.186296v1.

1079

В случае, когда репродуктивное число патогена (R0) равно 4, один заболевший заражает еще четверых. Математически порог коллективного иммунитета рассчитывается как 1–1/R0, и при R0 = 4 этот порог составит 75 % населения. (Прим. авт.)

1080

Gideon Meyerowitz-Katz, «Here’s Why Herd Immunity Won’t Save Us from the COVID-19 Pandemic», Science Alert, March 30, 2020, https://www.sciencealert.com/why-herd-immunity-will-not-saveusfrom-the-covid19pandemic; Haley E. Randolph and Luis B. Barreiro, «Herd Immunity: Understanding COVID-19», Immunity 52, no. 5 (May 19, 2020), pp. 737–741, https://doi.org/10.1016/j.immuni.2020.04.012.

1081

Liu Tao et al., «Prevalence of IgG Antibodies to SARS-CoV2 in Wuhan – Implications for the Ability to Produce Long-Lasting Protective Antibodies Against SARS-CoV2», MedRxiv, June 16, 2020, pp. 1-30, https://doi.org/10.1101/2020.06.13.20130252; Henry M. Staines et al., «Dynamics of IgG Seroconversion and Pathophysiology of COVID-19 Infections», MedRxiv, June 9, 2020), pp. 1-21, https://doi.org/10.1101/2020.06.07.20124636; Long Quan-Xin et al., «Clinical and Immunological Assessment of Asymptomatic SARS-CoV2 Infections», Nature Medicine 26 (June 18, 2020), pp. 1200–1204, https://doi.org/10.1038/s41591-020-09656; F. Javier Ibarrondo et al., «Rapid Decay of Anti-SARS-CoV2 Antibodies in Persons with Mild COVID-19», NEJM, July 21, 2020, pp. 1–2, https://doi.org/10.1056/NEJMc2025179.

1082

Bao Linlin et al., «Reinfection Could Not Occur in SARS-CoV2 Infected Rhesus Macaques», BioRxiv, March 14, 2020, pp. 1-20, https://doi.org/10.1101/2020.03.13.990226; Deng Wei et al., «Primary Exposure to SARS-CoV2 Protects Against Reinfection in Rhesus Macaques», Science 369, no. 6505 (August 14, 2020), pp. 818–823, https://doi.org/10.1126/science.abc5343; «News Room: Press Release», Korean Centers for Disease Control, https://www.cdc.go.kr/board/board.es?mid=a30402000000 &bid=0030; Roman Woelfel et al., «Clinical Presentation and Virological Assessment of Hospitalized Cases of Coronavirus Disease 2019 in a Travel-Associated Transmission Cluster», MedRxiv, March 8, 2020, pp. 1-16, https://doi.org/10.1101/2020.03.05.20030502; Ania Wajnberg et al., «Humoral Immune Response and Prolonged PCR Sensitivity in a Cohort of 1343 SARS-CoV2 Patients in the New York City Region», MedRxiv, May 5, 2020, pp. 1-17, https://doi.org/10.1101/2020.04.30.20085613. Однако см.: Apoorva Mandavilli, «First Documented Coronavirus Reinfection Reported in Hong Kong», New York Times, August 24, 2020, https://www.nytimes.com/2020/08/24/health/coronavirus-reinfection.html.

1083

Paul K. Hegarty et al., «BCG Vaccination May Be Protective Against COVID-19», March 2020, pp. 1–8, Research Gate, https://doi.org/10.13140/RG.2.2.35948.10880; Martha K. Berg et al., «Mandated Bacillus Calmette-Guérin (BCG) Vaccination Predicts Flattened Curves for the Spread of COVID-19», MedRxiv, June 12, 2020, pp. 1-15, https://doi.org/10.1101/2020.04.05.20054163; Akiko Iwasaki and Nathan D. Grubaugh, «Why Does Japan Have So Few Cases of COVID-19?» European Molecular Biology Organization (EMBO) Molecular Medicine 12, no. 5 (May 8, 2020), pp. 1–3, https://doi.org/10.15252/emmm.202012481; Luis E. Escobar, Alvaro Molina-Cruz, and Carolina Barillas-Mury, «BCG Vaccine Protection from Severe Coronavirus Disease 2019 (COVID-19)», PNAS, June 9, 2020, pp. 1–7, https://doi.org/10.1073/pnas.2008410117.

1084

Zhao Jiao et al., «Relationship Between the ABO Blood Group and the COVID-19 Susceptibility», MedRxiv, March 27, 2020, pp. 1-18, https://doi.org/10.1101/2020.03.11.20031096; David Ellinghaus et al., «Genomewide Association Study of Severe COVID-19 with Respiratory Failure», NEJM, June 17, 2020, pp. 1-13, https://doi.org/10.1056/NEJMoa2020283; Gabi Zietsman, «One Blood Type Seems to Be More Resistant Against COVID-19», Health24 Infectious Diseases, June 15, 2020, https://www.health24.com/Medical/Infectious-diseases/Coronavirus/one-blood-type-seemstobemore-resistant-against-covid19202006132.

1085

Takuya Sekine et al., «Robust T Cell Immunity in Convalescent Individuals with Asymptomatic or Mild COVID-19», BioRxiv, June 29, 2020, pp. 1-35, https://doi.org/10.1101/2020.06.29.174888; Li Junwei et al., «Mapping the T Cell Response to COVID-19», Nature Signal Transduction and Targeted Therapy 5, no. 112 (July 2, 2020), pp. 1–2, https://doi.org/10.1038/s41392-020-002281; Alessandro Sette and Shane Crotty, «Pre-Existing Immunity to SARS-CoV2: The Knowns and Unknowns», Nature Reviews Immunology 20 (July 7, 2020), pp. 457–458, https://doi.org/10.1038/s41577-020-0389z; Floriane Gallaise et al., «Intrafamilial Exposure to SARS-CoV2 Induces Cellular Immune Response Without Seroconversion», MedRxiv, June 22, 2020, pp. 1-15, https://doi.org/10.1101/2020.06.21.20132449; Paul W. Franks and Joacim Rocklöv, «Coronavirus: Could It Be Burning Out After 20 % of a Population Is Infected?» The Conversation, June 29, 2020, https://theconversation.com/coronavirus-coulditbeburning-out-after20ofapopulationisinfected-141584; Julian Braun et al., «Presence of SARS-CoV2 Reactive T Cells in COVID-19 Patients and Healthy Donors», MedRxiv, April 22, 2020, pp. 1-12, https://doi.org/10.1101/2020.04.17.20061440; Kevin W. Ng et al., «Pre-Existing and De Novo Humoral Immunity to SARS-CoV2 in Humans», BioRxiv, July 23, 2020, pp. 1-38, https://doi.org/10.1101/2020.05.14.095414; Nikolai Eroshenko et al., «Implications of Antibody-Dependent Enhancement of Infection for SARS-CoV2 Countermeasures», Nature Biotechnology 38 (June 5, 2020), pp. 789–791, https://doi.org/10.1038/s41587-020-05771.

1086

UnHerd, «Karl Friston: Up to 80 % Not Even Susceptible to COVID-19», June 4, 2020, YouTube video, 34:14, https://youtu.be/dUOFeVIrOPg; Laura Spinney, «COVID-19 Expert Karl Friston: ‘Germany May Have More Immunological Dark Matter,’» Guardian, May 31, 2020, https://www.theguardian.com/world/2020/may/31/covid19expert-karl-friston-germany-may-have-more-immunological-dark-matter.

1087

Jia Yong et al., «Analysis of the Mutation Dynamics of SARS-CoV2 Reveals the Spread History and Emergence of RBD Mutant with Lower ACE2 Binding Affinity», BioRxiv, April 11, 2020, pp. 1-17, https://doi.org/10.1101/2020.04.09.034942; B. Korber et al., «Spike Mutation Pipeline Reveals the Emergence of a More Transmissible Form of SARS-CoV2», BioRxiv, April 30, 2020, pp. 1-33, https://doi.org/10.1101/2020.04.29.069054. См. также: Stephen Chen, «Coronavirus’s Ability to Mutate Has Been Vastly Underestimated, and Mutations Affect Deadliness of Strains, Chinese Study Finds», South China Morning Post, April 20, 2020, https://www.scmp.com/news/china/science/article/3080771/coronavirus-mutations-affect-deadliness-strains-chinese-study.

1088

Joshua Geleris et al., «Observational Study of Hydroxychloroquine in Hospitalized Patients with COVID-19», NEJM, June 18, 2020, https://www.nejm.org/doi/full/10.1056/nejmoa2012410; Alexandre B. Cavalcanti et al., «Hydroxychloroquine With or Without Azithromycin in Mild-to-Moderate COVID-19», NEJM, July 23, 2020, https://www.nejm.org/doi/full/10.1056/NEJMoa2019014; David R. Boulware et al.,

«A Randomized Trial of Hydroxychloroquine as Postexposure Prophylaxis for COVID-19», NEJM, July 23, 2020, https://www.nejm.org/doi/full/10.1056/NEJMoa2016638.

1089

«COVID-19 Vaccine Tracker», Faster Cures, Milken Institute, August 14, 2020, https://www.covid-19vaccinetracker.org/. См. в целом: Tung Thanh Le et al., «The COVID-19 Vaccine Development Landscape», Nature Reviews Drug Discovery 19 (April 9, 2020), pp. 305–306, https://doi.org/10.1038/d41573-020-000735.

1090

Stuart A. Thompson, «How Long Will a Vaccine Really Take?» New York Times, April 30, 2020, https://www.nytimes.com/interactive/2020/04/30/opinion/coronavirus-covid-vaccine.html.

1091

Nicholas Kumleben, R. Bhopal, T. Czypionka, L. Gruer, R. Kock, Justin Stebbing, and F. L. Stigler, «Test, Test, Test for COVID-19 Antibodies: The Importance of Sensitivity, Specificity and Predictive Powers», Public Health 185 (August 2020), pp. 88–90, https://doi.org/10.1016/j.puhe.2020.06.006.

1092

Albert-László Barabási, Network Science (Cambridge: Cambridge University Press, 2016), chap. 10.

1093

За эту точку зрения я благодарен Сесилии Масколо из Кембриджского университета.

1094

Matthew J. Ferrari et al., «Network Frailty and the Geometry of Herd Immunity», Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences 273, no. 1602 (November 7, 2006), pp. 2743–2748, https://doi.org/10.1098/rspb.2006.3636. См. также: M. Gabriela Gomes et al., «Individual Variation in Susceptibility or Exposure to SARS-CoV2 Lowers the Herd Immunity Threshold», MedRxiv, May 21, 2020, pp. 1-10, https://doi.org/10.1101/2020.04.27.20081893.

1095

Tom Britton, Frank Ball, and Pieter Trapman, «The Disease-Induced Herd Immunity Level for COVID-19 Is Substantially Lower than the Classical Herd Immunity Level», Quantitative Biology: Populations and Evolution, May 8, 2020, pp. 1-15, https://arxiv.org/abs/2005.03085. См. также: Ricardo Aguas et al., «Herd Immunity Thresholds for SARS-CoV2 Estimated from Unfolding Epidemics», MedRxiv, July 24, 2020, https://doi.org/10.1101/2020.07.23.20160762.

1096

Charles Musselwhite, Erel Avineri, and Yusak Susilo, «Editorial JTH 16-The Coronavirus Disease COVID-19 and Its Implications for Transport and Health», Journal of Transport & Health 16 (March 2020), https://doi.org/10.1016/j.jth.2020.100853.

1097

Michael Laris, «Scientists Know Ways to Help Stop Viruses from Spreading on Airplanes. They’re Too Late for This Pandemic», Washington Post, April 29, 2020, https://www.washingtonpost.com/local/trafficandcommuting/scientists-think-they-know-waystocombat-virusesonairplanes-theyre-too-late-for-this-pandemic/2020/04/20/83279318-76ab-11ea-87da-77a8136c1a6d_story.html.

1098

Министерство торговли США, Управление международной торговли, Национальное бюро путешествий и туризма.

1099

«Historical Flight Status», FlightStats by Cerium, https://www.flightstats.com/v2/historical-flight/subscribe.

1100

Мой спор на эту тему с Дэниелом Беллом см.: Daniel A. Bell, «Did the Chinese Government Deliberately Export COVID-19 to the Rest of the World?» Danielabell.com, April 21, 2020, https://danielabell.com/2020/04/21/did-the-chinese-government-deliberately-export-covid19tothe-restofthe-world/; Niall Ferguson, «Six Questions for Xi Jinping: An Update», Niallferguson.com, April 21, 2020, http://www.niallferguson.com/blog/six-questions-forxijinpinganupdate; Niall Ferguson, «Six Questions for Xi Jinping: Another Update», Niallferguson.com, May 26, 2020, http://www.niallferguson.com/blog/six-questions-forxijinping-another-update.

1101

Matteo Chinazzi et al., «The Effect of Travel Restrictions on the Spread of the 2019 Novel Coronavirus (2019-nCoV) Outbreak», MedRxiv, February 11, 2020, pp. 1-12, https://doi.org/10.1101/2020.02.09.20021261.

1102

Steve Eder et al., «430,000 People Have Traveled from China to U. S. Since Coronavirus Surfaced», New York Times, April 4, 2020, https://www.nytimes.com/2020/04/04/us/coronavirus-china-travel-restrictions.html.

1103

Phillip Connor, «More than NineinTen People Worldwide Live in Countries with Travel Restrictions amid COVID-19», Fact Tank, Pew Research Center, April 1, 2020, https://www.pewresearch.org/fact-tank/2020/04/01/more-than-nineinten-people-worldwide-liveincountries-with-travel-restrictions-amid-covid19/; Anthony Faiola, «The Virus That Shut Down the World», Washington Post, June 26, 2020, https://www.washingtonpost.com/graphics/2020/world/coronavirus-pandemic-globalization/?itid= hp_hp-banner-main_virus-shutdown-630pm.

1104

«Relative Risk of Importing a Case of 2019-nCoV», Google Data Studio, August 17, 2020, https://datastudio.google.com/u/0/reporting/3ffd36c3-0272-4510-a140-39e288a9f15c/page/U5lCB. См. также: Matteo Chinazzi et al., «Estimating the Risk of Sustained Community Transmission of COVID-19 Outside Mainland China», March 11, 2020, pp. 1-11, https://www.mobs-lab.org/uploads/6/7/8/7/6787877/estimating_the_risk_of_sustained_community_transmission_of_covid-19_outside_china.pdf.

1105

Javier Salas and Mariano Zafra, «An Analysis of Three COVID-19 Outbreaks: How They Happened and How They Can Be Avoided», El País English: Science & Tech, June 17, 2020, https://english.elpais.com/spanish_news/20200617/ananalysisofthree-covid19outbreaks-how-they-happened-and-how-they-canbeavoided.html; Liu Xiaopeng and Zhang Sisen, «COVID-19: Face Masks and Human-to-Human Transmission», Influenza and Other Respiratory Viruses 14, no. 4 (March 29, 2020), pp. 472–473, https://doi.org/10.1111/irv.12740.

1106

Lara Goscé and Anders Johansson, «Analysing the Link Between Public Transport Use and Airborne Transmission: Mobility and Contagion in the London Underground», Environmental Health 17, no. 84 (December 4, 2018), pp. 1-11, https://doi.org/10.1186/s12940-018-04275; Jeffrey E. Harris, «The Subways Seeded the Massive Coronavirus Epidemic in New York City», NBER Working Paper No. 27021 (August 2020), https://doi.org/10.3386/w27021; Stephen M. Kissler et al., «Reductions in Commuting Mobility Predict Geographic Differences in SARS-CoV2 Prevalence in New York City», Harvard School of Public Health Scholarly Articles (2020), pp. 1-15, http://nrs.harvard.edu/urn3: HUL.In stRepos:42665370.

1107

Bi Qifang et al., «Epidemiology and Transmission of COVID-19 in 391 Cases and 1286 of Their Close Contacts in Shenzhen, China: A Retrospective Cohort Study», Lancet Infectious Diseases, 20, 8, August 1, 2020, pp. P911 – P919, https://doi.org/10.1016/S1473–3099 (20) 302875.

1108

Christian Bayer and Moritz Kuhn, «Intergenerational Ties and Case Fatality Rates: A Cross-Country Analysis», VoxEU & CEPR, March 20, 2020: https://voxeu.org/article/intergenerational-ties-and-case-fatality-rates.

1109

Liu Jingtao, Huang Jiaquan, and Xiang Dandan, «Large SARS-CoV2 Outbreak Caused by Asymptomatic Traveler, China», Emerging Infectious Diseases 26, no. 9 (June 30, 2020), https://doi.org/10.3201/eid2609.201798.

1110

Terry C. Jones et al., «An Analysis of SARS-CoV2 Viral Load by Patient Age», MedRxiv, June 9, 2020, pp. 1-19, https://doi.org/10.1101/2020.06.08.20125484. См. также: Gretchen Vogel and Jennifer Couzin-Frankel, «Should Schools Reopen? Kids’ Role in Pandemic Still a Mystery», Science, May 4, 2020, https://doi.org/10.1126/science.abc6227.

1111

Didier Jourdan, Nicola Gray, and Michael Marmot, «Re-Opening Schools: What Knowledge Can We Rely Upon?» UNESCO Chair Global Health and Education, May 4, 2020, https://unescochair-ghe.org/2020/05/04/reopening-schools-what-knowledge-canwerely-upon/.

1112

«Amid Surge in Israeli Virus Cases, Schools in Outbreak Areas to Be Shuttered», Times of Israel, May 30, 2020, https://www.timesofisrael.com/amid-spikeinvirus-cases-schoolsinoutbreak-areas-settoshutter/. For other school outbreaks, see Q. J. Leclerc et al., «What Settings Have Been Linked to SARS-CoV2 Transmission Clusters?» Wellcome Open Research 5, 83 (2020), p. 83, https://wellcomeopenre search.org/articles/583.

1113

Faris Mokhtar, «How Singapore Flipped from Virus Hero to Cautionary Tale», Bloomberg, April 21, 2020, https://www.bloomberg.com/news/articles/20200421/how-singapore-flipped-from-virus-herotocautionary-tale.

1114

Tomas Pueyo, «Coronavirus: The Basic Dance Steps Everybody Can Follow», Medium, April 23, 2020, https://medium.com/@tomaspueyo/coronavirus-the-basic-dance-steps-everybody-can-follow-b3d216daa343. См. также: Julie Scagell, «Study Finds Spikes in Coronavirus Cases Linked to In-Person Restaurant Dining», Yahoo! Life, July 4, 2020, https://www.yahoo.com/lifestyle/study-finds-spikes-coronavirus-cases-161559634.html.

1115

Yuki Furuse et al., «Clusters of Coronavirus Disease in Communities, Japan, January – April 2020», Emerging Infectious Diseases 26, no. 9 (June 10, 2020), https://doi.org/10.3201/eid2609.202272.

1116

Shin Young Park et al., «Coronavirus Disease Outbreak in Call Center, South Korea», Emerging Infectious Diseases 26, no. 8, April 23, 2020, https://doi.org/10.3201/eid2608.201274.

1117

Leclerc et al., «What Settings Have Been Linked to SARS-CoV2 Transmission Clusters?» См. также: Kay, «COVID-19 Superspreader Events.»

1118

Устаревшее название удмуртов.

1119

David Pegg, Robert Booth, and David Conn, «Revealed: The Secret Report That Gave Ministers Warning of Care Home Coronavirus Crisis», Guardian, May 7, 2020, https://www.theguardian.com/world/2020/may/07/revealed-the-secret-report-that-gave-ministers-warningofcare-home-coronavirus-crisis; Richard Coker, «‘Harvesting’ Is a Terrible Word – But It’s What Has Happened in Britain’s Care Homes», Guardian, May 8, 2020, https://www.theguardian.com/commentisfree/2020/may/08/care-home-residents-harvested-lefttodieukgovernment-herd-immunity; Robert Booth, «Coronavirus: Real Care Home Death Toll Double Official Figure, Study Says», Guardian, May 13, 2020, https://www.theguardian.com/world/2020/may/13/coronavirus-real-care-home-death-toll-double-official-figure-study-says. Cf. Tom McTague, «How the Pandemic Revealed Britain’s National Illness», Atlantic (August 2020), https://www.theatlantic.com/international/archive/2020/08/why-britain-failed-coronavirus-pandemic/615166/.

1120

Gregg Girvan, «Nursing Homes and Assisted Living Facilities Account for 45 % of COVID-19 Deaths», Foundation for Research on Equal Opportunity, May 7, 2020, https://freopp.org/the-covid19nursing-home-crisisbythe-numbers-3a47433c3f70. См. также: Jessica Silver-Greenberg and Amy Julia Harris, «‘They Just Dumped Him Like Trash’: Nursing Homes Evict Vulnerable Residents», New York Times, July 23, 2020, https://www.nytimes.com/2020/06/21/business/nursing-homes-evictions-discharges-coronavirus.html, and Karen Yourish et al., «One-Third of All U. S. Coronavirus Deaths Are Nursing Home Residents or Workers», New York Times, May 11, 2020, https://www.nytimes.com/interactive/2020/05/09/us/coronavirus-cases-nursing-homesus.html.

1121

Joaquin Sapien and Joe Sexton, «‘Fire Through Dry Grass’: Andrew Cuomo Saw COVID-19’s Threat to Nursing Homes. Then He Risked Adding to It», ProPublica, June 16, 2020, https://www.propublica.org/article/fire-through-dry-grass-andrew-cuomo-saw-covid19threattonursing-homes-thenherisked-addingtoit.

1122

Цифры на середину июня. Adelina Comas-Herrera, «Mortality Associated with COVID-19 Outbreaks in Care Homes: Early International Evidence», International Long Term Care Policy Network, June 26, 2020, https://ltccovid.org/wpcontent/uploads/2020/06/Mortality-associated-with-COVID-among-people-who-use-long-term-care26June1.pdf.

1123

Николай Карамзин. История государства Российского. В 12 т. М., 2017. Т. I–II.

1124

Фридрих Август фон Хайек. Конституция свободы / Пер. с англ. Б. Пинскера. М., 2018.

1125

F. A. Hayek, The Constitution of Liberty: The Definitive Edition, ed. Ronald Hamowy, vol. 17 of The Collected Works of F. A. Hayek (Abingdon, UK: Routledge, 2011 [1960]), p. 421.

1126

Jamie Lloyd-Smith (@jlloydsmith), «Couldn’t resist such nice data and dusted off my old code», Twitter, May 20, 2020, 12:11 a.m., https://twitter.com/jlloydsmith/status/1262989192948146176; Kai Kupferschmidt, «Why Do Some COVID-19 Patients Infect Many Others, Whereas Most Don’t Spread the Virus at All?» Science, May 19, 2020, https://www.sciencemag.org/news/2020/05/whydosome-covid19patients-infect-many-others-whereas-most-dontspread-virus-all.

1127

Akira Endo et al., «Estimating the Overdispersion in COVID-19 Transmission Using Outbreak Sizes Outside China», Wellcome Open Research 5, no. 67 (July 10, 2020), https://doi.org/10.12688/wellco meopenres.15842.1.

1128

Dillon Adam et al., «Clustering and Superspreading Potential of Severe Acute Respiratory Syndrome Coronavirus 2 (SARS-CoV2) Infections in Hong Kong», May 21, 2020 pp. 1-27, Research Square, https://doi.org/10.21203/rs.3.rs29548/v1.

1129

Michael Worobey et al., «The Emergence of SARS-CoV2 in Europe and the U. S.», BioRxiv, May 23, 2020, pp. 1-26, https://doi.org/10.1101/2020.05.21.109322; Carl Zimmer, «Coronavirus Epidemics Began Later Than Believed, Study Concludes», New York Times, May 27, 2020, https://www.nytimes.com/2020/05/27/health/coronavirus-spread-united-states.html.

1130

Merle M. Böhmer et al., «Investigation of a COVID-19 Outbreak in Germany Resulting from a Single Travel-Associated Primary Case: A Case Series», Lancet Infectious Diseases 20, no. 8 (August 1, 2020), pp. P920 – P928, https://doi.org/10.1016/S1473–3099 (20) 303145.

1131

Haroon Siddique, «‘Super-Spreader’ Brought Coronavirus from Singapore to Sussex via France», Guardian, February 10, 2020, https://www.theguardian.com/world/2020/feb/10/super-spreader-brought-coronavirus-from-singaporetosussex-via-france.

1132

Marco Hernandez, Simon Scarr, and Manas Sharma, «The Korean Clusters: How Coronavirus Cases Exploded in South Korean Churches and Hospitals», Reuters, March 20, 2020, https://graphics.reuters.com/CHINA-HEALTH-SOUTHKOREA-CLUSTERS/0100B5G33SB/index.html.

1133

Eric Reguly, «Italy Investigates a Hospital That Failed to Catch a Coronavirus Super-Spreader as Infection Cases Rise», Globe and Mail (Toronto), March 11, 2020, https://www.theglobeandmail.com/world/article-italy-investigates-hospital-that-failedtocatchacoronavirus-super/.

1134

Carey Goldberg, «Single Conference Linked to Most Mass. Coronavirus Cases Looks Like a ‘Superspreading Event,’» WBUR News, March 12, 2020, https://www.wbur.org/commonhealth/2020/03/12/coronavirus-outbreak-biogen-conference-superspreading; Drew Karedes, «Hotel at Center of Biogen Meeting Linked to COVID-19 Outbreak in Boston Closed Indefinitely», Boston 25 News, March 12, 2020, https://www.boston25news.com/news/hotel-center-biogen-meeting-linked-covid19outbreak-boston-closed-indefinitely/B3UTQ553RBF2BLK4A7AK4T77UI/.

1135

Jonathan Saltzman, «Biogen Conference Likely Led to 20,00 °COVID-19 Cases in Boston Area, Researchers Say», Boston Globe, August 25, 2020, https://www.bostonglobe.com/2020/08/25/business/biogen-conference-likely-led-20000-covid19cases-boston-area-researchers-say/. См. также: Jacob Lemieux et al., «Phylogenetic Analysis of SARS-CoV2 in the Boston Area Highlights the Role of Recurrent Importation and Superspreading Events», MedRxiv, August 25, 2020, https://www.medrxiv.org/content/10.1101/2020.08.23.20178236v1.

1136

Lea Hamner et al., «High SARS-CoV2 Attack Rate Following Exposure at a Choir Practice – Skagit County, Washington, March 2020», CDC Morbidity and Mortality Weekly Report (MMWR) 69, no. 19 (May 12, 2020), pp. 606–610, http://dx.doi.org/10.15585/mmwr.mm6919e6.

1137

Per Block et al., «Social Network-Based Distancing Strategies to Flatten the COVID-19 Curve in a Post-Lockdown World», May 27, 2020, pp. 1-28, ArXiv, https://arxiv.org/abs/2004.07052; Jose Parra-Moyano and Raquel Rosés, «The Network and the Curve: The Relevance of Staying at Home», Medium, March 16, 2020, https://medium.com/@raquelroses2/the-network-and-the-curve-the-relevanceofstayingathome-a65bb73f3893.

1138

Theresa Kuchler, Dominic Russel, and Johannes Stroebel, «The Geographic Spread of COVID-19 Correlates with the Structure of Social Networks as Measured by Facebook♦», NBER Working Paper No. 26990 (August 2020), pp. 1-22, http://www.nber.org/papers/w26990.

1139

Jaron Lanier and E. Glen Weyl, «How Civic Technology Can Help Stop a Pandemic», Foreign Affairs, March 20, 2020, https://www.foreignaffairs.com/articles/asia/20200320/how-civic-technology-can-help-stop-pandemic; Lee Yimou, «Taiwan’s New ‘Electronic Fence’ for Quarantines Leads Waves of Virus Monitoring», Reuters: Technology News, March 20, 2020, https://www.reuters.com/article/ushealth-coronavirus-taiwan-surveillanc/taiwans-new-electronic-fence-for-quarantines-leads-waveofvirus-monitoring-idUSKBN2170SK; Tomas Pueyo, «Coronavirus: Learning How to Dance», Medium, April 20, 2020, https://medium.com/@tomaspueyo/coronavirus-learning-howtodance-b8420170203e.

1140

Chen-Hua Chen et al., «Taipei Lockdown: Three Containment Models to Flatten the Curve», Tianxia (CommonWealth), April 7, 2020, https://web.cw.com.tw/covid19-taipei-lockdownen/index.html.

1141

Dennis Normile, «Coronavirus Cases Have Dropped Sharply in South Korea. What’s the Secret to Its Success?» Science, March 17, 2020, https://www.sciencemag.org/news/2020/03/coronavirus-cases-have-dropped-sharply-south-korea-whats-secret-its-success. См. также: Max Fisher and Choe Sang-Hun, «How South Korea Flattened the Curve», New York Times, April 10, 2020, https://www.nytimes.com/2020/03/23/world/asia/coronavirus-south-korea-flatten-curve.html, and Juhwan Oh et al., «National Response to COVID-19 in the Republic of Korea and Lessons Learned for Other Countries», Health Systems & Reform 6, no. 1 (April 29, 2020), pp. 1-10, https://www.tandfonline.com/doi/full/10.1080/23288604.2020.1753464.

1142

Zeynep Tufekci, «How Hong Kong Did It», Atlantic, May 12, 2020, https://www.theatlantic.com/technology/archive/2020/05/how-hong-kong-beating-coronavirus/611524/.

1143

Aravind Sesagiri Raamkumar et al., «Measuring the Outreach Efforts of Public Health Authorities and the Public Response on Facebook ♦ During the COVID-19 Pandemic in Early 2020: A Cross-Country Comparison», Journal of Medical Internet Research 22, 5 (2020), pp. 1-12, https://www.jmir.org/2020/5/e19334/pdf. Обзор азиатских приложений для отслеживания контактов: Huang Yasheng, Sun Meicen and Sui Yuze, «How Digital Contact Tracing Slowed COVID-19 in East Asia», Harvard Business Review, April 15, 2020, https://hbr.org/2020/04/how-digital-contact-tracing-slowed-covid19ineast-asia.

1144

John Authers, «Stocks Rally Suggests Turning Point in Coronavirus Fight», Bloomberg Opinion, April 6, 2020, https://www.bloomberg.com/opinion/articles/20200407/stocks-rally-suggests-turning-pointincoronavirus-fight.

1145

Michael Worobey et al., «The Emergence of SARS-CoV2 in Europe and North America», Science, September 10, 2020, https://science.sciencemag.org/content/early/2020/09/11/science.abc8169.

1146

Stephen Grey and Andrew MacAskill, «Special Report: Johnson Listened to His Scientists About Coronavirus – But They Were Slow to Sound the Alarm», Reuters, April 7, 2020, https://www.reuters.com/article/ushealth-coronavirus-britain-path-speci/special-report-johnson-listenedtohis-scientists-about-coronavirus-but-they-were-slowtosound-the-alarm-idUSKBN21P1VF.

1147

James Forsyth, «Boris Johnson Knows the Risk He Is Taking with His Coronavirus Strategy», Spectator, March 14, 2020, https://www.spectator.co.uk/article/Boris-Johnson-knows-the-riskheistaking-with-his-coronavirus-strategy.

1148

Neil Ferguson et al., «Report 9: Impact of Non-Pharmaceutical Interventions (NPIs) to Reduce COVID-19 Mortality and Healthcare Demand», Imperial College COVID-19 Response Team, March 16, 2020, https://spiral.imperial.ac.uk:8443/handle/10044/1/77482. See also, for similar estimates in a leaked Public Health England briefing, Denis Campbell, «UK Coronavirus Crisis ‘to Last Until Spring 2021 and Could See 7.9m Hospitalised,’» Guardian, March 15, 2020, https://www.theguardian.com/world/2020/mar/15/ukcoronavirus-crisistolast-until-spring-2021-and-could-see-79m-hospitalised.

1149

Sarah Knapton, «Two Thirds of Coronavirus Victims May Have Died This Year Anyway, Government Adviser Says», Daily Telegraph, March 25, 2020, https://www.telegraph.co.uk/news/2020/03/25/two-thirds-patients-die-coronavirus-would-have-died-year-anyway/.

1150

Sue Denim, «Code Review of Ferguson’s Model», Lockdown Sceptics, May 10, 2020, https://lockdown sceptics.org/code-reviewoffergusons-model/; David Richards and Konstantin Boudnik, «Neil Ferguson’s Imperial Model Could Be the Most Devastating Software Mistake of All Time», Daily Telegraph, May 16, 2020, https://www.telegraph.co.uk/technology/2020/05/16/neil-fergusons-imperial-model-could-devastating-software-mistake/.

1151

Alistair Haimes, «Ignoring the COVID Evidence», The Critic, July – August 2020, https://thecritic.co.uk/issues/july-august-2020/ignoring-the-covid-evidence/; McTague, «How the Pandemic Revealed Britain’s National Illness».

1152

Полная компиляция: Democratic Coalition, «Trump Lied, Americans Died», May 8, 2020, YouTube video, 6:20, https: v=dzAQnD//www.youtube.com/watch?time_continue=8&0Oz14. См. также: Christakis, Apollo’s Arrow, pp. 153, 156f.

1153

Bob Woodward, Rage (New York: Simon & Schuster, 2020).

1154

James Fallows, «The 3 Weeks That Changed Everything», Atlantic, June 29, 2020, https://www.the atlantic.com/politics/archive/2020/06/how-white-house-coronavirus-response-went-wrong/613591/.

1155

Michael D. Shear et al., «Inside Trump’s Failure: The Rush to Abandon Leadership Role on the Virus», New York Times, July 18, 2020, https://www.nytimes.com/2020/07/18/us/politics/trump-coronavirus-response-failure-leadership.html; David Crow and Hannah Kuchler, «US Coronavirus Surge: ‘It’s a Failure of National Leadership,’» Financial Times, July 17, 2020, https://www.ft.com/content/787125ba-5707-4718-858b-1e912fee0a38.

1156

29 января в New York Times появилось предупреждение: «Остерегайтесь пандемической паники». 31 января Washington Post настоятельно советовала «переболеть гриппом» [англ. grippe], поскольку «острая респираторная вирусная инфекция» [англ. flu, influenza] представляет собой «намного более серьезную угрозу». Тогда же, 31 января, сайт Vox опубликовал твит (впоследствии удаленный), где говорилось: «Нам предстоит смертоносная пандемия? Нет!» 3 февраля заголовок в Washington Post гласил: «Почему стоит опасаться решительного ответа властей на коронавирус? Суровые меры делают крайними маргинализированные слои населения». 5 февраля в Times осудили запрет китайским гражданам прилетать в США как «неадекватную реакцию», не основанную ни на каких доказательствах, – а также как «решение, навязанное сверху», которое способно «превратиться у жителей страны в откровенный расизм». 7 февраля Vox четко заявил, что единственное, о чем нам стоит тревожиться, – это антикитайская ксенофобия. (Прим. авт.)

1157

Zeynep Tufekci, «It Wasn’t Just Trump Who Got It Wrong», Atlantic, March 24, 2020, https://www.theatlantic.com/technology/archive/2020/03/what-really-doomed-americas-coronavirus-response/608596/.

1158

«President Trump Job Approval», Real Clear Politics, https://www.realclearpolitics.com/epolls/other/president_trump_job_approval-6179.html.

1159

Pandemic and All-Hazards Preparedness and Advancing Innovation Act of 2019, S.1379, 116th Cong. (2019), https://www.congress.gov/bill/116th-congress/senate-bill/1379.

1160

«A National Blueprint for Biodefense: Leadership and Major Reform Needed to Optimize Efforts», Bipartisan Report of the Blue Ribbon Study Panel on Biodefense, October 2015, https://biodefensecommission.org/reports/anational-blueprint-for-biodefense/.

1161

«News», Bipartisan Commission on Defense, https://biodefensecommission.org/news/.

1162

White House, National Biodefense Strategy (Washington, D. C.: Government Printing Office, 2018), https://www.whitehouse.gov/wpcontent/uploads/2018/09/National-Biodefense-Strategy.pdf.

1163

Judge Glock, «Why Two Decades of Pandemic Planning Failed», Medium, April 9, 2020, https://medium.com/@judgeglock/why-two-decadesofpandemic-planning-failed-a20608d05800.

1164

Он перечисляет следующие документы: Национальная стратегия Совета по внутренней безопасности Белого дома по вопросам пандемического гриппа; Национальная стратегия плана мероприятий при пандемическом гриппе; План мероприятий Министерства обороны США по борьбе с пандемическим гриппом; План Министерства здравоохранения и социальных служб по борьбе с пандемическим гриппом (издан в 2005, 2009 и 2017 годах); ежегодно обновляемая Программа национального реагирования Министерства внутренней безопасности; Федеральный межведомственный оперативный план; Национальная стратегия безопасности в области здравоохранения США; Стратегия национальной безопасности Белого дома; Тактические меры Совета национальной безопасности по раннему реагированию на угрозы инфекционных заболеваний с опасными последствиями и биологических катастроф; Национальный план мер по обеспечению безопасности в области здравоохранения США и Североамериканский план по борьбе с гриппом животных и пандемическим гриппом. (Прим. авт.)

1165

Единственным вкладом Роберта Кадлека, достойным упоминания, было быстрое увольнение доктора Рика Брайта с поста главы Управления перспективных биомедицинских исследований и разработок (BARDA). (Прим. авт.)

1166

«Evolution of Biodefense Policy with Dr. Robert Kadlec», Robert Strauss Center, October 18, 2018, https://www.youtube.com/watch?list=UUPLAYER_RobertStraussCenter &v=6U4e4029SpE.

1167

Niall Ferguson, The Great Degeneration: How Institutions Decay and Economies Die (London: Allen Lane, 2012).

1168

Josh Margolin and James Gordon Meek, «Intelligence Report Warned of Coronavirus Crisis as Early as November: Sources», ABC News, April 8, 2020, https://abcnews.go.com/Politics/intelligence-report-warned-coronavirus-crisis-early-november-sources/story? id= 70031273; Fallows, «3 Weeks That Changed Everything.»

1169

Michael D. Shear, Sheri Fink, and Noah Welland, «Inside the Trump Administration, Debate Raged over What to Tell Public», New York Times, March 9, 2020, https://www.nytimes.com/2020/03/07/us/politics/trump-coronavirus.html; Jonathan Swan and Margaret Talev, «Navarro Memos Warning of Mass Coronavirus Death Circulated in January», Axios, April 7, 2020, https://www.axios.com/exclusive-navarro-deaths-coronavirus-memos-january-da3f08fb-dce1–4f69–89b5-ea048f8382a9.html; Philip A. Wallach and Justus Myers, «The Federal Government’s Coronavirus Response – Public Health Timeline», Brookings, March 31, 2020, https://www.brookings.edu/research/the-federal-governments-coronavirus-actions-and-failures-timeline-and-themes/.

1170

Paul Kane, «Early On, Cheney and Cotton Warned About the Coronavirus. They Still Face Pushback in the GOP», Washington Post, April 4, 2020, https://www.washingtonpost.com/powerpost/earlyoncheney-and-cotton-warned-about-the-coronavirus-they-still-face-push-backinthe-gop/2020/04/04/d6676200-75df-11ea-87da-77a8136c1a6d_story.html.

1171

Robert Costa and Philip Rucker, «Woodward Book: Trump Says He Knew Coronavirus Was ‘Deadly,’» Washington Post, September 9, 2020, https://www.washingtonpost.com/politics/bob-woodward-rage-book-trump/2020/09/09/0368fe3c-efd2-11ea-b4bc-3a2098fc73d4_story.html.

1172

Greg Miller, Josh Dawsey, and Aaron C. Davis, «One Final Viral Infusion: Trump’s Move to Block Travel from Europe Triggered Chaos and a Surge of Passengers from the Outbreak’s Center», Washington Post, May 23, 2020, https://www.washingtonpost.com/world/national-security/one-final-viral-infusion-trumps-movetoblock-travel-from-europe-triggered-chaos-andasurgeofpassengers-from-the-outbreaks-center/2020/05/23/64836a00-962b-11ea-82b4-c8db161ff6e5_story.html.

1173

Fallows, «3 Weeks That Changed Everything».

1174

Anne Applebaum, «The Coronavirus Called America’s Bluff», Atlantic, March 15, 2020, https://www.theatlantic.com/ideas/archive/2020/03/coronavirus-showed-america-wasnt-task/608023/; Jon Cohen, «The United States Badly Bungled Coronavirus Testing – But Things May Soon Improve», Science, February 28, 2020, https://www.sciencemag.org/news/2020/02/united-states-badly-bungled-coronavirus-testing-things-may-soon-improve.

1175

Robinson Meyer and Alexis C. Madrigal, «Exclusive: The emphasisest Evidence Yet That America Is Botching Coronavirus Testing», Atlantic, March 6, 2020, https://www.theatlantic.com/health/archive/2020/03/how-many-americans-have-been-tested-coronavirus/607597/; Christopher Weaver, Betsy McKay, and Brianna Abbott, «America Needed Coronavirus Tests. The Government Failed», Wall Street Journal, March 19, 2020, https://www.wsj.com/articles/how-washington-failedtobuildarobust-coronavirus-testing-system-11584552147; Lazaro Gamio, Cai Weiyi, and Adeel Hassan, «Where the U. S. Stands Now on Coronavirus Testing», New York Times, March 27, 2020, https://www.nytimes.com/interactive/2020/03/26/us/coronavirus-testing-states.html.

1176

Joel Eastwood, Paul Overberg, and Rob Barry, «Why We Don’t Know How Many Americans Are Infected with Coronavirus – And Might Never Know», Wall Street Journal, April 4, 2020, https://www.wsj.com/articles/whywedont-know-how-many-americans-are-infected-with-coronavirusand-might-never-know-11586005200.

1177

Veronique de Rugy, «The Monumental Failure of the CDC», American Institute for Economic Research, April 11, 2020, https://www.aier.org/article/the-monumental-failureofthe-cdc/; Bret Stephens, «COVID-19 and the Big Government Problem», New York Times, April 10, 2020, https://www.nytimes.com/2020/04/10/opinion/coronavirus-FDA.html.

1178

Eric Lipton et al., «The C. D. C. Waited ‘Its Entire Existence for This Moment.’ What Went Wrong?» New York Times, June 3, 2020, https://www.nytimes.com/2020/06/03/us/cdc-coronavirus.html.

1179

Sheri Fink, «Worst-Case Estimates for U. S. Coronavirus Deaths», New York Times, March 13, 2020, https://www.nytimes.com/2020/03/13/us/coronavirus-deaths-estimate.html. См. также: Lydia Ramsey Pflanzer, «One Slide in a Leaked Presentation for U. S. Hospitals Reveals That They’re Preparing for Millions of Hospitalizations as the Outbreak Unfolds», Business Insider, March 6, 2020, https://www.businessinsider.com/presentationushospitals-preparing-for-millionsofhospitalizations-20203.

1180

Li Ruoran et al., «The Demand for Inpatient and ICU Beds for COVID-19 in the U. S.: Lessons from Chinese Cities», Harvard Library Office for Scholarly Communication (March 2020), pp. 1-17, https://dash.harvard.edu/bitstream/handle/1/42599304/Inpatient%20ICU%20beds%20needs%20for%20COVID19 %20medRxiv.pdf?sequence=1&isAllowed=y; Margot Sanger-Katz, Sarah Kliff, and Alicia Parlapiano, «These Places Could Run Out of Hospital Beds as Coronavirus Spreads», New York Times, March 17, 2020, https://www.nytimes.com/interactive/2020/03/17/upshot/hospital-bed-shortages-coronavirus.html.

1181

Плотность населения в Ухане в 2,6 раза выше, чем в Сан-Франциско; в Милане – в 1,6 раза выше, чем в Нью-Йорке, а Нью-Йорк – это, без сомнения, самый густонаселенный из американских городов. (Прим. авт.)

1182

Demographia, Demographia World Urban Areas: 16th Annual Edition (June 2020), pp. 1-94, http://demographia.com/dbworldua.pdf.

1183

«TSA Travel Checkpoint Numbers for 2020 and 2019», U. S. Transportation Security Administration, https://www.tsa.gov/coronavirus/passenger-throughput.

1184

Tony Romm, Elizabeth Dwoskin, and Craig Timberg, «U. S. Government, Tech Industry Discussing Ways to Use Smartphone Location Data to Combat Coronavirus», Washington Post, March 17, 2020, https://www.washingtonpost.com/technology/2020/03/17/white-house-location-data-coronavirus/.

1185

Fred Sainz, «Apple and Google Partner on COVID-19 Contact Tracing Technology», April 10, 2020, https://www.apple.com/newsroom/2020/04/apple-and-google-partneroncovid19contact-tracing-technology/.

1186

Patrick McGree, «Apple and Google Announce New Contact-Tracing Tool», Financial Times, September 1, 2020, https://www.ft.com/content/0ed38c49-fafe-4e7b-bd57–44c705ba52f7.

1187

Derek Watkins et al., «How the Virus Won», New York Times, June 25, 2020, https://www.nytimes.com/interactive/2020/us/coronavirus-spread.html; Benedict Carey and James Glanz, «Travel from New York City Seeded Wave of U. S. Outbreaks», New York Times, July 16, 2020, https://www.nytimes.com/2020/05/07/us/new-york-city-coronavirus-outbreak.html.

1188

Google, «COVID-19 Community Mobility Reports», https://www.google.com/covid19/mobility/; SafeGraph, «Shelter in Place Index: The Impact of Coronavirus on Human Movement», https://www.safegraph.com/dashboard/covid19-shelterinplace.

1189

Wang Shuo, «U. S. Ventilator Data Tells Me Wuhan Really Took a Bullet for China», Caixin Global, March 29, 2020, https://www.caixinglobal.com/20200329/asussitsonample-ventilator-supply-china-wages-must-win-battletocontain-covid19inhubei-101535747.html; Sharon Begley, «With Ventilators Running Out, Doctors Say the Machines Are Overused for COVID-19», STAT News, April 8, 2020, https://www.statnews.com/2020/04/08/doctors-say-ventilators-overused-for-covid19/.

1190

Joe Sexton and Joaquin Sapien, «Two Coasts. One Virus. How New York Suffered Nearly 10 Times the Number of Deaths as California», ProPublica, May 16, 2020, https://www.propublica.org/article/two-coasts-one-virus-how-new-york-suffered-nearly10times-the-numberofdeathsascalifornia. См. также: Britta L. Jewell and Nicholas P. Jewell, «The Huge Cost of Waiting to Contain the Pandemic», New York Times, April 14, 2020, https://www.nytimes.com/2020/05/20/us/coronavirus-distancing-deaths.html.

1191

Badr et al., «Association Between Mobility Patterns.» См. также: Unacast, «Social Distancing Scoreboard», https://www.unacast.com/covid19/social-distancing-scoreboard.

1192

Ding Wenzhi et al., «Social Distancing and Social Capital: Why U. S. Counties Respond Differently to COVID-19», NBER Working Paper No. 27393 (June 2020), pp. 1-33, https://www.nber.org/papers/w27393.

1193

Christopher DeMuth, «Can the Administrative State Be Tamed?» Journal of Legal Analysis 8, no. 1 (Spring 2016), pp. 121–190.

1194

Philip Zelikow, «To Regain Policy Competence: The Software of American Public Problem-Solving», Texas National Security Review 2, no. 4 (August 2019), pp. 110–127, http://dx.doi.org/10.26153/tsw/6665.

1195

Francis Fukuyama, Political Order and Political Decay: From the Industrial Revolution to the Globalisation of Democracy (London: Profile Books, 2014), p. 469.

1196

«Ветократия» (термин Фрэнсиса Фукуямы) – система власти, при которой никто не может получить полномочия для принятия решений, поскольку другие обладают правом вето; «клуджекратия» – громоздкая и неуклюжая система управления, которая работает неведомо как и вопреки всему (от англ. kludge – самоделка, временное решение, принятое на скорую руку).

1197

Marc Andreesen, «It’s Time to Build», Andreesen Horowitz, April 18, 2020, https://a16z.com/2020/04/18/its-timetobuild/; Ezra Klein, «Why We Can’t Build», Vox, April 22, 2020, https://www.vox.com/2020/4/22/21228469/marc-andreessen-build-government-coronavirus; Steven M. Teles, «Kludgeocracy: The American Way of Policy», New America Foundation, December 2012, pp. 1-11, https://static.newamerica.org/attachments/4209-kludgeocracy-the-american-wayofpolicy/Teles_Steven_Kludgeocracy_NAF_Dec2012.d8a805aa40e34bca9e2fecb018a3dcb0.pdf.

1198

Пландемия – рукотворная эпидемия; инфодемия – «эпидемия» ложной информации.

1199

For just one of many examples: Jeff Horwitz and Deepa Seetharaman, «Facebook♦ Executives Shut Down Efforts to Make the Site Less Divisive», Wall Street Journal, May 26, 2020, https://www.wsj.com/articles/facebook-knowsitencourages-division-top-executives-nixed-solutions-11590507499.

1200

Я намеревался посвятить этой важнейшей истории 2020 года две главы: в одной раскрывались бы проблемы, выявленные во время выборов 2016 года («Структурные изменения публичной сферы»), а в другой – неспособность законодателей и регулирующих органов достичь к 2020 году хоть каких-то существенных улучшений («Что не было сделано»). Однако из-за нехватки места от этих глав пришлось отказаться. (Прим. авт.)

1201

«Coronavirus: How a Misleading Map Went Global», BBC News, February 19, 2020.

1202

Lena H. Sun, «CDC to Cut by 80 Percent Efforts to Prevent Global Disease Outbreak», Washington Post, February 1, 2018, https://www.washingtonpost.com/news/toyour-health/wp/2018/02/01/cdctocutby80percent-effortstoprevent-global-disease-outbreak/; Glenn Kessler, «No, Trump Didn’t Shut Down 37 of 47 Global Anti-Pandemic Programs», Washington Post, March 4, 2020, https://www.washingtonpost.com/politics/2020/03/04/notrump-didnt-shut-down3747global-anti-pandemic-programs/.

1203

Leonardo Bursztyn et al., «Misinformation During a Pandemic», Becker Friedman Institute for Economics Working Paper No. 2020-044 (June 2020), pp. 1-118, https://bfi.uchicago.edu/wpcontent/uploads/BFI_WP_202044.pdf.

1204

Andrey Simonov et al., «The Persuasive Effect of Fox News: Non-Compliance with Social Distancing During the COVID-19 Pandemic», NBER Working Paper No. 27237 (July 2020), pp. 1-70, http://www.nber.org/papers/w27237.

1205

Lijian Zhao (@zlj517), «CDC was caught on the spot», Twitter, March 12, 2020, 8:37 a.m., https://twitter.com/zlj517/status/1238111898828066823.

1206

Steven Lee Myers, «China Spins Tale That the U. S. Army Started the Coronavirus Epidemic», New York Times, March 13, 2020, https://www.nytimes.com/2020/03/13/world/asia/coronavirus-china-conspiracy-theory.html.

1207

Edward Wong, Matthew Rosenberg, and Julian E. Barnes, «Chinese Agents Helped Spread Messages That Sowed Virus Panic in U. S., Officials Say», New York Times, April 22, 2020, https://www.nytimes.com/2020/04/22/us/politics/coronavirus-china-disinformation.html.

1208

Virginia Alvino Young, «Nearly Half of the Twitter Accounts Discussing ‘Reopening America’ May Be Bots», Carnegie Mellon University School of Computer Science, May 20, 2020, https://www.cs.cmu.edu/news/nearly-half-twitter-accounts-discussing-reopening-america-maybebots.

1209

«Analysis of June 2020 Twitter Takedowns Linked to China, Russia and Turkey», Stanford Internet Observatory Cyber Policy Center blog, June 11, 2020, https://cyber.fsi.stanford.edu/io/news/june-2020-twitter-takedown#china.

1210

Dominic Kennedy, «British Academics Sharing Coronavirus Conspiracy Theories Online», Times, April 11, 2020, https://www.thetimes.co.uk/article/british-academics-sharing-coronavirus-conspiracy-theories-online-v8nn99zmv.

1211

Ben Norton (@BenjaminNorton), «@TheGrayzoneNews we published the exposé many people have asked for», Twitter, July 9, 2020, 11:15 a.m., https://twitter.com/BenjaminNorton/status/1281275778316095491; Jeremy Loffredo and Michele Greenstein, «Why the Bill Gates Global Health Empire Promises More Empire and Less Public Health», The Gray Zone, July 8, 2020, https://thegrayzone.com/2020/07/08/bill-gates-global-health-policy/.

1212

Kevin Roose, «Get Ready for a Vaccine Information War», New York Times, June 3, 2020, https://www.nytimes.com/2020/05/13/technology/coronavirus-vaccine-disinformation.html.

1213

Karen Kornbluh, Ellen P. Goodman, and Eli Weiner, «Safeguarding Democracy Against Disinformation», German Marshall Fund of the United States, March 24, 2020, http://www.gmfus.org/publications/safeguarding-democracy-against-disinformation.

1214

Neil F. Johnson et al., «The Online Competition Between Pro-and Anti-Vaccination Views», Nature 582 (May 13, 2020), pp. 230–233, https://www.nature.com/articles/s41586-020-22811; Ari Sen and Brandy Zadrozny, «QAnon Groups Have Millions of Members on Facebook♦, Documents Show», NBC News, August 10, 2020, https://www.nbcnews.com/tech/tech-news/qanon-groups-have-millions-members-facebook-documents-show-n1236317.

1215

«Conspiracies of Corona», Pulsar Platform, https://www.pulsarplatform.com/resources/the-conspiraciesofcorona/.

1216

Horwitz and Seetharaman, «Facebook♦ Executives Shut Down Efforts».

1217

Kathleen Hall Jamieson and Dolores Albarracín, «The Relation Between Media Consumption and Misinformation at the Outset of the SARS-CoV2 Pandemic in the U. S.», Harvard Kennedy School Misinformation Review 1 (April 20, 2020), pp. 1-22, https://misinforeview.hks.harvard.edu/article/the-relation-between-media-consumption-and-misinformationatthe-outsetofthe-sars-cov2pandemicintheus/.

1218

«On Coronavirus and Conspiracies», Public Policy and the Past (blog), April 17, 2020, http://publicpol icypast.blogspot.com/2020/04/oncoronavirus-and-conspiracies.html. But См. также: Stephen Cushion et al., «Coronavirus: Fake News Less of a Problem Than Confusing Government Messages – New Study», The Conversation, June 12, 2020, https://theconversation.com/coronavirus-fake-news-lessofaproblem-than-confusing-government-messages-new-study-140383.

1219

Andrew Romano, «New Yahoo News /YouGov Poll Shows Coronavirus Conspiracy Theories Leading on the Right May Hamper Vaccine Efforts», Yahoo! News, May 22, 2020, https://news.yahoo.com/new-yahoo-news-you-gov-poll-shows-coronavirus-conspiracy-theories-spreadingonthe-right-may-hamper-vaccine-efforts-152843610.html.

1220

Katarina Rebello et al., «COVID-19 News and Information from State-Backed Outlets Targeting French, German and Spanish-Speaking Social Media Users: Understanding Chinese, Iranian, Russian and Turkish Outlets», Computational Propaganda Project (COMPROP), Oxford Internet Institute, University of Oxford, https://kq.freepressunlimited.org/evidence/covid19news-and-information-from-state-backed-outlets-targeting-french-german-and-spanish-speaking-social-media-users-understanding-chinese-iranian-russian-and-turkish-outlets/.

1221

Rex Chapman (@RexChapman), «This angry Florida woman argued today against the mask mandate», Twitter, June 24, 2020, 4:01 p.m., https://twitter.com/RexChapman/status/1275912010555932672.

1222

Will Sommer, «Trump’s New Favorite COVID Doctor Believes in Alien DNA, Demon Sperm, and Hydroxychloroquine», Daily Beast, July 28, 2020, https://www.thedailybeast.com/stella-immanuel-trumps-new-covid-doctor-believesinalien-dna-demon-sperm-and-hydroxychloroquine.

1223

John Maynard Keynes, The Economic Consequences of the Peace (New York: Harcourt, Brace, and Howe: 1920).

1224

Keynes, Economic Consequences of the Peace, p. 268.

1225

Olivier Accominotti and David Chambers, «If You’re So Smart: John Maynard Keynes and Currency Speculation in the Interwar Years», Journal of Economic History 76, no. 23 (2016), pp. 342–386, https://doi.org/10.1017/S0022050716000589.

1226

International Monetary Fund, «A Crisis Like No Other, an Uncertain Recovery», World Economic Outlook Update, June 2020, https://www.imf.org/en/Publications/WEO/Issues/2020/06/24/WEOUpdate June2020; «A Long and Difficult Asscent» (October 2020), https://www.imf.org/en/Publications/WEO/Issues/2020/06/24/WEOUpdateJune2020.

1227

Chris Giles, «BoE Warns UK Set to Enter Worst Recession for 300 Years», Financial Times, May 7, 2020, https://www.ft.com/content/734e604b-93d9-43a6-a6ec-19e8b22dad3c.

1228

Саммерс впервые использовал эту фразу в ноябре 2019 г. на мероприятии в Гарвардской школе государственного управления.

1229

Andrew Edgecliffe-Johnson, «U. S. Supply Chains and Ports Under Strain from Coronavirus», Financial Times, March 2, 2020, https://www.ft.com/content/5b5b8990-5a98–11ea-a528-dd0f971febbc.

1230

Yuan Yang et al., «Hidden Infections Challenge China’s Claim Coronavirus Is Under Control», Financial Times, March 26, 2020, https://www.ft.com/content/4aa35288-3979-44f7-b204-b881f473fca0.

1231

Mike Bird, John Emont, and Shan Li, «China Is Open for Business, but the Postcoronavirus Reboot Looks Slow and Rocky», Wall Street Journal, March 26, 2020, https://www.wsj.com/articles/chinaisopen-for-business-but-the-post-coronavirus-reboot-looks-slow-and-rocky-11585232600; Keith Bradsher, «China’s Factories Are Back. Its Consumers Aren’t», New York Times, April 28, 2020, https://www.nytimes.com/2020/04/28/business/china-coronavirus-economy.html.

1232

John Liu et al., «China Abandons Hard Growth Target, Shifts Stimulus Focus to Jobs», Bloomberg, May 22, 2020, https://www.bloomberg.com/news/articles/20200522/chinatoabandon-numerical-growth-target-amid-virus-uncertainty.

1233

Frank Tang, «Coronavirus: China’s Central Bank, Finance Ministry at Odds over Funding for Economic Recovery», South China Morning Post, May 6, 2020, https://www.scmp.com/economy/china-economy/article/3083193/coronavirus-chinas-central-bank-finance-ministry-odds-over; Frank Tang, «China’s Top Bank Regulator Sees Surge of Bad Loans Straining Financial System in 2020, 2021», South China Morning Post, August 13, 2020, https://www.scmp.com/economy/china-economy/article/3097229/chinas-top-bank-regulator-sees-surge-bad-loans-straining.

1234

Anthony Faiola, «The Virus That Shut Down the World», Washington Post, June 26, 2020, https://www.washingtonpost.com/graphics/2020/world/coronavirus-pandemic-globalization/?itid=hp_hp-banner-main_virus-shutdown-630pm.

1235

Clara Ferreira Marques, «The Coronavirus Is a Human Credit Crunch», Bloomberg, March 4, 2020, https://www.bloomberg.com/opinion/articles/20200304/coronavirusisahuman-versionofthe-credit-crunch.

1236

«The State of the Restaurant Industry», OpenTable by Booking.com, https://www.opentable.com/stateofindustry.

1237

SafeGraph, «The Impact of Coronavirus (COVID-19) on Foot Traffic», August 18, 2020, https://www.safegraph.com/dashboard/covid19-commerce-patterns.

1238

Justin Baer, «The Day Coronavirus Nearly Broke the Financial Markets», Wall Street Journal, May 20, 2020, https://www.wsj.com/articles/the-day-coronavirus-nearly-broke-the-financial-markets-11589982288.

1239

John Plender, «The Seeds of the Next Debt Crisis», Financial Times, March 3, 2020, https://www.ft.com/content/27cf0690-5c9d-11ea-b0ab-339c2307bcd4.

1240

Eva Szalay, «Dollar Surge Stirs Talk of Multilateral Move to Weaken It», Financial Times, March 24, 2020, https://www.ft.com/content/931ddba6–6dd2-11ea-9bca-bf503995cd6f.

1241

Andreas Schrimpf, Hyun Song Shin, and Vladyslav Sushko, «Leverage and Margin Spirals in Fixed Income Markets During the COVID-19 Crisis», Bank of International Settlements Bulletin 2 (April 2, 2020), https://www.bis.org/publ/bisbull02.htm.

1242

Gavyn Davies, «A Strategy for the Dysfunctional U. S. Treasuries Market», Financial Times, March 22, 2020, https://www.ft.com/content/8df468f2–6a4e-11ea-800d-da70cff6e4d3.

1243

Nick Timiraos and John Hilsenrath, «The Federal Reserve Is Changing What It Means to Be a Central Bank», Wall Street Journal, April 27, 2020, https://www.wsj.com/articles/fate-and-history-the-fed-tosses-the-rulestofight-coronavirus-downturn-11587999986.

1244

Lev Menand, «Unappropriated Dollars: The Fed’s Ad Hoc Lending Facilities and the Rules That Govern Them», European Corporate Governance Institute (ECGI) – Law Working Paper No. 518/2020 (May 22, 2020), available at SSRN, http://dx.doi.org/10.2139/ssrn.3602740.

1245

Joshua Jamerson, Andrew Duehren, and Natalie Andrews, «Senate Approves Nearly $ 2 Trillion in Coronavirus Relief», Wall Street Journal, March 26, 2020, https://www.wsj.com/articles/trump-administration-senate-democrats-saidtoreach-stimulus-bill-deal-11585113371.

1246

«Budget Projections: Debt Will Exceed the Size of the Economy This Year», Committee for a Responsible Federal Budget blog, April 13, 2020, http://www.crfb.org/blogs/budget-projections-debt-will-exceed-size-economy-year.

1247

Jeffrey M. Jones, «President Trump’s Job Approval Rating Up to 49 %», Gallup, March 24, 2020, https://news.gallup.com/poll/298313/president-trump-job-approval-rating.aspx.

1248

Francis Wilkinson, «Gavin Newsom Declares California a ‘Nation-State,’» Bloomberg, April 9, 2020, https://www.bloomberg.com/opinion/articles/20200409/california-declares-independence-from-trumpscoronavirus-plans; Scott Clement and Dan Balz, «Many Governors Win Bipartisan Support for Handling of Pandemic, but Some Republicans Face Blowback over Reopening Efforts», Washington Post, May 12, 2020, https://www.washingtonpost.com/politics/many-governors-win-bipartisan-support-for-handlingofpandemic-but-some-republicans-face-blowback-over-reopening-efforts/2020/05/11/8e98500e-93d2-11ea-9f5e-56d8239bf9ad_story.html; «April 14–19 Washington Post – U. Md. Poll», Washington Post, May 5, 2020, https://www.washingtonpost.com/context/april1419washington-postumdpoll/4521bb45-b844-4dbd-b72d-0a298cf7539a; «NBC News/Wall Street Journal Survey Study #200203», Hart Research Associates/Public Opinion Strategies, April 13–15, 2020, https://www.documentcloud.org/documents/6842659-200203-NBCWSJ-April-Poll41920Release.html.

1249

«Most Americans Say Trump Was Too Slow in Initial Response to Coronavirus Threat», Pew Research Center, April 16, 2020, https://www.people-press.org/2020/04/16/most-americans-say-trump-was-too-slowininitial-responsetocoronavirus-threat/.

1250

«Coronavirus: Outbreak Concern», Civiqs, https://civiqs.com/results/coronavirus_concern?uncertainty.

1251

Mat Krahn, «We all have Schrodinger’s Virus now», Facebook♦, March 30, 2020, https://www.facebook.com/mat.krahn/posts/3076953808995462.

1252

Patrick G. T. Walker et al., «The Global Impact of COVID-19 and Strategies for Mitigation and Suppression», Imperial College COVID-19 Response Team Report 12 (March 26, 2020), https://doi.org/10.25561/77735.

1253

Nicholas Kristof and Stuart A. Thompson, «Trump Wants to ‘Reopen America.’ Here’s What Happens If We Do», New York Times, March 25, 2020, https://www.nytimes.com/interactive/2020/03/25/opinion/coronavirus-trump-reopen-america.html.

1254

Maria Chikina and Wesley Pegden, «A Call to Honesty in Pandemic Modeling», Medium, March 29, 2020, https://medium.com/@wpegden/acalltohonestyinpandemic-modeling-5c156686a64b.

1255

Seth Flaxman et al., «Estimating the Number of Infections and the Impact of Non-Pharmaceutical Interventions on COVID-19 in 11 European Countries», Imperial College COVID-19 Response Team Report 13 (March 30, 2020), https://doi.org/10.25561/77731.

1256

Walker et al., «The Global Impact of COVID-19».

1257

Felicia Sonmez, «Texas Lt. Gov. Dan Patrick Comes Under Fire for Saying Seniors Should ‘Take a Chance’ on Their Own Lives for Sake of Grandchildren During Coronavirus Crisis», Washington Post, March 24, 2020, https://www.washingtonpost.com/politics/texasltgov-dan-patrick-comes-under-fire-for-saying-seniors-should-takeachanceontheir-own-lives-for-sakeofgrandchildren-during-coronavirus-crisis/2020/03/24/e6f64858-6de6-11ea-b148-e4ce3fbd85b5_story.html.

1258

Andrew Cuomo (@NYGovCuomo), «My mother is not expendable. Your mother is not expendable», Twitter, March 24, 2020, 9:43 a.m., https://twitter.com/NYGovCuomo/status/1242477029083295746.

1259

Thomas J. Kniesner and W. Kip Viscusi, «The Value of a Statistical Life», Vanderbilt Law Research Paper No. 1915 (May 16, 2019), available at SSRN, http://dx.doi.org/10.2139/ssrn.3379967.

1260

Greg Ip, «Economics vs. Epidemiology: Quantifying the Trade-Off», Wall Street Journal, April 15, 2020, https://www.wsj.com/articles/economicsvsepidemiology-quantifying-the-trade-off-11586982855.

1261

Andrew Scott, «How Aging Societies Should Respond to Pandemics», Project Syndicate, April 22, 2020, https://www.project-syndicate.org/commentary/how-aging-societies-should-respondtopandemicsbyandrew-scott-202004.

1262

Я благодарен Эдварду Лэзиру за разъяснение этой проблемы. Если вам интересен альтернативный взгляд, согласно которому «с экономической точки зрения наш отклик соответствовал угрозе, исходящей от вируса», см.: Nicholas A. Christakis, Apollo’s Arrow: The Profound and Enduring Impact of Coronavirus on the Way We Live (New York: Little, Brown Spark, 2020), pp. 304f.

1263

Christos A. Makridis and Jonathan Hartley, «The Cost of COVID-19: A Rough Estimate of the 2020 U. S. GDP Impact», Mercatus Center Special Edition Policy Brief, March 23, 2020, доступно в источнике: SSRN, http://dx.doi.org/10.2139/ssrn.3559139.

1264

Jay Boice, «Experts Say the Coronavirus Outlook Has Worsened, But the Trajectory Is Still Unclear», FiveThirtyEight, March 26, 2020, https://fivethirtyeight.com/features/experts-say-the-coronavirus-outlook-has-worsened-but-the-trajectoryisstill-unclear/.

1265

Roman Marchant et al., «Learning as We Go: An Examination of the Statistical Accuracy of COVID-19 Daily Death Count Predictions», May 26, 2020, https://arxiv.org/abs/2004.04734. For a critique of the models, see Andrea Saltelli et al., «Five Ways to Ensure That Models Serve Society: A Manifesto», Nature 582 (June 24, 2020), pp. 482–484, https://doi.org/10.1038/d41586-020-018129.

1266

Eskild Petersen et al., «Comparing SARS-CoV2 with SARS-CoV and Influenza Pandemics», Lancet Infectious Diseases 20, no. 9 (September 2020), pp. E238 – E244, https://doi.org/10.1016/S1473–3099 (20) 304849.

1267

«EuroMOMO Bulletin», European Mortality Monitoring Project, http://www.euromomo.eu/; «Weekly Death Statistics: Dramatic Rise in Deaths in Early Spring», Eurostat, July 21, 2020, https://ec.europa.eu/eurostat/statistics-explained/index.php?title=Weekly_death_statistics &stable#Dramatic_rise_in_deaths_in_early_spring.

1268

«Tracking COVID-19 Excess Deaths Across Countries», Economist, July 15, 2020, https://www.econo mist.com/graphic-detail/2020/04/16/tracking-covid19excess-deaths-across-countries; Jin Wu et al., «Missing Deaths: Tracking the True Toll of the Coronavirus Outbreak», New York Times, July 31, 2020, https://www.nytimes.com/interactive/2020/04/21/world/coronavirus-missing-deaths.html; «Coronavirus Tracked: The Latest Figures as Countries Fight COVID-19 Resurgence», Financial Times, August 18, 2020, https://www.ft.com/content/a26fbf7e-48f8-11ea-aeb3-955839e06441.

1269

Об очень спорном вопросе приписывания смертей COVID-19 и иным причинам избыточной смертности, см.: John Lee, «The Way ‘COVID Deaths’ Are Being Counted Is a National Scandal», Spectator, May 30, 2020, https://www.spectator.co.uk/article/the-way-covid-deaths-are-being-countedisanational-scandal; David Spiegelhalter, «COVID and ‘Excess Deaths’ in the Week Ending April 10th», Medium, April 24, 2020, https://medium.com/wintoncentre/covid-and-excess-deathsinthe-week-ending-april-10th-20ca7d355ec4.

1270

Sarah Caul et al., «Deaths Registered Weekly in England and Wales, Provisional: Week Ending 27 March 2020», UK Office for National Statistics, April 7, 2020, https://www.ons.gov.uk/peoplepopulationandcommunity/birthsdeathsandmarriages/deaths/bulletins/deathsregisteredweeklyinenglandandwalesprovisional/weekending27march2020#deaths-registeredbyweek.

1271

Chris Giles, «UK Coronavirus Deaths More than Double Official Figure, According to FT Study», Financial Times, April 21, 2020, https://www.ft.com/content/67e6a4ee-3d05–43bc-ba03-e239799fa6ab.

1272

«COVID-19 Daily Deaths», NHS England, https://www.england.nhs.uk/statistics/statistical-work-areas/covid19daily-deaths/.

1273

Lewis Goodall (@lewis_goodall): «Глядя на данные @ONS о смертях в Европе, становится совершенно понятно, насколько плохи дела в Англии», Twitter, July 30, 2020, 11:15 a.m., https://twitter.com/lewis_goodall/status/1288886067039535104.

1274

John Burn-Murdoch and Chris Giles, «UK Suffers Second-Highest Death Rate from Coronavirus», Financial Times, May 28, 2020, https://www.ft.com/content/6b4c784e-c259-4ca4–9a82-648ffde71bf0.

1275

Harry Kennard (@HarryKennard), «ONS have updated their weekly mortality figures up to April 10th for England and Wales», Twitter, April 21, 2020, 2:59 a.m., https://twitter.com/HarryKennard/status/1252522319903436800.

1276

«Coronavirus Tracked», Financial Times.

1277

Burn-Murdoch and Giles, «UK Suffers Second-Highest Death Rate».

1278

«Pneumonia and Influenza Surveillance from the National Center for Health Statistics Mortality Surveillance System», CDC FluView Interactive, https://gis.cdc.gov/grasp/fluview/mortality.html; «COVIDView Weekly Summary», COVIDView, CDC, https://www.cdc.gov/coronavirus/2019-ncov/covid-data/covidview/index.html? CDC_AA_refVal=https%3A%2F%2Fwww.cdc.gov%2Fcoronavirus%2F2019-ncov%2Fcovid-data%2Fcovidview.html. См. также: Paul Overberg and Jon Kamp, «U. S. Deaths Are Up Sharply, Though COVID-19’s Precise Toll Is Murky», Wall Street Journal, May 15, 2020, https://www.wsj.com/articles/covid-19s-exact-tollismurky-thoughusdeaths-areupsharply-11589555652.

1279

Jeremy Samuel Faust and Carlos del Rio, «Assessment of Deaths from COVID-19 and from Seasonal Influenza», JAMA Internal Medicine 180, no. 8 (May 14, 2020), pp. 1045–1046, https://doi.org/10.1001/jamainternmed.2020.2306.

1280

Robin Martin, «COVID vs. U. S. Daily Average Cause of Death», Flourish, April 21, 2020, https://public.flourish.studio/visualisation/1712761/.

1281

Steven H. Woolf et al., «Excess Deaths from COVID-19 and Other Causes, March – April 2020», JAMA 324, no. 5 (July 1, 2020), pp. 510–513, https://doi.org/10.1001/jama.2020.11787.

1282

Claudio Cancelli and Luca Foresti, «The Real Death Toll for COVID-19 Is At Least 4 Times the Official Numbers», Corriere della Sera, March 26, 2020, https://www.corriere.it/politica/20_marzo_26/the-real-death-toll-for-covid19isatleast4times-the-official-numbers-b5af0edc-6eeb-11ea-925b-a0c3cdbe1130.shtml.

1283

Centro Nacional de Epidemiología (ISCIII), «Vigilancia de los excesos de mortalidad por todas las causas», April 19, 2020, https://www.isciii.es/QueHacemos/Servicios/VigilanciaSaludPublicaRENAVE/EnfermedadesTransmisibles/MoMo/Documents/informesMoMo2020/MoMo_Situacion%20a%2019 %20de%20abril_CNE.pdf.

1284

Josh Katz and Margot Sanger-Katz, «Deaths in New York City Are More than Double the Usual Total», New York Times, April 10, 2020, https://www.nytimes.com/interactive/2020/04/10/upshot/coronavirus-deaths-new-york-city.html.

1285

Josh Kovensky, «How Many People Have Died in NYC During the COVID Pandemic?» Talking Points Memo Muckraker, April 14, 2020, https://talkingpointsmemo.com/muckraker/how-many-people-have-diedinnyc-during-the-covid-pandemic. См. также: «Coronavirus Tracked», Financial Times, and Jin Wu et al., «Missing Deaths.»

1286

«COVID-19 Data and Tools», California State Government, https://public.tableau.com/views/COVID-19CasesDashboard_15931020425010/Cases. О проблемах Южной Калифорнии см.: James Temple, «There’s Not One Reason California’s COVID-19 Cases Are Soaring – There Are Many», MIT Technology Review, June 30, 2020, https://www.technologyreview.com/2020/06/30/1004696/theres-not-one-reason-californias-covid19cases-are-soaring-there-are-many/.

1287

«Excess Deaths Associated with COVID-19», CDC National Center for Health Statistics, August 12, 2020, https://www.cdc.gov/nchs/nvss/vsrr/covid19/excess_deaths.htm.

1288

«Estudio ENE-COVID-19: Primera ronda: Estudio nacional de sero-epidemiología de la infección por SARS-CoV2 en España: Informe preliminar», Gobierno de España Ministerio de Ciencia e Innovación/ Ministerio de Sanidad, May 13, 2020, https://www.ciencia.gob.es/stfls/MICINN/Ministerio/FICHEROS/ENECOVID_Informe_preliminar_cierre_primera_ronda_13Mayo2020.pdf; Travis P. Baggett et al., «COVID-19 Outbreak at a Large Homeless Shelter in Boston: Implications for Universal Testing», MedRxiv, April 15, 2020, https://doi.org/10.1101/2020.04.12.20059618; Bill Chappell and Paige Pfleger, «73 % of Inmates at an Ohio Prison Test Positive for Coronavirus», Coronavirus Live Updates, NPR, April 20, 2020, https://www.npr.org/sections/coronavirus-live-updates/2020/04/20/838943211/73ofinmatesatanohio-prison-test-positive-for-coronavirus.

1289

Joseph Goldstein, «68 % Have Antibodies in This Clinic. Can a Neighborhood Beat a Next Wave?» New York Times, July 10, 2020, https://www.nytimes.com/2020/07/09/nyregion/nyc-coronavirus-antibodies.html.

1290

Eran Bendavid et al., «COVID-19 Antibody Seroprevalence in Santa Clara County, California», MedRxiv, April 30, 2020, https://doi.org/10.1101/2020.04.14.20062463.

1291

«COVID-19 in Iceland – Statistics from 15 June 2020», Ministry of Health of Iceland, https://www.covid.is/data; «Estudio ENE-COVID-19: Primera ronda».

1292

Daniel Howdon, Jason Oke, and Carl Heneghan, «Estimating the Infection Fatality Ratio in England», Centre for Evidence-Based Medicine, August 21, 2020, https://www.cebm.net/covid19/estimating-the-infection-fatality-ratioinengland/.

1293

John P. A. Ioannidis, «The Infection Fatality Rate of COVID-19 Inferred from Seroprevalence Data», MedRxiv, July 14, 2020, https://doi.org/10.1101/2020.05.13.20101253; «COVID-19 Pandemic Planning Scenarios», CDC, July 10, 2020, https://www.cdc.gov/coronavirus/2019-ncov/hcp/planning-scenarios.html; Lucy C. Okell et al., «Have Deaths in Europe Plateaued Due to Herd Immunity?» Lancet 395, no. 10241 (June 11, 2020), pp. E110 – E111, https://doi.org/10.1016/S0140–6736 (20) 31357X; Smriti Mallapaty, «How Deadly Is the Coronavirus? Scientists Are Close to an Answer», Nature 582 (June 16, 2020), pp. 467–468, https://doi.org/10.1038/d41586-020-017382.

1294

Gideon Meyerowitz-Katz and Lea Merone, «A Systematic Review and Meta-Analysis of Published Research Data on COVID-19 Infection-Fatality Rates», MedRxiv, July 7, 2020, https://doi.org/10.1011/2020.05.03.20089854; Brianna Abbott and Jason Douglas, «How Deadly Is COVID-19? Researchers Are Getting Closer to an Answer», Wall Street Journal, July 21, 2020, https://www.wsj.com/articles/how-deadlyiscovid19researchers-are-getting-closertoananswer-11595323801.

1295

Javier Perez-Saez et al., «Serology-Informed Estimates of SARS-CoV2 Infection Fatality Risk in Geneva, Switzerland», OSF Preprints, June 15, 2020, https://doi.org/10.31219/osf.io/wdbpe.

1296

John Burn-Murdoch, «Some Fresh Analysis of the Factors That Do – and Do Not – Appear to Influence the Pace of Countries’ COVID-19 Outbreaks», April 13, 2020, https://threadreaderapp.com/thread/1249821596199596034.html. См. также: Okell et al., «Have Deaths in Europe Plateaued?»

1297

T. J. Rodgers, «Do Lockdowns Save Many Lives? In Most Places, the Data Say No», Wall Street Journal, April 26, 2020, https://www.wsj.com/articles/dolockdowns-save-many-livesismost-places-the-data-sayno11587930911. См. также исследование Марко Колановича (Marko Kolanovic), посвященное компании J. P. Morgan.

1298

«Coronavirus Government Response Tracker», Oxford University Blavatnik School of Government, August 6, 2020, https://www.bsg.ox.ac.uk/research/research-projects/oxford-covid19government-response-tracker; Thomas Hale et al., «Variation in Government Responses to COVID-19», Blavatnik School of Government (BSG) Working Paper Series BSGWP2020/032, Version 6.0 (May 27, 2020), https://www.bsg.ox.ac.uk/sites/default/files/202005/BSGWP2020-032v6.0.pdf.

1299

Elaine He, «The Results of Europe’s Lockdown Experiment Are In», Bloomberg, May 19, 2020, https://www.bloomberg.com/graphics/2020-opinion-coronavirus-europe-lockdown-excess-deaths-recession. См. также: James Scruton et al., «GDP First Quarterly Estimate, UK: January to March 2020», UK Office for National Statistics, May 13, 2020, https://www.ons.gov.uk/economy/grossdomesticproductgdp/bulletins/gdpfirstquarterlyestimateuk/januarytomarch2020; JohannesBorgen (@jeuasommenulle), «Это о. интересно: по сути, компания Oxford Economics создала гигантскую базу данных по карантинным мерам во всем мире, а Национальная статистическая служба Великобритании связала ее с известной статистикой по ВВП», Twitter, May 13, 2020, 2:11 a.m., https://twitter.com/jeuasommenulle/status/1260482683936915456.

1300

Okell et al., «Have Deaths in Europe Plateaued?»

1301

Joseph A. Lewnard and Nathan C. Lo, «Scientific and Ethical Basis for Social-Distancing Interventions Against COVID-19», Lancet Infectious Diseases 20, no. 6 (June 1, 2020), pp. P631-P633, https://doi.org/10.1016/S1473–3099 (20) 301900.

1302

Lai Shengjie et al., «Effect of Non-Pharmaceutical Interventions for Containing the COVID-19 Outbreak in China», MedRxiv, March 13, 2020, https://doi.org/10.1011/2020.03.03.20029843; Zhang Juanjuan et al., «Changes in Contact Patterns Explain the Dynamics of the COVID-19 Outbreak in China», Science 368, no. 6498 (June 26, 2020), pp. 1481–1486, https://doi.org/10.1126/science.abb8001.

1303

Упомянутое исследование приводит ряд мер, которые следовало бы принять под эгидой «иного социального дистанцирования»: «…[1] Изолировать определенные группы населения: рекомендовать или санкционировать изоляцию людей пожилого возраста, людей с ослабленным иммунитетом и тех, кто недавно вернулся из круиза. [2] Добиться того, чтобы вне дома [люди] соблюдали положенную социальную дистанцию: пребывая за пределами своего дома, необходимо оставаться как минимум в шести футах [ок. 1,8 м] от других людей; также следует сохранять дистанцию при поездке на общественном транспорте; предприятиям надлежит ограничить число людей, одновременно находящихся внутри заведений общественного пользования, а также свести к минимуму определенные действия, предполагающие физическое взаимодействие с покупателями (например упаковка продуктов, прием оплаты наличными). [3] Предписать ношение масок: люди должны надевать маску, выходя из дома. [4] Закрыть общественные здания и пространства: библиотеки, музеи, блошиные рынки, исторические достопримечательности, мемориалы и избирательные участки. [5] Закрыть общественные места, расположенные на открытом воздухе: пляжи, национальные и общественные парки, общественные туалеты, озера и кемпинги. [6] Ввести социальное дистанцирование при посещении определенных учреждений: ограничить посещение тюрем, заведений по оказанию долгосрочного ухода, учреждений по уходу за детьми и приютов для бездомных; прекратить плановые медицинские и ветеринарные процедуры и наложить запрет на краткосрочную аренду жилья. [7] Приостановить второстепенные операции в государственном секторе и среди государственных служб: закрыть правительственные здания, прекратить личные встречи государственных служащих, приостановить рассмотрение дел в судах; временно отложить или продлить лицензирование и разрешить выполнение определенных видов работ в удаленном режиме, который в их случае, как правило, недопустим (нотариат, полиция, выдача лицензий)». Даже некоторые из этих ограничений уже были излишними. Закрытие пляжей и парков утратило смысл, когда стало ясно, что вирус почти всегда передается в помещениях. (Прим. авт.)

1304

Solomon Hsiang et al., «The Effect of Large-Scale Anti-Contagion Policies on the COVID-19 Pandemic», Nature 584 (June 8, 2020), pp. 262–267, https://doi.org/10.1038/s41586-020-24048.

1305

Amnon Shashua and Shai Shalev-Shwartz, «The Day After COVID-19 Lockdown: Need to Focus on the Vulnerable», Medium, April 27, 2020, https://medium.com/@amnon.shashua/the-day-after-covid19lockdown-needtofocusonthe-vulnerable-42c0a360a27; Alexander Chudik, M. Hashem Pesaran, and Alessandro Rebucci, «Mandated and Targeted Social Isolation Policies Flatten the COVID-19 Curve and Can Help Mitigate the Associated Employment Losses», VoxEU & CEPR, May 2, 2020, https://voxeu.org/article/mandated-targeted-social-isolation-can-flatten-covid19curve-and-mitigate-employment-losses; Alexander Chudik, M. Hashem Pesaran, and Alessandro Rebucci, «Voluntary and Mandatory Social Distancing: Evidence on COVID-19 Exposure Rates from Chinese Provinces and Selected Countries», Carey Business School Research Paper No. 2003, Johns Hopkins University (April 15, 2020), available at SSRN, https://ssrn.com/abstract=3576703. См. также: M. Gabriela Gomes et al., «Individual Variation in Susceptibility or Exposure to SARS-CoV2 Lowers the Herd Immunity Threshold», MedRxiv, May 2, 2020, https://doi.org/10.1101/2020.04.27.20081893.

1306

Greg Ip, «New Thinking on Covid Lockdowns: They’re Overly Blunt and Costly», Wall Street Journal, August 24, 2020, https://www.wsj.com/articles/covid-lockdowns-economy-pandemic-recession-business-shutdown-sweden-coronavirus-11598281419.

1307

Flavia Rotondi, Boris Groendahl, and Stefan Nicola, «Europe’s Reopening Road Map: How 11 Countries Are Beginning to Lift Lockdowns», Fortune, May 4, 2020, https://fortune.com/2020/05/04/reopen-economy-europe-italy-spain-france/.

1308

Karin Modig and Marcus Ebeling, «Excess Mortality from COVID-19: Weekly Excess Death Rates by Age and Sex for Sweden», MedRxiv, May 15, 2020, https://doi.org/10.1101/2020.05.10.20096909.

1309

«Mobilitätsindikatoren auf Basis von Mobilfunkdaten: Experimentelle Daten», Statistisches Bundesamt (Destatis), August 3, 2020, https://www.destatis.de/DE/Service/EXDAT/Datensaetze/mobilitaetsindikatoren-mobilfunkdaten.html.

1310

Alistair Haimes, «It’s Hurting but It’s Just Not Working», The Critic, April 24, 2020, https://thecritic.co.uk/its-hurting-but-its-just-not-working/; Fraser Nelson, «The Threat Has Passed, So Why Are Our Civil Liberties Still Suspended?» Daily Telegraph, June 18, 2020, https://www.telegraph.co.uk/politics/2020/06/18/threat-has-passed-civil-liberties-still-suspended/.

1311

Justin McCarthy, «Americans Differ Greatly in Readiness to Return to Normal», Gallup, April 30, 2020, https://news.gallup.com/poll/309578/americans-differ-greatly-readiness-return-normal.aspx.

1312

Apple Maps, «Mobility Trends Reports», https://www.apple.com/covid19/mobility. О разнице в поведении демократов и республиканцев см., напр.: Marcus Painter and Tian Qiu, «Political Beliefs Affect Compliance with COVID-19 Social Distancing Orders», VoxEU & CEPR, May 11, 2020, https://voxeu.org/article/political-beliefs-and-compliance-social-distancing-orders.

1313

Matthew Cleevely et al., «Stratified Periodic Testing: A Workable Testing Strategy for COVID-19», VoxEU & CEPR, May 6, 2020, https://voxeu.org/article/stratified-periodic-testing-covid19; Edward Luce, «Inside Trump’s Coronavirus Meltdown», Financial Times, May 13, 2020,https://www.ft.com/ content/97dc7de6-940b-11ea-abcd-371e24b679ed;Abbott and Douglas, “How Deadly Is COVID-19?”

1314

Luca Ferretti et al., «Quantifying SARS-CoV2 Transmission Suggests Epidemic Control with Digital Contact Tracing», Science 368, no. 6491 (May 8, 2020), https://doi.org/10.1126/science.abb6936; https://hbr.org/2020/04/how-digital-contact-tracing-slowed-covid19ineast-asia; Huang Yasheng, Sun Meicen, and Sui Yuze, «How Digital Contact Tracing Slowed COVID-19 in East Asia», Harvard Business Review, April 15, 2020, https://www.bmj.com/content/369/bmj.m1890; Sharon Otterman, «N. Y. C. Hired 3,000 Workers for Contact Tracing. It’s Off to a Slow Start», New York Times, June 21, 2020, https://www.nytimes.com/2020/06/21/nyregion/nyc-contact-tracing.html; I. Glenn Cohen, Lawrence O. Gostin, and Daniel J. Weitzner, «Digital Smartphone Tracking for COVID-19: Public Health and Civil Liberties in Tension», JAMA 323, no. 23 (May 27, 2020), pp. 2371–2372, https://jamanetwork.com/journals/jama/fullarticle/2766675; Swathikan Chidambaram et al., «Observational Study of UK Mobile Health Apps for COVID-19», Lancet Digital Health 2 (June 24, 2020), pp. E388 – E390, https://doi.org/10.1016/S2589–7500 (20) 301448.

1315

Tomas Pueyo, «Coronavirus: The Hammer and the Dance», Medium, March 19, 2020, https://medium.com/@tomaspueyo/coronavirus-the-hammer-and-the-dance-be9337092b56.

1316

Derek Watkins et al., «How the Virus Won», New York Times, June 25, 2020, https://www.nytimes.com/interactive/2020/us/coronavirus-spread.html.

1317

John H. Cochrane, «Dumb Reopening Just Might Work», The Grumpy Economist (blog), May 4, 2020, https://johnhcochrane.blogspot.com/2020/05/dumb-reopening-might-just-work.html; John H. Cochrane, «An SIR Model with Behavior», The Grumpy Economist (blog), May 4, 2020, https://johnhco chrane.blogspot.com/2020/05/ansir-model-with-behavior.html.

1318

Austan Goolsbee and Chad Syverson, «Fear, Lockdown, and Diversion: Comparing Drivers of Pandemic Economic Decline 2020», NBER Working Paper No. 27432 (June 2020), https://doi.org/10.3386/w27432.

1319

Chetan Ahya, «The Coronavirus Recession: Sharper but Shorter», Morgan Stanley Ideas, May 12, 2020, https://www.morganstanley.com/ideas/coronavirus-impactonglobal-growth; Gavyn Davies, «After Lockdowns, Economic Sunlight or a Long Hard Slog?» Financial Times, May 3, 2020, https://www.ft.com/content/f2b79b3a-8ae5-11ea-9dcb-fe6871f4145a.

1320

Gita Gopinath, «The Great Lockdown: Worst Economic Downturn Since the Great Depression», IMFBlog, April 14, 2020, https://blogs.imf.org/2020/04/14/the-great-lockdown-worst-economic-downturn-since-the-great-depression/; Gita Gopinath, «Reopening From the Great Lockdown: Uneven and Uncertain Recovery», IMFBlog, June 24, 2020, https://blogs.imf.org/2020/06/24/reopening-from-the-great-lockdown-uneven-and-uncertain-recovery/; James Politi, «Emerging Economies Forecast to Shrink for First Time in 60 Years», Financial Times, June 8, 2020, https://www.ft.com/content/47998ee3-b2d3-4066-a914-edbf60b797b5; «The World Economy on a Tightrope», OECD Economic Outlook (June 2020), https://www.oecd.org/economic-outlook/.

1321

Scott R. Baker, Nicholas Bloom, Steven J. Davis, Stephen J. Terry, «COVID-Induced Economic Uncertainty», NBER Working Paper No. 26983 (April 2020), https://www.nber.org/papers/w26983.

1322

«Real-Time Data: The State of Hourly Work at U. S. Small Businesses», Homebase, https://joinhome base.com/data/covid19; Laura Noonan, ‘«Where Is My Loan?’ Small Businesses Miss Out on U. S. Rescue Funds», Financial Times, April 20, 2020, https://www.ft.com/content/e6a06f94-5d2f-43a0–8aac-c7adddca0b0e; Neil Barofsky, «Why the Small-Business Bailout Went to the Big Guys», Bloomberg, April 30, 2020, https://www.bloomberg.com/opinion/articles/20200430/why-small-business-bailout-wenttoshake-shack-and-ruthschris.

1323

Paul Krugman, «Notes on the Coronacoma (Wonkish)», New York Times, April 1, 2020, https://www.nytimes.com/2020/04/01/opinion/notesonthe-coronacoma-wonkish.html; См. также: Noah Smith, «Paul Krugman Is Pretty Upbeat About the Economy», Bloomberg, May 27, 2020, https://www.bloomberg.com/opinion/articles/20200527/paul-krugmanispretty-upbeat-about-coronavirus-economic-recovery.

1324

Kenneth Rogoff, «Mapping the COVID-19 Recession», Project Syndicate, April 7, 2020, https://www.project-syndicate.org/commentary/mapping-covid19-global-recession-worstin150-yearsbykenneth-rogoff-202004.

1325

«Fed Injection Postponing Economic Problems, Not Solving: Summers», Bloomberg, April 9, 2020, https://www.bloomberg.com/news/videos/20200410/fed-injection-postponing-economic-problems-not-solving-summers-video.

1326

John Cochrane, «Whack-a-Mole: The Long Run Virus», The Grumpy Economist (blog), April 4, 2020, https://johnhcochrane.blogspot.com/2020/04/whack-mole-long-run-virus.html.

1327

Enda Curran and Hong Jinshan, «Chinese Factories Humming Doesn’t Mean Anyone Is Buying», Bloomberg, May 30, 2020, https://www.bloomberg.com/news/articles/20200530/chinese-factories-humming-doesntmean-anyoneisbuying.

1328

U. S. Bureau of Economic Analysis, «Personal Saving Rate [PSAVERT]», retrieved from FRED: Federal Reserve Bank of St. Louis, https://fred.stlouisfed.org/series/PSAVERT.

1329

Greg Ip, «Signs of a V-Shaped Early-Stage Economic Recovery Emerge», Wall Street Journal, June 13, 2020, https://www.wsj.com/articles/signsofavshaped-early-stage-economic-recovery-emerge-11592040600.

1330

Jennifer Calfas, Brianna Abbott, and Andrew Restuccia, «Texas Pauses Reopening, as CDC Says Millions More May Have Had Coronavirus», Wall Street Journal, June 25, 2020, https://www.wsj.com/articles/coronavirus-latest-news06252020-11593070962; Greg Ip, «A Recovery That Started Out Like a V Is Changing Shape», Wall Street Journal, July 1, 2020, https://www.wsj.com/articles/areverse-square-root-recovery-11593602775.

1331

«TSA Checkpoint Travel Numbers for 2020 and 2019», U. S. Transportation Security Administration, https://www.tsa.gov/coronavirus/passenger-throughput.

1332

SafeGraph, «The Impact of Coronavirus (COVID-19) on Foot Traffic», August 17, 2020, https://www.safegraph.com/dashboard/covid19-commerce-patterns.

1333

Apple Maps «Mobility Trends Reports»; TomTom, «San Francisco Traffic», https://www.tomtom.com/en_gb/traffic-index/san-francisco-traffic/.

1334

Raj Chetty et al., «Opportunity Insights Economic Tracker», https://tracktherecovery.org/; Emily Badger and Alicia Parlapiano, «The Rich Cut Their Spending. That Has Hurt All the Workers Who Count on It», New York Times, June 17, 2020, https://www.nytimes.com/2020/06/17/upshot/coronavirus-spending-rich-poor.html; Ip, «Recovery That Started Out Like a V.»

1335

«Impact of COVID-19 on Electricity Consumption and Particulate Pollution», Energy Policy Institute at the University of Chicago (EPIC), June 14, 2020, https://epic.uchicago.edu/areaoffocus/covid19/.

1336

Gavyn Davies, «Big Data Suggests a Difficult Recovery in U. S. Jobs Market», Financial Times, July 5, 2020, https://www.ft.com/content/607f24f5-71ed-452c-b68e-716145584e3d.

1337

Alexandre Tanzi, «N. Y. Seen with 40 % Drop in Tax Revenue, Steepest Fall in U. S.», Bloomberg, June 15, 2020, https://www.bloomberg.com/news/articles/20200615/economists-forecastatleast30tax-decline-for10usstates; David Harrison, «Recession Forces Spending Cuts on States, Cities Hit by Coronavirus», Wall Street Journal, July 8, 2020, https://www.wsj.com/articles/recession-forces-spending-cutsonstates-cities-hitbycoronavirus-11594200600.

1338

Gavyn Davies, «Managing COVID Debt Mountains Is a Key Task for the Next Decade», Financial Times, June 7, 2020, https://www.ft.com/content/a371909e-a3fe-11ea-92e2-cbd9b7e28ee6; John Cochrane, «Perpetuities, Debt Crises, and Inflation», The Grumpy Economist (blog), June 8, 2020, https://johnhcochrane.blogspot.com/2020/06/perpetuities-debt-crises-and-inflation.html.

1339

Timiraos and Hilsenrath, «Federal Reserve Is Changing What It Means.»

1340

Charles Goodhart and Manoj Pradhan, «Future Imperfect After Coronavirus», VoxEU by CEPR, March 27, 2020, https://voxeu.org/article/future-imperfect-after-coronavirus; Willem Buiter, «Paying for the COVID-19 Pandemic Will Be Painful», Financial Times, May 15, 2020, https://www.ft.com/content/d9041f04-9686-11ea-899a-f62a20d54625.

1341

Ryan Banerjee, Aaron Mehrotra, and Fabrizio Zampolli, «Inflation at Risk from COVID-19», BIS Bulletin No. 28 (July 23, 2020), https://www.bis.org/publ/bisbull28.htm.

1342

«News Release: CFS Divisia Monetary Data for the United States», Center for Financial Stability, July 22, 2020, http://www.centerforfinancialstability.org/amfm/Divisia_ Jun20.pdf.

1343

Faiola, «Virus That Shut Down the World».

1344

Stephen Roach, «A Crash in the Dollar Is Coming», Bloomberg, June 8, 2020, https://www.bloomberg.com/opinion/articles/20200608/acrashinthe-dollariscoming.

1345

Портной заработал на фондовых рынках, следуя двум правилам. Правило № 1: «Акции только растут», как он часто напоминал своим подписчикам в Twitter (их полтора миллиона). Правило № 2: «Если сомневаешься, покупать или продавать, смотри Правило № 1». (Прим. авт.)

1346

Katie Martin, Richard Henderson, and Eric Platt, «Markets: The ‘Retail Bros’ Betting on a Quick Recovery from the Pandemic», Financial Times, June 12, 2020, https://www.ft.com/content/dd6c7674-d0ed-4865-82ed-48ee169bc6cc; Richard Henderson, «Zero-Fee Trading Helps Citadel Securities Cash in on Retail Boom», Financial Times, June 21, 2020, https://www.ft.com/content/4a439398-88ab-442a-9927-e743a3ff609b.

1347

«Coronavirus: Outbreak Concern», Civiqs. See Christos A. Makridis and Jonathan T. Rothwell, «The Real Cost of Political Polarization: Evidence from the COVID-19 Pandemic», June 29, 2020, available at SSRN, https://ssrn.com/abstract=3638373.

1348

«President Trump Job Approval», Real Clear Politics, https://www.realclearpolitics.com/epolls/other/president_trump_job_approval-6179.html; «General Election: Trump vs. Biden», Real Clear Politics, https://www.realclearpolitics.com/epolls/2020/president/us/general_election_trump_vs_biden-6247.html; «Who Will Win the 2020 U. S. Presidential Election», PredictIt, https://www.predictit.org/markets/detail/3698/Who-will-win-the-2020USpresidential-election.

1349

Ian Bogost and Alexis C. Madrigal, «How Facebook♦ Works for Trump», Atlantic, April 17, 2020, https://www.theatlantic.com/technology/archive/2020/04/how-facebooksadtechnology-helps-trump-win/606403/.

1350

Sheera Frenkel et al., «Facebook♦ Employees Stage Virtual Walkout to Protest Trump Posts», New York Times, June 1, 2020, https://www.nytimes.com/2020/06/01/technology/facebook-employee-protest-trump.html; Mike Isaac, «Early Facebook♦ Employees Disavow Zuckerberg’s Stance on Trump Posts», New York Times, June 30, 2020, https://www.nytimes.com/2020/06/03/technology/facebook-trump-employees-letter.html; Kayla Gogarty and John Whitehouse, «Facebook♦ Finally Removed Trump Campaign Ads with Inverted Red Triangle – an Infamous Nazi Symbol», Media Matters, June 18, 2020, https://www.mediamatters.org/facebook/facebook-let-trump-campaign-run-ads-inverted-red-triangle-infamous-nazi-symbol; Megan Graham, «The Facebook♦ Ad Boycotts Have Entered the Big Leagues. Now What?» CNBC News, June 29, 2020, https://www.cnbc.com/2020/06/27/the-facebookadboycotts-have-entered-the-big-leagues-now-what.html.

1351

Paul Bedard, «Poll: 20 % of Democrats ‘Think Biden Has Dementia,’ 38 % Among All Voters», Washington Examiner, June 29, 2020, https://www.washingtonexaminer.com/washington-secrets/poll20ofdemocrats-think-biden-has-dementia38among-all-voters.

1352

Christakis, Apollo’s Arrow, pp. 208–213.

1353

George Packer, «We Are Living in a Failed State», Atlantic (June 2020), https://www.theatlantic.com/magazine/archive/2020/06/underlying-conditions/610261/.

1354

«Remarks by President Trump, Vice President Pence, and Members of the Coronavirus Task Force in Press Briefing», March 18, 2020, https://www.whitehouse.gov/briefings-statements/remarks-president-trump-vice-president-pence-members-coronavirus-task-force-press-briefing5/.

1355

«Domestic Violence Has Increased During Coronavirus Lockdowns», Economist, April 22, 2020, https://www.economist.com/graphic-detail/2020/04/22/domestic-violence-has-increased-during-coronavirus-lockdowns?fsrc=scn/tw/te/bl/ed/dailychartdomesticviolencehasincreasedduringcoronaviruslockdownsgraphicdetail; Ryan Heath and Renuka Rayasam, «COVID’s War on Women», Politico, April 29, 2020, https://www.politico.com/newsletters/politico-nightly-coronavirus-special-edition/2020/04/29/covids-waronwomen-489076; Amanda Taub and Jane Bradley, «As Domestic Abuse Rises, U. K. Failings Leave Victims in Peril», New York Times, July 2, 2020, https://www.nytimes.com/interactive/2020/07/02/world/europe/ukcoronavirus-domestic-abuse.html.

1356

Giuliana Viglione, «How Many People Has the Coronavirus Killed?» Nature 585 (September 1, 2020), pp. 22–24, https://www.nature.com/articles/d41586-020-02497w.

1357

Shi Le et al., «Prevalence of and Risk Factors Associated with Mental Health Symptoms Among the General Population in China During the Coronavirus Disease 2019 Pandemic», JAMA Network Open 3, no. 7 (July 1, 2020), https://doi.org/10.1001/jamanetworkopen.2020.14053; Sun Yan et al., «Brief Report: Increased Addictive Internet and Substance Use Behavior During the COVID-19 Pandemic in China», American Journal on Addictions 29, no. 4 (June 4, 2020), pp. 268-70, https://doi.org/10.1111/ajad.13066.

1358

William Wan and Heather Long, «‘Cries for Help’: Drug Overdoses Are Soaring During the Coronavirus Pandemic», https://www.washingtonpost.com/health/2020/07/01/coronavirus-drug-overdose/.

1359

Michael Holden, «COVID-19 Death Rate in Deprived Areas in England Double That of Better-Off Places: ONS», Reuters, May 1, 2020, https://www.reuters.com/article/ushealth-coronavirus-britain-deprived-idUSKBN22D51O; Rishi K. Wadhera et al., «Variation in COVID-19 Hospitalizations and Deaths Across New York City Boroughs», JAMA 323, no. 21 (April 29, 2020), pp. 2192–2195, https://doi.org/10.1001/jama.2020.7197.

1360

Robert Armemphasis, «Rising Markets and Inequality Grow from the Same Root», Financial Times, June 8, 2020, https://www.ft.com/content/a25bf8b6-a962-11ea-a766-7c300513fe47.

1361

Megan Cassella, «Mounting Unemployment Crisis Fuels Racial Wealth Gap», Politico, June 5, 2020, https://www.politico.com/news/2020/06/04/unemployment-race-gap-301984.

1362

Sean Illing, «Millennials Are Getting Screwed by the Economy. Again», Vox, April 21, 2020, https://www.vox.com/policy-and-politics/2020/4/21/21221273/coronavirus-millennials-great-recession-annie-lowrey.

1363

Sarah Chaney, «Women’s Job Losses from Pandemic Aren’t Good for Economic Recovery», Wall Street Journal, June 21, 2020, https://www.wsj.com/articles/womens-job-losses-from-pandemic-arent-good-for-economic-recovery-11592745164.

1364

Tim Arango et al., «Fiery Clashes Erupt Between Police and Protesters over George Floyd Death», New York Times, June 10, 2020, https://www.nytimes.com/2020/05/30/us/minneapolis-floyd-protests.html.

1365

Larry Buchanan, Quoctrung Bui, and Jugal K. Patel, «Black Lives Matter May Be the Largest Movement in U. S. History», New York Times, July 3, 2020, https://www.nytimes.com/interactive/2020/07/03/us/george-floyd-protests-crowd-size.html.

1366

Dhaval M. Dave et al., «Black Lives Matter Protests, Social Distancing, and COVID-19», NBER Working Paper No. 27408 (June 2020), https://doi.org/10.3386/w27408.

1367

Roudabeh Kishi and Sam Jones, «Demonstrations and Political Violence in America: New Data for Summer 2020», Armed Conflict Location & Event Data Project (ACLED), September 2020, https://acleddata.com/2020/09/03/demonstrations-political-violenceinamerica-new-data-for-summer-2020/.

1368

Maggie Haberman, «Trump Threatens White House Protesters with ‘Vicious Dogs’ and ‘Ominous Weapons,’» New York Times, May 30, 2020, https://www.nytimes.com/2020/05/30/us/politics/trump-threatens-protesters-dogs-weapons.html; Neil MacFarquhar, «Many Claim Extremists Are Sparking Protest Violence. But Which Extremists?» New York Times, June 22, 2020, https://www.nytimes.com/2020/05/31/us/george-floyd-protests-white-supremacists-antifa.html.

1369

Jan Ransom and Annie Correal, «How the New York Protest Leaders Are Taking On the Establishment», New York Times, June 12, 2020, https://www.nytimes.com/2020/06/11/nyregion/nyc-george-floyd-protests.html.

1370

Heather Mac Donald, «Darkness Falls: The Collapse of the Rule of Law Across the Country, Intensified by Antifa Radicals, Is Terrifying», City Journal, May 31, 2020, https://www.city-journal.org/terrifying-collapseofthe-ruleoflaw.

1371

James Rainey, Dakota Smith, and Cindy Chang, «Growing the LAPD Was Gospel at City Hall. George Floyd Changed That», Los Angeles Times, June 5, 2020, https://www.latimes.com/california/story/20200605/eric-garcetti-lapd-budget-cuts-10000-officers-protests.

1372

Dave et al., «Black Lives Matter Protests, Social Distancing, and COVID-19.»

1373

Ashley Southall and Neil MacFarquhar, «Gun Violence Spikes in N. Y. C., Intensifying Debate over Policing», New York Times, July 17, 2020, https://www.nytimes.com/2020/06/23/nyregion/nyc-shootings-surge.html.

1374

Omar Wasow, «Agenda Seeding: How 1960s Black Protests Moved Elites, Public Opinion and Voting», forthcoming submission to the Ame rican Political Science Review (2020), http://omarwasow.com/APSR_protests3_1.pdf.

1375

Nexstar Media Wire, «Exclusive Poll Shows Support for George Floyd Protests, Disapproval of Trump’s Response», KXAN News, June 3, 2020, https://www.kxan.com/news/exclusive-poll-shows-support-for-george-floyd-protests-disapprovaloftrumps-response/.

1376

Nate Cohn and Kevin Quealy, «How Public Opinion Has Moved on Black Lives Matter», New York Times, June 10, 2020, https://www.nytimes.com/interactive/2020/06/10/upshot/black-lives-matter-attitudes.html; Amy Mitchell et al., «In Protest Response, Americans Say Donald Trump’s Message Has Been Wrong, News Media Coverage Good», Pew Research Center, June 12, 2020, https://www.journalism.org/2020/06/12/inprotest-response-americans-say-donald-trumps-message-has-been-wrong-news-media-coverage-good/.

1377

Mark Joyella, «Tucker Carlson Has Highest-Rated Program in Cable News History», Forbes, June 30, 2020, https://www.forbes.com/sites/markjoyella/2020/06/30/tucker-carlson-has-highest-rated-programincable-news-history/#61b7e0056195.

1378

Theresa Braine, «White Cops and Community Members Wash Black Faith Leaders’ Feet at Protest», New York Daily News, June 9, 2020, https://www.nydailynews.com/news/national/nywhite-cops-community-wash-black-faith-leaders-feet-forgiveness-20200609-yl4gmoau4nclvgndlldgeqlj3y-story.html.

1379

Maria Viti (@selfdeclaredref), «Bethesda», Twitter, June 2, 2020, 2:11 p.m., https://twitter.com/selfdeclaredref/status/1267911752462843904.

1380

Shaggie (@Shaggie_Tweets), «Мощная демонстрация единства и поддержки», Twitter, May 31, 2020, 7:53 p.m., https://twitter.com/shaggie_tweets/status/1267273066461007872.

1381

Достойный комментарий об «Антирасизме третьей волны», см.: John McWhorter, «Kneeling in the Church of Social Justice», Reason, June 29, 2020, https://reason.com/2020/06/29/kneelinginthe-churchofsocial-justice/.

1382

Dominick Mastrangelo, ‘«Systemically, Racism Can Only Be White’: Demonstrator Confronts Police in DC», Washington Examiner, June 25, 2020, https://www.washingtonexaminer.com/news/systemically-racism-can-onlybewhite-demonstrator-confronts-policeindc.

1383

Hannah Natanson et al., «Protesters Denounce Abraham Lincoln Statue in D. C., Urge Removal of Emancipation Memorial», Washington Post, June 26, 2020, https://www.washingtonpost.com/local/protesters-denounce-abraham-lincoln-statueindcurge-removalofemancipation-memorial/2020/06/25/02646910-b704-11ea-a510-55bf26485c93_story.html.

1384

James Simpson, Under the Hammer: Iconoclasm in the Anglo-American Tradition (Oxford: Oxford University Press, 2010).

1385

Hanna Lustig, «Teens on TikTok Are Exposing a Generational Rift Between Parents and Kids over How They Treat Black Lives Matter Protests», Insider, June 3, 2020, https://www.insider.com/tiktok-george-floyd-black-lives-matter-teens-parents-racist-views-20206.

1386

Justin Wolfers (@JustinWolfers), «Этот чикагский экономист раздражил многих своих коллег», Twitter, June 9, 2020, 2:05 p.m, https://twitter.com/JustinWolfers/status/1270446931668500480.

1387

«Most Want to Prosecute Historic Statue Vandals», Rasmussen Reports, July 9, 2020, https://www.ras mussenreports.com/public_content/politics/current_events/racism/most_want_to_prosecute_historic_statue_vandals.

1388

Federal Bureau of Investigation, «NICS Firearms Checks: Month/Year», https://www.fbi.gov/file-repository/nics_firearm_checks_-_month_year.pdf/view.

1389

Nate Cohn and Kevin Quealy, «Nothing Divides Voters Like Owning a Gun», New York Times, October 5, 2017, https://www.nytimes.com/interactive/2017/10/05/upshot/gun-ownership-partisan-divide.html.

1390

Julia P. Schleimer et al., «Firearm Purchasing and Firearm Violence in the First Months of the Coronavirus Pandemic in the United States», MedRxiv, July 4, 2020, https://doi.org/10.1011/2020.07.02.20145508.

1391

Larry Diamond and Edward B. Foley, «The Terrifying Inadequacy of American Election Law», Atlantic, September 8, 2020, https://www.theatlantic.com/ideas/archive/2020/09/terrifying-inadequacy-american-election-law/616072/.

1392

Dan Balz and Emily Guskin, «Biden Leads Trump in Post-ABC Poll as President’s Coronavirus Rating Slips», Washington Post, May 30, 2020, https://www.washingtonpost.com/politics/biden-leads-trumpinpost-abc-pollaspresidents-coronavirus-rating-slips/2020/05/29/37c0dac8-a1d1-11ea-9590–1858a893bd59_story.html; «Two-Thirds of Americans Expect Presidential Election Will Be Disrupted by COVID-19», Pew Research Center, April 28, 2020, https://www.people-press.org/2020/04/28/two-thirdsofamericans-expect-presidential-election-willbedisruptedbycovid19/.

1393

Xu Shunqing and Li Yuanyuan, «Beware the Second Wave of COVID-19», Lancet 395, no. 10233 (April 25, 2020), pp. P1321 – P1322, https://www.thelancet.com/journals/lancet/article/PIIS0140–6736 (20)30845X/fulltext. См. также: Lena H. Sun, «CDC Director Warns Second Wave of Coronavirus Is Likely to Be Even More Devastating», Washington Post, April 21, 2020, https://www.washingtonpost.com/health/2020/04/21/coronavirus-secondwave-cdcdirector/.

1394

Accominotti and Chambers, «If You’re So Smart.»

1395

Лю Цысинь. Темный лес / Пер. Д. Накамуры. М., 2020.

1396

Liu Cixin, The Three-Body Problem, trans. Ken Liu (New York: Tor Books, 2014).

1397

Niall Ferguson, «Donald Trump’s Trade War Is Now a Tech War», Sunday Times, February 3, 2019, http://www.niallferguson.com/journalism/politics/donald-trumps-trade-warisnowatech-world-war.

1398

Andrew Browne, «Foothills of a Cold War», Bloomberg, November 21, 2020, https://www.bloomberg.com/news/newsletters/20191121/-foothillsofacold-war.

1399

Yao Yang, «Is a New Cold War Coming?» (interview), Beijing Cultural Review, April 28, 2020, available at Reading the China Dream, https://www.readingthechinadream.com/yao-yang-the-new-cold-war.html.

1400

Orville Schell, «The Death of Engagement», The Wire China, June 7, 2020, https://www.thewirechina.com/2020/06/07/the-birth-life-and-deathofengagement/.

1401

John Garrnaut, «Ideology in Xi Jinping’s China», Sinocism Newsletter, January 16, 2020; https://sinocism.com/p/engineersofthe-soul-ideologyin.

1402

Dan Blumenthal and Nicholas Eberstadt, «China Unquarantined», National Review, June 4, 2020, https://www.nationalreview.com/magazine/2020/06/22/our-disastrous-engagementofchina/#slide1.

1403

Katsuji Nakazawa, «Xi Fears Japan-Led Manufacturing Exodus from China», Nikkei Asian Review, April 16, 2020, https://asia.nikkei.com/EditorsPicks/Chinaupclose/Xifears-Japan-led-manufacturing-exodus-from-China.

1404

Dave Lawlor, «Josh Hawley Crafts the Case against China», Axios, May 20, 2020, https://www.axios.com/josh-hawley-china-policy-f9e1fc01-2883-4db7-a721-fbb3f7aeacb8.html.

1405

Steven Erlanger, «Global Backlash Builds Against China over Coronavirus», New York Times, May 3, 2020, https://www.nytimes.com/2020/05/03/world/europe/backlash-china-coronavirus.html.

1406

Yu Yongding and Kevin P. Gallagher, «COVID-19 and the Thucydides Trap», Project Syndicate, April 24, 2020, https://www.project-syndicate.org/commentary/covid-thucydides-trapbyyuyongding-and-kevinpgallagher-202004.

1407

Robert B. Zoellick, «The U. S. Doesn’t Need a New Cold War», Wall Street Journal, May 18, 2020, https://www.wsj.com/articles/theusdoesnt-needanew-cold-war-11589842987.

1408

Niall Ferguson and Moritz Schularick, «Chimerical? Think Again», Wall Street Journal, February 5, 2007, https://www.wsj.com/articles/SB117063838651997830.

1409

«China Opens $ 45 Trillion Financial Market as U. S. Closes», People’s Daily, June 15, 2020, http://en.people.cn/n3/2020/0615/c90000-9700486.html.

1410

Kat Devlin, Laura Silver, and Christine Huang, «U. S. Views of China Increasingly Negative amid Coronavirus Outbreak», Pew Research Center, April 21, 2020, https://www.pewresearch.org/global/2020/04/21/usviewsofchina-increasingly-negative-amid-coronavirus-outbreak/; Craig Kafura, «Are Millennials China Doves or China Hawks?» Chicago Council on Foreign Affairs, April 7, 2020, https://www.thechicagocouncil.org/blog/running-numbers/lcc/are-millennials-china-dovesorchina-hawks.

1411

Laura Silver, Kat Devlin, and Christine Huang, «Americans Fault China for Its Role in the Spread of COVID-19», Pew Research Center, July 30, 2020, https://www.pewresearch.org/global/2020/07/30/americans-fault-china-for-its-roleinthe-spreadofcovid19/.

1412

Болтон Джон – советник президента США по национальной безопасности с 9 апреля 2018 года по 10 сентября 2019 года.

1413

John Bolton, The Room Where It Happened (New York: Simon & Schuster, 2020), quoted in «John Bolton: The Scandal of Trump’s China Policy», Wall Street Journal, June 17, 2020, https://www.wsj.com/articles/john-bolton-the-scandaloftrumps-china-policy-11592419564.

1414

«Маньчжурский кандидат» – политический триллер Джона Франкенхаймера 1962 года об управлении чужим сознанием и волей.

1415

«Chaguan», «Elites in Beijing See America in Decline, Hastened by Trump», Economist, June 11, 2020, https://www.economist.com/china/2020/06/11/elitesinbeijing-see-americaindecline-hastenedbytrump.

1416

Michèle A. Flournoy, «How to Prevent a War in Asia», Foreign Affairs, June 18, 2020, https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/20200618/how-prevent-war-asia.

1417

Christian Brose, The Kill Chain: Defending America in the Future of High-Tech Warfare (New York: Hachette, 2020).

1418

Bernhard Zand, «Kishore Mahbubani: ‘There Are Better Ways to Deal with Asia and China,’» Der Spiegel, April 8, 2020, https://www.spiegel.de/international/world/political-scientist-kishore-mahbubanionthe-asian-centurya79680d54–17be-4dd2-bc8c-796101581f31.

1419

Kishore Mahbubani, «Kishore Mahbubani on the Dawn of the Asian Century», Economist, April 20, 2020, https://www.economist.com/open-future/2020/04/20/byinvitation-kishore-mahbubani.

1420

Martin Jacques, When China Rules the World: The End of the Western World and the Birth of a New Global Order, 2nd ed. (London: Penguin, 2012).

1421

Daniel Bell, The China Model: Political Meritocracy and the Limits of Democracy (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016).

1422

См., напр.: «Pro-People Policies, Dutiful Citizens Effective in China’s COVID-19 Fight» (interview with Daniel Bell), Global Times, May 2, 2020, https://www.globaltimes.cn/content/1187304.shtml.

1423

Edward Luce, «Inside Trump’s Coronavirus Meltdown», Financial Times, May 13, 2020, https://www.ft.com/content/97dc7de6-940b-11ea-abcd-371e24b679ed.

1424

John Micklethwait and Adrian Wooldridge, «The Virus Should Wake Up the West», Bloomberg, April 13, 2020, https://www.bloomberg.com/opinion/articles/20200413/coronavirus-pandemiciswakeupcalltoreinvent-the-state.

1425

Lawrence Summers, «COVID-19 Looks Like a Hinge in History», Financial Times, May 14, 2020, https://www.ft.com/content/de643ae8-9527-11ea-899a-f62a20d54625.

1426

Patrick Wintour, «Coronavirus: Who Will Be Winners and Losers in New World Order», Guardian, April 11, 2020, https://www.theguardian.com/world/2020/apr/11/coronavirus-who-willbewinners-and-losersinnew-world-order.

1427

Anne Applebaum, «The Rest of the World Is Laughing at Trump», Atlantic, May 3, 2020, https://www.theatlantic.com/ideas/archive/2020/05/time-americans-are-doing-nothing/611056/.

1428

Harold James, «Late Soviet America», Project Syndicate, July 1, 2020, https://www.project-syndicate.org/commentary/american-decline-under-trump-lessons-from-soviet-unionbyharold-james-202007.

1429

Wade Davis, «The Unraveling of America», Rolling Stone, August 6, 2020, https://www.rollingstone.com/politics/political-commentary/covid19endofamerican-era-wade-davis-1038206/

1430

Gideon Rachman, «Coronavirus and the Threat to U. S. Supremacy», Financial Times, April 13, 2020, https://www.ft.com/content/2e8c8f76-7cbd-11ea-8fdb-7ec06edeef84; Joseph S. Nye Jr., «Coronavirus Will Not Change the Global Order», Foreign Policy, April 16, 2020, https://foreignpolicy.com/2020/04/16/coronavirus-pandemic-china-united-states-power-competition/.

1431

Richard Haass, «The Pandemic Will Accelerate History Rather Than Reshape It», Foreign Affairs, April 7, 2020, https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/20200407/pandemic-will-accelerate-history-rather-reshapeit.

1432

Ray Dalio, The Changing World Order: Where We Are and Where We’re Going (New York: Avid Reader Press: forthcoming), https://www.principles.com/the-changing-world-order/.

1433

Peter Turchin, «Dynamics of Political Instability in the United States, 1780–2010», Journal of Peace Research 49, no. 4 (2012). См. также: Peter Turchin, Ages of Discord: A Structural-Demographic Analysis of American History (Chaplin, CT: Beresta Books, 2016), esp. 241f.

1434

David Mamet, «The Code and the Key», National Review, June 1, 2020, https://www.nationalreview.com/magazine/2020/06/01/the-code-and-the-key/.

1435

Henry A. Kissinger, «The Coronavirus Pandemic Will Forever Alter the World Order», Wall Street Journal, April 3, 2020, https://www.wsj.com/articles/the-coronavirus-pandemic-will-forever-alter-the-world-order-11585953005.

1436

Jon Meacham, Destiny and Power: The American Odyssey of George Herbert Walker Bush (New York: Random House, 2015), p. 60.

1437

Niall Ferguson, Colossus: The Rise and Fall of the American Empire (New York: Penguin, 2004), pp. 148f., 339f.

1438

Brendan Simms, Unfinest Hour: Britain and the Destruction of Bosnia (London: Allen Lane, 2001), p. 56.

1439

Яркий отчет см.: George Packer, Our Man: Richard Holbrooke and the End of the American Century (New York: Knopf Doubleday, 2019).

1440

«Bosnia War Dead Figure Announced», BBC, June 21, 2007, со ссылкой на источник: Research and Documentation Center in Sarajevo, http://news.bbc.co.uk/2/hi/europe/6228152.stm.

1441

Samantha Power, «A Problem from Hell»: America and the Age of Genocide (London: HarperCollins, 2003), p. 381. См. также: William Shawcross, Deliver Us from Evil: Warlords and Peacekeepers in a World of Endless Conflict (New York: Simon & Schuster, 2000).

1442

Richard A. Clarke, Against All Enemies: Inside America’s War on Terror-What Really Happened (New York: Free Press, 2004), p. 232. См. также: pp. 28–32, pp. 227ff.

1443

Ron Suskind, The One Percent Doctrine (New York: Simon & Schuster, 2008).

1444

Рон Саскинд, со ссылкой на «старшего советника» президента Буша: «Without a Doubt: Faith, Certainty and the Presidency of George W. Bush», New York Times Magazine, October 17, 2004, https://www.nytimes.com/2004/10/17/magazine/faith-certainty-and-the-presidencyofgeorgewbush.html.

1445

Timothy Garton Ash, Free World: America, Europe, and the Surprising Future of the West (New York: Knopf Doubleday, 2005), p. 102.

1446

«Text of President Bush’s Press Conference», New York Times, April 13, 2004.

1447

Kathleen T. Rhem, «U. S. Not Interested in Iraqi Oil, Rumsfeld Tells Arab World», American Forces Press Service, February 26, 2003, https://archive.defense.gov/news/newsarticle.aspx?id=29374.

1448

«Immediate Release: Casualty Status», U. S. Department of Defense, August 17, 2020, https://www.defense.gov/casualty.pdf.

1449

«The Public Record of Violent Deaths Following the 2003 Invasion of Iraq», Iraq Body Count, accessed August 16, 2020, https://www.iraqbodycount.org/.

1450

«Costs of War: Afghan Civilians», Watson Institute of International and Public Affairs, Brown University (January 2020): https://watson.brown.edu/costsofwar/costs/human/civilians/afghan.

1451

Neta C. Crawford, «United States Budgetary Costs and Obligations of Post-9/11 Wars Through FY2020: $ 6.4 Trillion», Watson Institute, Brown University, November 13, 2019,https://watson.brown.edu/costsofwar/files/cow/imce/papers/2019/US%20Budgetary%2 °Costs%20of%20Wars%20November%202019.pdf.

1452

Niall Ferguson, «Applying History in Real Time: A Tale of Two Crises», Impact of the Past lecture series, Institute of Advanced Study, Princeton, NJ, October 10, 2018.

1453

«DoD News Briefing – Secretary Rumsfeld and Gen. Myers», U. S. Department of Defense Online Archive, February 12, 2002, https://archive.defense.gov/Transcripts/Transcript.aspx?TranscriptID=2636.

1454

J. Luft and H. Ingham, «The Johari Window, a Graphic Model of Interpersonal Awareness», Proceedings of the Western Training Laboratory in Group Development (1955).

1455

Donald Rumsfeld, Known and Unknown: A Memoir (New York: Penguin, 2011), p. xvi. On the utility of the distinctions in the natural sciences, see David C. Logan, «Known Knowns, Known Unknowns, Unknown Unknowns and the Propagation of Scientific Enquiry», Journal of Experimental Botany 60, no. 3 (2009), pp. 712–714, https://doi.org/10.1093/jxb/erp043.

1456

Sam Loughlin, «Rumsfeld on Looting in Iraq: ‘Stuff Happens,’» CNN, April 23, 2003, https://www.cnn.com/2003/US/04/11/sprj.irq.pentagon/.

1457

David Corn, «McCain in NH: Would Be ‘Fine’ to Keep Troops in Iraq for ‘A Hundred Years,’» Mother Jones, January 4, 2008, https://www.motherjones.com/politics/2008/01/mccainnhwouldbefine-keep-troops-iraq-hundred-years/.

1458

«America Is Not the World’s Policeman: Text of Barack Obama’s Speech on Syria», Associated Press, September 11, 2013, https://www.ndtv.com/world-news/americaisnot-the-worlds-policeman-textofbarack-obamas-speechonsyria-534239.

1459

Jeffrey Goldberg, «The Obama Doctrine», Atlantic, April 2016, https://www.theatlantic.com/maga zine/archive/2016/04/the-obama-doctrine/471525/.

1460

«Death Tolls», I Am Syria, accessed August 16, 2020, http://www.iamsyria.org/death-tolls.html.

1461

«Refugee Statistics: Global Trends at-a-Glance», United Nations High Commissioner for Refugees, accessed August 16, 2020, https://www.unrefugees.org/refugee-facts/statistics/.

1462

Niall Ferguson, «Barack Obama’s Revolution in Foreign Policy», Atlantic, March 13, 2016, https://www.theatlantic.com/international/archive/2016/03/obama-doctrine-revolution/473481/.

1463

Arthur Delaney, «Obama Dings Romney on Russia Remark: The 1980s Are Going to Ask for Their Foreign Policy Back», Huffington Post, October 22, 2012, http://www.huffingtonpost.com/2012/10/22/obama-romney-russia_n_2003927.html.

1464

David Remnick, «Going the Distance», New Yorker, January 27, 2014, https://www.newyorker.com/magazine/2014/01/27/going-the-distance-david-remnick.

1465

Board of Governors of the Federal Reserve System, «Share of Total Net Worth Held by the Top 1 % (99th to 100th Wealth Percentiles)», retrieved from FRED: Federal Reserve Bank of St. Louis, https://fred.stlouisfed.org/series/WFRBST01134.

1466

Anne Case and Angus Deaton, «Rising Morbidity and Mortality in Midlife Among White Non-Hispanic Americans in the 21st Century», PNAS 112, no. 49 (December 8, 2015), www.pnas.org/cgi/doi/10.1073/pnas.1518393112; Anne Case and Angus Deaton, «Mortality and Morbidity in the 21st Century», Brookings Papers on Economic Activity, Spring 2017, pp. 397–476.

1467

CDC Wonder, «Overdose Death Rates Involving Opioids, by Type, United States, 1999–2018», CDC, 2020, https://www.cdc.gov/drugoverdose/images/data/2018-Opioid-DeathsByTypeUS.png.

1468

Holly Hedegaard, Margaret Warner, and Arialdi M. Miniño, «Drug Overdose Deaths in the United States, 1999–2016», NCHS Data Brief No. 294 (December 2017). См. также: Rose A. Rudd et al., «Increases in Drug and Opioid-Involved Overdose Deaths – United States, 2010–2015», Morbidity and Mortality Weekly Report 65 (2016), pp. 1445–1452, http://dx.doi.org/10.15585/mmwr.mm655051e1. Для сравнения с 1918–1919 годами, см.: Christakis, Apollo’s Arrow, fig. 16.

1469

Bryce Pardo, «Evolution of the U. S. Overdose Crisis: Understanding China’s Role in the Production and Supply of Synthetic Opioids», доклад, представленный подкомитету Палаты представителей по Африке, глобальному здравоохранению, правам человека и международным организациям, September 6, 2018, RAND Corporation, https://www.rand.org/pubs/testimonies/CT497.html.

1470

Katie Reilly, «Hillary Clinton’s ‘Basket of Deplorables’ Remarks About Donald Trump Supporters», Time, September 10, 2016, https://time.com/4486502/hillary-clinton-basketofdeplorables-transcript/.

1471

Dana R. Fisher et al. «The Science of Contemporary Street Protest: New Efforts in the United States», Science Advances 5, no. 1 (October 23, 2019), table 1, https://doi.org.10.1126/sciadv.aaw5461; Dana R. Fisher, American Resistance: From the Women’s March to the Blue Wave (New York: Columbia University Press, 2019).

1472

Michael Lewis, The Fifth Risk (New York: W. W. Norton, 2018).

1473

Niall Ferguson, «Europe’s ‘Hamilton Moment’ Is a Flop. That’s Fine», Bloomberg, July 19, 2020, https://www.bloomberg.com/opinion/articles/20200719/coronavirus-and-the-economy-europeshamilton-momentisaflop.

1474

Kissinger, «The Coronavirus Pandemic Will Forever Alter the World Order.»

1475

White House, National Security Strategy of the United States of America (December 2017), https://www.whitehouse.gov/wpcontent/uploads/2017/12/NSS-Final12182017-0905.pdf.

1476

Nadia Schadlow, «The End of American Illusion», Foreign Affairs, September/October 2020, https://www.foreignaffairs.com/articles/americas/20200811/end-american-illusion.

1477

«Central Bank Liquidity Swap Operations», Federal Reserve Bank of New York, accessed August 16, 2020, https://apps.newyorkfed.org/markets/autorates/fxswap.

1478

Robin Wigglesworth, «A Solution to the Looming Debt Crisis in Emerging Markets», Financial Times, May 3, 2020, https://www.ft.com/content/b97eb604-4f6b-49bc-b350-3287bbde00c9.

1479

James Kynge and Sun Yu, «China Faces Wave of Calls for Debt Relief on ‘Belt and Road’ Projects», Financial Times, April 30, 2020, https://www.ft.com/content/5a3192be-27c6–4fe7-87e7-78d4158bd39b.

1480

Sebastian Horn, Carmen M. Reinhart, and Christoph Trebesch, «China’s Overseas Lending», NBER Working Paper No. 26050 (May 2020), http://papers.nber.org/tmp/15188-w26050.pdf.

1481

Gita Gopinath et al., «Dominant Currency Paradigm», NBER Working Paper No. 22943 (December 2016), https://www.nber.org/papers/w22943.pdf.

1482

Henry M. Paulson Jr., «The Future of the Dollar», Foreign Affairs, May 19, 2020, https://www.for eignaffairs.com/articles/20200519/future-dollar.

1483

John Paul Koning (@jp_koning), «Facebook♦ не представляет реальной угрозы», Twitter, February 6, 2020, 6:56 a.m., https://twitter.com/jp_koning/status/1225418083323568129. See Huw van Steenis, «The New Digital-Payments Race», Project Syndicate, April 21, 2020, https://www.project-syndicate.org/onpoint/central-banks-digital-paymentsbyhuw-van-steenis-202004.

1484

Hiroyuki Nishimura, «China Takes Battle for Cryptocurrency Hegemony to New Stage», Nikkei Asian Review, June 14, 2020, https://asia.nikkei.com/Spotlight/Comment/China-takes-battle-for-cryptocurrency-hegemonytonew-stage.

1485

«COVID-19 Treatment and Vaccine Tracker», Milken Institute, August 18, 2020, https://covid-19tracker.milkeninstitute.org/.

1486

Manas Mishra and Shounak Dasgupta, «U. S. Narrows List of Promising COVID1-9 Vaccine Candidates to About 7», Financial Post, June 16, 2020, https://business.financialpost.com/pmn/business-pmn/usnarrows-listofpromising-covid19vaccine-candidatestoabout72.

1487

Josephine Ma, «Can China Win COVID-19 Vaccine Race with Old School Technology?» South China Morning Post, June 18, 2020, https://www.scmp.com/news/china/science/article/3089356/can-china-win-covid19vaccine-race-old-school-technology.

1488

Tung Thanh Le et al., «The COVID-19 Vaccine Development Landscape», Nature Reviews Drug Discovery 19 (April 9, 2020), pp. 305–306, https://doi.org/10.1038/d41573-020-000735.

1489

Wee Sui-Lee and Elsie Chen, «China Investigates Latest Vaccine Scandal After Violent Protests», New York Times, January 14, 2019, https://www.nytimes.com/2019/01/14/business/china-vaccine-scandal-protests.html.

1490

Javier C. Hernández, «In China, Vaccine Scandal Infuriates Parents and Tests Government», New York Times, July 23, 2018, https://www.nytimes.com/2018/07/23/world/asia/china-vaccines-scandal-investigation.html.

1491

Jane Parry, «China Sentences Former Drug Regulatory Chief to Death», BMJ 334, no. 7605 (June 9, 2007), p. 1183, https://doi.org/10.1136/bmj.39234.428449. DB.

1492

Natalie Liu, «German Decision on Huawei 5G ‘Imminent,’ Says Ambassador», Voice of America News, February 11, 2020, https://www.voanews.com/europe/german-decision-huawei5gimminent-says-ambassador.

1493

Katy Balls and James Forsyth, «The MP Demanding a New Approach to China», Spectator, May 16, 2020, https://www.spectator.co.uk/article/thempdemandinganew-approachtochina; Jonathan Schieber, «UK Government Reverses Course on Huawei’s Involvement in 5G Networks», Tech Crunch, May 23, 2020, https://techcrunch.com/2020/05/23/ukgovernment-reverses-courseonhuaweis-involvementin5gnetworks/; «UK Will Pay Price If It Carries Out Decision to Exclude Huawei: China Daily Editorial», China Daily, May 24, 2020, http://www.chinadaily.com.cn/a/202005/24/WS5e ca6650a310a8b241158044.html.

1494

Kathrin Hille, «Huawei Says New U. S. Sanctions Put Its Survival at Stake», Financial Times, May 18, 2020, https://www.ft.com/content/3c532149-94b2-4023-82e0-b51190dc2c46.

1495

Michael D. Shear and Miriam Jordan, «Trump Suspends Visas Allowing Hundreds of Thousands of Foreigners to Work in the U. S.», New York Times, July 23, 2020, https://www.nytimes.com/2020/06/22/us/politics/trump-h1b-work-visas.html.

1496

Ishan Banerjee and Matt Sheehan, «America’s Got AI Talent: U. S.’ Big Lead in AI Research Is Built on Importing Researchers», Macro Polo, June 9, 2020, https://macropolo.org/americas-gotaitalentusbig-leadinairesearchisbuiltonimporting-researchers/.

1497

Carl Benedikt Frey and Michael Osborne, «China Won’t Win the Race for AI Dominance», Foreign Affairs, June 19, 2020, https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/20200619/china-wont-win-raceaidominance.

1498

Lu Zhenhua, Wang Zili, and Xu Heqian, «China and U. S. to Fight for Tech Primacy, Not War: Tsinghua Expert», Nikkei Asian Review, May 18, 2020, https://asia.nikkei.com/Spotlight/Caixin/China-andUStofight-for-tech-primacy-not-war-Tsinghua-expert.

1499

Ariel E. Levite and Lyu Jinghua, «Travails of an Interconnected World: From Pandemics to the Digital Economy», Lawfare (blog), April 30, 2020, https://www.lawfareblog.com/travails-interconnected-world-pandemics-digital-economy.

1500

Brose, Kill Chain.

1501

Michael R. Auslin, «The Sino-American Littoral War of 2025: A Future History», in Asia’s New Geopolitics: Essays on Reshaping the Indo-Pacific (Stanford, CA: Hoover Institution Press, 2020), pp. 185–228.

1502

Richard Haass, «American Support for Taiwan Must Be Unambiguous», Foreign Affairs, September 2, 2020, https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/american-support-taiwan-mustbeunambiguous.

1503

Brother Mao, «U. S. Punishing Huawei Is a Strategic Trap», Brother Mao’s World (blog), https://mp.weixin.qq.com/s/X3rYjXgAdtVxA4CE8_5TWg.

1504

Grant Newsham, «Can the PLA Get Across the Taiwan Strait?» Asia Times, May 13, 2019, https://asi atimes.com/2019/05/can-the-pla-get-across-the-taiwan-strait/.

1505

Salvatore Babones, «Boris Johnson’s Huawei 5G Decision Is a Massive Mistake», National Interest, January 28, 2020, https://nationalinterest.org/blog/buzz/boris-johnsons-huawei5gdecision-massive-mistake-118016.

1506

Graham Allison, «Could Donald Trump’s War Against Huawei Trigger a Real War with China?» National Interest, June 11, 2020, https://nationalinterest.org/feature/could-donald-trump%E2 %80 %99s-war-against-huawei-trigger-real-war-china-162565.

1507

Steve Blank, «The Chip Wars of the Twenty-First Century», War on the Rocks, June 11, 2020, https://warontherocks.com/2020/06/the-chip-warsofthe-21st-century/.

1508

Jenny Leonard, «Lighthizer Says He Feels ‘Very Good’ About Phase One China Deal», Bloomberg, June 4, 2020, https://www.bloomberg.com/news/articles/20200604/lighthizer-sayshefeels-very-good-about-phase-one-china-deal-kb16qm1v; «China Halts Some U. S. Farm Imports, Threatening Trade Deal», Bloomberg, June 1, 2020, https://www.bloomberg.com/news/articles/20200601/china-halts-someusfarm-imports-threatening-trade-deal.

1509

«Foreign Ministry Spokesperson Zhao Lijian’s Remarks on Yang Jiechi’s Meeting with U. S. Secretary of State Mike Pompeo», Ministry of Foreign Affairs of the People’s Republic of China, June 18, 2020, https://www.fmprc.gov.cn/mfa_eng/xwfw_665399/s2510_665401/t1789798.shtml.

1510

Michael R. Pompeo, ‘«Europe and the China Challenge’: Speech at the Virtual Copenhagen Democracy Summit», U. S. Department of State, June 19, 2020, https://www.state.gov/secretary-michaelrpompeoatthe-virtual-copenhagen-democracy-summit.

1511

M5sParlamento, «Luigi Di Maio ospite a TG2 Post Rai 2 24 03 2020», March 24, 2020, YouTube video, 22:31, https://www.youtube.com/watch?v=0W7JRf6qaog.

1512

Philip Wen and Drew Hinshaw, «China Asserts Claim to Global Leadership, Mask by Mask», Wall Street Journal, April 1, 2020, https://www.wsj.com/articles/china-asserts-claimtoglobal-leadership-maskbymask-11585752077.

1513

Mattia Ferraresi, «China Isn’t Helping Italy. It’s Waging Information Warfare», Foreign Policy, March 31, 2020, https://foreignpolicy.com/2020/03/31/china-isnt-helping-italy-its-waging-information-warfare/.

1514

Alan Crawford and Peter Martin, «China’s Coronavirus Diplomacy Has Finally Pushed Europe Too Far», Taipei Times, April 26, 2020, https://www.taipeitimes.com/News/editorials/archives/2020/04/26/2003735306.

1515

Julian Reichelt, ‘«You Are Endangering the World’: BILD Editor-in-Chief Julian Reichelt Responds to the Chinese President Xi Jinping», Bild, April 17, 2020, https://www.bild.de/politik/international/bild-international/bild-chief-editor-responds-to-the-chinese-president-70098436.bild.html. See Joseph de Weck, «China’s COVID-19 Diplomacy Is Backfiring in Europe», Foreign Policy Research Institute, April 21, 2020, https://www.fpri.org/article/2020/04/chinas-covid19diplomacyisbackfiringineurope/.

1516

Stuart Lau, «Chinese Foreign Minister Sees Only Limited Diplomatic Gains from European Trip», South China Morning Post, September 3, 2020, https://www.scmp.com/news/china/diplomacy/article/3100003/chinese-foreign-minister-sees-only-limited-diplomatic-gains.

1517

Laura Silver, Kat Devlin, and Christine Huang, «Unfavorable Views of China Reach Historic Highs in Many Countries», Pew Research Center, October 6, 2020: https://www.pewresearch.org/global/2020/10/06/unfavorable-viewsofchina-reach-historic-highsinmany-countries/.

1518

Joseph de Weck and Dimitris Valatsas, «The European Union Will Survive COVID-19», Foreign Policy Research Institute, April 30, 2020, https://www.fpri.org/article/2020/04/the-european-union-will-survive-covid19/.

1519

Victor Mallet and Roula Khalaf, «Macron Warns of EU Unravelling Unless It Embraces Financial Solidarity», Financial Times, April 16, 2020, https://www.ft.com/content/d19dc7a6-c33b-4931-9a7e-4a74674da29a.

1520

«Europe’s Moment: Repair and Prepare for the Next Generation», European Commission Press Corner, May 27, 2020, https://ec.europa.eu/commission/presscorner/detail/en/ip_20_940.

1521

Guy Chazan, «German Stimulus Aims to Kick-Start Recovery ‘With a Ka-Boom,’» Financial Times, June 4, 2020, https://www.ft.com/content/335b5558-41b5–4a1e-a3b9-1440f7602bd8.

1522

Timothy Garton Ash and Antonia Zimmermann, «In Crisis, Europeans Support Radical Positions», Eupinions, May 6, 2020, https://eupinions.eu/de/text/incrisis-europeans-support-radical-positions.

1523

Ronja Scheler and Joshua Webb, «Keeping an Equidistance», Berlin Policy Journal, May 18, 2020, https://berlinpolicyjournal.com/keepinganequidistance/.

1524

«Inaugural Lecture on Behalf of H. E. Saddam Hussein», in The Principles of Non-Alignment, ed. Hans Köhler (Vienna: Third World Centre, 1982), p. 5.

1525

Lee Hsien Loong, «The Endangered Asian Century: America, China, and the Perils of Confrontation», Foreign Affairs, July/August 2020, https://www.foreignaffairs.com/articles/asia/20200604/lee-hsien-loong-endangered-asian-century.

1526

Emile Simpson, War from the Ground Up: Twenty-First Century Combat as Politics (Oxford: Oxford University Press, 2012).

1527

Hal Brands and Francis J. Gavin, eds., COVID-19 and World Order: The Future of Conflict, Competition, and Cooperation (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2020).

1528

Ben Thompson, «China, Leverage, and Values», Stratechery, May 21, 2019, https://stratechery.com/2019/china-leverage-and-values/; Ben Thompson, «The China Cultural Clash», Stratechery, October 8, 2019, https://stratechery.com/2019/the-china-cultural-clash/.

1529

Ben Thompson, «The TikTok War», Stratechery, July 14, 2020, https://stratechery.com/2020/the-tiktok-war/.

1530

Андерсен Росс (род. 1956) – британский ученый, консультант по инженерной безопасности.

1531

Ross Andersen, «The Panopticon Is Already Here», Atlantic, September 2020, https://www.theatlan tic.com/magazine/archive/2020/09/chinaaisurveillance/614197/.

1532

Jiang Shigong, «Empire and World Order», trans. David Ownby, at Reading the China Dream, https://www.readingthechinadream.com/jiang-shigong-empire-and-world-order.html.

1533

Мировая политика (нем.).

1534

Barry Eichengreen, Pei Minxin, Kevin Rudd, and Elizabeth Sidiropoulos, «Xi’s Weltpolitik», Project Syndicate, August 14, 2018, https://www.project-syndicate.org/bigpicture/xisweltpolitik.

1535

Larry Diamond, Orville Schell, et al., Chinese Influence & American Interests: Promoting Constructive Vigilance – Report of the Working Group on Chinese Influence Activities in the United States (Stanford, CA: Hoover Institution Press, 2018), https://www.hoover.org/sites/default/files/research/docs/chi neseinfluence_americaninterests_fullreport_web.pdf.

1536

Frances Stonor Saunders, The Cultural Cold War: The CIA and the World of Arts and Letters (New York: Free Press, 2001).

1537

Régis Debray, «The Third World: From Kalashnikovs to God and Computers», New Perspectives Quarterly 3, no. 1 (Spring 1986), p. 43.

1538

Hoover Institution, «Cardinal Conversations: Reid Hoffman and Peter Thiel on ‘Technology and Politics,’» January 31, 2018, YouTube video, 1:31:25, https://www.youtube.com/watch?v=J2klGJRrjqw. См. также: Ali Yahya, «The Long-Tail Problem of AI, and How Autonomous Markets Can Solve It», Andreesen Horowitz, July 24, 2020, https://a16z.com/2020/07/24/long-tail-probleminai/.

1539

Guardian, «Chinese Cultural Revolution: The Boy Who Denounced His Mother», March 29, 2013, YouTube video, 3:35, https://www.youtube.com/watch?v=CCA6ME81RLQ.

1540

«China Uses Sci-Fi to Try to Spark a Tech Boom», Straits Times, September 22, 2018, https://www.straitstimes.com/asia/east-asia/china-uses-scifitotrytosparkatech-boom. См. также: Rebecca Davis, «China Issues Guidelines on Developing a Sci-Fi Film Sector», Variety, August 17, 2020, https://variety.com/2020/film/news/china-guidelines-science-fiction-1234737913/.

1541

Лю Цысинь. Указ. соч.

1542

Там же.

1543

Там же.

1544

Liu Cixin, The Dark Forest, trans. Joel Martinsen (New York: Tom Doherty, 2015), p. 484.

1545

Олдос Хаксли. О дивный новый мир / Пер. О. Сороки. М., 2000.

1546

Мэри Шелли. Франкенштейн. Последний человек / Пер. З. Александровой. М., 2010.

1547

Stephen M. Kissler et al., «Projecting the Transmission Dynamics of SARS-CoV2 Through the Postpandemic Period», Science 368, no. 6493 (May 2020), pp. 860–868, https://science.sciencemag.org/content/368/6493/860/tab-pdf; Eskild Petersen et al., «Comparing SARS-CoV2 with SARS-CoV and Influenza Pandemics», Lancet Infectious Diseases 20, no. 9 (September 2020), pp. E238 – E244, https://doi.org/10.1016/S1473–3099 (20) 304849.

1548

Pasquale Cirillo and Nassim Nicholas Taleb, «Tail Risk of Contagious Diseases», 2020.

1549

Scott Galloway, «The Great Distancing», No Mercy, No Malice (blog), August 7, 2020, https://www.prof galloway.com/the-great-distancing.

1550

Прозвища Нью-Йорка и Лондона соответственно.

1551

Erik Brynjolfsson et al., «COVID-19 and Remote Work: An Early Look at US Data», NBER Working Paper No. 27344 (June 2020), http://www.nber.org/papers/w27344.

1552

Nicholas Bloom, «How Working from Home Works Out», SIEPR Policy Brief (June 2020), https://siepr.stanford.edu/research/publications/how-working-home-works-out.

1553

Bruno Maçães, «The Great Pause Was an Economic Revolution», Foreign Policy, June 22, 2020, https://foreignpolicy.com/2020/06/22/the-great-pause-wasaneconomic-revolution%e2%80%a8/.

1554

Sebastian Mallaby, «The Age of Magic Money», Foreign Affairs, July/August 2020, https://www.for eignaffairs.com/articles/united-states/20200529/pandemic-financial-crisis.

1555

Jon Cohen, «Swine Flu Strain with Human Pandemic Potential Increasingly Found in Pigs in China», Science, June 29, 2020, https://www.sciencemag.org/news/2020/06/swine-flu-strain-human-pandemic-potential-increasingly-found-pigs-china.

1556

Jessie Yeung, Philip Wang, and Martin Goillandeau, «Kazakhstan Denies Chinese Government Report That Country Has ‘Unknown Pneumonia’ Outbreak More Deadly than COVID-19», CNN, July 10, 2020, https://amp.cnn.com/cnn/2020/07/10/asia/kazakhstan-pneumonia-intl-hnk-scli-scn/index.html.

1557

Dorothy H. Crawford, Deadly Companions: How Microbes Shaped Our History (Oxford: Oxford University Press, 2007), pp. 195–196.

1558

Marc Galimand et al., «Multidrug Resistance in Yersinia Pestis Mediated by a Transferable Plasmid», NEJM 337, no. 10 (1997), pp. 677-80.

1559

Nick Bostrom and Milan Сirkoviс, eds., Global Catastrophic Risks (Oxford: Oxford University Press, 2008), pp. 2–4.

1560

World Food Programme, «COVID-19 Will Double Number of People Facing Food Crises Unless Swift Action Is Taken», April 21, 2020, https://www.wfp.org/news/covid19will-double-number-people-facing-food-crises-unless-swift-action-taken.

1561

«Slowing the Coronavirus Is Speeding the Spread of Other Diseases», New York Times, June 14, 2020, https://www.nytimes.com/2020/06/14/health/coronavirus-vaccines-measles.html; Peter Sands, «HIV, Tuberculosis, and Malaria: How Can the Impact of COVID-19 Be Minimised?» Lancet, July 13, 2020, https://www.thelancet.com/journals/langlo/article/PIIS2214-109X (20) 30317X/fulltext.

1562

James Hansen et al., «Ice Melt, Sea Level Rise and Superstorms: Evidence from Paleoclimate Data, Climate Modeling, and Modern Observations That 2 °C Global Warming Is Highly Dangerous», Atmospheric Chemistry and Physics Discussions 15, no. 14 (July 23, 2015), pp. 20059-20179.

1563

IPCC, Climate Change 2014: Synthesis Report: Contribution of Working Groups I, II and III to the Fifth Assessment Report of the Intergovernmental Panel on Climate Change, eds. Core Writing Team, R. K. Pachauri and L. A. Meyer (Geneva: IPCC, 2014), https://www.ipcc.ch/site/assets/uploads/2018/02/SYR_AR5_FINAL_full.pdf. See Christopher R. Schwalm, Spencer Glendon, and Philip B. Duffy, «RCP8.5 Tracks Cumulative CO2 Emissions», PNAS 117, no. 33 (August 18, 2020), pp. 19656-19657, https://www.pnas.org/content/117/33/19656.

1564

David Frame and Myles R. Allen, «Climate Change and Global Risk», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Cirkovic (Oxford: Oxford University Press, 2008), pp. 279–281. См. также: Bjorn Lomborg, False Alarm: How Climate Change Panic Costs Us Trillions, Hurts the Poor, and Fails to Fix the Planet (New York: Basic Books, 2020); Michael Shellenberger, Apocalypse Never: Why Environmental Alarmism Hurts Us All (New York: HarperCollins, 2020).

1565

Elizabeth Weil, «They Know How to Prevent Megafires. Why Won’t Anybody Listen?» ProPublica, August 28, 2020, https://www.propublica.org/article/they-know-howtoprevent-megafires-why-wont-anybody-listen.

1566

Chingy Tse-Cheng, «Expert Warns China’s Three Gorges Dam in Danger of Collapse», Taiwan News, June 22, 2020, https://www.taiwannews.com.tw/en/news/3951673; Keoni Everington, «Videos Show Massive Flooding in S. China, Three Gorges Dam Next», Taiwan News, June 23, 2020, https://www.taiwannews.com.tw/en/news/3952434.

1567

Jacob B. Lowenstern et al., «Steam Explosions, Earthquakes, and Volcanic Eruptions – What’s in Yellowstone’s Future?» U. S. Geological Survey and National Park Service (2005), https://pubs.usgs.gov/fs/2005/3024/fs2005–3024.pdf.

1568

Milan Cirkovic, «Observation Selection Effects and Global Catastrophic Risks», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Cirkovic (Oxford: Oxford University Press, 2008), pp. 135–137.

1569

Arnon Dar, «Influence of Supernovae, Gamma-Ray Bursts, Solar Flares, and Cosmic Rays on the Terrestrial Environment», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Cirkovic (Oxford: Oxford University Press, 2008), p. 259.

1570

Richard A. Clarke and R. P. Eddy, Warnings: Finding Cassandras to Stop Catastrophes (New York: HarperCollins, 2018), p. 322. См. также: «The World Should Think Better About Catastrophic and Existential Risks», Economist, June 25, 2020, https://www.economist.com/briefing/2020/06/25/the-world-should-think-better-about-catastrophic-and-existential-risks.

1571

Frank Wilczek, «Big Troubles, Imagined and Real», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Cirkovic (Oxford: Oxford University Press, 2008), pp. 356f. См. также: Katsuhiko Sato, «First-Order Phase Transition of a Vacuum and the Expansion of the Universe», Monthly Notices of the Royal Astronomical Society 195 (May 1981), pp. 467–479.

1572

Nick Bostrom, «The Vulnerable World Hypothesis», Working Paper, v.3.42, Future of Humanity Institute, University of Oxford (2018).

1573

Joseph Cirincione, «The Continuing Threat of Nuclear War», and William C. Potter and Gary Ackerman, «Catastrophic Nuclear Terrorism:

A Preventable Peril», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Cirkovic (Oxford: Oxford University Press, 2008). См. также: Clarke and Eddy, Warnings, pp. 278f.

1574

Ali Nouri and Christopher F. Chyba, «Biotechnology and Biosecurity», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Cirkovic (Oxford: Oxford University Press, 2008), pp. 456f.

1575

Martin Jinek et al., «A Programmable Dual-RNA – Guided-DNA Endonuclease in Adaptive Bacterial Immunity», Science 337, no. 6096 (August 17, 2012), pp. 816–821. См. также: Jennifer Kahn, «The CRISPR Quandary», New York Times Magazine, November 9, 2015, www.nytimes.come/2015/11/15/magazine/the-cripsr-quandary.html.

1576

«Biotech: DIY Disaster Zone», Financial Times, June 23, 2020, https://www.ft.com/content/7c0d9214-938d-4931-868e-e3533b8da70a.

1577

Christopher Wills, Children of Prometheus: The Accelerating Pace of Human Evolution (Reading, MA: Perseus, 1998).

1578

Clarke and Eddy, Warnings, pp. 292–299.

1579

Eliezer Yudkowsky, «AI as a Positive and Negative Factor in Global Risk», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Cirkovic (Oxford: Oxford University Press, 2008), pp. 201–207. См. также: James J. Hughes, «Millennial Tendencies in Responses to Apocalyptic Threats», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Cirkovic (Oxford: Oxford University Press, 2008), pp. 79–81.

1580

Chris Phoenix and Mike Treder, «Nanotechnology as Global Catastrophic Risk», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Cirkovic (Oxford: Oxford University Press, 2008), pp. 488f. See K. E. Drexler, Nanosystems: Molecular Machinery, Manufacturing, and Computation (New York: Wiley Interscience, 1992).

1581

Toby Ord, The Precipice: Existential Risk and the Future of Humanity (New York: Hachette, 2020).

1582

Richard A. Posner, «Public Policy Towards Catastrophe», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Cirkovic (Oxford: Oxford University Press, 2008), pp. 186f. Некоторые интересные предложения, как с этим справиться, см: Bina Venkataraman, The Optimist’s Telescope (New York: Penguin 2019), and Margaret Heffernan, Uncharted: How to Map the Future Together (London: Simon & Schuster, 2020).

1583

Clarke and Eddy, Warnings, pp. 356, 362–364.

1584

Bostrom, «Vulnerable World Hypothesis», pp. 17–23.

1585

Bostrom, «Vulnerable World Hypothesis», pp. 23, 28. Подобные аргументы приводили и другие авторы, чьи работы вошли в издание: Christopher Wills, «Evolutionary Theory and the Future of Humanity», and Robin Hanson, «Catastrophe, Social Collapse, and Human Extinction», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Cirkovic (Oxford: Oxford University Press, 2008), pp. 67, 373f.

1586

Bryan Caplan, «The Totalitarian Threat», in Global Catastrophic Risks, ed. Nick Bostrom and Milan Cirkovic (Oxford: Oxford University Press, 2008), pp. 511–514.

1587

Юваль Ной Харари. 21 урок для XXI века / Пер. Ю. Гольдберга. М., 2019.

1588

Yuval Noah Harari, «Why Technology Favors Tyranny», Atlantic, October 2018, https://www.theatlantic.com/magazine/archive/2018/10/yuval-noah-harari-technology-tyranny /568330/.

1589

Steven L. Aggelis, ed., Conversations with Ray Bradbury (Jackson: University Press of Mississippi, 2004), p. 99.

1590

Настоящие имя и фамилия Джорджа Оруэлла.

1591

Хаксли – Оруэллу, 21.10.1949, Letters of Note, vol. 2: An Eclectic Collection of Correspondence Deserving of a Wider Audience, ed. Shaun Usher (San Francisco: Chronicle, 2016), p. 33.

1592

Евгений Замятин. Мы. Повести. Рассказы. М., 2010.

1593

Yevgeny Zamyatin, We, trans. Natasha S. Randall (New York: Modern Library, 2006), p. 187. [На русском языке: Евгений Замятин. Мы. Повести. Рассказы. М., Дрофа, 2010. С. 179–180.]

1594

Вымышленное тоталитарное государство, в котором происходит действие романа Маргарет Этвуд «Рассказ служанки».

1595

Лю Цысинь. Задача трех тел / Пер. О. Глушковой. М., 2020.

1596

Там же.

1597

Там же.

1598

Там же.

1599

Даниэль Дефо. Указ. соч.

1600

Daniel Defoe, A Journal of the Plague Year (London: Penguin, 2003 [1722]), p. 218.

1601

Richard McGregor, «Zhou’s Cryptic Caution Lost in Translation», Financial Times, June 10, 2011, https://delanceyplace.com/view-archives.php?p=1711.

1602

Эдмунд Бёрк. Размышления о революции во Франции / Пер. С. Векслер. Лондон, 1992.

1603

Michael Lewis, The Premonition: A Pandemic Story (New York: W. W. Norton, 2021), xiii.

1604

«Dominic Cummings: Thousands died needlessly after Covid mistakes», BBC News, May 26, 2021, https://www.bbc.com/news/uk-politics-57253578.

1605

Glenn Kessler, «In Context: What Biden Aide Ron Klain Said About the Swine Flu», The Washington Post, October 15, 2021, https://www.washingtonpost.com/politics/2020/10/15/context-what-biden-aide-ron-klain-said-about-swine-flu/.

1606

Nicholas Christakis, Apollo’s Arrow: The Profound and Enduring Impact of the Coronavirus on the Way We Live (New York: Little, Brown Spark, 2020), p. 283.

1607

Lawrence H. Summers, «The Biden Stimulus is Admirably Ambitious. But it Brings Some Big Risks, Too», The Washington Post, February 4, 2021, https://www.washingtonpost.com/opinions/2021/02/04/larry-summers-biden-covid-stimulus.

1608

«Jay Powell Says ‘We Have Not Won This Yet,’ as Fed Holds Rates Steady», Financial Times, January 27, 2021, https://www.ft.com/content/3f860e^2b-8173-4e^3a-a9c1-fc9a8ac8939d.

1609

Adam Serwer, «The Capitol Rioters Weren’t ‘Low Class’», The Atlantic, January 12, 2021, https://www.theatlantic.com/ideas/archive/2021/01/thoroughly-respectable-rioters/617644/; Michael M. Phillips, «One Trump Fan’s Descent Into the U. S. Capitol Mob», The Wall Street Journal, January 10, 2021, https://www.wsj.com/articles/one-trump-fans-descent-into-the-u-s-capitol-mob-11610311660; Robert A. Pape and Keven Ruby, «The Capitol Rioters Aren’t Like Other Extremists», The Atlantic, February 2, 2021, https://www.theatlantic.com/ideas/archive/2021/02/the-capitol-rioters-arent-like-other-extremists/617895/; Todd C. Frankel, «A Majority of the People Arrested for Capitol Riot Had a History of Financial Trouble», The Washington Post, February 10, 2021, https://www.washingtonpost.com/business/2021/02/10/capitol-insurrectionists-jenna-ryan-financial-problems.

1610

PBS NewsHour/Marist Poll, January 7, 2021, http://maristpoll.marist.edu/wp-content/uploads/2021/01/PBS-NewsHour_Marist-Poll_USA-NOS-and-Tables_202101081001.pdf#page=3.

1611

См. мой вклад: «The First Ninety-Nine Days», Persuasion, April 28, 2021, https://www.persuasion.community/p/the-first-99-days.

1612

Andrew Leonard, «How Taiwan’s Unlikely Digital Minister Hacked the Pandemic», Wired, July 23, 2020, https://www.wired.com/story/how-taiwans-unlikely-digital-minister-hacked-the-pandemic.

1613

Yun Xuan Pun, «How Taiwan Used Memes to Fight Pandemic Rumours», GovInsider, September 11, 2020, https://govinsider.asia/inclusive-gov/audrey-tang-digital-minister-how-taiwan-used-memes-to-fight-pandemic-rumours.

1614

Institute for Economics and Peace, Global Peace Index 2021, June 2021, https://www.visionofhumanity.org/resources/. See also Metodij Hadzi-Vaskov, Samuel Pienknagura, and Luca Antonio Ricci, «The Macroeconomic Impact of Social Unrest», International Monetary Fund Working Paper No. 2021/135, May 7, 2021, https://www.imf.org/en/Publications/WP/Issues/2021/05/07/The-Macroeconomic-Impact-of-Social-Unrest-50338.

1615

О понятии «лавины конфликтов» см.: Edward D. Lee et al. «A Scaling Theory of Armed Conflict Avalanches», April 29, 2020, https://arxiv.org/abs/2004.14311.

1616

Tanner Greer, «Why I Fear for Taiwan», The Scholar’s Stage, September 11, 2020, https://scholars-stage.org/why-i-fear-for-taiwan.

1617

Lonnie Henley, «PLA Operational Concepts and Centers of Gravity in a Taiwan Conflict», Testimony before the U. S.– China Economic and Security Review Commission Hearing on Cross-Strait Deterrence, February 18, 2021, https://www.uscc.gov/sites/default/fi les/2021-02/Lonnie_Henley_Testimony.pdf.

1618

Mallory Shelbourne, «Davidson: China Could Try to Take Control of Taiwan In ‘Next Six Years’», USNI News, March 9, 2021, https://news.usni.org/2021/03/09/davidson-china-could try-to-take-control-of-taiwan-in-next-six-years.

1619

Michael Auslin, «The Sino-American War of 2025», Spectator, February 22, 2021, https://www.realcleardefense.com/2021/02/22/the_sino-american_war_of_2025_661237.html.

1620

Robert D. Blackwill and Philip Zelikow, The United States, China, and Taiwan: A Strategy to Prevent War, Council of Foreign Relations, Special Report No. 90, February 2021, https://cdn.cfr.org/sites/default/files/report_pdf/csr90_1.pdf.

1621

Max Hastings, «America Is Headed to a Showdown Over Taiwan, and China Might Win», Bloomberg, March 14, 2021, https://www.bloomberg.com/opinion/articles/2021-03-14/max-hastings-china-might-defeat-america-in-war-over-taiwan?sref=ojq9DljU.

1622

Намек на возможную игру слов: фамилия госсекретаря США – Блинкен, а глагол blink – это как раз и есть «моргнуть», «зажмуриться», «проморгать», «закрыть глаза на что-либо».

1623

Alan Bennett, The History Boys (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2006).

Content

Ниал Фергюсон
Злой рок
Политика катастроф

Введение

Исповедь суперраспространителя

Очарование рока

Неопределенность катастрофы

История медицины: это еще не конец

Путь Илона

Глава 1 О смысле смерти

Мы все обречены

Неотвратимый эсхатон

Судные дни

Статистика бедствий

Глава 2 Циклы и трагедии

В поисках циклов

Клиодинамика

Неограненный алмаз

Проклятие Кассандры

В аду колокола звонят

Глава 3 Серые носороги, черные лебеди, драконьи короли

Зверинец катастроф

Бабочка Лоренца

События, потрясающие мир

Жизнь и смерть на линии разлома

Американское бедствие

Большие волны

Глава 4 Сетевой мир

Вольтер против Папы римского

Введение в науку о сетях

Сети и баги

Эпидемии Древнего мира

Пляска смерти

Глава 5 Заблуждения науки

Комар или человек?

Империи инфекций

Шарлатаны

Леди Инфлюэнца

Двойная зараза

Глава 6 Психология политической некомпетентности

Толстой против Наполеона

Демократия против голода

Демократия и война

Опять то же самое

Как распадаются империи

Глава 7 От «лихорадки буги-вуги» до «Эболы в городе»

Рок-н-ролльный грипп

Болезнь среди подростков

Путь Хиллемана

Биохимия холодной войны

Молись — и делай что можешь

Прощай, Фредди!

Рис против Пинкера

Глава 8 Фрактальная геометрия катастрофы

Случайные катастрофы

Тонущий «Титаник»

Аэроплан!

Закон Фейнмана

Возвращение в Чернобыль

У нас это невозможно

Глава 9 Эпидемии

Антропауза

Дыхание Уханя

Сетевая пандемия

SOL

Инфодемия пландемии

Глава 10 Экономические последствия пандемии

О длительном и кратком

Вирус Шредингера

Бестолковое открытие

Великое искупление

Одни догадки

Глава 11 Задача трех тел

Предгорья холодной войны

Каталог катастроф

Возвращение политики неприсоединения

Темный лес

Заключение Грядущие потрясения

Что меня не убивает

Русская рулетка

Миры-антиутопии

Я ж пережил беду!

Послесловие

Благодарности

Список иллюстраций

Примечания