Вадим Викторович Каргалов

Русские воеводы XVI–XVII вв

© Каргалов В.В., наследники, 2018

© ООО «Издательство „Вече“», 2018

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2019

…и все русские князи

и воеводы, и все воинство

подаша на землю

предъ великим князем…

Из «Сказания о Мамаевом побоище»

Предисловие

Рубеж XV и XVI столетий – эпоха образования могучего Российского государства.

Завершалось объединение русских земель под властью «государя всея Руси» Ивана III Васильевича, создавалось общерусское войско, которое пришло на смену княжеским дружинам и феодальным ополчениям.

Это было время формирования русской народности. Само название «Россия» появилось именно в этот период, заменив прежнее – «Русь».

Было свергнуто ордынское иго, больше двух столетий тяготевшее над русскими землями. Россия начала успешную борьбу за возвращение западнорусских земель, захваченных литовскими феодалами, нанесла серьезные удары своим извечным врагам – ливонским рыцарям-крестоносцам. Казанский хан фактически стал вассалом великого московского князя.

Россия получила международное признание как большое и сильное государство. В западноевропейской генеалогии многие авторы начинали родословную русских правителей «от Иоанна III».

«К концу своего княжения Иван становится совершенно независимым государем: женою его делается племянница последнего императора Византии. Казань лежит у его ног, и остатки Золотой Орды стремятся к его двору. Новгород и другие народоправства приведены к повиновению. Литва ущерблена, и великий князь ее – игрушка в руках Ивана. Ливонские рыцари побеждены.

Изумленная Европа, которая в начале царствования Ивана III едва подозревала о существовании Московского государства, затиснутого между литовцами и татарами, вдруг была огорошена внезапным появлением колоссальной империи на ее восточных границах (К. Маркс)».

Для достижения всего этого потребовались огромные военные усилия, целая серия победоносных войн. Обстановка военной тревоги была повседневным бытом, служилые люди почти не слезали с коней.

Казалось бы, Иван III должен непрерывно находиться в походах, возглавлять полки в сражениях. В действительности же такого не было. Немецкий посол Сигизмунд Герберштейн с удивлением писал: «Лично он только раз присутствовал на войне, именно, когда подвергались захвату княжества Новгородское и Тверское… великий Стефан, знаменитый палатин Молдавии, часто вспоминал про него на пирах, говоря, что тот, сидя дома и предаваясь сну, умножает свою державу, а он сам, ежедневно сражаясь, едва в состоянии защитить свои границы».

Не понимал этого и кое-кто из соотечественников.

Политические противники упрекали великого князя в нерешительности и даже сомневались в его личном мужестве – к сожалению, эти упреки повторили и некоторые историки.

К Ивану III нельзя подходить с мерками «удельного периода», когда князья выходили в бой со своим «двором» и дружинами «подручных князей», только своим авторитетом обеспечивая единство действий и руководство боем. На рубеже XV и XVI столетий происходило то, что известный военный историк А.Н. Кирпичников называет крутой ломкой традиционной системы вооружения и тактики боя. Сущность этой ломки заключалась в переходе от феодальных ополчений к общерусской армии.

Основу армии теперь составляли «государевы служилые люди», дворянская поместная конница, объединенная в полки под командованием великокняжеских воевод. Все назначения тщательно фиксировались в разрядных книгах, там же указывались цели похода. Дворянская конница имела хорошее защитное вооружение («дощатые брони»), удобные для рукопашного боя сабли, легкое огнестрельное оружие – «ручницы».

Появились новые военные формирования – отряды «огненных стрельцов», или «пищальников», и «наряд» (артиллерия). «Пищальники» набирались из горожан и тоже ставились под командование великокняжеских воевод. Пехоты, вооруженной ручным огнестрельным оружием, было уже достаточно. Например, Новгород и Псков обязаны были выставлять по приказу великого князя по одной тысяче «пищальников». Из сельского населения в пехоту набиралась «посошная рать».

Была разработана четкая система сбора ратных людей. В этих условиях непосредственное ведение военных действий возлагалось на великокняжеских воевод.

«Большим воеводам» перед походом вручался «наказ», подробная инструкция, где поименно перечислялись полковые воеводы, указывалось, где и как поставить полки, как организовать их взаимодействие, как поступить в той или иной конкретной ситуации.

Составители «наказа» не сковывали инициативы воевод, наоборот, непрерывно подчеркивали, что полки следует ставить «где пригоже», поступать «посмотря по делу».

Русская армия эпохи образования Российского государства, национальная по составу (в армиях западноевропейских государств преобладали тогда наемники-иностранцы), решавшая национальные задачи по обороне Отечества от внешних врагов и по возвращению захваченных русских земель, выдвинула немало способных полководцев, в верности и военных способностях которых «государь всея Руси» мог быть уверен. Это делало необязательным личное присутствие Ивана III на театре военных действий. Как верховный командующий он должен был охватывать своим руководством всю страну, и часто это было удобнее делать из столицы. К тому же в связи с выходом Российского государства на мировую арену увеличилось значение дипломатической подготовки войны. Заботой великого князя было также и политическое обеспечение войны. Централизация еще только началась, поэтому внутреннее сплочение было решающим условием победы над внешними врагами, его должен был обеспечить «государь всея Руси», и бывали моменты, когда чисто военные дела как бы отодвигались на второй план.

Иван III был не только выдающимся государственным деятелем и дипломатом, он был и выдающимся военным деятелем, оставившим заметный след в развитии военного искусства.

Сигизмунд Герберштейн ошибался: Иван III принимал личное участие во многих военных событиях второй половины XV в., в том числе в знаменитом «Стоянии на Угре» в 1480 г. Однако наблюдательный немец правильно отметил новую тенденцию – непосредственное руководство военными действиями московских, «государевых», воевод.

Только к исходу XVII в., в петровское время, после создания регулярной армии, их сменяют фельдмаршалы и генералы.

Глава 1. Федор Курбский Черный и Иван Салтык-Травин

По традиции, начало присоединения к Российскому государству Западной Сибири связывается с именем прославленного атамана Ермака Тимофеевича, который со своей казацкой вольницей в начале восьмидесятых годов XVI столетия приплыл на реку Иртыш, разгромил хана Кучума и потом «бил челом Сибирским царством» царю Ивану IV Грозному. В действительности же присоединение Западной Сибири началось значительно раньше: в 1483 г. князья Федор Черный и Иван Салтык-Травин возглавили большой поход в сибирские земли.

Восьмидесятые годы – славное время отечественной истории. Россия разгромила Ахмед-хана, ненавистное ордынское иго окончательно свергнуто.

Но с ордынской опасностью еще не было покончено. Еще кочевали в Диком поле, поблизости от русских рубежей, остатки Большой Орды, и «Ахматовы сыновья» замышляли новые набеги. Казанцы начали нападать на заволжские земли. Ногайцы тоже участвовали в набегах на русские земли. К союзу с Казанью склонялось Сибирское ханство во главе с ханом Ибаком. Складывалось нечто вроде единого фронта татарских «царств» – от Волги до Иртыша, – враждебного России. Самым же опасным было то, что под угрозой оказались новые русские владения в Приуралье – Великая Пермь.

Приуральские владения и раньше подвергались набегам со стороны вогулов (манси), живших по обе стороны Уральских гор.

Особую активность в нападениях проявлял вогульский «князь» Асыка, владетель «княжества Пелымского».

Однако цели похода были гораздо шире, чем желание наказать вероломного вогульского «князя» и обезопасить восточные владения России.

К тому времени стала реальной угроза подчинения всей Западной Сибири сибирскому хану. Хан Ибак уже продвинул свои владения до Тавды и Среднего Иртыша. Только защита и покровительство со стороны России могли остановить агрессию. Добровольное присоединение сибирских князей к Российскому государству – вот чего должны были добиваться посланные в Западную Сибирь русские воеводы. Таким образом, перед ними стояли и военные, и дипломатические задачи. Кроме того, внушительная военная демонстрация в непосредственной близости от Сибирского ханства должна была нарушить «единачество», которое начало было складываться между казанским «царем» Али-ханом и сибирским «царем» Ибаком.

Силы для похода привлекались значительные. В состав «судовой рати» вошли отряды из Вологды и Великого Устюга, из Двинской земли, Приуралья. Однако основу ее составляли великокняжеские служилые люди. И возглавили поход «государевы воеводы».

Князь Федор Семенович Курбский Черный принадлежал к верхушке феодальной знати. Свою родословную Курбские вели от внука киевского князя Владимира Мономаха – Ростислава Смоленского. Один из предков воеводы, тоже по имени Федор и по прозвищу Черный, стал во второй половине XIII в. ярославским князем, от него и произошли Курбские. Первым принял это имя (по вотчине на реке Курбице в 25 км от Ярославля) князь Семен, отец воеводы. В разрядной книге Ф.С. Курбский Черный упоминается среди «больших воевод», которые были посланы в 1482 г. в Нижний Новгород «беречь от Алегама царя»: «судовая рать ходила по Волге мало не до Казани, и много повоевав, возвратилась». Не этот ли опыт командования большой «судовой ратью» послужил причиной назначения князя Федора Курбского Черного в сибирский поход?

Не менее известным человеком был и воевода Иван Иванович Салтык-Травин. Он тоже вел свою родословную от смоленских князей. Прадед воеводы – Иван Собака – был боярином при двух московских князьях: Дмитрии Донском и Василии I, прославился строительством белокаменного Кремля в Москве в 1367 г. Дед – Семен Трава – тоже имел боярский чин. Однако его сыновья, в том числе и отец Салтыка-Травина, уже были «государевыми служилыми людьми». Впрочем, Иван Салтык-Травин сохранил часть родовых вотчинных владений, был связан с верхушкой московского боярства, хотя сам боярского чина не получил. Он тоже имел опыт вождения «судовой рати». В 1469 г. Иван Салтык-Травин упоминается в списке «детей боярских», ходивших походом на Вятку, а позднее «судовой воевода Иван Иванович Салтыков Травин» сам возглавляет большие походы.

Такое «парное» назначение было обычным для того времени. Формально во главе рати ставился потомок великих или удельных князей, который своей знатностью придавал авторитет всему предприятию, но ему «в товарищи» назначался опытный и способный воевода, и часто фактическим руководителем являлся именно последний. Наверное, так было и на этот раз. Летописные сведения противоречивы: в Устюжском летописном своде и в Никоновской летописи первым поименован Курбский Черный, а вторым – Салтык-Травин, в Вологодско-Пермской летописи – наоборот.

Летописи при описании походов того далекого времени обычно не балуют историков точными датами и географическими ориентирами. Сибирский поход 1483 г. – исключение: «Пошла рать с Устюга мая в 9 день», – сообщает летописец.

«Судовая рать» поплыла от Великого Устюга вниз по реке Сухоне на больших кораблях с палубными надстройками и плоскими днищами – насадах, и на ушкуях – кораблях поменьше, но все же вмещавших до тридцати человек с оружием и припасами.

По обжитой Двинской земле плыли легко и весело. Из устья Сухоны свернули в Северную Двину, потом свернули в реку Вычегду, пошли на веслах, останавливаясь возле городков, принимая местные отряды.

До этого места путь «судовой рати» бесспорен – к «Камню» из Великого Устюга всегда ходили по реке Вычегде. Но дальше было два пути – печорский и камский.

В данном случае первый путь не подходил: по нему «судовая рать» уклонилась бы далеко на север, в сторону от цели похода – «княжества Пелымского». Оставался камский путь.

На реку Каму можно было попасть, свернув с Вычегды в ее приток – Кельтму-Вычегодскую. Она вытекала из большого болота, называемого Гуменцо. С другой стороны этого болота брала начало уже Кельтма-Камская, впадавшая в Каму. Расстояние между истоками этих двух речек было совсем небольшим, лишь «малое болотце, мерою не более двух верст», как указывалось в географических описаниях прошлого века. Весной и в дождливое лето это болото было проходимо для судов, если идти не на веслах, а толкать их шестами. Думается, именно так и вышла на Каму «судовая рать» Федора Курбского Черного и Ивана Салтыка-Травина.

Судовой караван выплыл на простор Камы, спустился до притока ее речки Вишеры, где стоял последний русский город Чердынь.

Близ устья речки Вилсуй, притока Вишеры, караван остановился. Здесь был поворот прямо к «Камню»: по Вилсую и дальше, до самого перевала. Вот тогда-то и начались настоящие горные речки.

Не вода была в Вилсуе – камни пополам с пеной. Ушкуи тянули бечевой, сложив на палубах бесполезные весла. Ратники скользили на мокрых камнях, срывались в бешено кипящую воду, снова упрямо хватались за бечеву. И так – верста за верстой, день за днем, без устали. Совсем близко уже Растесный камень, за которым кончалась река и начинались горы. По другую сторону перевала были истоки первой сибирской речки Коль, притока Вижая. А речка Вижай вливалась в большую уже реку Лозьву, которая протекала по окраине «княжества Пелымского», владения «князя» Асыки. Небольшое, кажется, расстояние по сравнению с двумя тысячами верст предыдущего водного пути, но с каким трудом пришлось его преодолевать!

Летописцы не сообщили никаких подробностей небывалого горного волока через перевалы Среднего Урала, но можно предположить, каких неимоверных усилий это стоило, чтобы перетащить на руках через «Камень» тяжелые суда, «тюфяки» и пищали, припасы и снаряжение, необходимые для сражений и многомесячного похода по «земле незнаемой».

Вполз судовой караван на перевал, начался спуск – тоже нелегкий и опасный.

Верст за 80 до устья Лозьвы стали попадаться шалаши, крытые берестяными полотнищами, или паулы – селенья вогульских охотников и рыболовов.

В этом году, испугавшись «судовой рати», вогулы разбежались по лесам, и до самого Пелымского городка воеводы не встретились с ними.

Кое-что об этом «княжестве» воеводам удалось узнать от «мирных вогуличей», поселившихся в пермских землях, от пленных, захваченных во время прошлых набегов. Было известно, что несколько юртов (больших вогульских семей) объединялись в волость, под властью своего «князца». Центром был укрепленный городок – уш, где жил князек со своими родственниками, слугами, дружиной богатырей – уртов. Важнейшие вопросы решались на собрании воинов, где каждый взрослый мужчина мог сказать свое слово, но большим влиянием пользовались старейшины юртов. Для «князца» собирали ясак беличьими шкурками, рыбой, вяленым мясом диких зверей. Но настоящей власти у «князца» не было. Старейшины юртов могли послушаться его, а могли откочевать со своими родичами, и тогда разыскать их в лесах было почти невозможно. Могущество «князца» зависело от благорасположения старейшин: хотели – посылали в городок своих воинов, не хотели – «князец» оставался с немногочисленными уртами.

Также и «большой князь» Асыка, считавшийся повелителем обширных земель от «Камня» до великой реки Оби, не был хозяином своего княжества. Каждый малый «князец» мнил себя самостоятельным владетелем. Собрать «князцев» вместе могла только общая выгода или опасность.

Но даже если Асыке удавалось собрать на совет всех «князцев», старейшин и богатырей, не ему принадлежало последнее слово, а главному шаману (слуге Нуми-Торума[1] – Хозяина Верхнего Мира).

Известие о том, что русские воины на больших лодках перелезли через «Камень» и плывут по сибирским рекам Лозьве и Тавде, приближаясь к столице «князя» Асыки, обеспокоило «князцев» и старейшин. Тюменские татары давно нападали на вогульские земли, но они воевали окраины, а русские суда плыли к Пелымскому городку, который боги избрали для своего обитания. И дружины вогульских «князцев» начали собираться по зову Асыки. Здесь, при впадении Пелыма в реку Тавду, «большой князь» Асыка решил дать бой пришельцам.

…«Князцы» и старейшины в окружении уртов и старших слуг важно шествовали к белой юрте Асыки. Пир продолжался целый день. Возле шатра пировали урты. Асыка не жалел припасов. Известно ведь, что сытый воин – сильный воин.

Простые воины, охотники и рыболовы ставили шалаши поодаль, о чем-то шептались. Многоопытному Асыке это не нравилось. Урты бодры и веселы, они готовы сражаться с кем угодно и где угодно, в этом их жизнь, их предназначение. Но почему молчаливы и пасмурны воины из паулов? Почему их так мало? Не пришли воины с Лозьвы, Конды… Да и «князцы» явились не все…

А «судовая рать» Федора Курбского Черного и Ивана Салтыка-Травина уже плыла по реке Тавде к городку.

Всполошились вогуличи, узрев ее, толпой побежали к берегу. Навстречу каравану вынеслись легкие берестянки с вогульскими лучниками. Их отогнали выстрелами из пищалей и «тюфяков», не дали пустить стрелы.

Ушкуи подплывали к берегу, где стояли, выставив копья с наконечниками в виде двусторонне заточенного ножа и охотничьи рогатины, воины из паулов. Снова залп из пищалей, «тюфяков», «ручниц». Берег затянуло клубами черного порохового дыма. Прямо с бортов прыгали на песок вологжане, вычегжане, сысоличи, вымичи, устюжане. Московские дети боярские перезаряжали «ручницы» и стреляли с ушкуев. Дрогнули вогуличи и начали разбегаться.

Дольше держались богатыри-урты. У них были мечи, удобные для рукопашного боя, а у богатых – даже кольчуги, которые попадали к вогулам от татар и ценились очень дорого. Но устоять против русских ратников, вооруженных легкими и удобными для боя саблями, защищенных панцирями и кольчугами, они не смогли. Когда «князь» Асыка в окружении своих телохранителей поскакал к близлежащему лесу, побежали и они…

Было это 29 июля 1483 г.

Летописные известия позволяют восстановить некоторые подробности боя. Никоновская летопись сообщает, что вогульский «князь немного бился с ними и побежал в непроходимые места и стремнины», то есть бой был быстротечным, упорного сопротивления вогулы не оказали. Победа была одержана с минимальными потерями русской стороны, о чем свидетельствует рассказ устюгского летописца: «На том бою убили устюжан 7 человек, а вогуличей пало много, а князь вогульческой убежал».

Конечно, «судовая рать» имела явное превосходство в вооружении (огнестрельное оружие, доспехи), но только этим нельзя объяснить такой быстрый успех. Видимо, местное население не имело особого желания сражаться с русскими. Простые охотники и рыболовы соседствовали с пермяками, часть вогульских родов, живших западнее Уральских гор, уже давно стали русскими подданными. Перед сибирскими «народцами» стоял выбор: попасть под власть «тюменского царя» Ибака или искать покровительства России. Последнее по многим причинам было предпочтительнее.

Показательно, что после разгрома и бегства «князя» Асыки больше не было сражений с вогулами.

С разгромом Асыки была достигнута непосредственная цель похода: «княжество Пелымское» больше не могло угрожать «Перми Великой», но воеводы решили идти дальше, на Обь, где властвовал «большой князь» Молдан и другие сибирские «князья». И здесь обошлось без больших сражений. Летописцы отмечали только, что воеводы «князей югорских воевали и в полон вели», «поймали князя Молдана на реке Оби и княжьих Екмычеевых двух сынов поймали». Захват знатных заложников впоследствии сыграл важную роль в подчинении вогульских и остяцких племен. О боевых потерях летописцы вообще молчат, хотя отметили, что «в Югре померло вологжан много, а устюжане все вышли». Видимо, сказались тяготы дальнего похода, непривычная пища.

Только здесь, на реке Оби, воеводы поняли, что есть враг много опаснее, чем вогульские лучники и дружины богатырей-уртов, – это немереные сибирские расстояния.

Обратный путь страшил своей протяженностью, и на этом пути предстоял еще один каменный волок…

…В нижнем течении река разделилась на два рукава. По левому – Малой Оби – и поплыла «судовая рать», постепенно отклоняясь к западу. Среди плоской равнины тихо вливалась в великую реку Обь тоже немалая река Сосьва, истоки которой стекали с Северного Урала. По Сосьве пролегал дальнейший путь «судовой рати» – домой, в Великий Устюг.

Верстах в 15 от устья Сосьвы стояла столица югорского «князя» Пыткея – Сумгу-вош (Березовый городок, ныне город Березов). И здесь обошлось без боя: местные жители принесли на суда ясак и пропустили дальше по реке.

Речка Ляпин, приток Сосьвы, встретила судовой караван многочисленными излучинами, островами, мелями. Впереди уже синими горными цепями маячил «Камень».

Приступали к «Камню», как к стенам вражеской крепости, – яростно тянули бечеву и простые ратники, и воеводы. После каменного волока даже пороги и водовороты речки Щугор показались благом.

Печора встретила ратников холодными северными ветрами, секущими злыми дождями, но если даже зазимовать придется, то на своей земле. А можно и успеть – почти месяц до ледостава, а речной путь известен: Печора, Ижма, Ухта, Вымский волок, сама река Вымь, Вычегда, Двина, Сухона – и вот он, родимый Устюг!

1 октября 1483 г. «судовая рать» Федора Курбского Черного и Ивана Салтыка-Травина возвратилась в Великий Устюг. Шесть месяцев продолжался поход, пройдено, по самым скромным подсчетам, более 4,5 тыс. км!

Военный успех похода был несомненный, оставалось ждать его политических результатов.

Ждать пришлось недолго. В том же году, по сообщению летописца, «приходили к великому князю от вогульского князя Юмшана, Асыкина сына, бить челом об опасе[2] шурин его вогулянин Юрга да сотник его вогулянин Анфим». Согласие Ивана III на посольство было конечно же сразу получено: речь шла об установлении вассальной зависимости сибирских князей, в чем было заинтересовано Российское государство. И уже весной 1484 г. в Москву прибыло представительное посольство.

Формула договора не вызывает сомнений: все сибирские князья (имеется в виду Западная Сибирь, присоединение Восточной относится к XVII в.) признали вассальную зависимость от России, обязались платить ежегодную дань. В дипломатических документах конца XV в. титул «государя всея Руси» был дополнен словами: «великий князь Югорский, князь Кондинский и Обдорский». Западная Сибирь оставалась «под рукой» России и при великом князе Василии III.

По-разному складывались русско-сибирские отношения впоследствии. В 30–40 гг. XVI в., когда казанские татары резко усилили свои набеги на русские земли в Поволжье и Приуралье, эти связи временно прерывались. Но после разгрома Казанского ханства в 1552 г. в Москву поспешило сибирское посольство, полностью признавшее власть Ивана IV Грозного над Западной Сибирью.

В грамотах иноземным государям царь Иван Грозный по праву именовал себя «всея Сибирские земли и Северные страны повелитель». Когда в 1557 г. «пришел от Едигеря, князя Сибирского, посол Боянда, а привез дани семьсот соболей», то Иван Грозный счел такую дань недостаточной и «на сибирского посла опалу положил». В следующем же году новые послы от Едигера «привезли дань Сибирской земли сполна» и клятвенную грамоту «с княжею печатью», обязавшись «впредь ежегодно дань царю и великому князю с всей Сибирской земли давать». Сам Едигер писал, что «учинился в холопстве», то есть полностью признавал власть Ивана Грозного над собой. Сибирский «царь» Кучум, убивший Едигера, тоже начал с того, что в 1571 г. прислал ясак в том же размере, что и прежде. Но затяжная и принявшая неудачный для России оборот Ливонская война привела к временному разрыву русско-сибирских отношений: «царь» Кучум перестал присылать ясак, занял враждебную позицию. Тогда-то и последовал поход Ермака, с которым связывают начало присоединения Сибири.

Но это уже заблуждение позднейших историков. Во времена Ермака Сибирь считали «вечной вотчиной» московских государей, которой они владели «искони», уже почти столетие. Сохранился интересный отрывок из наказа «приставам», которые встречали в 1586 г. польского посла М. Гарабурда. На вопрос посла: «А нечто спросят про Сибирь, каким обычаем Сибирское царство казаки взяли и как ныне устроено?», «приставам» было велено ответить так: «Сибирское царство искони вечная вотчина государей наших. А взял Сибирь великий государь Иван Васильевич всея Руси, царя и государя и великого князя Федора Ивановича прадед, тому ныне близко ста лет, и дань положил соболями и лисицами черными».

Великие свершения предков живут памятью народа, а память питается историческим знанием. Пусть портретная галерея памяти пополнится именами воевод Федора Курбского Черного и Ивана Салтыка-Травина, с которыми связано действительное начало присоединения Сибири, ставшей исконно русской землей.

Глава 2. Даниил Щеня

Даниил Васильевич Щеня был отдаленным потомком великого князя литовского Гедимина. Но предки воеводы, князья Патрикеевы, давно перешли на московскую службу и занимали видное место при дворе великого князя Василия II Темного (1425–1462). Дед воеводы, князь Иван Юрьевич Патрикеев, считался первым в военной иерархии Российского государства. Но не знатность и не родственные связи выдвинули Даниила Щеню, а выдающиеся военные способности.

О детстве и юности Даниила Щени неизвестно ничего. Первый раз «государева разрядная книга» упомянула его имя в 1475 г. среди двенадцати бояр, сопровождавших Ивана III во время поездки «в свою отчину в Великий Новгород миром».

Боярин, придворный, дипломат – так начинал свою службу Даниил Щеня. А военное поручение он впервые получил в 1489 г., когда «послал князь великий Иван Васильевич всея Руси рать свою на Вятку за их неисправление, князя Данила Васильевича Щеня да Григория Васильевича Морозова и иных воевод со многою силою».

16 августа 1489 г. была взята столица Вятской земли – город Хлынов. «Изменники и коромольники» схвачены и отосланы в Москву. По свидетельству летописца, «писались вятчане в слуги великому князю», приняли московского наместника. О признании власти великого князя заявили и «арские князья». Вятская земля окончательно вошла в состав Российского государства.

Это был единственный, если так можно сказать, внутренний поход воеводы. Дальнейшая его военная судьба оказалась связанной с западной границей, где решался жизненно важный для России вопрос – возвращение русских земель, захваченных Литвой.

Великое княжество Литовское воспользовалось ослаблением Руси после страшного Батыева погрома для расширения своих владений. В конце XIII в. великие литовские князья присоединили Полоцкую землю с городами Полоцком, Минском, Витебском; в начале следующего столетия – Турово-Пинское княжество. Затем к Литве отошли Волынь, Подолия, Киевское и Чернигово-Северское княжества, Смоленская земля. По подсчетам историков, собственно литовцев в государстве было не более одной трети, его часто даже называли Литовско-Русским. Но связанное с Польшей династической унией Великое княжество Литовское проводило враждебную России политику.

Каменные стены Московского Кремля неоднократно осаждались литовскими ратями. Литовская граница проходила в ста километрах от Москвы. Можайск был порубежным городом. На юго-западе литовские владения вплотную подступали к Калуге. На северо-западе за Литвой оставались города Великие Луки, Ржев и Торопец.

Русские князья, оказавшиеся под властью Литвы, стремились к воссоединению с Россией. Юридическое положение этих князей было неопределенным. Считалось, что они «служили на обе стороны» – России и Литве. Это давало легальную возможность для перехода на «московскую службу», и многие русские князья воспользовались этим. «Отъехали» от Литвы князья Воротынские, Бельские, Мезецкие, Одоевские – конечно, вместе со своими городами и землями.

Польский король Казимир IV, который одновременно являлся великим литовским князем, посылал в Москву посольства с протестами, но они неизменно отклонялись.

Когда «королевские люди» пытались препятствовать «отъездам» русских князей силой, на помощь последним приходили московские воеводы с полками. Почти на всем протяжении русско-литовской границы начались военные действия, которые историки называют «странной войной» (1492–1494). Формально война между Россией и Великим княжеством Литовским не объявлялась, великокняжеские полки в ней не участвовали, военные действия против «королевских людей» вели местные князья. Московские пограничные воеводы и наместники участвовали в них будто бы по своей инициативе.

Даниил Щеня в то время был «большим воеводой» в Твери. С его именем связан один из самых удачных походов «странной войны» – взятие Вязьмы (1493).

5 февраля 1494 г. после длительных переговоров был подписан мирный договор с Литвой. Этот «мир» представлял собой, конечно, лишь временную передышку, остановить процесс воссоединения русских земель было уже невозможно.

А пока великий князь Иван III выиграл время для решения еще одной важной внешнеполитической задачи – оказание отпора шведским феодалам, которые захватили Финляндию и подбирались к Великому Новгороду. С прошлого века шведы удерживали три новгородские волости на севере Карелии. Ими была построена сильная крепость Выборг, которая стала плацдармом для нападений на русские владения на Ладожском озере и на реке Неве. Дальнейшее продвижение шведов становилось опасным…

В пограничной войне с Литвой Даниил Щеня был одним из многих воевод, пусть отличившимся дерзким рейдом на Вязьму, но ничем другим не выделявшимся. Поход на шведов был его первым самостоятельным походом.

Военные действия начались в июне 1495 г. Передовые отряды русского войска, небольшие по численности, вошли в Карелию. Они вели разведку, громили пограничные заставы. В августе в поход выступили главные силы: из Москвы – «большой воевода» Даниил Щеня с великокняжескими полками, из Новгорода – воевода Яков Захарьин, из Пскова – наместник князь Василий Шуйский.

8 сентября 1495 г. русское войско подошло к Выборгу, каменные стены и башни которого шведы считали неприступными, к тому же русские не имели опыта штурма таких крепостей.

Началась осада, длившаяся 3 месяца. Действия Щени оказались неожиданными для шведских военачальников. При осаде Выборга он применил артиллерию, крупнокалиберные пушки и пищали, которые, по словам автора шведской хроники, причинили защитникам крепости «много горя». Вместо трудоемких и опасных из-за обстрела со стен «примётов» (искусственных насыпей) были использованы штурмовые лестницы. Таких приемов осады еще не знала история русского военного искусства.

Пока главные силы готовились к приступу, конные отряды опустошали окрестные земли, разрушали шведские опорные пункты.

Штурм Выборга начался 30 ноября 1495 г.

Пушечным огнем были разрушены две башни, в третьей – пробит большой пролом, через который небольшому отряду удалось ворваться в башню и засесть там. Другие отряды взошли на стены и удерживали их 7 часов.

Русских, ворвавшихся в крепость, становилось все меньше, но никто не сдавался, предпочитая смерть позорному плену…

Повторять штурм русские воеводы не стали. Можно только гадать о причинах: то ли потери оказались слишком тяжелыми, то ли приближение зимы заставляло торопиться с возвращением – ведь для подготовки нового штурма требовалось время…

25 декабря 1495 г. русское войско возвратилось в Новгород.

17 января 1496 г. еще одна русская рать выступила в поход «на Свейское королевство». Ее вели воеводы князь Василий Косой Патрикеев и Андрей Челяднин. На этот раз «ратный путь» пролегал по Южной Финляндии. Русские с ходу взяли крепость Нишлот, затем двинулись к городу Або. Правитель Швеции Стен Стуре начал спешно собирать войско, однако эти приготовления оказались бесполезными. Русские воеводы узнали о выступлении Стена Стуре с сорокатысячной армией и уклонились от невыгодного для них сражения. Искусными маневрами они ушли от погони и возвратились «с полоном многим» в Новгород.

…В августе 1496 г. шведы сумели взять неожиданным приступом Ивангород и устроили поголовную резню. Но уже через несколько дней они бежали, узнав о приближении войска из Пскова.

В марте 1497 г. в Новгороде было заключено перемирие со шведами сроком на шесть лет. Для России это было крайне необходимым: вот-вот ожидалось возобновление войны с Великим княжеством Литовским. «Мир» 1494 г. не прекратил «отъезды» порубежных князей на «московскую службу». «Отъехали владетели Чернигово-Стародубского и Новгород-Северского княжеств – Семен Иванович Можайский и Василий Иванович Шемячич, затем князья Трубецкие и Мосальские со своими городами и волостями. Великий князь литовский Александр попытался воспрепятствовать этому. Тогда воевода Яков Захарьин занял Брянск и быстро привел князей „к крестному целованию“».

Так началась Русско-литовская война 1500–1503 гг.

Начало войны сложилось в пользу России. Почти без сопротивления «передавались» русским воеводам Путивль, Мценск, Серпейск, Стародуб, Гомель, Любич, Новгород-Северский, Рыльск. О сущности стратегического плана Ивана III мы узнаём из сочинения германского посла С. Герберштейна: «Первый отряд направляет он к югу против Северской области, второй на запад, против Торопца и Белой, третий помещает он посередине против Дорогобужа и Смоленска. Кроме того, он сохраняет в запасе часть войска, чтобы она могла скорее всего подать помощь тому отряду, против которого будет замечено движение литовцев». Вот этой-то «частью войска», то есть стратегическим резервом, и командовал Даниил Щеня. Пока не определились намерения литовского князя, полк Щени стоял в Твери, откуда было удобно идти и к ливонской границе. Литва вела активные переговоры о союзе с Ливонским орденом, поэтому нельзя было исключать вмешательство в войну ливонских рыцарей.

Тройной удар по Литве развивался успешно. На юге Яков Захарьин, Иван Репня-Оболенский, Тимофей Тростенский и другие московские воеводы взяли почти всю «Северскую землю». В центре воевода Юрий Захарьин «с товарищами» неожиданным приступом захватил Дорогобуж, последнюю литовскую крепость на пути к Смоленску, что весьма обеспокоило великого князя Александра, спешно отправившего туда войско во главе с гетманом Константином Острожским, выдающимся военачальником.

Войска у воеводы Юрия Захарьина было немного. Иван III верно оценил обстановку: наступил момент вводить в дело стратегический резерв. И он «послал к Юрью на помощь воеводу боярина своего князя Данила Васильевича Щеня с тверскою силою».

Успели подойти к Дорогобужу и русские подкрепления с юга. Была проведена новая «роспись» полкам. Общее командование принял Даниил Щеня, воевода большого полка. Юрий Захарьин принял сторожевой полк.

Здесь произошел эпизод, очень характерный для местнических порядков: пониженный в должности Юрий Захарьин жаловался великому князю на «умаление чести». Ответ Ивана III был немедленным и резким: «Гораздо ли так чинишь, говоришь: в сторожевом полку быть тебе не пригоже, стеречь князя Данилов полк? Ино тебе стеречь не князя Данилу, стеречь тебе меня и мое дело!»

Под Дорогобужем собралось 40 тыс. русских воинов, у гетмана Острожского было 35–40 тыс. человек, у той и другой стороны были пушки и пищали. Силы были примерно равными. Исход сражения решался военным искусством полководцев и мужеством простых воинов.

Русское войско расположилось станом на Митьковом поле, в 5 км западнее Дорогобужа. Место было выбрано очень удачно: здесь проходила единственная удобная дорога от Смоленска к Дорогобужу. Правый фланг русской рати прикрывал Днепр, противоположный болотистый берег которого исключал возможность обходного маневра литовцев. Левый фланг упирался в большой лес, а впереди, за полем, верстах в двух, протекала речка Ведроша, приток Днепра. В лесу укрылся засадный полк. Важно было заманить литовцев на Митьково поле, заставить их перейти Ведрошу и втянуться в бой с большим полком. Тогда удар русского засадного полка мог переломить ход сражения. Даниил Щеня намеревался не просто остановить и отбросить гетмана, но полностью разгромить его армию.

План воеводы удался. Разгром был полный, отборная армия гетмана Острожского фактически перестала существовать.

Это сражение произошло 14 июля 1500 г. Литве нанесли сокрушительное поражение, исключавшее активные военные действия с ее стороны. Победа на реке Ведроше закрепила предыдущие военные успехи; отошедшие к России Чернигово-Северские земли избавлены от опасности литовских вторжений.

Тем не менее взять Смоленск в 1500 г. не удалось. Русские потери под Ведрошей тоже были значительными, быстро пополнить полки оказалось невозможно. Недалеко от степной границы кочевали орды «Ахматовых детей», остатки Большой Орды. До наступления зимы эта опасность сохранялась, и пришлось держать часть войска на юге. А зимний поход на хорошо укрепленный Смоленск был сопряжен с большими трудностями.

Было и еще одно обстоятельство, пожалуй, самое важное, – реальной стала возможность нападения со стороны Ливонского ордена. Даниил Щеня вернулся в Тверь, куда приехал и сын великого князя – Василий Иванович. Здесь собирались главные силы русского войска, которые могли при необходимости выступить как против Литвы, так и против Ордена.

В августе 1501 г. магистр Ливонского ордена Вальтер фон Плеттенберг подступил к Изборску. Ответные действия новгородских и псковских воевод оказались неудачными: русские потерпели поражение и поспешно отступили к Пскову. Тогда в Великий Новгород был направлен Даниил Щеня, назначенный «большим воеводой» и наместником. Фактически Иван III возложил на него руководство всей войной с Ливонским орденом.

В октябре 1501 г. русские полки быстро вошли в Ливонию, разрушая по пути рыцарские замки. Первое сражение произошло у Гельмеда, в 80 верстах от границы. По свидетельству летописца, «воеводы великого князя одолели». От Гельмеда рать Даниила Щени пошла на север, мимо Юрьева к Колывани (Ревелю), затем повернула на восток, к Нарве. В ноябре она снова пересекла ливонско-русскую границу возле Ивангорода, совершив огромный полукруг по Ливонии и опустошив все епископство дерптское, половину епископства рижского, области Мариенбурга и Нарвы, т. е. добрую треть Ливонии. Орден долго не мог оправиться от опустошительного «ответного визита».

С весны 1502 г. возобновились набеги ливонцев на псковское пограничье, но они отражались псковскими воеводами. 2 сентября Плеттенберг, не взяв Изборска, прошел к Пскову. 6 сентября рыцарское войско «с пушками» подступило к Пскову, обстреляло его. Псковичи отбили несколько приступов. На третий день магистр снял осаду.

Воевода Даниил Щеня, снова посланный великим князем в Новгород, бросился на помощь Пскову. Видимо, московского войска у него было немного, полки состояли из новгородцев под командованием наместника Василия Шуйского и псковичей. Отступавших немцев они нагнали у озера Смолино 13 сентября 1502 г. Это был самый тяжелый бой в военной биографии Даниила Щени…

Ратники передового полка захватили немецкие обозы. Воеводы Андрей Кропоткин и Юрий Орлов-Плещеев не сумели удержать своих людей от грабежа, боевые порядки нарушились. Расплата оказалась горькой: неожиданным ударом немцы разбили передовой полк. Остальные полки Даниила Щени еще не приняли боевой порядок, растянулись по дороге. В этой ситуации самым благоразумным было остановиться или даже отступить, чтобы приготовиться к генеральному сражению. Но в таком случае немцы смогли бы беспрепятственно уйти и сохранить силы для следующих нападений. Воевода решил атаковать.

Русскому войску противостояла мощная фаланга немецкой пехоты, первая линия которой состояла из полуторы тысячи человек, с пушками и аркебузами[3]. Яростной была атака русских ратников. 400 немецких пехотинцев были убиты сразу, их знамя захвачено. Большие потери понесла и немецкая конница, прикрывавшая отход пехоты. Это был успех, но не победа: ослабленное, но все еще боеспособное орденское войско продолжало стоять у озера Смолино.

Видимо, и русские полки понесли значительные потери, так как Даниил Щеня решил возвратиться в Новгород.

Общая военная обстановка торопила Даниила Щеню. 3 декабря он был отозван Иваном III из Новгорода – «воевать в Литовскую землю».

В конечном итоге «полупобеда» при Смолине обернулась большим стратегическим выигрышем. Орденскому войску был нанесен такой урон, что магистр прекратил набеги на Псковскую землю. Высвободились войска, так необходимые на литовском театре военных действий, там, где решался исход всей войны.

В 1503 г. великий князь литовский Александр, ставший к тому времени и польским королем, запросил мира. По условиям мирного договора Иван III сохранил почти все отвоеванные у Литвы земли: 19 городов и 70 волостей. Западная граница России была отодвинута на линию Дорогобуж – Гомель – Чернигов. Однако древний русский город Смоленск остался за Литвой.

В 1503 г., по словам летописца, «немцы приходили ратью на Псков. А великому князю весть пришла наперед. И он послал ко Пскову силу, а воевода был у них князь Данило Васильевич Щеня, немцам не дали к граду приступать и встретили их далеко от града и с немцами бились».

В 1506 г. обострилось положение на «казанской украине», и туда был переброшен Даниил Щеня: в военной иерархии Российского государства он занимал второе место вслед за «воеводой московским».

При новом великом князе Василии III Даниил Щеня стал «воеводой московским», официально заняв пост главнокомандующего. Приближалась новая война с Литвой и Польшей…

В 1507 г. новый великий князь литовский Сигизмунд I Старый принял решение о войне с Россией. В марте начались военные действия. Сначала это были мелкие пограничные стычки, в которых принимал участие Даниил Щеня. В июле 1508 г. он вместе с Яковом Захарьиным осадил Оршу. К тому времени к берегу Днепра близ Орши вышло большое войско Сигизмунда. Десять дней противники стояли друг против друга на разных берегах. Продолжать осаду Орши, имея перед собой «литовскую силу», было опасно, и русские воеводы отвели полки к Вязьме. В сентябре Даниил Щеня захватил Торопец и остался со своими людьми для его обороны.

В начале 1509 г. был заключен мирный договор с Литвой. Замыслы Сигизмунда I – вернуть утраченные после войны 1500–1503 гг. владения – провалились, он официально признал присоединение этих земель к России.

Мир между Россией и Литвой обеспокоил Ливонский орден. Через неделю после его заключения в Москву приехал ливонский посол Голдорн, и сразу же было заключено перемирие сроком на четырнадцать лет.

Нельзя сказать, что для России начались мирные годы: на рубеже первого и второго десятилетий XVI в. начались набеги крымских татар. Но главным оставалась все-таки подготовка к смоленскому походу…

Город Смоленск являлся ключом к решению задачи исторического значения – воссоединения с Россией украинского и белорусского народов, к дальнейшему продвижению в Прибалтику. Днепровский речной путь связывал Смоленск с Киевом. Близлежащий Витебск открывал путь в Прибалтику по Западной Двине. Большие сухопутные дороги вели на Минск и Вильно. Богатый Смоленск имел «почти равную с Москвою величину». Стратегическое значение Смоленска хорошо понимали и противники России. Смоленск имел первоклассные по тем временам укрепления. Удачным было и расположение города: он стоял на холмах, к тому же был прикрыт рекой.

Так что в военном отношении взятие города казалось почти невозможным. Однако русское население Смоленска не было на стороне Литвы. Литовские великие князья всячески заигрывали с городской верхушкой, давали смолянам привилегии.

Однако все это не перевесило естественную тягу жителей Смоленска к воссоединению с Россией.

Сигизмунд I надеялся на помощь крымского хана Менгли-Гирея, который тоже был обеспокоен усилением России. Вмешательство крымского хана осложнило обстановку, но не остановило русского похода на Смоленск.

Первый смоленский поход начался в ноябре 1512 г. Из Вязьмы к городу двинулся передовой отряд во главе с князем Ренне-Оболенским и конюшим Челядниным, которым было предписано взять только смоленские посады и, не задерживаясь, двигаться к Орше и Друцку. Туда же спешили из Лук полки князей Одоевского и Курбского, новгородские и псковские «пищальники» князя Василия Шуйского. Передовые отряды должны были очистить от противника окрестности Смоленска, а потом прикрыть с запада главные силы от возможного удара короля Сигизмунда. Свою задачу воеводы выполнили. И тогда 19 декабря 1512 г. из Москвы выступили основные силы во главе с великим князем. Фактическим руководителем был опытный воевода Даниил Щеня.

28 декабря великокняжеские полки прибыли в Можайск, где к ним присоединились рати из Дмитрова, Волоколамска, Городца.

В начале января 1513 г. основные силы русского войска начали осаду Смоленска. Сигизмунду не удалось прислать помощь горожанам, потому что передовые отряды русских надежно прикрыли Смоленск с запада. К тому же войско из «Северы» во главе с князем Василием Шемячичем и другими воеводами совершило дерзкий отвлекающий рейд на Киев и даже сожгло городские посады. Первый этап зимней кампании удался полностью. Но дальше дело застопорилось.

Чтобы уменьшить потери, был предпринят ночной штурм, который оказался неудачным.

Шесть недель стояли великокняжеские рати под Смоленском. На исходе февраля Василий III приказал снять осаду. В начале марта войско вернулось в Москву.

Через несколько дней после возвращения в столицу было принято решение о летнем походе на Смоленск. В Вязьме, на литовской границе, был оставлен «в большом полку боярин князь Данила Васильевич». Район Вязьмы был плацдармом, с которого должен был начаться новый смоленский поход.

Но начался он не сразу. «Того же лета июня в 14 день князь великий Василий Иванович всея Русии пошел в Боровск своего для дела смоленского, и пришел в Боровск июня в 18 день, а из Боровска пошел к Смоленску сентября в 5 день». Почему Василий III пошел в Боровск, отклонившись к югу от прямой дороги на Смоленск, и почему он простоял там так долго, упуская самые удобные для похода летние месяцы?

На эти вопросы ответ один: реальная опасность вторжения с юга, со стороны крымского хана Менгли-Гирея. Из Боровска представлялась возможность действовать в любом направлении – и против хана, и против короля. На южную границу пришлось выдвинуть значительные силы. 5 полков были посланы в Тулу, столько же заняли оборонительную линию по реке Угре, «посошные люди» и «дети боярские» из разных городов охраняли броды и «перелазы» через реку Оку. В июне крымские татары действительно приходили под Брянск, Путивль, Стародуб. Но хан, видимо, узнав, что главные силы русского войска стоят в Боровске, не решился на большой поход. В июле на «крымской украине» продолжались небольшие стычки, а затем крымцы ушли. Только тогда начался второй смоленский поход…

Русские воеводы придерживались тактики прошлого похода. Передовые отряды ворвались в Литовскую землю, сожгли смоленские посады и прошли дальше, чтобы не дать возможности королю Сигизмунду прислать подмогу.

Василий III «под Смоленск пришел сентября в 22 день».

Русские воеводы учли уроки прошлой осады и позаботились об усилении артиллерии: в войске Василия III было 2 тыс. больших пищалей, «чего никогда еще ни один человек не слыхивал».

Перед русскими пушкарями стояла трудная задача – Смоленск был первоклассной по тем временам крепостью. Но русские ядра все-таки делали в стенах большие проломы, была разбита одна из башен – Крыношевская. Однако то, что разрушалось днем, ночью восстанавливалось смолянами. Осада затягивалась. Благоприятное для осады летнее время было упущено из-за крымской опасности. «Приспели осени дни студеные, а корму конского скудно было», – печально писал автор «Повести о Смоленском взятии».

А тут еще стали приходить известия, что король Сигизмупд собрал 30-тысячную армию и готовится идти к Смоленску…

Простояв под городом 4 недели, великий князь Василий III 21 ноября возвратился в Москву. То, что это лишь передышка перед новым походом, понимали и Василий III, и король Сигизмунд.

В феврале 1514 г. «князь великий Василий Иванович всея Руси приговорил итти в третий к Смоленску», – свидетельствует разрядная книга. Русские военачальники учли уроки прошлого года и решили, обезопасив себя с юга выдвижением сильного войска в Тулу, направиться весной прямо на Смоленск, чтобы летом закончить дело, невзирая на маневры крымского хана. «Мая в 4 день послал князь великий на Тулу воевод», с ними было пять полков; другие воеводы стояли в Рязани, Серпухове и на реке Угре. Вся «крымская украина» была надежно прикрыта. В Смоленске Щеня должен был принять командование большим полком.

Снова были приняты меры к тому, чтобы отрезать Смоленск от «литовской помощи». 7 июня новгородским наместникам Василию Шуйскому и Ивану Морозову было приказано двигаться к Орше, на «Дрютские поля».

8 июня из Москвы выступил великий князь Василий III с братьями Юрием и Семеном. Рать была собрана огромная – до 80 тыс. человек.

К середине июля основные силы русского войска подошли к Смоленску. Начались осадные работы.

Наконец приготовления были закончены, и 29 июля 1514 г. заговорили «пушки великие». Огонь был сокрушительным.

Летописец так описывал последний день смоленской осады: «… земля колебалась, и друг друга не видели, и весь град в пламени и дыму, казалось, вздымался. И страх великий напал на горожан, и начали из града кричать, чтобы великий государь пожаловал, меч свой унял, а бою велел перестать, а они хотят государю бить челом и град сдать».

Над воротной башней Смоленска был выкинут белый флаг. Смоленский наместник Юрий Сологуб и местный епископ Варсанофий пришли в шатер Василия III просить о перемирии на один день. Великий князь требовал немедленной сдачи города. Обстрел возобновился с прежней силой. «Мещане и черные люди» Смоленска не желали больше сражаться с русскими, и под их давлением власти согласились на капитуляцию. В город отправились сын боярский Иван Шигона-Поджигин и дьяк Иван Телешов, чтобы сообщить смолянам условия сдачи. Победители были великодушны: великий князь обещал отпустить «воевод и жолнеров», которые не пожелают перейти на московскую службу; подтверждались прежние «жалованные грамоты» городу; город должен управляться «по старине», освобождался он и от некоторых налогов. Осажденные приняли эти условия.

«И июля в 31 день, – продолжает летописец, – князья и бояре смоленские град отворили, а сами пошли пешком к шатрам великому государю челом ударить и очи его видеть, да тут и приказались великому государю и крест целовали… И в град Смоленск послал боярина своего и воеводу князя Данила Васильевича Щеня и иных своих воевод с многими людьми, и велел им… всех людей града Смоленска к целованию привести и речь им государскую жаловальную говорить».

Это было почетнейшее поручение – первым войти в побежденную крепость, принять присягу у горожан и говорить с ними от имени «государя всея Руси». Это было признание выдающихся заслуг и ратной доблести «большого воеводы» Даниила Щени, его более чем 20-летних воинских трудов на опасном литовском рубеже.

Имя воеводы навечно связано в народной памяти с самым значительным событием военной истории начала XVI столетия – возвращением в семью русских городов древнего Смоленска.

Слава Даниила Щени началась со славной победы на Ведроше. Завершилась его военная биография не менее славно – в коленопреклоненном Смоленске, над которым вновь реяли русские стяги[4].

Глава 3. Михаил Воротынский

После «смоленского взятия» основные военные усилия Российского государства были перенесены на юг и юго-восток для защиты от татарских набегов «крымской украины» и «казанской украины».

Военную активность Казанского ханства удавалось иногда нейтрализовать дипломатическим путем, выдвигая и поддерживая дружественно относившихся к России претендентов на ханский престол. Русские «судовые рати» по Великому волжскому пути легко доходили до столицы ханства, вынуждая казанцев на какое-то время «замириться».

Опаснее было Крымское ханство, не поддающееся ни дипломатическому, ни военному воздействию. Крымский хан стал вассалом турецкого султана и последовательно проводил враждебную России политику. Разбойничьи набеги и продажа пленников на невольничьих рынках в крымских городах, вымогание даров и поминок[5] было чуть ли не единственным средством существования для крымских феодалов, так как малопродуктивное кочевое скотоводство Крыма не удовлетворяло стремление хана и его окружения к обогащению. Разгромить это разбойничье гнездо было практически невозможно – Крым отделяли от русских городов огромные просторы Дикого поля. Преодолеть степи большой армией с артиллерией и обозами нелегко, тем более что единственная сухопутная дорога в коренные «крымские улусы» проходила через Перекоп – узкий перешеек, сильно укрепленный турецкими инженерами. Турецкие гарнизоны стояли во многих крепостях Крыма. Решительное наступление на Крымское ханство означало открытую войну с могущественной тогда Османской империей. Оставалось одно – обороняться, надежно прикрыть степную границу.

Это было очень нелегко. Протяженность «крымской украины» огромна, а противник быстр и неуловим.

Огромные усилия, средства и человеческие ресурсы потребовались Российскому государству, чтобы создать оборонительную систему на южной границе. Далеко в степь высылались заставы, способные предупредить о готовившихся нападениях. Устраивались лесные «засеки», строились крепости, дороги перегораживались валами и частоколами, в пограничных городах и на берегу Оки, главном оборонительном рубеже, постоянно стояли воеводы с полками. В наиболее опасное летнее время на «крымской украине» несли свою нелегкую службу десятки воевод.

Постепенно пограничные укрепления соединились в «засечную черту» – единый, сложный оборонительный комплекс, состоявший из укрепленных городов, лесных и водных преград, специально созданных фортификационных сооружений (валы, рвы, частоколы). Эта оборонительная линия длиной около 1000 км – уникальный памятник военной фортификации, не имеющий аналогов в мировой истории. Глубина ее обороны достигала 200 км, не считая выдвинутых в «поле» сторожевых застав.

Но укрепления могли сыграть свою роль, когда они защищались достаточными военными силами. Равномерно распределить войска по всему рубежу было невозможно, требовался умелый маневр наличными силами.

Война на «крымской украине», непрерывная и жестокая, шла с переменным успехом. Часто русские воеводы успевали преградить дорогу татарскому «кошу», разгромить его и отбить пленников. Так было, например, в 1517 г., когда основные силы татар направились на Тулу.

Но бывали и неудачи – тяжкие, кровавые. В 1521 г. великий князь Василий III, по словам летописца, «ниоткуда брани на себя не ждал и сам в то время брани не готовил ни на кого, воинские же его люди многие были тогда в своих областях без опасения». А крымский хан Мухаммед-Гирей выступил в поход «со всею с Ордою с Заволжскою, и с ногаями». Есть сведения, что к походу присоединились и казанские татары. Общая численность ханского войска достигала 100 тыс. человек – сила по тем временам огромная. Нападение было неожиданным. Татары подошли к «перелазам» через Оку раньше, чем туда подоспели русские полки, и прорвались через «берег», разорили «Коломенские места, и Каширские, и Боровские, и Владимирские, и под Москвой воевали». Пострадали даже окрестности столицы. «Татары под Москвой повоевали, и монастырь Николы-чудотворца на Угреши и великого князя село любимое Остров сожгли, а иные татары и в Воробьеве, в великого князя селе, были и мед на погребах великого князя пили, и многие села князей и бояр около Москвы пожгли, а людей пленили». Подобного разорения русская земля давно не знала.

Но больше крымским татарам повторить свой прорыв через Оку не удавалось.

Пограничные войны с крымскими татарами требовали быстрых перемещений полков, обходных маневров, дерзких рейдов «легких воевод» наперерез отступавшим ордынцам, упорной обороны пограничных крепостей и «перелазов» через реки, организации разведки. «Воеводы от поля» были опытными и искусными полководцами. Наиболее известным из них стал князь Михаил Иванович Воротынский, составитель первого русского устава сторожевой и пограничной службы.

Отец воеводы Иван Михайлович Воротынский первым из «верховских князей» перешел на московскую службу, оборонял «крымскую украину» от набегов из степи, вместе с великокняжескими полками воевал с литовцами. Военная карьера Михаила Воротынского началась поздно: Воротынские попали «в опалу», и Михаил с братьями несколько лет провели в темнице. Впервые разрядная книга упоминает о нем в 1543 г. как о воеводе пограничного города Белева.

В 1544 г. он уже был воеводой большого полка и наместником в Калуге, но участия в военных действиях не принимал. Тогда «приходили татары крымские на Рязань», однако были отогнаны местными воеводами без помощи больших полков.

С середины 40-х гг. центр тяжести борьбы переносится восточнее, на «казанскую украину». Туда переводят и воеводу Михаила Воротынского. В 1545 г. он «годовал» в «Васильгороде» (Васильсурске), построенном в 1522 г. в устье реки Суры и являвшемся передовым оплотом против Казанского ханства.

В 1547 г., когда русские рати ходили «к Казани горнею стороню», Михаил Воротынский был воеводой полка правой руки. В 1549 г., когда снова был объявлен поход на Казань, приказано «в Ярославле быть воеводам левой руки князю Михаилу Ивановичу Воротынскому да Борису Ивановичу Салтыкову». В 1550 г. он был в Костроме наместником; в июле был отозван в Коломну, откуда вместе с другими воеводами «ходил… царевича поберечь» к Рязани. В 1551 г. Михаила Воротынского отпустили в свой «удел», в Одоев, возвращенный ему царем Иваном Грозным вместе с почетным званием «слуги». Но ненадолго. Под тем же годом в разрядной книге записано, что «с Дмитриева дня по ногайским вестям на Рязани были слуга и воевода князь Михаил Иванович Воротынский да воевода Андрей Михайлович Курбский». В «приговоре» 1552 г. о казанском походе записано: «В большом полку воеводы боярин князь Иван Федорович Мстиславский да слуга князь Михаил Иванович Воротынский». Михаил Воротынский, таким образом, занял второе место в военной иерархии Российского государства.

Казанский поход готовился в сложной обстановке: в любой день можно было ожидать нападения крымского хана с юга.

Опасения не были напрасными. 22 июня 1552 г. «пригнал с Тулы гонец от князя Григория Темкина, что сам царь (крымский хан. – В.К.) пришел и приступает к Туле… а наряд с ними многий и многие янычары турецкие». Защитники Тулы отразили все приступы. На помощь им уже спешили «легкие воеводы» с конными ратями. Крымский хан принял их за авангард всего русского войска и поспешно отступил.

Среди воевод, отразивших набег Девлет-Гирея, был и Михаил Воротынский.

В начале июля русское войско выступило в поход. Есть данные, что численность его достигала 150 тыс., хотя некоторые военные историки считают эту цифру завышенной. «Наряд» состоял из 150 «больших пушек», сыгравших решающую роль во взятии Казани. По двум маршрутам – через Владимир и Муром и через Рязань и Мещеру – полки двигались к Свияжску, русской крепости в 25 км от Казани, построенной во время прошлого казанского похода. Всего за четыре недели русские мастера возвели деревянные стены и башни, дома и амбары для припасов. Так была создана база осады.

Русское войско, пришедшее в Свияжск 13 августа, получило там боеприпасы, продовольствие, средства осады, пушки – боевые запасы накапливались давно, по Волге сюда приходили судовые караваны. 17 августа началась переправа через Волгу, длившаяся два дня.

19 августа русские полки подступили к Казани.

Казань была сильной крепостью, к тому же защищенной с двух сторон серьезными естественными преградами – болотистой речкой Казанкой и тинистым Булаком. Удобное для приступов место было только с востока, с Арского поля, но из расположенного за полем леса возможны были тыловые удары татар (что и случилось впоследствии). Столицу Казанского ханства окружали крепкие деревянные стены с 15 башнями, рвы глубиной до 15 м. Внутри городских стен была еще одна крепость с 8 башнями и высокой дубовой стеной. Город имел многочисленный гарнизон: 30 тыс. казанцев и 3 тыс. ногаев; его поддерживал почти 30-тысячный отряд конницы князя Япанчи, нападавший из Арского леса.

Русские воины окружили город. На Арском поле разбили свои станы большой и передовой полки. Левее, за речкой Булак, стоял царский полк, там находилась ставка Ивана Грозного.

Осадным работам очень мешал огонь со стен и многочисленные вылазки казанцев. Против Арских и Царевых ворот установкой туров руководил «большой воевода» Михаил Воротынский. Казанцы ночью устроили неожиданную вылазку. Михаил Воротынский сражался в первых рядах, получил несколько ран. В конце концов казанцы были сброшены обратно в ров, туры удалось отстоять.

29 августа установленные за турами пушки начали обстреливать Казань. Русские розмыслы[6] рыли подкопы под стены и башни. Взрывом был уничтожен подземный ход, по которому казанцы ходили за водой. Еще раньше перегородили плотиной и отвели от города речку Казанку. На Арском поле выстроили деревянную башню высотой 13 м, только больших пушек на ней насчитывалось 10. Башню подкатили к стене между Царевыми и Арскими воротами и стреляли по городу, «аки с небес». Казанцы несли большие потери.

Русским приходилось отбивать и удары с тыла – «царевич» Япанча нападал из Арского леса. Это продолжалось до тех пор, пока отряд «царевича» не был разгромлен ратью князей Горбатого-Шуйского и Серебряного.

Осадные работы затянулись больше чем на месяц. Только 30 сентября был предпринят первый штурм. Захватив Арскую башню, передовые отряды ворвались на городские улицы. Михаил Воротынский посылал гонцов в ставку царя, прося помощи, настаивая на общем штурме. Но другие воеводы оказались неготовыми к приступу. Ратникам большого полка пришлось уйти из города…

Однако Арская башня осталась в руках русских стрельцов.

Штурмовать город предполагалось со всех сторон, чтобы обороняющиеся не могли маневрировать, но главный удар по-прежнему планировался со стороны Арского поля большим полком Михаила Воротынского. В ночь с 1 на 2 октября Воротынскому стало известно, что казанцы узнали о подкопах. Это грозило провалом всего плана. Воевода настаивал на немедленном общем штурме. За 2 часа до рассвета все полки двинулись к стенам Казани…

Оглушительные взрывы раскололи тишину. Обрушилась стена возле Арских ворот. Огненный смерч разметал Ногайские ворота.

Через проломы воины большого полка воеводы Михаила Воротынского ворвались в город.

Стоявший рядом передовой полк тоже сумел преодолеть стены. Другим штурмовым колоннам не удалось ворваться в город, но свое дело они сделали: противник перебросил подкрепления против большого полка только тогда, когда ратники Михаила Воротынского уже сражались на городских улицах. Между тем казанцы начали контратаковать. Воевода Михаил Воротынский просил у Ивана Грозного помощи, и она пришла. Половина царского полка переправилась через реку Булак к проломам, которые удерживали стрельцы, и через них вошла в город. Теперь уже теснили русские полки, медленно пробиваясь к мечети, которую казанцы обороняли особенно упорно. Другой очаг сопротивления был в укрепленном ханском дворце. Но и там защитникам города не удалось удержаться. «Царь» Едигер был взят в плен. 6-тысячный отряд казанцев попытался вырваться из города, спустился со стены к речке Казанке, но с противоположного берега их встретили пушечным огнем. Уцелевших казанцев окружили и почти всех пленили. Взятие Казани окончилось. Царь Иван Грозный в окружении воевод торжественно въехал в город.

После «Казанского взятия» князь Михаил Иванович Воротынский был включен в состав «ближней думы» царя, но в первую очередь оставался по-прежнему воеводой. В 1553 г. Михаил Воротынский вместе с князем Иваном Шуйским возглавлял большой полк в Коломне. В 1554 г. мы уже видим его «в Свияжском городе на годовании». Там же воевода оставался и в следующем году. Весной 1556 г. – Михаил Воротынский уже на «крымской украине», во главе большого полка в Коломне, летом – с большим полком «на устье Протвы», а осенью – в передовом полку в Калуге. В 1557 г., получив известия, что «царь крымский вышел со многими с прибылыми людьми», Иван Грозный «приговорил для своего дела и земского итти на Коломну». В этом походе Михаил Воротынский был «дворцовым воеводой», при особе царя.

В 1558 г. началась Ливонская война – Россия пыталась вернуть выход к Балтийскому морю. Но Михаил Воротынский, как признанный «полевой воевода», был оставлен на «крымской украине». В июне бежавший из Крыма «полоняник» сообщил, что «царь крымский со всеми людьми готов в Перекопе, а к турскому (к султану) просить людей послал, а как турский царь людей на помочь ему пришлет, и тогда-де царь крымский хочет быть на великого князя украины». Немедленно были выдвинуты войска в Калугу и первым воеводой большого полка назначен Михаил Воротынский. Выступить в поход готовился и сам Иван Грозный. Михаил Воротынский получил ответственнейшее задание: «Велел государь слуге князю Михаилу Ивановичу Воротынскому итти на Каширу, а с Каширы итти на Дедилов, а с Дедилова на поле места смотреть, где государю и великому князю полком стоять». Осенью, когда опасность большого крымского вторжения миновала, «слуге князю Михаилу Ивановичу Воротынскому велел государь итти на службу в его вотчину в Одоев».

Военными тревогами был заполнен для Михаила Воротынского и 1560 г. В весеннем «разряде от поля» он записан воеводой «на Туле», затем возвращен в пограничный Одоев, однако осенью, когда с «поля» пришли вести о готовившемся набеге, снова «на Туле слуга князь да боярин князь Александр Ивановичи Воротынские». В 1562 г. в «разряде береговом от поля» вновь упоминается «в большом полку воевода князь Михаил Иванович Воротынский». В этом году крымский хан Девлет-Гирей с 15-тысячной ордой сжег посады Мценска, нападению подверглись Одоев, Новосиль, Белев и другие «украинные города». Ордынский набег чуть не сорвал поход русского войска на Полоцк. Только умелые действия пограничных воевод позволили отогнать хана. Оборону юга фактически возглавлял Михаил Воротынский.

Тем временем Ливонская война затягивалась, на смену первым блестящим победам пришли тяжкие поражения, продолжение войны требовало крайнего напряжения сил страны. Историки видели причины этого не только во вмешательстве соседних государств – Польши, Литвы и Швеции, но и в полководческом искусстве нового польско-литовского короля Стефана Батория. Все это, конечно, повлияло на ход войны. Но, пожалуй, важнее было то, что России пришлось фактически воевать на два фронта. Южная граница подвергалась непрерывному военному давлению со стороны Крымского ханства. Из 25 лет Ливонской войны только в течение 3 лет не было крымских нападений. Не менее 12 раз крымский хан Девлет-Гирей предпринимал большие вторжения в русские земли значительными силами, по нескольку десятков тысяч всадников, количество же мелких набегов вообще не поддается учету. От «поля» приходилось постоянно держать на «крымской украине» десятки воевод с полками. И в том, что южный фронт выстоял против такого натиска, большая заслуга воеводы Михаила Воротынского.

Но после 1562 г. его имя вдруг исчезает из разрядной книги. Измена князей Вишневецкого и Бельского привела к многочисленным опалам. Пострадали князья Воротынские, они были отозваны с южной границы и заключены под стражу, вотчины их конфискованы. Александра Воротынского сослали в заволжский город Галич, «в тын», а Михаила Воротынского с семьей – в Белоозеро. Опальному «большому воеводе» было разрешено взять с собой только 12 слуг и столько же «черных мужиков» и «женок». Возможно, сыграла роль и близость Михаила Воротынского к Алексею Адашеву, возглавлявшему правительство «избранной рады»: падение правителя тяжело отразилось на судьбе его друзей и сторонников.

Впрочем, содержался в ссылке Михаил Воротынский в довольно хороших условиях, ему ежегодно отпускалось из казны около 100 руб., сумма по тем временам весьма значительная. В 1565 г. Михаил Воротынский получил только в счет «недодачи» за прошлый год 3 ведра рейнского вина, 200 лимонов, несколько пудов изюма, 30 аршин «бурской» тафты и другое добро. И тем не менее ссылка была тяжелым испытанием для Воротынского, потому что она означала отлучение от ратных дел, составлявших смысл жизни прославленного полководца…

К счастью, опала продолжалась недолго. Осенью 1565 г. Михаил Воротынский получил новое высокое назначение: имя воеводы стояло в «росписи» вторым после двоюродного брата царя князя Владимира Андреевича, а сам он был поставлен воеводой большого полка. Ему возвратили Одоевский удел. Перед Земским собором 1566 г. Воротынский вместе с князьями Мстиславским и Бельским официально руководил Боярской думой.

Возвращение Михаила Воротынского не было случайным. В 1567 г. Крым и Польша заключили военный союз. Турецкий султан планировал совместный с крымским ханом поход на Астрахань, присоединенную к Российскому государству. Без такого опытного воеводы, как Михаил Воротынский, на «крымской украине» было трудно обойтись.

1567 г. застал Михаила Воротынского в Серпухове воеводой полка правой руки. 3-тысячная крымская орда пришла тогда на «московские украины», ограбила Северскую землю. В 1568 г. Михаил Воротынский снова в Серпухове воеводой передового полка. В летней кампании этого года ему отводилась ведущая роль.

Воротынский снова возглавил оборону южной границы.

1569 г. принес новые военные тревоги. 17-тысячная турецкая армия при 100 тяжелых пушках, с отрядами крымцев и ногайцев до 40 тыс. человек двинулась на Астрахань. Но все приступы турок были отбиты, немногим из них удалось вернуться в Азов. Астраханский поход провалился.

Весной 1570 г. 50-тысячная крымская орда подступала к Рязани и Кашире. С большим трудом ее удалось отогнать и отбить полон. Михаил Воротынский находился сначала в Серпухове, затем, когда Иван Грозный «велел итти с Москвы на берег большим воеводам», в Коломне, а когда царь сам выступил в поход, «князь Михаила Иванович Воротынский с товарищами были у государя же в Серпухове».

Царский поход в Серпухов был вызван многочисленными «вестями» станичников, сообщавших, что хан с большими силами двигается к «украине» и Иван Грозный решил разгромить крымцев. Для этого ему пришлось отложить уже подготовленный поход на Ревель. Время шло, а крымские татары не появлялись. Путивльский наместник Петр Татев прислал «грамоту», что по его поручению сторожевые казаки ездили в Дикое поле и не обнаружили даже следов крымской конницы.

В Серпухове собрали военный совет, который пришел к грустному выводу: «Царю и великому князю самому и сыну его царевичу Ивану стоять в Серпухове нечего для того, что про царя и про царевичей и про больших людей все станичники во всех местах, где, сказали, видели людей и по сакме смечали до тридцати тысяч, то солгали…»

Случай был чрезвычайный, и отнестись к нему следовало со всей серьезностью – сторожевая служба явно не справилась со своей задачей. Требовалась ее коренная реорганизация, что и было поручено самому опытному «воеводе от поля», руководителю всей обороны «крымской украины» князю Михаилу Воротынскому.

Поручение оформили специальным царским «наказом»: «Лета 1079 (1571), января в 1 день, приказал государь и великий князь Иван Васильевич всея Руси боярину своему князю Михаилу Ивановичу Воротынскому ведать станицы и сторожи и всякие государевы польские службы».

Михаил Воротынский начал с подробного изучения документов Разрядного приказа, касающихся пограничной службы на южной границе. Затем в Разрядный приказ были вызваны с «крымской украины» служилые люди, прежде всего те, кто имел большой опыт по охране границы. Были привлечены к работе над уставом даже те, кто давно покинул службу по старости или увечью.

В начале 1571 г. «из всех украинных городов дети боярские, станичники и сторожи и вожи (проводники. – В.К.) к Москве все съехались».

Обстоятельно расспросив опытных служилых людей, «как бы государеву станичному делу было прибыльнее», князь Михаил Воротынский «приговор велел писать». Одновременно на границу были посланы «станичные головы», чтобы лично убедиться в правильности расстановки сторожевых застав. По «украинным городам» ездили с той же целью воеводы и дьяки Разрядного приказа. 16 февраля 1571 г. был принят «Боярский приговор о станичной и сторожевой службе», первый в истории России пограничный устав. «По государеву, цареву и великого князя Ивана Васильевича всея Руси приказу, боярин князь Михаиле Воротынский приговорил с детьми боярскими, с станичными головами и с станичниками о путивльских, и о тульских, и о рязанских, и о мещерских станицах, и о всех украинных дальних и ближних, и о месячных сторожах, из которого города к которому урочищу станичникам поваднее и прибыльнее ездить, и на которых сторожах и из которых городов и по скольку сторожей ставить, где было б государеву делу прибыльнее и государевым украинам было бережнее, чтобы воинские люди на государевы украины безвестно войною не приходили, а станичникам бы к своим урочищам ездить и сторожам на сторожах стоять в тех местах, которые б места были усторожливы, где б им воинских людей можно устеречь…»

Два основных элемента составляли пограничную службу на «крымской украине» – сторужи и станицы.

Сторожа – постоянная застава, за которой закреплялось 30–50 верст степной границы. Обычно на ней несло службу до 10 сторожей. Часть их стояла дозором в каком-нибудь удобном для наблюдения месте, а остальные по двое ездили по степи. Сочетание неподвижного дозора со сторожевыми разъездами позволяло прикрыть немногими людьми значительный участок границы: если крымцы незаметно проскальзывали мимо дозора, следы крымской конницы – «сакму» – обнаруживали разъезды.

Подвижные сторожевые заставы – станицы – состояли из 4–6 всадников, которые непрерывно ездили вдоль границы, отыскивая татарские «сакмы». За 2 недели обязательной службы станица проезжала 400–600 верст. Маршруты станичников были намечены так, чтобы, пересекаясь, они охватывали всю степную границу. Проскочить незамеченными не могли даже небольшие отряды крымской конницы.

Особое внимание уделялось безопасности сторожей и станичников при несении службы. «Стоять сторожам с коней не сседая, – наказывали составители „приговора“. – А станов им не делать, и огни класть не в одном месте. Коли кашу сварить, и тогда огня в одном месте не класть дважды. А в коем месте кто полдничал, в том месте не ночевать, а где кто ночевал, и в том месте не полдничать». Однако эти обязательные меры безопасности вовсе не означали, что сторожа просто прятались: оставаясь невидимыми, они сами должны были видеть все. Им было ведено «в лесах не ставиться, а ставиться им в таких местах, где б было усторожливо».

Заметив движение крымской конницы, сторожа обязаны послать гонца в ближайший пограничный город, а сами продолжать наблюдение. «Приговор» обязывал их также «по сакмам и по станам людей измечать», чтобы выяснить численность врага. Кроме того, они должны были узнать, «на которые государевы украины воинские люди пойдут», и лишь «про то разведав гораздо, самим с вестями спешить к тем городам, на которые воинские люди пойдут». Особое внимание уделялось подлинности «вестей».

Впрочем, наказаний за «ложные вести» устав не предусматривал. Его составители из двух зол выбирали меньшее: лучше было лишний раз поднять тревогу, даже ложную, чем узнать о набеге слишком поздно.

За самовольный же отъезд сторожей и станичников со службы предусматривались очень суровые наказания. «А которые сторожа, не дождавшись себе смены, со сторожи съедут, а в те поры государевым украинам от воинских людей учинится война, и тем сторожам быть казненными смертью». За каждый лишний день служилые люди получали с припоздавшей смены довольно большую по тем временам денежную компенсацию: «по полуполтине на человека на день». Правильность несения службы контролировали воеводы и станичные головы. Если выяснялось, что «они стоят небрежно и неусторожливо и до урочищ не доезжают, а хотя приходу воинских людей и не будет, и тех станичников и сторожей за то бить кнутом».

Но устав не только требовал, он и создавал условия для успешного несения пограничной службы. «Боярский приговор» предусматривал обеспечение сторожей и станичников хорошими конями.

Случалось, что сторожа и станичники, торопясь вовремя доставить «вести», загоняли своих коней насмерть, теряли имущество. Устав предусматривал в таких случаях денежную компенсацию.

Строго была регламентирована и продолжительность службы на границе. Каждая сторужа должна была «стоять с весны шесть недель, а по осени по месяцу». Станицы объезжали свой участок границы в течение 15 дней, да еще 2 недели были в резерве в своем пограничном городе, чтобы прикрыть границу, если «которую станицу разгонят» напавшие татары.

Каждый участок границы, на котором стояло несколько сторуж и станиц, возглавлялся станичным головой. В его распоряжении был отряд «детей боярских» численностью 100–130 человек. Им платили большое по тому времени жалованье – «польская служба» считалась трудной и опасной. «Станичным головам, которые ездят на поле в станицы, давать проезжего по четыре рубля, а детям боярским, которые ездят с ними в станицы, давать проезжего по два рубля человеку».

Были составлены подробные «росписи», где именно быть «стоялым сторужам», на сколько верст и в какую сторону двигаться «разъездным сторужам», до какого урочища нести службу и где встречаться с разъездами соседней сторужи. Всего в росписи было 73 сторужи, которые объединялись в крупные участки: «донецкие сторожи» и т. д.

Свои особенности имела сторожевая служба на «засечной черте». Специальная «лесная стража» охраняла заповедные пограничные леса и «засеки». На высоких («призначных») деревьях сооружались караульные площадки. Там стояли кузова со смолой и берестой, которые поджигались в случае опасности. Клубы черного дыма, поднимаясь над «призначными деревьями», оповещали о набеге. Постоянно были наготове гонцы, сообщавшие о появлении степняков в пограничные города.

В уставе исключительное значение придавалось инициативе и самостоятельности сторожей и станичников, которые в большинстве случаев могли надеяться при столкновениях с татарами только на собственные силы да на отличное знание местности.

Основные положения «Боярского приговора о станичной и сторожевой службе» действовали более 100 лет. Пожалуй, немногие воинские уставы в мире имели столь долгую жизнь.

Реорганизация станичной и сторожевой службы на основе «приговора» требовала значительного времени, а его-то и не оказалось в распоряжении русских воевод. Весной 1571 г. Девлет-Гирей начал очередной поход. Он собрал около 40 тыс. конных воинов, крымцев и ногаев. Основные силы России в тот момент направлялись в поход на Ревель, поэтому «береговые воеводы» на Оке имели в своем распоряжении не более 6 тыс. ратников. Под Кромами крымская орда «перелезла» Оку и в обход Серпухова, где стоял с опричным войском Иван Грозный, устремилась к Москве. Татары зажгли московские посады и Земляной город, начались пожары в Кремле. Но ворваться в столицу Девлет-Гирею не удалось. Полк воеводы Михаила Воротынского отбил все атаки крымцев. А когда хан начал отступление, Михаил Воротынский вместе с ратниками «провожал» хана до самого Дикого поля.

Однако удачные действия полка Михаила Воротынского мало повлияли на общее положение. Главные силы хана Девлет-Гирея успели уйти. Крымский посол хвастался в Литве, что «ханские люди» убили в России 60 тыс. человек и еще столько же увели в полон.

В это же время восстали казанские и астраханские татары, разорвала вассальные отношения с Москвой Большая ногайская орда.

А Девлет-Гирей готовился к новому нашествию, мечтая о полном завоевании России.

Он заранее распределил между своими «царевичами» и мурзами русские города, выдал купцам «проезжие грамоты» для беспошлинного торга на Волге. Турецкому султану Девлет-Гирей обещал завоевать Россию в течение года, а царя Ивана пленником привести в Крым.

В поход Девлет-Гирей вывел всю крымскую орду, до 60 тыс. всадников. По дороге к ним присоединялись сильные отряды из Большой и Малой ногайских орд. Ханскую артиллерию обслуживали турецкие пушкари. Хан знал, что основные военные силы России связаны Ливонской войной, а сам Иван Грозный находится в Новгороде. Все обещало успех завоевательного похода.

В распоряжении Михаила Воротынского, которому была поручена оборона южной границы, было не более 20 тыс. ратников. К тому же укрепления Москвы, сильно пострадавшие от пожара прошлого года, еще не были восстановлены.

Но на этот раз крымский поход не был неожиданным для русских воевод – станичная и сторожевая служба выполнила свои задачи. Подготовка к отражению нашествия началась еще осенью 1571 г. Русские сторожевые станицы выжгли сухую траву на огромном пространстве степи между Донковом, Новосилью, Орлом и Путивлем. В Диком поле не осталось подножного корма для татарских коней, и хан Девлет-Гирей вынужден был отложить выступление до лета, до «новой травы». В апреле началось выдвижение полков на «крымскую украину», одновременно проводились срочные работы по укреплению «берега». Соотношение сил было таково, что надежды победить в «прямом бою» почти не оставалось, и главным оборонительным рубежом становилась река Ока. Разрядный приказ в своих «наказах» даже запрещал воеводам сходиться с ханом «на полях без крепостей». За короткое время весь «берег» был укреплен с помощью «посошных людей» и местных крестьян, которые рубили бревна для частоколов, возили лес, рыли землю. Против бродов и «перелазов» через реку поставили пушки. Но укрепления оказались малоэффективными без достаточных военных сил, занимавших их…

Войска были расположены так: воевода Михаил Воротынский с большим полком (свыше 8 тыс. человек) и «нарядом» встал в Коломне, чтобы закрыть прямую дорогу к Москве. Здесь же находился «гуляй-город» – передвижная крепость из толстых деревянных досок, заранее сбитых в щиты. В промежутке между стенами (обычно шириной 2–3 м) располагались стрельцы, которые через бойницы могли расстреливать наступающих татар. Были в «гуляй-городе» и пушки. Если «гуляй-город» стягивался кольцом, он мог сражаться в окружении, отбивая атаки со всех сторон; если деревянные щиты с бойницами растягивались в линию, «гуляй-город» мог прикрыть фронт от 2 до 10 км. В войнах с крымскими всадниками «гуляй-город» сыграл большую роль, взять его татары не могли…

В Тарусе был поставлен с полком правой руки (3590 человек) воевода князь Одоевский, на Лопасне – воевода князь Репнин с полком левой руки (1651 человек), в Кашире – князь Шуйский со сторожевым полком (2063 человека), в Калуге – воевода Хворостинин с передовым полком (4475 человек). Такая большая численность передового полка объясняется, видимо, тем, что Михаил Воротынский опасался обходного маневра хана, который в прошлом году прошел на Москву западнее «берега»: Дмитрий Хворостинин как раз и прикрывал эту «старую» дорогу. В его распоряжении находилась даже подвижная «судовая рать» – вятчане в стругах (900 человек).

Хан Девлет-Гирей, обойдя стороной сильную тульскую крепость, подошел к «берегу» 26 июля 1572 г. Передовые отряды татарской конницы пытались с ходу форсировать Оку по Сенькиному броду, выше Серпухова, но были отбиты стоявшей там заставой из полка Ивана Шуйского.

На следующий день к переправам подошел хан со всей ордой. Но туда уже подоспели и русские подкрепления. Перед «перелазами» через Оку спешно возводился «гуляй-город». Турецкие пушкари открыли огонь с другого берега, не причинивший, впрочем, большого вреда. Русские пушки пока молчали. Воеводы готовились к завтрашнему бою.

Но хан опередил. Глубокой ночью с 27 на 28 июля ногайская конница Теребердей-мурзы неожиданно перешла Сенькин брод, который охраняли всего 200 дворян, и захватила переправу. Вскоре переправились передовые отряды крымского войска во главе с Дивей-мурзой. И началась общая переправа орды Девлет-Гирея. Оборона «берега» была прорвана.

«Большой воевода» Михаил Воротынский, стоявший со своим полком в Коломне, узнал о захвате переправы только утром 28 июля, когда орда уже вышла на левый, московский берег. Тем временем ногайская конница Теребердея-мурзы продвинулась далеко на север, передовые разъезды его «круг Москвы отняли все дороги». Приходилось пересматривать весь план войны.

В этой сложной обстановке «большой воевода» принял единственно верное решение: фланговыми ударами задерживать продвижение хана к Москве, а главными силами догнать татар и навязать им сражение еще до подхода к столице. Такой план не имел аналогов в истории военного искусства: русские полки не преграждали дорогу к Москве, а вынуждали татар остановиться угрозой удара с тыла.

Первым подоспел к Сенькиному броду Дмитрий Хворостинин из Калуги, но главные силы Девлет-Гирея уже переправились через Оку. После короткой схватки воевода решил не продолжать бессмысленного сражения (он имел около 3 тыс. воинов без пушек и «гуляй-города» против 60-тысячного ханского войска) и отступил. Однако неожиданное появление на фланге русских ратников на какое-то время задержало хана.

Тем временем князь Одоевский и Шереметев из Тарусы совершили стремительный переход и заняли с полком правой руки позицию на реке Нape, опередив татарскую конницу. Подробности сражения неизвестны, разрядная книга отметила только, что «дело было большое». Остановить хана не удалось, да это было и невозможно, если вспомнить, что у Никиты Одоевского было всего 3500 ратников.

Хан вышел на серпуховскую дорогу, ведущую прямо к Москве. Но ему пришлось отвести в арьегард отборную конницу во главе со своими сыновьями. Предосторожность была нелишней: в тот же день, 28 июля, полк Дмитрия Хворостинина догнал ханских сыновей на Молодях, в 45 верстах от столицы. Татарская конница была разгромлена. «Царевичи», бежавшие в стан хана, советовали прекратить движение на Москву: «К Москве итти не по што, московские люди побили нас здесь, а на Москве у них не без людей же». Однако Девлет-Гирей решил иначе. Он направил против Дмитрия Хворостинина свежие силы – 12 тыс. всадников. Но общая обстановка уже изменилась. К Молодям успел подойти из Коломны Михаил Воротынский и поставил «гуляй-город». Под огонь пушек и пищалей «гуляй-города» Дмитрий Хворостинин заманил ханскую конницу, ордынцы понесли огромные потери и отхлынули. Воины Михаила Воротынского, Дмитрия Хворостинина и других воевод начали укреплять позицию на Молодях, у речки Рожай. В центре, на холме, стоял «гуляй-город», за стенами которого укрылся большой полк и «наряд». Остальные полки выстроились неподалеку, прикрывая большой полк с тыла и с флангов. Михаил Воротынский считал, что Девлет-Гирей не решится продолжать движение на Москву, понеся в бою 28 июля большие потери и чувствуя у себя за плечами русское войско. Так и случилось.

Орда Девлет-Гирея перешла Пахру и остановилась примерно в 30 верстах от Москвы. Целый день простоял там хан, решая, что делать дальше. В конце концов он приказал повернуть обратно. Стратегический план Михаила Воротынского оказался правильным.

Девлет-Гирей по-прежнему сохранял большое численное превосходство. 30 июля татарская конница обрушилась на русские полки, стоявшие под Молодями под прикрытием «гуляй-города». Сильной пушечной и пищальной стрельбой большой полк отразил приступ. С флангов нападали конные отряды «детей боярских», которых Михаил Воротынский оставил «вне града». Во время одной из конных атак сторожевого полка суздальский дворянин Аталыкин взял в плен самого главнокомандующего ханского войска Дивей-мурзу. В плен попал и некий «астраханский царевич». Убиты были предводитель ногайской конницы Теребердей-мурза и три знатных мурзы. Сколько погибло простых татарских воинов, определить невозможно, но судя по тому, что Девлет-Гирей прекратил атаки и 2 дня приводил в порядок свое расстроенное войско, потери были весьма значительными.

Однако и положение Михаила Воротынского оказалось достаточно сложным. Поредели полки, всех ратников пришлось укрыть за стенами «гуляй-города». Русское войско гналось за Девлет-Гиреем налегке, без обозов. «В полках учал быть голод людям и лошадям великий», – отмечает летописец. Пришлось зарезать часть лошадей и питаться кониной.

2 августа хан Девлет-Гирей возобновил приступы. Татар водили на приступы «царевичи», которым было приказано во что бы то ни стало отбить Дивей-мурзу.

Девлет-Гирей спешил: московским воеводой князем Токмаковым была подкинута татарам ложная грамота, будто бы на помощь Михаилу Воротынскому «идет рать новгородская многая». Но военную хитрость нужно было подкрепить активными действиями, и к концу дня, когда натиск ордынцев начал ослабевать, Михаил Воротынский по дну лощины незаметно вышел из-за укреплений, обойдя с тыла ханское войско. В «гуляй-городе» был оставлен воевода Дмитрий Хворостинин с частью войска и всем «нарядом». По условленному сигналу он открыл пальбу из всех пушек и пищалей, а затем устроил вылазку. Одновременно с тыла напали на ошеломленных татар полки Михаила Воротынского. Двойного удара ханское войско не выдержало, к тому же разнесся слух, что это подошли большие полки царя Ивана Грозного. Девлет-Гирей поскакал со своими приближенными и телохранителями к Оке, подавая пример своему ошеломленному воинству. Но спаслись немногие. Среди убитых нашли ханского сына и внука, в плен попало множество крымских и ногайских мурз. Русская конница начала преследование. 3 августа на Оке была разбита 5-тысячная орда, прикрывавшая бегство хана. Такого сокрушительного разгрома еще не знали воинственные крымские ханы…

Победа русского оружия при Молодях в 1572 г. перечеркнула планы турецкого султана и крымского хана установить свое господство в Восточной Европе, вернуть Среднее и Нижнее Поволжье. В этом ее политическое значение. Битва при Молодях была одним из самых значительных событий военной истории XVI столетия, и имя «большого воеводы» Михаила Ивановича Воротынского по праву занимает почетное место в ряду выдающихся русских полководцев…

Глава 4. Иван Шуйский

Ливонская война (1558–1583) начиналась для России удачно. В январе 1558 г. русские войска перешли ливонскую границу, весной того же года была взята Нарва, летом – Дерпт (Юрьев, Тарту). Ливонские рыцари терпели поражение за поражением. В 1559 г. Ливонский орден перешел под «патронат» польского короля Сигизмунда II Августа, остров Эзель был захвачен датчанами, а рыцари Северной Эстонии присягнули на верность шведскому королю. Теперь в Прибалтике России противостоял союз сильных держав: Польша и Литва, Швеция, Дания. В начале шестидесятых годов главным противником стали Литва и Польша, объединившиеся в единое государство – Речь Посполитую.

Но и в этой сложной обстановке военное счастье сопутствовало России. 15 февраля 1563 г. после трехнедельной осады пал Полоцк. Но затем главные силы русского войска были отвлечены на борьбу с Крымским ханством и Турцией, попытавшимися в 1569 г. захватить Астрахань. Только блестящая победа в Молодинской битве над крымским ханом Девлет-Гиреем позволила возобновить наступление в Прибалтике.

Русские войска взяли острова Эзель, Даго, Моон, города Гапсаль, Пернов, Гельмет и др. В 1577 г. 5-тысячное русское войско осаждало Ревель, летом того же года Иван Грозный ходил с войском в «польскую» (Южную) Ливонию. Один за другим сдавались города и рыцарские замки: Мариенгаузен, Люцен, Режица, Динабург, Вепден…

Казалось, в войне наступает, наконец, перелом.

Но успех не удалось закрепить. Страна была истощена войной, внутренняя обстановка была очень напряженной. В это время у Ивана Грозного появился опасный противник – новый король Речи Посполитой Стефан Баторий, один из видных полководцев Европы. Он деятельно готовился к реваншу. Королевское войско было перестроено по западноевропейскому образцу, вместо шляхетского ополчения создана регулярная кавалерия, значительно усилена пехота. Стефан Баторий нанимал солдат из всех стран Европы.

Первый свой поход в 1579 г. Стефан Баторий направил на Полоцк, с тем чтобы отрезать русские войска, сражавшиеся в Прибалтике. После трехнедельной упорной обороны Полоцк пал. «Московит не такой противник, не такой противник, которого можно было бы недооценивать…» – так оценил Стефан Баторий героизм защитников крепости.

Второй поход был предпринят осенью 1580 г. на Великие Луки. У Стефана Батория была 35-тысячная армия с сильной артиллерией против гарнизона в 6–7 тыс. Защитники города сражались до последней возможности, а когда королевские солдаты ворвались за городские стены, взорвали все пороховые погреба, оставив врагу одни развалины. Это был еще один урок королю. Он надеялся на внутренние противоречия в России, на недовольство политикой Ивана Грозного, но просчитался. Иноземцы с удивлением писали о русских: «Должно заметить, что народ не только не возбуждал против него (царя Ивана Грозного. – В.К.) никаких возмущений, но даже высказывал во время войны невероятную твердость при защите и охранении крепостей, а перебежчиков было вообще мало». Неудивительно, что к третьему походу – на Псков – Стефан Баторий готовился особенно тщательно: была собрана огромная армия – около 100 тыс. человек.

Такие грандиозные приготовления вполне объяснимы: Псков был ключевым пунктом всей обороны северо-западной границы России, он прикрывал дорогу на Новгород, давний объект захватнических устремлений Литвы. Стефан Баторий, решив взять Псков во что бы то ни стало, допускал даже неудачу первого штурма и возможность длительной осады.

Псковский гарнизон насчитывал не более 12–15 тыс. стрельцов, дворян и вооруженных горожан. Стены были старые, сложенные из мягкого камня-известняка, неспособного выдержать удары тяжелых осадных орудий, а частью даже деревянные.

Неприятель должен был преодолеть 4 мощные оборонительные линии: каменные крепостные стены Большого города, Среднего города, Довмонтова города и, наконец, кремль – Кром, как его называли псковичи. Деревянная стена тянулась только вдоль реки Великой, но здесь путь к городу преграждали водная преграда и береговые кручи: Довмонтов город возвышался над уровнем реки на 10 м, а Кром – на 17. Стена Большого города (именно здесь разворачивались главные события обороны Пскова) простиралась на 10 км, имела 37 башен и 48 ворот. Башни были многоярусными, с удобными переходами на стены и подземными ходами, позволяющими маневрировать силами.

Но все это были, если так можно сказать, материальные предпосылки для успешной обороны. Общий же ее успех могло обеспечить только умелое военное руководство, и для его осуществления в Псков были посланы лучшие воеводы: князья Василий Скопин-Шуйский и Иван Шуйский, воевода Никита Очин-Плещеев, князь Андрей Хворостинин, Владимир Бахтеяров-Ростовский и Василий Лобанов-Ростовский, дьяк Пушечного приказа Терентий Лихачев (он командовал «нарядом»), псковские государевы дьяки Сульмен Булганов и Афанасий Викулин…

Руководителем обороны Пскова был боярин и воевода князь Иван Петрович Шуйский. Он был потомком суздальско-нижегородских князей, ведущих начало от среднего сына Александра Невского – великого князя Андрея Александровича. Дед воеводы князь Иван Васильевич Шуйский в конце 30-х – начале 40-х гг. (в малолетство великого князя Ивана IV) возглавлял боярскую группировку и фактически был правителем государства. Потом, в 1547 г., было торжественное «венчание на царство» 17-летнего Ивана IV и опала бывших правителей – Шуйских. А затем началась опричнина, жестоко ударившая по Шуйским и их родственникам. Так что первое самостоятельное воеводское назначение Иван Шуйский получил только в 1570 г. В разрядной книге было записано: «В Донкове князь Иван Петрович Шуйский».

Разрядная книга назвала Ивана Шуйского «украинным воеводой» и в случае крымского нападения ставила его во главе войска, выдвинутого за реку Оку.

По «росписи» 1571 г. Иван Шуйский оказывается уже среди «береговых воевод», во главе полка левой руки. В 1572 г. он возглавил сторожевой полк в Коломне, затем в Кашире, отличился в войне с ханом Девлет-Гиреем. Небольшой полк Ивана Шуйского оборонял Сенькин брод, а потом участвовал в сражении при Молодях, прикрывая с фланга «гуляй-город». В 1573 г. воевода Иван Шуйский возглавил сторожевой полк во время похода в Ливонию, тогда же впервые стал псковским наместником. В 1574 г. он получает чин боярина.

Скупые записи разрядной книги не сообщают никаких подробностей этих походов, остается только догадываться о причинах столь стремительного возвышения недавно опального князя. Видимо, Иван Шуйский проявил себя талантливым полководцем. Во всяком случае, в 1576 г., во время очередного царского похода на «берег» против крымского хана, Иван Шуйский значится в «разряде» среди бояр и воевод первым.

1577 г. – новый немецкий поход Ивана Грозного, и снова «в большом полку псковский наместник Иван Петрович Шуйский». В 1579 г., во время похода «на немецкую на Ливонскую землю», Иван Шуйский остается с царем в Новгороде, а воюют другие воеводы. Создается впечатление, что князь стал военным советником царя.

В 1580 г. Иван Шуйский стал псковским наместником, но в записи разрядной книги оговаривалось, что если «король придет к Смоленску», то Шуйский должен поспешить «на сход к ржевским воеводам» и возглавить большой полк.

В Пскове заканчивались последние приготовления к обороне. По окрестным селам были разосланы грамоты, повелевающие жителям сжигать свои дома, запасы фуража и продовольствия и уходить в укрепленные города. За фуражом и продовольствием «королевские люди» вынуждены были ездить за 100–150 км, где их поджидали конные отряды «детей дворянских», казаков и служилых татар.

Все воеводы и головы были «расписаны» по стенам и башням, на которые поставили пушки и пищали. Русские воеводы правильно определили главное направление приступа – юго-восточное, стену Большого города между реками Великой и Псковой, где к городу примыкало большое поле. Именно здесь были поставлены две «великие» пушки – «Барс» и «Трескотуха». Они посылали ядра более чем на версту – дальнобойность по тем временам очень большая, для поляков это оказалось полной неожиданностью.

Примечательно, что с самого начала к обороне были привлечены все горожане, способные владеть оружием.

18 августа «государевы дети боярские», которые «на заставе были» на реке Черехе (в 5 км южнее города), сообщили воеводам, «что уже литовские первые люди на Череху пришли», и велено было в городе «в осадный колокол звонить». Передовые отряды королевского войска отогнали вылазкой. Важно отметить, что с самого начала оборона Пскова носила активный характер, воевода не только защищал стены города, но и постоянно наносил удары противнику.

26 августа основные силы королевского войска подошли к Пскову. Стефан Баторий приказал «град объехать и осадить». Но это не удалось, помешал сокрушительный пушечный огонь со стен. Королевское войско несло большие потери. Король первоначально выбрал место для стана неподалеку от города, у погоста Любятова, на Московской дороге. Что случилось дальше, рассказывает автор «Повести»: «Бояре и воеводы не велели по ним днем стрелять, но весь наряд на них днем приготовить. Когда же многие шатры поставили, ночью повелели по ним ударить из большого наряда; на утро ни одного шатра не увидели и многих, сказывали языки, панов добрых тут побили». Ночной артиллерийский налет был новинкой в военном деле, король такой операции не ожидал. «Сие видев, – добавляет русский книжник, – король побежал к Черехе реке и там стал своими станами за высокими горами, на Промежице».

Активные действия защитников Пскова и сильный огонь со стен заставили королевскую армию перейти к трудоемким фортификационным работам, которые позволили бы приблизиться к городу и установить осадные орудия. Воевода Иван Шуйский выигрывал время…

1 сентября множество «королевских людей» начали рыть траншеи, чтобы по ним безопасно подобраться к стенам. Все траншеи вели к Покровской и Свиной башням – этот участок стены около реки Великой был выбран Стефаном Баторием для генерального штурма. Земляные работы продолжались три дня. Ночами ставили туры, насыпали их землей. Но русские воеводы нашли средство противодействовать и ночным работам. «Русские зажгли какую-то деревянную башню, поставленную внутри за стеною… При помощи этого освещения русские вплоть до полуночи осыпали наши окопы ядрами и пулями, чем сильно затрудняли работу», – пишет секретарь королевской канцелярии ксендз Пиотровский.

Воеводы точно определили направление будущего штурма. Не прошло мимо внимания воевод и то, что противник ставит туры, места для артиллерийских батарей. Пока шли осадные работы, защитники города имели возможность значительно укрепить опасное место.

Стефан Баторий планировал штурм хорошо укрепленного города на одном узком участке – чуть больше версты. Для опытного полководца это непростительно, однако это была не ошибка, а вынужденное решение. Сокрушительным огнем со стен и активными действиями «вне града» воевода Иван Шуйский не позволил королевским полкам приблизиться к городу без больших инженерных работ. Всему королевскому войску потребовалось несколько дней для того, чтобы выкопать 5 траншей и поставить туры и батареи против Покровской и Свиной башен. Провести такие же осадные работы вокруг всего города противнику было просто не под силу.

Русский автор так описывал дополнительные оборонительные меры воевод у опасного места: «…повелели против того места всякими укреплениями стены подтверждать. Против же каменной стены деревянные стены делать и всякие крепости приготовить. И наряд поставили, и детей боярских и стрельцов, и псковских посадских стрельцов на том же месте поставили, если от Покровских ворот приступу быть». Здесь же находились лучшие воеводы.

В русском стане все было готово к отражению штурма.

Наступило 7 сентября – первый день общей бомбардировки, причинившей большие разрушения городу.

День 8 сентября был «не очень благоприятным» для поляков. О потерях королевского войска было «не велено говорить». Русский автор указывал, что «всяких градоемцев у Пскова побитых более пяти тысяч», не считая раненых. Потери защитников Пскова в этот день составили 863 убитых и 1626 раненых.

Попытка Стефана Батория взять Псков одним штурмом провалилась.

Защитники Пскова не ограничились тем, что «сбили со стены» противника, но сами устроили вылазку, преследуя «королевских людей».

Массовый героизм и мужество простых жителей всегда удивляли иноземцев при осадах русских городов. В сражении за Псков принимали участие и женщины. Одна из глав «Повести о прихождении Стефана Батория на град Псков» неизвестного русского автора так и называется – «От жен пособие».

После отражения штурма начались работы по восстановлению укреплений. С их помощью были отбиты следующие литовские приступы, причем «королевские люди» больше ни разу не смогли «взойти на стены».

Сами осажденные постоянно совершали вылазки, «многие языки литовские во град хватали и королевское и его первосоветников умышление доведывались и против умышлений их готовились». Так Иван Шуйский узнал о готовившейся против Пскова минной войне. Отчаявшись взять город прямыми приступами, Стефан Баторий решил устроить подкопы и взорвать стены. Иван Шуйский немедленно распорядился рыть «слухи» (встречные подземные галереи). Вскоре русские воеводы получили точные сведения о литовских подкопах. Из королевского лагеря бежал в Псков «прежде русский, полоцкий стрелец именем Игнашь». Он рассказал «против коего места ведут» подкопы, «со стены на места указуя». Контрминные работы были ускорены, и «сентября в 23 день русские слухи с подкопами литовскими сошлись», два подкопа – против Свиной и Покровской башен – были взорваны, остальные обрушились сами. Минную войну Стефан Баторий тоже проиграл.

Иван Шуйский превосходно использовал передышку: возвели дополнительные укрепления, постоянными вылазками истощили королевское войско. Разыскивая продовольствие, литовцы несли тяжелые потери.

Тогда Стефан Баторий решился на новый штурм. На этот раз батареи были поставлены на левом берегу реки Великой, где деревянная стена казалась менее прочной. Зима подгоняла.

Тяжелые орудия, стрелявшие с другого берега Великой, разрушили часть стены, но успеха не добились. «За этою стеною находится другая, деревянная, толщиною в сажень, и набитая землею: русские хорошо укрепляются!»

28 октября начался новый приступ. Венгерская пехота по льду перешла реку, подступила к стене. «Венгры кирками, лопатами и чем попало разбивают фундамент стены и уже так вкопались в стену, что их не видно; русские не могут отогнать этих молодцов ни стрельбою, ни кипятком, который льют сверху». Это был, пожалуй, один из самых опасных дней осады. Но воевода Иван Шуйский и в этом случае нашел выход.

По словам автора «Повести», «Государевы же бояре и воеводы повелели против них частые окна провертеть сквозь стену, и из тех окон из ручниц стрелять и копьями колоть. Литовские же гайдуки из-под стены бежали». На тех «литовских градоемцев», которые глубоко закопались в стену, воеводы «повелели великие кнуты на шесты навязать, по концам привязывать железные крюки, и теми острыми крюками из-под стены выдергивали, стрельцы же из ручниц телеса их клевали». Почти все «приступавшие» были перебиты.

Но Стефан Баторий снова и снова посылал свое воинство на приступ. «Из наряда по граду пять дней били, и во все те пять дней крепкими приступами к городу приступали». Особенно сильный приступ был 2 ноября, когда осадные орудия «стену от Великой реки сбили». Но и этот приступ русские воины отбили, «понуждаемых» королем «гайдуков и ротмистров» огнем из пушек «как мост по льду положили… И так, и того дня спасен был великий град Псков! – завершает свой рассказ автор „Повести“. -…ноября в 6 день, все литовские ротмистры с гайдуками из ям вышли и наряд из всех туров отволокли».

Король Стефан Баторий перешел к «тихому облежанию» Пскова, надеясь сломить горожан блокадой и голодом. Но это было безнадежным делом: осаждающие больше терпели лишений от морозов и недостатка продовольствия, чем осажденные.

В армии началось массовое дезертирство. В начале декабря большой конный отряд немцев, не получив жалованья, покинул лагерь и ушел домой.

Иван Шуйский проводил активную оборону города, предпринимал постоянные вылазки, нанося противнику значительные потери. Продолжались обстрелы польского лагеря дальнобойными орудиями.

Последнюю и самую большую вылазку (всего их было 46) псковичи сделали 4 января 1582 г., в ней участвовало несколько тысяч конных и пеших воинов. Множество жолнеров и гайдуков, более 80 «добре славных именитых панов» были убиты, захвачено много «языков нарочитых» и богатейшая добыча.

Актом отчаяния явилась попытка гетмана Яна Замойского вероломно убить главного руководителя псковской обороны. 9 января из литовского лагеря в город пришел «русский полоняник» и принес Ивану Шуйскому «велик ларец». От имени «королевского дворянина» Гансумелера в сопроводительной грамоте было написано, что тот собирается перебежать в Псков и посылает «казну», «и ты бы, государь, князь Иван Петрович, тот мой ларец у полоняника взял и казну один посмотрел, а иным бы не давал смотреть». На самом деле в ларце была не казна, а «адская машина» с большим пороховым зарядом.

Однако вражеская хитрость была разгадана. Воевода велел «добыть таких мастеров, которые ларцы отпирают, и далеко из воеводской своей избы вынести, и отомкнуть, всячески бережась». В ларце оказались «двадцать четыре самопала, занаряженных на все четыре стороны, на верх же взсыпано с пуд зелья», с хитроумным «самопальным замком», который должен был «запалить» пороховой заряд, как только приоткроют крышку.

«Такое было канцлерово умышление и подручных его лукавый совет над государевым, царя и великого князя боярином и воеводою, князем Иваном Петровичем Шуйским, за его праведную государеву службу и за его непобедимое воеводство, и за его благоразумный разум в государевых делах против государевых недругов и всех королевских умышлений, и всего литовского войска гордости».

В этих словах автора «Повести» – обобщенная военная характеристика боярина и воеводы Ивана Петровича Шуйского, признание его выдающихся ратных заслуг…

А через неделю в Псков приехал «великого князя сын боярский Александр, именуемый Хрущев», и сообщил, что в Запольском Яме, местечке неподалеку от города, «государевы послы по государеву приказу с королевскими послами мир учинили». Военные действия прекратились.

Но не этот день автор «Повести» считает концом обороны Пскова, а 4 февраля 1582 г., когда последние литовские отряды ушли из-под города и псковичи открыли, наконец, городские ворота, которые были на запоре 5 долгих месяцев осады…

Дальнейшая военная судьба Ивана Шуйского тоже была связана с Псковом. По «росписи» 1583 г. он упомянут среди воевод «по осадам от немецкой и от литовской украины».

Затем он был воеводой в Новгороде, после чего в 1584 г. снова возвратился в Псков. Царь Иван Грозный перед смертью включил прославленного воеводу Ивана Шуйского в состав «регентского совета» при молодом царе Федоре. Город Псков, который Иван Шуйский отстоял от «королевского взятия», был пожалован ему «в кормление». Там он и остался наместником в последующие годы, отлучаясь из пограничного города только для походов против шведов и по московским «государевым» делам.

Два «больших воеводы» – Михаил Воротынский и Иван Шуйский – как бы олицетворяли два фронта борьбы Российского государства в XVI столетии: «крымскую украину» и «литовскую и немецкую украину». Много сотен верст от одной «украины» до другой, но на памятнике «Тысячелетие России» их изображения помещены рядом.

Глава 5. Дмитрий Хворостинин

Портретную галерею выдающихся русских полководцев XVI столетия завершает Дмитрий Иванович Хворостинин, личность интересная во многих отношениях.

Полководцами Древней Руси и удельного периода обычно были сами князья, объединявшие в одном лице и военного, и государственного руководителя. Полководцы эпохи образования и укрепления Российского государства выдвигались, как правило, из самой верхушки господствующего класса. Например, Даниил Щеня был из рода Гедиминовичей, Иван Шуйский – Рюриковичей, Михаил Воротынский принадлежал к древнему роду владетельных князей Воротынских, имел высший чин «государева слуги», даже после образования централизованного государства сохранял свой наследственный «удел», собственное войско и служилых людей.

Дмитрий Иванович Хворостинин не относился к знати. Он происходил из самой младшей ветви ярославского княжеского рода, по «местническому счету» был намного ниже других воевод, возглавлявших полки. На самую вершину военной иерархии последней четверти XVI в. его выдвинула не знатность происхождения, а военный талант. Два обстоятельства сделали возможным такой невероятный подъем.

Во-первых, царь Иван Грозный, проводя в середине столетия военные реформы, отменил местничество в войске, что давало возможность менее знатным феодалам выдвинуться на высокие посты в армии. И во-вторых, учреждение в 1565 г. опричнины открывало большие перспективы для феодалов, попавших в опричный двор. Среди них оказались четверо князей Хворостининых. Дмитрий стал опричным воеводой, а трое его младших братьев – оруженосцами в свите царя.

Однако и при этих благоприятных условиях выдвижение Дмитрия Хворостинина было медленным и понадобились десятилетия верной службы, чтобы он занял, наконец, самостоятельные большие должности в войске. Буквально каждый заметный шаг по военной лестнице сопровождался протестами знатных феодалов. Получил Дмитрий Хворостинин в 1578 г. долгожданный пост первого воеводы в сторожевом полку, и тотчас же протест Михаила Тюфякина, второго воеводы: «Князь Михаила Тюфякин списков не взял за ним, за князем Дмитрием, что ему с ним быти невместно меньши князя Дмитрея». В 1584 г. Дмитрий Хворостинин был назначен первым воеводой в большом полку на «крымской украине». Князь Михаило Туренин пишет из Зарайска, что ему «менши» Дмитрия Хворостинина «быти немочно». Специальным царским указом князю велено быть «по прежней росписи», а после, «как служба минется», обещано «дата суд и счет». И так без конца…

В 1588 г. бьют челом царю, что «им менши князя Дмитрея быти немочно» сразу несколько знатных воевод: Михаило Туренин, Михаило Кашин, Михаило Салтыков, Андрей Хилков… Последовало гневное разъяснение царя: «До князя Дмитрея Хворостинина и дела им нет!» Но Михаило Туренин не успокоился, снова «бил челом государю на боярина на князь Дмитрея Ивановича Хворостинина о местех». Дело кончилось тем, что обидчивого воеводу было велено «в государеве опале взяти к Москве», на его место был назначен другой воевода. Но тем не менее местнические споры продолжались и в 1589, и в 1590 гг., т. е. до конца жизни воеводы.

Но Дмитрия Хворостинина неизменно брали под защиту и царь Иван Грозный, и его преемник на российском престоле царь Федор. Дело здесь, конечно, не в личных симпатиях. Опытный и верный воевода был нужен, военная и государственная целесообразность перевешивала традиционные местнические счеты.

Биография Дмитрия Хворостинина – это фактически военная история России в течение нескольких десятилетий.

Точных данных о рождении будущего полководца не сохранилось. Составители «Русского биографического словаря» писали неопределенно, что он родился в Москве в двадцатых годах. Сколько-нибудь заметную должность на «государевой службе» Дмитрий Хворостинин получил только в зрелом возрасте, видимо – после 30 лет. В разрядной книге он впервые упоминается только в 1559 г., когда ожидался набег крымского хана Девлет-Гирея. В самом конце списка значилось: «В Шатцком воевода Дмитрей княж Иванов сын Хворостинин».

В том же 1559 г. Дмитрий Хворостинин «по крымским вестям» был отозван к большому полку, но воеводской должности там не получил – был только командиром отряда «детей боярских». В 1560 г., по «разряду от поля», Дмитрий Хворостинин оказался в Нижнем Новгороде, опять вдали от основных военных событий – в это время уже шла Ливонская война. Только в 1562 г. разрядная книга вновь упоминает имя Дмитрия Хворостинина. Он вдруг оказывается воеводой в Юрьеве, и его вместе с другими воеводами отправляют «на литовские люди». Однако поход в Литву отложили, полки из Юрьева «ходили в ливонские немцы».

Но уже в 1563 г., когда состоялся «поход царя и великого князя к Полотцку зимою», Дмитрий Хворостинин назван в ближайшем окружении царя: ему было велено «за государем ездити». Поход на Полоцк стал одной из самых удачных операций Ливонской войны. После трехнедельной осады 15 февраля 1563 г. Полоцк пал. При взятии города Дмитрий Хворостинин отличился. Когда литовцы устроили вылазку, он с отрядом дворянской конницы отразил ее и одним из первых ворвался в город. Затем он служил воеводой сторожевого полка в Великих Луках, тоже на литовском рубеже.

В 1564 г. война возобновилась. Русские полки потерпели поражения в битвах на реке Уле (неподалеку от Полоцка) и под Оршей. Резко обострилась внутренняя обстановка, начались боярские измены. В январе 1565 г. царь Иван Грозный объявил о введении опричнины. Дмитрий Иванович Хворостинин стал опричным воеводой.

Осенью 1565 г. обострилась обстановка на «крымской украине». Хан Девлет-Гирей с многочисленным конным войском пошел к Волхову. Дмитрий Хворостин командовал отрядом из 200 всадников. Взять Волхов хану не удалось. Видимо, Дмитрий Хворостинин снова отличился, одним из немногих воевод он был награжден золотым. Еще раньше, когда Хворостинин «годовал» воеводой в Зарайске, он со своими людьми сумел перехватить крымцев, возвращавшихся из набега, разгромил их и освободил «полон».

В 1567 г. в походе Ивана Грозного «на литовского короля» Дмитрий Хворостинин был головой царского полка. В 1568 г. весной Дмитрию Хворостинину было велено стоять в передовом полку в Вязьме.

Затихли военные действия на «литовской украине», зато на южной границе было неспокойно, начался поход турок и крымских татар на Астрахань, и в 1569 г. новая «роспись от польские украины», в которой перечислены воеводы из опричнины, обязанные выйти с полками на «берег». Среди них в передовом полку в Калуге – Дмитрий Хворостинин. Затем он переведен еще ближе к Дикому полю, в Тулу, первым воеводой сторожевого полка. Тогда же воевода получил высокий титул опричного окольничего.

Грозной оказалась весна 1570 г. Крымский хан Девлет-Гирей с 50-тысячной ордой ворвался в Рязанскую землю. Главные силы русского войска были выдвинуты к Оке. Дмитрий Хворостинин, опять поставленный на самом опасном месте, перешел Оку и, не дожидаясь подкреплений, напал на татарские отряды. Его действия оказались настолько удачными, что орда отступила и царь имел возможность вернуться от войска в столицу.

В следующем году хану Девлет-Гирею удалось прорваться через оборонительную линию «берега» и опустошить окрестности Москвы. Царь обвинил в этой неудаче князя Мстиславского. Вместе с другими боярами и «детьми боярскими» за Мстиславского поручился собственной головой и имуществом окольничий Дмитрий Хворостинин, а залог был огромным по тем временам – 40 тыс. руб. Важный штрих для характеристики личности воеводы.

Наконец, нашествие хана Девлет-Гирея и Молодинская победа 1572 г. Судя по разрядной книге, Дмитрий Хворостин находился в передовом полку в Калуге. Этот полк был одним из самых многочисленных (4475 ратников и 900 вятчан в стругах). Когда 28 июля крымцы прорвались через Оку по Сенькиному броду, первым подоспел Дмитрий Хворостинин. Ликвидировать прорыв он не мог, хан имел 15-кратное численное превосходство. Дмитрий Хворостинин нашел единственно правильное в этих условиях решение: не принимать сражения с главными силами хана, а следовать за ним и наносить тыловые удары. 28 июля он нагнал крымский «кош» в 45 верстах от Москвы, на Молодях, и обратил в бегство крымский арьергард. Преследуя бегущего неприятеля, он домчал до самой ханской ставки, приведя в смятение всю орду.

Когда навстречу полку Хворостинина выступили значительные силы крымской конницы, он, умело маневрируя при отступлении, подвел татарских всадников под пушечный и пищальный огонь «гуляй-города». В самом Молодинском сражении воеводе Хворостинину была поручена оборона «гуляй-города». Пока Михаил Воротынский совершал обходный маневр, Хворостинин не ограничивался пассивной обороной. Встретив наступавших крымцев сокрушительным огнем из пушек, он сам вышел из-за стен и обрушился со своими ратниками на смешавшегося врага. Удар воеводы Воротынского с тыла довершил разгром Девлет-Гирея. Историк Р.Г. Скрынников считает, что подлинным героем сражения на Молодях был не Воротынский, а молодой опричный воевода князь Хворостинин, формально занимавший пост второго воеводы передового полка. Даже если это преувеличение, важная роль опричного воеводы Хворостинина в событиях несомненна. Военный авторитет его необычайно высок. Он выдвигается в первый ряд русских полководцев, хотя личное положение после отмены в 1572 г. опричнины усложнилось: бывшие опричные воеводы поступали под начальство старших земских воевод, происходивших, как правило, из титулованной знати. В тех случаях, когда Дмитрий Хворостинин назначается на высокие военные должности, вспыхивают частые местнические споры. В результате он вдруг оказывается вторым или даже третьим воеводой второстепенных полков.

Во время похода в Ливонию в 1572 г., при «взятии Пайдинском», он – второй воевода полка левой руки, в походе «под немецкие города» – второй воевода передового полка. В 1573 г. на «берегу» Дмитрий Хворостинин – лишь второй воевода передового полка. Но и здесь он сумел отличиться. Крымцы двигались к Серпухову, но Дмитрий Хворостинин вышел им навстречу из Коломны, разбил орду под Воскресенском и погнал обратно. Осенью был «поход бояр и воевод в Муром для государева дела с казанскими людьми». Здесь Хворостинин просто назван в числе других окольничих, а перед походом «на казанские места» поставлен воеводой (опять вторым) сторожевого полка в Шуе. Два года, 1574-й и 1575-й, был на «берегу» в Коломне вторым воеводой сторожевого и передового полков. В 1576 г., во время царского похода «на берег против крымского царя Девлет-Гирея», был вторым воеводой в полку левой руки в Кашире. Когда в 1576 г. было решено «послать воевод в немецкую землю на зиму с нарядом» и «были воеводы под Колыванью», Дмитрий Хворостинин – второй воевода в передовом полку. 1577 г. – второй воевода в Коломне и Калуге, 1578 г. – второй воевода полка левой руки в «немецком походе», первый воевода сторожевого полка, второй воевода большого полка.

В 1579 г. Стефан Баторий перешел к активным военным действиям против России. Он взял Полоцк, осадил Великие Луки, угрожал Пскову и Новгороду. Хворостинин снова на северо-западном рубеже, в пограничном Пскове, но только третьим воеводой в передовом полку.

В 1580 г. возобновились нападения крымских татар. Хворостинин переведен в Калугу вторым воеводой передового полка. Король Стефан Баторий пришел в Витебск. Воеводу Хворостинина тут же переводят во Ржев, в большой полк, но опять – вторым воеводой. Под Шкловом он разгромил литовское войско, одержав очень нужную в той обстановке победу. Осенью Хворостинин в Можайске, где собиралось войско для похода «на короля». Получил в награду еще один золотой. Подробности, к сожалению, неизвестны.

В 1581 г. по записи разрядной книги «марта в 17 день стояли воеводы в Можайске, да из Смоленска ходили в Литовскую землю под Могилев и иные города войною». Дмитрий Хворостинин – второй воевода в большом полку, фактический руководитель похода. Опустошены окрестности Дубровны, Орши, Шклова, Могилева. Это был успех. Но главные события разворачивались не здесь. Стефан Баторий начал свой поход на Псков. И тут же велено было «окольничему князю Дмитрию Хворостинину итти в Новгород». Но снова среди новгородских воевод Хворостинин поименован третьим.

Выстоял град Псков, король начал переговоры о перемирии. Но с севера наступали шведы.

В 1582 г. объявлен «зимний поход на свейские немцы». Полкам велено собираться в Великом Новгороде. Дмитрий Хворостинин наконец-то назначен первым воеводой в передовом полку. Русская рать вошла в Водскую пятину, захваченную шведами. Под Лялицами произошло сражение. Шведы теснили русский строй, но Хворостинин быстрым и смелым ударом своей конницы переломил ход битвы. Шведы в беспорядке бежали.

Новая «роспись» воеводам «на берегу и по украинам». Хворостинин на юге, в Калуге, вторым воеводой в передовом полку. Зимой – Муром, где собиралось войско «по казанским вестем, что казанцы заворошилися». Дмитрий Хворостинин – в большом полку, поименован сразу за известным полководцем Иваном Михайловичем Воротынским, причем ему царем «меньшой наказ тайной дан».

1583 г. снова южный рубеж, «берег», должность второго воеводы передового полка. Однако в ноябре новое назначение – в Муром, где собирается войско для казанского похода. «В правой руке окольничей и воевода князь Дмитрий Иванович Хворостинин». Первый! Подходят в Муром остальные полки. И вот многозначительная запись разрядной книги: «А грамоты от государя писались окольничим и воеводам Федору Васильевичу Шереметеву да князю Дмитрию Ивановичу Хворостинину с товарищи». Хворостинин уже не полковой воевода, а один из двух военачальников всей рати. До самостоятельного командования остается совсем немного…

Наконец 1584 г. «…ноября по нагайским вестям государь царь и великий князь Федор Иванович всеа Русии указал[7] послати на Рязань с Москвы боярина и воеводу князя Дмитрея Ивановича Хворостинина», первым воеводой в большом полку. В 1585 г. князь посылается «на Рязань наместником», которому надлежит фактически возглавить всю оборону юга. «Наказом» предусматривалось, что все остальные «большие воеводы», которые будут прибывать на «украину» в случае крупного вторжения крымского хана, должны Дмитрию Хворостинину помогать.

Это назначение было очень своевременным. Крымцы резко активизировали военное давление на русские рубежи. В 1585 г. татары напали на Рязанщину, однако Дмитрий Хворостинин вовремя сумел выдвинуть войска к Шацку и вынудил их к отступлению. В 1586 г. крымцы и ногайцы предприняли совместное выступление. И снова неудача: из Коломны выступил навстречу передовой полк и разгромил ордынцев…

В 1587 г. в пограничные области России вторглось до 40 тыс. ордынцев. Но Дмитрий Хворостинин успел переправиться через реку и сосредоточиться неподалеку от Тулы. Ордынцы пограбили окрестности и, не решившись на «прямой бой», отступили.

Неспокойно было и на западных рубежах. После смерти Ивана Грозного Стефан Баторий отказался подтвердить перемирие и начал готовить новую войну с Россией. В Можайске уже собирались русские войска для отражения нашествия, но в 1586 г. король умер. Внутренние распри в Речи Посполитой помешали войне.

Неурегулированными оставались и отношения со Швецией. В 1586 г. «по свейским вестям» стало собираться русское войско в Новгороде, но прибытие шведского посольства остановило поход. В 1587 г. снова было решено послать полки на шведского короля. В Новгород отозван с юга боярин князь Дмитрий Иванович Хворостинин, и вновь поход не состоялся. Но война явно надвигалась. Россия не могла смириться с тем, что шведы закрыли выход к Балтийскому морю. Для воеводы Дмитрия Ивановича Хворостинина приближалась главная в его жизни война.

В 1589 г. шведский король Юхан III послал свой флот в Ревель. На берег высадилась 10-тысячная армия. Но Юхан III надеялся не только на свои силы: королем Речи Посполитой стал его сын Сигизмунд III. Они выступили с далеко идущей политической программой: заставить Россию уступить Швеции и Речи Посполитой города Новгород, Псков и Смоленск, «Северскую землю». Фактически речь шла об утрате всего, чего Россия ценой огромных усилий добилась в течение XVI столетия. Короли надеялись, что Россию можно будет заставить выполнить их требования даже без большой войны. Для этого Юхан III потребовал, чтобы русское правительство послало для переговоров к реке Нарове (Нарве) «великих послов».

Но пока шел обмен грамотами, определялось, где и когда встретятся посольства, общая ситуация изменилась. Королю Сигизмунду III не удалось поднять польско-литовскую шляхту на войну с Россией, родственные симпатии двух королей не сумели преодолеть традиционного соперничества Речи Посполитой и Швеции из-за Ливонии. Король Юхан III остался один. Русские послы не только не согласились уступить шведскому королю, но выдвинули встречные требования. Царский «наказ» гласил: «Говорить с послами по большим, высоким мерам, а последняя мера: в государеву сторону Нарву, Ивангород, Яму, Копорье». Шведские послы уже готовы были отказаться от своих первоначальных претензий и заключить мир – перспектива в одиночку воевать против России вовсе не устраивала Юхана III. Но русские послы проявили твердость, заявив: «Государю нашему, не отыскав своей отчины, городов Ливонской и Новгородской земли, с вашим государем для чего мириться? Теперь уже вашему государю пригоже отдавать нам все города, да и за подъем (за военные расходы. – В.К.) государю нашему заплатить, что он укажет!»

Такого оборота дела король Юхан III явно не ожидал. На прямое обращение царя Федора Ивановича он ответил высокомерным отказом: «Пришла к нам твоя грамота, написанная неподобно и гордо; мы на нее не хотим больше отвечать, а полагаемся на волю божию. Хочешь у нас земель и городов – так попытайся отнять их воинскою силою, а гордостию и спесивыми грамотами не возьмешь». Война стала неизбежной.

Исконно русские города: Ивангород, Яма и Копорье, захваченные Швецией после Ливонской войны, не только составляли важнейшие звенья обороны Новгородской земли, но и открывали доступ к Финскому заливу.

Теперь настало время возвратить исконно русские города.

Весну и лето 1589 г. Дмитрий Хворостинин провел в Туле – центре обороны южной границы государства.

Но когда решился вопрос о войне со Швецией, прославленный воевода был тут же послан в Новгород, где собиралось русское войско для предстоящей зимней кампании. Воеводы с полками стали в Пскове, Орешке, Ладоге, Гдове, Себеже, Опочке, Острове, Изборске, Ржеве, Торопце, Великих Луках. На всякий случай усилили и гарнизон Смоленска. Военные приготовления велись очень серьезно.

Наконец был объявлен «поход государя царя и великого князя Федора Ивановича всеа Русии на непослушника своего на свейского короля на Ягана к городам к Ругодиву и к Ивангороду, да к Копорье, да к Яме». Царь «пошол с Москвы в свою отчину в Великий Новгород для своего дела и земского декабря в 14 день» и прибыл в Новгород «генваря в 4 день», в самые первые дни 1590 г. Вместе с ним приехал фактический правитель России, «дворовый воевода, конюшей и боярин Борис Федорович Годунов». Одно это свидетельствует о том, какое значение придавалось походу.

Была проведена новая «роспись» полкам. Формально во главе войска встали князья Мстиславский и Трубецкой. Воевода Дмитрий Хворостинин получил довольно скромное назначение в передовой полк. Видимо, это было сделано, чтобы избежать лишних местнических споров: главная роль в войне, судя по развитию событий, принадлежала именно Хворостинину. Именно передовой полк, где он был воеводой, одержал наиболее впечатляющие победы, решившие исход всей кампании.

Первой целью похода была крепость Ям, на речном пути по Луге к Ивангороду и Нарве. 6 января 1590 г. было велено «послати в посылку к Яму городу голов Ортемия Колтовского да Ивана Бибикова для языков», т. е. для захвата пленных и разведки. 11 января передовые отряды дворянской конницы были направлены для нападений на пограничные шведские владения, «в свейскую землю в войну голов Ждана Сабурова да Ивана Мелюкова, да Тимофея Грязнова с товарищи». Главные силы выступили из Новгорода 18 января. На следующий день от них отделилась рать, направленная на север, к Финскому заливу, – «к Копорью на осаду». 24 февраля «з Грезенского Яру» в помощь передовым отрядам, действовавшим в окрестностях Яма, царь «отпустил к Яме городу посылку: своего полку голов князя Ондрея Трубецкова да Ивана Салтыкова». Осажденный шведский гарнизон продержался недолго. «Генваря в 26 день государь… город Яму взял…» Оставив гарнизон в Яме и блокировав еще занятое шведами Копорье заранее посланным отрядом, русское командование обеспечило тылы наступающего на Нарву войска. Артиллерия для осады Нарвы была в это время сосредоточена в Пскове. Чтобы уберечь ее от возможных диверсий со стороны шведов, 30 января конная рать была послана «встречю наряду, с которым нарядом идут изо Пскова».

А воевода Дмитрий Хворостинин со своим передовым полком находился уже возле Ивангорода. В районе Нарвы и Ивангорода был сосредоточен 4-тысячный шведский корпус, который прикрывал подступы к этим главным крепостям на шведском рубеже. Не ожидая подхода главных сил, передовой полк атаковал шведов. Упорное сражение продолжалось с 2 часов дня до вечера, шведы были вынуждены отступить за реку Нарову. Путь к Ивангороду был открыт для русского войска, которое подошло 2 февраля.

Шведское командование, опасаясь, что войско может быть блокировано русскими полками в Нарве и дорога к Ревелю останется незащищенной, отвело конницу и часть пехоты к Раковору. В Нарве осталось около 1600 солдат, но шведский гарнизон укрывался за мощными каменными стенами и башнями, имел многочисленную артиллерию. Кроме того, со стороны Раковора можно было ожидать наступления шведских войск. Правда, русские воеводы постарались обезопасить себя от неожиданного удара, были «посланы для языков по раковорской дороге» конные отряды, «в войну в Раковорский уезд» устремились служилые татары.

Начались приготовления к осаде и штурму. Обстрел крепости из больших пушек продолжался 2 недели, с 6 февраля; шведские пушкари ничего не смогли противопоставить сокрушительному огню «осадного наряда». В западной и северной стенах Нарвы образовались большие проломы. Наконец, «февраля в 18 день государь царь и великий князь Федор Иванович всеа Русии указал послати воевод и с ними людей к приступу к городом к Ругодиву и к Иванюгороду».

По этой «росписи» вырисовывается сложная тактика штурма сильной крепости, которую обороняет многочисленный и хорошо вооруженный гарнизон. Главные штурмующие колонны направляются к проломам, сделанным в стенах осадной артиллерией. Одновременно другие рати с лестницами приступают к уцелевшим стенам и башням, чтобы оттуда не могло подойти к проломам шведское подкрепление. Это вообще было особенностью русского осадного искусства, доказавшего свою эффективность еще при штурме Казани: штурмовать крепость сразу со всех сторон. Под Нарвой приступ был и со стороны реки Наровы, и «от дороги от раковорския», и «по колыванской дороге», и «с ыванягородецкие стороны». Штурмующие колонны поддерживались пушечным огнем, для чего специально выделялись воеводы у «наряда». Опять, как при штурме Казани, при одновременном давлении на город со всех сторон, на направлении главного удара (в районе Русских ворот) были сосредоточены большие силы: 5230 человек, в том числе 1850 стрельцов, 1000 казаков и других ратных людей, 2380 боярских холопов.

Штурм начался на рассвете 19 февраля и продолжался несколько часов. В различных местах русским ратникам удалось ворваться в проломы, забраться по лестницам на стены, но удержаться там они не смогли. Однако с вечера началась подготовка к новому штурму.

Видимо, стали проявлять активность шведские войска, отступившие ранее к Раковору, и тогда же было велено послать подкрепление заслону, прикрывавшему русское войско с этой стороны. В передовом полку «в посылку к Раковору» был первым воеводой князь Дмитрий Хворостинин. Помощи извне защитники Нарвы не получили, и это решило судьбу войны. Шведский гарнизон понес во время штурма большие потери, восполнить которые возможности не было. Шведский главнокомандующий Горн обратился с просьбой о перемирии.

Согласие на переговоры было дано, пушечная канонада прекратилась. Русские представители потребовали, чтобы шведы «отдали государевы городы Ругодив, Ивангород, Копорью, Корелу». Шведы же просили прекратить военные действия, пока они не «сошлются» с королем, который будто бы «учнет миритися». Эта наивная хитрость никого не ввела в заблуждение, шведских парламентеров отправили с берега реки Наровы обратно в город, и «по городу из наряду бити стали».

Огонь русских пушек был сокрушительным, и шведы вновь «говорили з града, чтоб часов пять-шесть по городу из наряду бити не велел», чтобы они могли посоветоваться о сдаче. «И Борис Федорович часы три и четыре из наряду по городу стреляти не велел, а велел над немцы смотрити и тово, чтоб они проломных мест не заделывали, а учнут заделовать проломные места, по городу из наряду попрежденму бити велел».

Переговоры возобновились. Шведы, уже не ссылаясь на необходимость получить согласие своего короля, предложили отдать «государеву вотчину Ивангород». Русские представители повторили свои прежние требования. «И били из наряду по городом тот день и ночь всю безпрестанно», – отмечает разрядная книга.

И снова шведы выдержали только до середины дня 21 февраля: «Немцы кликали з города воеводам, чтоб Борис Федорович выслал к ним ещо поговорить». Снова «съезжалися на реке Нарове», и снова не достигли согласия, отложив дальнейшие переговоры на 22 февраля.

«И по городом воеводы из наряду учали бити», – снова сообщает разрядная книга. «И немцы приказали з города, чтоб из наряду не били, а они ещо съедутся». Шведские представители пошли на дальнейшие уступки – настолько впечатляющим было «слово» русской артиллерии. На этот раз они заявили, что согласны отдать «Ивангород да Копорью, а Ругодива им и Корелы никако не отдавывать, в том волен бог да государь, а им болши тово говорити нечево и помереть они готовы».

Шли дни, обстрелы города перемежались переговорами, шведы стояли на своем. Обстановка начала меняться не в пользу русского войска. Как говорили воеводы на военном совете, войско «под Ругодивом и под Иванемгородом поизстоялося. А путь зимний приходит последней, река Нарова портитца, сверх леду появилася вода великая. А в загонех кормов конских уже не добывают и людем и лошадем в кормех нужа ставитца великая». Необходимо было на что-то решаться, тем более что «немцы в городе сидели жестоко и проломные места учали задеваловати и кликали з города воеводам, что они, взяв на свои головы, отдают государю два города, Ивангород да Копорью», а об остальных городах следует говорить с королем…

Наконец перемирие сроком на 1 год было заключено. 25 февраля «ругодивский воевода Карл Индриков с товарищи приезжали в государеву в суконную избу, а поставлена была государева суконная изба на иванегородцкой стороне у пристани, и записи договорные, что учинити перемирье на год, подписали», отдав в знак сдачи Ивангорода «иваногородцкие ключи», и «государевы люди» беспрепятственно въехали в Ивангород. Передано было русским воеводам и Копорье (крепость Ям была взята русскими полками еще в начале похода). Везде встали русские гарнизоны. Поход закончился.

Успех зимней кампании 1590 г. определили несколько факторов. Во-первых, быстрые удары ликвидировали или блокировали шведские опорные пункты, из которых могли быть нанесены тыловые удары русскому осадному войску (Ям, Копорье). Во-вторых, воевода Дмитрий Хворостинин в полевом сражении разбил шведское войско, прикрывавшее Ивангород и Нарву, что позволило главным силам русских беспрепятственно подойти к этим крепостям и сразу начать осадные работы. В-третьих, были надежно закрыты «колыванская» и «раковорская» дороги (что сделал опять-таки Дмитрий Хворостинин), шведский гарнизон в Нарве оказался в изоляции, помощи он не получил. И в-четвертых, решающим при осаде Нарвы было явное превосходство русской артиллерии, именно стрельба из «наряда» сокрушила оборону и заставила шведов начать переговоры. Шведы пошли на серьезные уступки. Россия вернула себе морское побережье между Наровой и Невой, города Ивангород, Копорье, Ям вновь вошли в состав Российского государства.

Шведский король Юхан III не желал примириться с потерей важных в стратегическом отношении крепостей. Ему удалось заключить военный союз с крымским ханом Казы-Гиреем, около русских границ начала сосредоточиваться 18-тысячная шведская армия под командованием К. Флеминга. Но летом 1591 г. 100-тысячная орда Казы-Гирея потерпела поражение под Москвой и поспешно отступила, а осенью армии фельдмаршала Флеминга удалось только разграбить окрестности Пскова. В свою очередь, в январе 1592 г. русские полки подошли к Выборгу, фельдмаршал Флеминг, армию которого русские воеводы «втоптали» в крепость, вынужден был смириться.

Военные действия затихли, начались мирные переговоры. В 1595 г. в Тявзино русские послы подписали «вечный мир» со Швецией, по которому шведы возвращали все захваченные ими после Ливонской войны русские земли, в том числе и Корелу с уездом.

Но до этого боярин и воевода Дмитрий Иванович Хворостинин не дожил: он умер 7 августа 1591 г.

Воевода, стоявший по местническому счету намного ниже своих соратников, поднялся благодаря полководческому таланту и верной службе на благо Отечества до самых вершин тогдашней военной иерархии. Он был воеводой большого полка, возглавлял оборону южной границы, получил боярский чин (что удавалось далеко не всем высокородным князьям!), заседал «в большой лавке» при приеме иноземных послов, был одним из десяти бояр, входивших в ближнюю царскую тайную думу. Взлет, непонятный многим современникам. Недаром с Дмитрием Хворостининым столько раз спорили «о местех» его знатные подчиненные!

Но истинное место Дмитрия Ивановича Хворостинина сразу понял сторонний наблюдатель, английский посол Джилз Флетчер, который побывал в Москве в 1588–1589 гг. Он записал в своем сочинении «О государстве русском»: «Теперь главный у них муж, наиболее употребляемый в военное время, некто князь Дмитрий Иванович Хворостинин, старый и опытный воин, оказавший, как говорят, большие услуги в войнах с татарами и поляками…» Если бы Флетчер задержался в Москве еще на один год, он бы, конечно, добавил к татарам и полякам – шведов…

Вдумайтесь в слова, написанные проницательным англичанином о Дмитрии Ивановиче Хворостинине: «муж, наиболее употребляемый в военное время». Не в этом ли высшая похвала для полководца?

Глава 6. Михаил Скопин-Шуйский

Царь Василий Шуйский торжествовал.

10 октября 1607 г. после 4-месячной осады наконец-то сдалась Тула – последний оплот мужицкого воеводы и мятежника Ивашки Болотникова. Отчаянным «тульским сидельцам» была обещана царская милость, если они сами откроют крепостные ворота. Но царь-то знал цену своему обещанию: Болотникову уже была уготована дальняя дорога в северный Каргополь, где он и сгинет без следа. Тем временем царские воеводы начнут воевать другие южные города, карать «за измену и воровство». И в державе наступит тишина, которая так нужна для укрепления престола.

Правда, той же осенью, уже по возвращении царя в Москву, пришли вести, что назвался в Стародубе иной вор царем Дмитрием, но особого беспокойства эти вести не вызвали. Поверят ли люди новому вору? О постыдной смерти прошлого лжецаря (Лжедмитрия I) широко оповещено, многие своими глазами видели его тело на Красной площади. А если и поверят, большой силы самозванцу не собрать. Заведомые крамольники взяты в Туле вместе с Ивашкой Болотниковым, а остальных добивают царские воеводы в южных городах.

И первый самозванец сам по себе не силен был. В первом же большом бою под Добрыничами разбили его царские воеводы наголову, едва ноги унес. Только когда крестьяне, холопы да мятежные дворяне под его знамя собрались, двинулся вор к Москве. И снова бы его побили, но бояре-воеводы не пожелали больше служить царю Борису Годунову, сами ввели самозванца в столицу. И Василий Шуйский к сему делу руку приложил, трон для себя освобождая. Ныне же помогать вору некому, бояре за него, царя Василия Шуйского, крепко стоять будут, полная дана им воля. Так и зовут Шуйского в народе: «боярский царь». Погуляет самозванец по «украинам» и тоже сгинет…

Так бы, наверное, и случилось, но за спиной нового самозванца стояла чужая враждебная сила. Его именем прикрывалась польско-литовская интервенция, и не на возможных сторонников «чудесно спасшегося» из Москвы царя Дмитрия делалась основная ставка, а на панцирную польскую конницу и железные роты пикинеров. Такого оборота царь Василий Шуйский не ожидал. Да и о новом самозванце известно было немного. Говорили, что пришел он из Литвы, из местечка Пропойска, одни называли его бывшим подьячим, другие – поповским сыном. Одно было доподлинно известно: сопровождал его некий «лях» (поляк) и сам он пришел «из ляхов». Самозванцу покровительствовали пан Рогозинский, начальник замка в Пропойске, и пан Маховецкий.

Гетман Ян Сапега как-то хвастался за столом: «За три года перед сим вооруженною рукою мы посадили на русский престол бродягу под именем сына царя Иоанна Грозного; теперь в другой раз даем русским нового царя и уже завоевали половину государства; он также будет называться Дмитрием». Об этом поведал в своих записках очевидец, немец Конрад Буссов, который жил в России с 1601 по 1612 г. и последовательно служил царю Борису Годунову, Лжедмитрию I, Лжедмитрию II и польскому королю Сигизмунду III.

С самого начала Дмитрий повел себя как прямой польский ставленник. Из Стародуба он посылал в Польшу и Литву «призывные грамоты», вербуя на службу панов, обещая платить жалованье в 2–3 раза большее, чем они могли бы получать от своего короля.

Уничижительное прозвище «царик» прочно прилепилось к самозванцу: так его называли паны в своих записках и деловых письмах. Это прозвище очень точно определяет действительное положение самозванца – сам он не представлял реальной силы.

По подсчетам современника, «царь Дмитрий» с большим трудом собрал в Стародубе около 3 тыс. русских, что было ничтожно мало для серьезных военных действий. Но вот в Стародуб пришел пан Маховецкий с 5 тыс. поляков и хорунжий Будила с большим отрядом конницы. Зная, что главные силы царя Василия Шуйского заняты под Тулой, самозванец начинает «воевать» соседние города. В сентябре он занимает Брянск, в начале октября – Трубчевск. Польская конница Маховецкого и Будилы прорывается к Козельску, где разбивает отряд князя Василия Мосальского. Но этим успехи «царика» и ограничиваются: узнав, что пала Тула и царское войско освободилось от осады, он поспешно возвращается в Стародуб.

И снова – полная зависимость от панов. «Царик» сидит в Стародубе и ждет отряды из Польши и Литвы.

9 ноября 1607 г. воинство «царика» подступило к Брянску и надолго застряло под стенами города: приступ не удался, началась осада, продолжавшаяся полтора месяца. Общая численность армии самозванца достигла 22 тыс. человек: примерно 12 тыс. поляков и литовцев, 8 тыс. казаков и только 2 тыс. русских сторонников «царя Дмитрия»! Ничтожная горстка среди иноземного воинства…

Осада Брянска не принесла славы королевским полковникам и ротмистрам. Город успешно защищался. В середине декабря подошедшая московская рать завязала сражение под стенами города. Осаду снять не удалось, но к защитникам прорвались обозы с продовольствием и подкрепление. В начале января 1608 г. армия «царика» ушла в Орел, т. к. дальнейшее «стояние» под Брянском было бесперспективно.

Здесь, в южных районах страны, где скопились остатки разбитой повстанческой армии Ивана Болотникова, самозванец надеялся пополнить свои отряды. Он рассылает повсюду «призывные грамоты», щедро обещая «детям боярским» и дворянам высокое жалованье, а крестьянам и холопам – волю и землю. И недовольные «боярским царем» Василием Шуйским служилые люди потянулись в Орел. Увеличивается войско самозванца и за счет «черных людей» и казаков. Но главные надежды по-прежнему возлагаются на помощь из-за границы. И вскоре в Орел пришли 400 всадников пана Тышкевича и пана Тупальского, а затем столько же воинов князя Ружинского. К весне войско «царика» выросло до 27 тыс. человек. Это была уже хорошо вооруженная и организованная внушительная военная сила, состоящая из панцирной польской и литовской конницы, наемной пехоты, отрядов казаков под командованием опытных полковников и ротмистров. Военную организацию возглавил гетман Ружинский, оттеснив на второй план пана Маховецкого. Во главе русской части войска встали пан Лисовский и атаман Заруцкий. Войско «царика» готовилось к походу на Москву.

В Москве знали о положении в Орле. Зимой 1608 г. в г. Алексине начали собираться царские рати, были сформированы три полка – большой, передовой и сторожевой, назначены воеводы. Затем войско выдвинулось дальше на юг, в г. Волхов, где и простояло до весны. Командовал полками брат царя – Дмитрий Шуйский, нерешительный и бездарный военачальник. Вместо того чтобы сразу ударить на Орел, Дмитрий Шуйский выжидал, действуя крайне осторожно, и в итоге упустил время. Между тем силы, находившиеся в его распоряжении, были значительными: 30–40 тыс. русских ратников. Правда, состав войска был весьма пестрым: бояре со своими военными слугами, «дети боярские» и дворяне, «даточные люди» из замосковных и северных уездов, татарские мурзы с конными отрядами, иностранные наемники во главе с капитаном Ламсдорфом. Командовать таким разношерстным воинством было трудно, да и боевые качества его оказались невысокими. «Даточные люди», собранные из крестьян и посадских людей, не имели большого желания сражаться за «боярского царя». Недовольство коснулось и части служилых людей. А иноземцы-наемники открыто помышляли об измене. Конрад Буссов писал, что накануне решительного сражения начальники немецкой дружины предлагали Дмитрию свои услуги, обещая уже в первом бою перейти на его сторону с распущенными знаменами (что, кстати, они и сделали).

Только во второй половине апреля 1608 г., понуждаемый приказами царя, Дмитрий Шуйский, наконец, покинул Болхов и медленно двинулся к Орлу. Но было уже поздно: наступавшая армия самозванца встретила его на походе. Всего в 10 верстах от Волхова, у деревни Каменка, передовой полк был неожиданно атакован польской конницей. От полного разгрома его спасла только смелая контратака сторожевого полка под командованием князя Куракина, позволившая главным силам Дмитрия Шуйского отступить и развернуться в боевые порядки.

1 мая началось генеральное сражение. Польско-литовская конница неоднократно атаковала, но успеха не добилась. Русские ратники выстояли.

Однако дух незадачливого полководца был сломлен. Не дождавшись исхода сражения, Шуйский приказал увозить пушки, чтобы они не попали в руки неприятеля. Началось общее отступление. Польская и казацкая конница преследовала отступавших почти 20 верст и была отбита только далеко за Волховом, у засеки, когда-то сооруженной для защиты от крымских набегов. Поражение оказалось полным. Воевода Дмитрий Шуйский прибежал в Москву с жалкими остатками войска. «А прочие все куды успели», – заметил по этому поводу современник. 4 мая Волхов открыл ворота самозванцу.

Все это вызвало панику в Москве. Тем не менее царь Василий Шуйский еще имел силы для защиты столицы, важно было только правильно ими распорядиться. Но царь и его военные советники неверно оценили обстановку и планы противника. Они решили, что самозванец пойдет прямо на Москву по Калужской дороге, и именно туда выдвинули наспех собранное войско, а тот двинулся «не тою дорогою», значительно западнее, через Козельск, Медынь, Можайск, Звенигород, и неожиданно появился под самой Москвой. Положение было угрожающим. Хорунжий Будила позднее писал, что в тот день, когда поляки подошли к столице, «там не было никакого войска, кроме стражи».

Но и военные советники «царика» оказались не на высоте, остановив войско в селе Тушино (15 км северо-западнее Москвы), а затем, по совету гетмана Ружинского, передвинув его дальше на север, в село Тайнинское. Вероятно, гетман хотел отрезать Москву от северных уездов, откуда могло подойти подкрепление защитникам столицы. Однако пока он маневрировал под Москвой, с южных рубежей успело возвратиться войско Василия Шуйского и под угрозой оказались дороги в Северскую землю и Литву. Гетман Ружинский снова поспешил в Тушино. Здесь, на высотах между реками Москвой и Сходней, он начал строить укрепленный лагерь. Вокруг лагеря были выкопаны рвы, насыпаны земляные валы. Активных действий Ружинский пока не предпринимал, поджидая отряды пана Лисовского, которые двигались из-под Волхова через Михайлов, Зарайск и Коломну. Лисовский вел с собой до 30 тыс. «литовских и украинных людей». С его прибытием Москва оказалась бы в кольце блокады.

Но на этот раз обходный маневр не удался. Навстречу Лисовскому вышла рать воеводы Куракина, отличившегося в сражении под Волховом. Битва на берегу Москвы-реки, у Медвежьего Брода, продолжалась весь день. Войско Лисовского было рассеяно, он потерял почти всю артиллерию. Остатки «полевых воров» бежали в Тушино. План блокады Москвы с юга и востока провалился, под контролем воеводы Куракина осталась Московско-Коломенская дорога, а в самой Коломне был поставлен сильный гарнизон. Впоследствии поляки неоднократно пытались отбить Коломну, но неудачно.

Между тем Москва готовилась к обороне. Руководство войском царь Василий Шуйский взял лично на себя. Неудачливый царский брат Дмитрий не был даже включен в список воевод; не получили назначений и другие воеводы, проигравшие сражение под Волховом. Впервые воеводой большого полка стал другой родственник царя, молодой князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский.

Какими силами располагал Василий Шуйский для обороны столицы, точно сказать трудно. По подсчетам военных историков, Москву в 1608 г. защищали максимум 30–35 тыс. человек: отборный «царский полк», стрельцы, многочисленный «наряд», служилые люди из Новгорода, Пскова и других северных городов и южных уездов, казанские и мещерские мурзы со своей легкой конницей, вооруженные горожане. Как показали дальнейшие события, этих сил было достаточно не только для обороны городских укреплений, но и для активных боевых действий на ближних подступах к столице.

9 июня «царик» и гетман Ружинский обосновались в Тушине, а на следующий день русские полки вышли из города, «шатры поставиша» на Ходынке. 14 июня «государев полк» встал на Ваганькове, на берегу речки Пресни, в 2 верстах от Москвы. Царь Василий Шуйский явно не хотел подпускать интервентов к городским стенам. Начались стычки сторожевых отрядов. «Бои были частые», – замечает летописец. В результате тушинцы отступили к своему лагерю под прикрытие укреплений.

25 июня 1608 г. гетман Ружинский предпринял отчаянную попытку решить исход войны в «поле» одним внезапным ударом. Тушинцы вышли из лагеря до рассвета, обрушились на русские полки, ночевавшие в шатрах на Ходынке, смяли их и гнали до самого Ваганькова. Но здесь им пришлось остановиться. Соединившись с «государевым полком», отступавшие ратники перешли в контратаку.

Обе стороны понесли тяжелые потери в этом сражении, но, пожалуй, в большем проигрыше оказались тушинцы. Рухнули их надежды на быстрое взятие Москвы.

Активные действия под Москвой временно прекратились.

Из Польши и Литвы в Тушино непрерывно прибывали подкрепления.

Сведения об общей численности интервентов весьма разноречивы: цифры колеблются от 48 тыс. «хорошего войска» (по подсчетам офицеров Российского Генерального штаба) до 100 тыс. (данные Буссова; пана Мархоцкого – участника событий).

Польско-литовские шляхетские отряды составляли не только самую значительную, но и наиболее боеспособную часть армии тушинцев, главной ударной силой которой являлись польские гусары и пятигорцы[8]. Натиск панцирной конницы был сокрушительным для легковооруженных дворянских отрядов, не привыкших воевать в плотных боевых порядках. Большой устойчивостью в полевых сражениях отличалась и наемная пехота тушинцев, состоявшая из хорошо вооруженных профессиональных воинов. Русских тушинцев интервенты использовали для сторожевой и гарнизонной службы, при обозах, а дворян и стрельцов просто включали в свои отряды, где они обычно играли вспомогательную роль. Из русских сторонников самозванца самостоятельной боевой единицей были только донские казаки под командованием атамана Заруцкого. Общее же руководство военными действиями осуществляли гетманы Роман Ружинский и Ян Сапега, которые мало считались с «цариком».

Следует учитывать также, что интервентам и самозванцу противостоял крайне непопулярный в стране и несостоятельный как военный руководитель Василий Шуйский. Не отличались полководческими способностями и его ближайшие родственники. О царском брате Дмитрии Шуйском, виновнике поражения под Волховом, уже упоминалось. В сентябре 1608 г. 15-тысячное войско, посланное царем против гетмана Яна Сапеги, возглавил Иван Шуйский. Под деревней Рахманцевой, по дороге к Троице-Сергиеву монастырю, он тоже был разбит наголову. Это поражение имело не только чисто военные, но и политические последствия: авторитет «боярского царя» был окончательно подорван, от него начали «отъезжать» служилые люди. Началось бегство служилых людей и из Москвы.

Тем временем тушинцы, почти не встречая сопротивления, приступили к планомерной оккупации центральных, замосковных и северных уездов. Ян Сапега осадил Троице-Сергиев монастырь, Лисовский направился к Владимиру и Суздалю, а затем – к богатым поволжским городам. Ружинский остался в Тушине – продолжать осаду Москвы.

Царь Василий Шуйский оказался, по словам современника, подобным «орлу бесперу, без клюва и когтей». Власть его, по существу, ограничивалась стенами Москвы, помешать интервентам оккупировать страну он был бессилен, тем более что многие города переходили на сторону «царя Дмитрия» без боя. В Москве царила атмосфера уныния и безнадежности.

Оставалось одно – искать военной помощи на стороне.

Еще в 1607 г. шведский король Карл IX, враждовавший с польским королем, предлагал свое войско русскому царю. Тогда это предложение было отклонено, но теперь в шведской помощи Василий Шуйский увидел единственную возможность спасти свой престол. Решение царя – просить помощи у шведов – было поддержано Боярской думой, и в Москве начали срочно собирать посольство.

«Из всяких чинов мужей урядных» было включено в состав посольства 40 человек, среди них – опытные воеводы и дипломаты: стольник Семен Васильевич Головин, дворяне Корнило Чеглоков, Семен Коробьин, Яков Дашков, дьяк Сыдывной Васильев. Для охраны было выделено около 200 всадников из «государевых служилых людей».

Посольство возглавил племянник царя князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. В это время ему было немногим более 20 лет, но он уже успел приобрести известность храброго воеводы. Между тем никакого дипломатического опыта молодой князь не имел. Этот выбор объясняется, пожалуй, тем, что царь не доверял даже своим ближайшим помощникам: измены бояр, переходивших к «тушинскому вору», заставляли его быть осторожным. Михаил Скопин-Шуйский был хоть и дальним, но родственником царя.

Возможно и более глубокое объяснение. Переговоры со шведским правительством – не единственное и даже не главное поручение Михаила Скопина-Шуйского. Молодой воевода должен был организовать и возглавить оборону всего Русского Севера от интервентов, а затем, присоединив к своему войску шведов, идти на выручку осажденной Москве. Именно так сформулировано поручение Скопину-Шуйскому в разрядной книге.

Для переговоров со шведами в состав посольства был включен дьяк Васильев, образованный и опытный дипломат.

Дальнейшие события показали, что царь сделал правильный выбор.

Скопины-Шуйские принадлежали к роду Шуйских, потомков владетельных суздальско-нижегородских князей. У князя Василия Васильевича Шуйского, жившего в XV в., был сын Иван Скопа (он имел вотчины в Рязанской земле в окрестностях городка Скопина), от которого и пошла двойная фамилия Скопиных-Шуйских.

В XVI столетии из княжеского рода Скопиных-Шуйских вышло несколько известных русских воевод.

Сын Скопы – Федор Иванович Скопин-Шуйский – всю жизнь провел на «казанской украине» и на «крымской украине» воеводой в пограничных городах.

Это было время, о котором неизвестный автор «Казанского летописца» писал: «Многие города русские запустели от поганых. Рязанская земля и Северская крымским мечом погублены. Низовская же земля вся, Галич, и Устюг, и Вятка, и Пермь от казанцев запустели. И было тогда беды за многие годы от казанцев и черемисов больше, чем при Батые. Батый единожды Русскую землю прошел, как молнии стрела. Казанцы же не так губили Русь, никогда из земли Русской не выходили, когда с царем своим, когда с воеводами воевали Русь, и посекали, как сады, русских людей. И всем тогда беда и тоска великая в украине живущим от варваров, у всех русских людей из очей слезы текут, как реки, покидая род и племя отечества своего, бегут во глубину Руси. Многие грады русские разрушены, и травой и быльем заросли села и деревни, многие области опустели от варваров…»

Большой военной карьеры князь Федор не сделал. Правда, в 1546 г. был воеводой полка правой руки под непосредственным начальством брата Ивана IV князя Юрия Васильевича, но в 1551 г. снова оказался на южной границе в Коломне воеводой сторожевого полка.

Известен военной деятельностью и следующий Скопин-Шуйский – князь и боярин Василий Федорович. В 1577 г. он был воеводой сторожевого полка во время похода в Ливонию, затем собирал ратников в Новгороде. В 1579–1582 гг. Скопин-Шуйский становится воеводой в пограничном Пскове и вместе с воеводой князем Иваном Петровичем Шуйским возглавляет Псковскую оборону от Стефана Батория. В 1584 г. Василий Скопин-Шуйский получает назначение наместника в Новгород. Еще раз новгородским наместником он становится в 1591 г., в самый разгар обострения русско-шведских отношений.

Показательно, что князья Скопины-Шуйские, несмотря на родовитость (Василий Шуйский, будущий царь, принадлежал к младшей ветви их княжеского рода), не проявляли особой активности в придворной борьбе, оставались как бы в тени, а поэтому не подвергались серьезным опалам даже в царствование Ивана Грозного. Василий Скопин-Шуйский даже входил в «государев опричный двор».

Все Скопины-Шуйские были воеводами. Эту семейную традицию продолжил и самый известный из них – Михаил Васильевич Скопин-Шуйский.

Сведения о детстве и юности Михаила Скопина-Шуйского крайне скудны. Известно, что родился он в 1587 г., рано осиротел. Мальчика воспитывала мать Елена Петровна, урожденная княжна Татева. По обычаю того времени еще в детстве Михаил был записан в «царские жильцы». В 1604 г. разрядная книга впервые упомянула Михаила Скопина-Шуйского. Во время пира, который давал царь Борис Годунов кизилбашскому послу, он «смотрел и сказывал в большой стол», т. е. получил придворное звание стольника. При Лжедмитрии I юноша был пожалован в «великие мечники» – во время торжественных церемоний «с мечом стоял». Именно Михаила Скопина-Шуйского послали в Выксину пустынь за царицей Марфой, матерью погибшего в Угличе царевича Дмитрия, чтобы она приехала в Москву и признала самозванца своим подлинным сыном. Было тогда Михаилу всего 19 лет, и можно предположить, что стремительная придворная карьера обусловливалась не его собственными достоинствами (хотя современники отмечали, что он с молодости обладал «многолетним разумом»), а покровительством дяди, боярина Василия Шуйского. На свадьбе Лжедмитрия I с Мариной Мнишек всей церемонией распоряжался «тысяцкий боярин князь Василий Иванович Шуйский», а «с мечом стоял» его племянник Михаил. Не забыли и Елену Петровну Скопину-Шуйскую: она числилась «в сидячих боярынях за большим столом», место тоже весьма почетное. Юного князя Михаила даже прочили в Боярскую думу.

В 1606 г. царем становится Василий Шуйский, и жизнь Михаила резко меняется. Из придворного, «великого мечника» на царских пирах, он становится воеводой – как его дед и отец. Начинается ратная служба, в которой Михаил Васильевич Скопин-Шуйский нашел свое истинное призвание.

К тому времени, когда царь Василий Шуйский послал его с ответственнейшим поручением в Новгород, «стебель царского рода, подлинный воевода» Михаил Скопин-Шуйский успел отличиться во многих сражениях.

Осенью 1606 г. он остановил на реке Пахре, на кратчайшей дороге к Москве, армию Ивана Болотникова, которая до этого наносила царским воеводам поражение за поражением. Сражение было упорным и продолжительным, но рать Скопина-Шуйского выстояла, Ивана Болотникова вынудили отступить и идти на Москву другой дорогой, более длиной. Это был единственный успех царского войска на данном этапе крестьянской войны.

При осаде Москвы восставшими Михаил Скопин-Шуйский снова отличился. Он руководил активными воеными действиями за пределами крепостных стен. Во время генерального сражения под Москвой в начале декабря 1606 г. Скопин-Шуйский со своим полком наступал «от Серпуховских ворот» и «воров побили и живых многих поймали», а сам Иван Болотников «с достальными людьми побежал в Калугу».

Далее мы видим Михаила Скопина-Шуйского среди воевод, осаждавших Калугу: он стоял «в особом полку по другую сторону Калуги».

Возможно, именно успешные действия побудили царя поставить молодого Михаила Скопина-Шуйского во главе всего войска, направляющегося к Туле (туда перешел из Калуги Иван Болотников со своей армией): «Послал царь Василий под Тулу бояр и воевод на три полка: в большом полку бояре, князь Михаиле Васильевич Шуйский-Скопин да Иван Никитич Романов».

Боярину Михаилу тогда был 21 год…

Эти три полка составляли передовой отряд царского войска, которое стояло в Серпухове. Им было поручено блокировать Тулу с юга. В середине июня 1607 г. на ближних подступах к Туле произошло крупное сражение.

Войска Болотникова заняли сильную позицию за речкой Вороньей, притоком реки Упы. Топкие берега представляли серьезную преграду для дворянской конницы, кроме того, позиции восставших усиливали засеки. Три дня атаковали полки Михаила Скопина-Шуйского, но конница оказалась бессильной против «воровских людей», засевших за укреплениями.

Исход сражения решили отряды стрельцов, которые «перебрели» речку и в нескольких местах разобрали засеку. Только тогда в лагерь восставших ворвались бояре и воеводы со всеми полками. Иван Болотников отступил и «сел в осаду» в Туле. Но победа далась дорогой ценой, «об речке воровские люди многое время бились», и если бы не отвага и настойчивость пеших воинов, стрельцов, неизвестно, чем бы закончилось сражение.

Это был урок воеводе, который не следовало забывать. За естественной преградой – речкой с топкими берегами, за нехитрыми деревянными укреплениями «воровские люди», кое-как вооруженные, не знавшие воинского строя, успешно отбивали атаки отборной дворянской конницы!

Впоследствии, в сражениях с панцирной польской конницей, буквально сметавшей все на своем пути длинными тяжелыми пиками, воевода Скопин-Шуйский будет широко использовать деревянные укрепления-острожки, за которыми пешие воины чувствуют себя неуязвимыми.

А тем временем к Туле стягивалось все царское войско, приехал сам Василий Шуйский. Началась затяжная осада, которая и позволила собраться с силами новому самозванцу – Лжедмитрию II. Осенью 1607 г., после падения Тулы, началась война с новым опасным врагом. Но разворачивалась она неторопливо, на далеком Северском рубеже, велась небольшими силами. Сам же Василий Шуйский возвратился в Москву.

Всю зиму провел в столице и Михаил Скопин-Шуйский – гордый недавно пожалованным боярским чином (немногие были удостоены такой чести в ранней молодости), обласканный царем. Михаил женился на Александре Васильевне Головиной, а вскоре, в январе 1608 г., когда состоялась свадьба царя Василия Шуйского, вся семья Скопиных-Шуйских приняла участие в свадебных торжествах, причем на самых почетных местах. Михаил был одним из «дружек», его жена – свахой со стороны невесты, мать опять оказалась в числе «сидячих боярынь за большим столом».

Царь Василий словно демонстрировал единство родственного клана князей Шуйских, привечая племянника, «молодшего», уделом которого было верное и безропотное выполнение велений «старейшего». Именно этого он потребовал, когда в Москву после сокрушительного поражения под Волховом возвратился с жалкими остатками войска брат царя Дмитрий. Нужно было спасать положение, и навстречу самозванцу вышло войско во главе с Михаилом Скопиным-Шуйским. Он получил точные указания, где встретить интервентов – на Калужской дороге. Это решение было принято без предварительной разведки и оказалось неверным. Ненадежность войска, собранного наспех, из тех сил, которые оказались под рукой, сыграла роковую роль…

Стремительными маршами Михаил Скопин-Шуйский пошел на юг и остановился на речке Незнайке, за Окой. Только здесь он, организовав дальнюю разведку, узнал, что прямо на Москву самозванец не двигается, он направился «не тою дорогою». Была еще возможность помешать противнику – ударить по войску «царика» с фланга и с тыла, если действовать решительно и быстро. Но здесь в события вмешался еще один неожиданный фактор: ненадежность войска и нежелание части бояр и воевод сражаться с самозванцем. «В полках же начала быть шатость, – сообщает по этому поводу летописец, – хотели царю Василию изменить князь Иван Катырев да князь Юрий Трубецкой, да князь Иван Троекуров и иные с ними».

Михаил Скопин-Шуйский сумел справиться с «шатостью», арестовал и отправил под стражей заговорщиков в Москву. Князья-изменники были разосланы по тюрьмам в отдаленные города, соучастников заговора царь казнил. Но время было упущено, «царик» уже приближался к столице. Можно было и дальше действовать в тылах армии самозванца, перерезая дороги из Северской земли и из Литвы, но царь Василий Шуйский, испуганный очередной изменой, поспешил отозвать рать в Москву.

В Москве князь Михаил Скопин-Шуйский получил почетное назначение – воеводой большого полка, участвовал в летних боях на подступах к столице, но сколько-нибудь существенной роли не играл. Командование войсками оставил за собой царь, он придерживался пассивной тактики – стоял укрепленными лагерями между Тушином и Москвой, вел оборонительные сражения с тушинцами, а потом заперся за стенами столицы. Тогда-то и был послан на север Михаил Скопин-Шуйский – выручать блокированного в Москве царя.

Посольство пробиралось на север по лесам, окольными дорогами, минуя города, – отряды тушинцев уже разошлись по стране, подчиняя «царю Дмитрию» уезд за уездом. Конечно, полторы сотни отборных всадников, охранявших посольство, могли справиться с шайками грабителей или сторожевыми заставами, но встреча с крупными отрядами интервентов или «тушинских воров» могла оказаться гибельной. Обстановка оставалась неясной. В чьих руках Тверь и Торжок, стоявшие на новгородской дороге? За кого будет Псков? Какова обстановка в самом Великом Новгороде? В Москву приходили вести, что новгородцы недовольны государевым воеводой Михаилом Татищевым.

Тревожиться действительно было о чем. Не успел Михаил Скопин-Шуйский приехать в Новгород, как стало известно о псковской измене. Псковичи впустили в город тушинского воеводу Федора Плещеева и присягнули самозванцу. «Передался» самозванцу и Ивангород, неспокойно было в Орешке. Опасались мятежа в Новгороде. Новгородский воевода Михаил Татищев и дьяк Ефим Телепнев советовали Скопину-Шуйскому вместе с ними уйти из города. 8 сентября они тайно покинули Новгород и поехали к шведскому рубежу.

Этот вынужденный шаг оказался правильным. Волнения в Новгороде действительно начались, правда борьба между сторонниками и противниками царя Василия Шуйского закончилась победой первых, и новгородское посольство отправилось вслед за Скопиным-Шуйским. Новгородские послы догнали его под Орешком и торжественно «целовали от имени всего Новгорода крест на верность. Скопин-Шуйский торжественно вернулся в Новгород – уже не незваным гостем, а по просьбе властей и „пятиконецких старост“»[9].

Михаил Васильевич Скопин-Шуйский стал признанным вождем Русского Севера, и в Тушине быстро поняли опасность. В ноябре 1608 г. гетман Ружинский послал на Новгород пана Кернозицкого с большим отрядом копейщиков, другой отряд тушинцев занял Старую Руссу, перерезав Московскую дорогу.

У Скопина-Шуйского было всего лишь 150–200 всадников посольской охраны, вся надежда была на новгородцев.

Они не подвели. В своей «отписке» царю Михаил Скопин-Шуйский сообщал, что новгородцы «служат и прямят» и «многих воров побивают и живых емлют». 4-тысячный отряд полковника Кернозицкого бесполезно простоял под городом почти 2 месяца.

Вначале января 1609 г. на помощь Новгороду вышли 2 рати: Степан Горихвостов с 1 тыс. воинов из Тихвина и Евсей Рязанов из онежских погостов. 11 января 1609 г. Кернозицкий снял осаду Новгорода и поспешно отступил. Михаил Скопин-Шуйский имел теперь возможность свободно сноситься с другими северными городами и «строить рать».

Но общее положение оставалось весьма тяжелым, власть тушинского «царика» распространилась на значительную часть страны. Гетман Ян Сапега с большим войском осаждал Троице-Сергиев монастырь. Пан Лисовский засел в Суздале. Власть самозванца признали Переяславль-Залесский, Ярославль, Владимир, Углич, Кострома, Галич, Вологда и другие города, интервентами были разорены Шуя и Кинешма, взята Тверь. Верными Москве остались Коломна, Переяславль-Рязанский, Смоленск, Нижний Новгород, Казань, Устюг, сибирские города. Таким образом, весь центр Российского государства, за исключением Москвы и нескольких других укрепленных городов, оказался в руках интервентов, верные царю силы были оттеснены на окраины. Отсюда должно было начаться освободительное движение, но условия для его широкого развертывания созрели не сразу. Потребовались месяцы, чтобы за щедрыми обещаниями «царя Дмитрия» народные массы разглядели жестокий облик иноземной интервенции.

Все передвижения отрядов интервентов сопровождались насилием и жестокостью. Даже города, добровольно признавшие власть самозванца, подвергались разграблению. Не щадили интервенты и русских феодалов. Думный дьяк Петр Третьяков, которому пожаловал поместье сам «царь Дмитрий», писал гетману Сапеге, что его село Васильевское «выпустошили и крестьян высекли». Князь Роман Троекуров, служивший самозванцу, вообще лишился своего сельца Новоселки с деревнями.

Не обходили завоеватели и церковные владения, даже если монастыри имели «тарханные грамоты» от самого «царя Дмитрия».

Подобный разгул грабежей и насилия беспокоил даже самозванца. «Царик» писал гетману Сапеге, что это-де вызывает «излишние негодование» в народе. Но гетман не внял этим словам. И неслучайно, ибо это было не частным случаем, а системой. «Царик» и его представители на местах были лишь прикрытием для интервентов.

Самозванец посылал в города своих воевод, а гетман Сапега следом за ними – своих приставов и сборщиков налогов, причем делал это без ведома «царя Дмитрия». Тот пытался протестовать, но бесполезно. По словам Мархоцкого, вскоре поляки под предлогом задержанного жалованья «добились от Лжедмитрия и Ружинского грамот на кормление в городах, на сбор налогов с земли и торговли».

Дальше – больше. Самозванец вообще начал раздавать города во владение польским панам. Россию буквально растаскивали по частям!

Ответом стало широкое национально-освободительное движение, которое начало разворачиваться с осени 1608 г.

Условия для этого движения были.

Продолжала обороняться Москва. Под ней интервенты вынуждены были постоянно держать 20-тысячную армию.

Русский гарнизон удерживал Коломну, прикрывая южные уезды, богатые хлебом, охраняя жизненно важную для Москвы дорогу.

В октябре 1608 г. к Коломне пошли отряды панов Хмелевского, Млоцкого, Бобовского. Но город был уже готов к обороне. Русское войско во главе с князем Семеном Прозоровским и думным дворянином Василием Сукиным встретило интервентов на подступах к городу и разбило их наголову, сам пан Хмелевский попал в плен. Вторично попытку взять Коломну интервенты предприняли в ноябре, но опять неудачно. На этот раз отличился князь Дмитрий Пожарский. Отрезать Москву от южных уездов не удалось.

Крупные силы интервентов приковал к себе Троице-Сергиев монастырь, господствовавший над жизненно важным для Москвы ярославским трактом. Осада его поляками началась в сентябре 1608 г. Русские воеводы Долгоруков-Роща и Голохвастов, имевшие в своем распоряжении 3–3,5 тыс. ратников, отбивали вместе с монастырской «братией» и сбежавшимся под прикрытие мощных стен монастыря окрестным населением многочисленные неприятельские приступы. Гетманы Сапега и Ружинский вынуждены были постоянно держать «под Троицей» от 15 до 20 тыс. солдат.

На западе неприступной твердыней стоял Смоленск, который иноземцы называли ключом к Москве. И это было действительно так: Смоленская крепость контролировала дороги к Москве из Литвы и Польши. Первоначально гарнизон Смоленска был невелик. По сведениям, полученным Яном Сапегой от пленных, там было «1000 стрельцов, на посаде – детей боярских брянчан 100 человек, смоленских бояр на конях – 300 человек». По другим сведениям, только численность стрельцов достигала 2 тыс.

Но смоленский гарнизон возглавлял один из лучших русских воевод Михаил Борисович Шеин, который не только отразил в августе 1608 г. попытку гетмана Сапеги взять город, но и сам перешел к активным наступательным действиям. Смоленские ратники ходили на Дорогобуж и взяли его, начали военные действия под Вязьмой, а затем послали большой отряд на север, на помощь Михаилу Скопину-Шуйскому.

Опорным пунктом в Поволжье был Нижний Новгород, где стоял гарнизон из 750 стрельцов и пушкарей во главе с воеводой Алябьевым. Тушинцы так и не смогли взять этот город. Больше того, получив помощь из Казани, воевода Алябьев сам перешел в наступление. На дальних подступах к городу в декабре 1608 г. он четырежды громил отряды интервентов. Тушинцы доносили гетману Сапеге: «Под Нижним государевых людей (сторонников самозванца. – В.К.) изменники нижегородцы разогнали».

Но все это были только отдельные очаги сопротивления. Широкое освободительное движение началось тогда, когда в него включились народные массы.

В разных городах и уездах вспыхивали стихийные народные восстания против интервентов. «Отложились» от самозванца Шуя и весь Шуйский уезд. Против восставших выступил со своим отрядом пан Комаровский, в помощь ему была прислана рота поляков с Яном Соболевским. Им удалось вернуть Шую, но ненадолго. После ухода карательного отряда восставшие вновь возвратились в город. От самозванца «отложились» Гороховец и Ярополческая волость. Тушинский воевода из Владимира просил у гетмана Сапеги срочно прислать подкрепление – хотя бы три роты польских солдат.

Освободительное движение уже охватывало все Среднее Поволжье и северные города. В декабре 1608 г. от самозванца «отложились» Кинешма, Кострома, Галич, Соль-Галицкая, Тотьма, Вологда, Белоозеро, Устюжна Железнопольская, в поддержку восставшим выступили Великий Устюг, Сольвычегодск, Вятка, Пермь. В северных и поволжских городах начали формироваться народные ополчения, горожане обменивались «отписками», налаживая совместные действия.

Как разворачивалось это освободительное движение, в чем были его сила и слабость, можно проследить на примере небольшого городка Устюжны Железнопольской. Посадские люди без сопротивления признали власть самозванца. Ни о каких насилиях и грабежах в Устюжне источники не упоминали. Но вот 6 декабря горожане получили «отписку» из восставшего Белозерска, чтобы «друг за друга головы свои положить, а польским и литовским людям не сдаваться». В ответной грамоте жители Устюжны сообщали, что «отложились» от тушинцев, «посланникам в кормах отказали и править им не дали и отослали их на Белоозеро».

Мирные ремесленники Устюжны сразу же начали готовиться к обороне, послали гонцов «в уезды по дворян и детей боярских и по православных христиан», выбрали собственную власть из трех человек (воеводы в то время в городе не было). В помощь городским властям для обучения «ратных людей» было избрано 10 «детей боярских», опытных в военном деле, которым поручалось переписать людей «старых и средних добрых», назначить сотников, пятидесятников и десятников. Всего ратников оказалось около 600 человек. Так возникло устюжское ополчение.

Устюжна превратилась в центр сопротивления интервентам, сюда обращались за помощью жители окрестных сел и деревень. Приехали посланцы из местечка Усть-реки Новгородского уезда с жалобой, что поляки, «черкасы» и «русские воры» во главе с паном Застолбским бесчинствуют и грабят население. Городские власти послали военный отряд. 20 декабря интервенты были разгромлены.

Такое решительное выступление устюжан вызвало беспокойство интервентов. Для карательного похода собирались большие силы.

Теперь пришла очередь устюжских людей просить помощи у соседей, т. к. в самой Устюжне служилых людей было всего 27 человек, остальную же рать составляли ополченцы – горожане и крестьяне соседних деревень, плохо владевшие оружием. Вскоре из Белозерска подоспела рать из 400 человек во главе с опытным воеводой Андреем Ртищевым. Но общее руководство военными действиями, несмотря на авторитет воеводы, присланного из самой Москвы, выборные городские головы оставили за собой. Они решили дать сражение интервентам на подступах к городу, в «поле». Воевода возражал, потому что литовцы, поляки и немцы в ратном деле «искусны и жестоки и идут с великим войском». Сражение произошло у села Любегоши 5 января 1609 г. Польская и казацкая конница наносила фронтальные и фланговые удары, ополченцы понесли тяжелые потери и «возвратились в великой печали и в недоумении».

Возможно, с военной точки зрения решение сражаться в «поле» с профессиональными солдатами было ошибочным, но свою роль оно сыграло. Интервенты, убедившись в решимости устюжан защищаться не щадя жизни, не осмелились сразу приступать к городу. Да и решительного поражения ополченцам они не нанесли. Устюжанское ополчение было крепко побито, но не разбито, и отступило в город, чтобы продолжать борьбу. Защитники Устюжны «начали делать острог», копать рвы и ставить надолбы, ковать пушки и пищали, изготовлять ядра и «дробь» (картечь), благо мастеров «железного дела» в городе оказалось достаточно.

Выяснилось, что в городе мало пороху, и в Великий Новгород отправили гонцов «для пороховой казны». Вместе с обозом пришли 100 новгородских ратных людей. Со стороны Михаила Скопина-Шуйского это была большая жертва: польская рать еще стояла у Новгорода, а в распоряжении воеводы находилось тогда не более 2 тыс. воинов. Он прислал в Устюжну подробное наставление, как сражаться с «нечестивыми». Пожалуй, это стало его первой попыткой конкретного руководства (пусть заочного) военными действиями восставших.

Между тем интервенты и тушинцы приблизились к Устюжне. Командующий войском пан Косаковский прислал в город парламентеров «с грамотами». Он требовал, чтобы устюжане «бранью не стояли», признали свою «вину царю Димитрию», и угрожал всех непокорных «побить и посад пожечь и разорить до основания».

Ультиматум пана Косаковского был отклонен.

3 февраля густые колонны польской конницы и запорожские сотни окружили город. Под их прикрытием к острогу придвинулась немецкая пехота с пушками и пищалями. Почти сразу начался штурм. Пушечные ядра ударили в ворота и тут же к пролому кинулись немцы. Защитники города ответили частой стрельбой из пушек и пищалей, не давая врагу приблизиться. Колонна немецкой пехоты рассыпалась и отошла.

Были попытки выдвинуть пушки к стенам и в других местах, но устюжане устраивали вылазки, мешая «стенобитные хитрости чинити». Такая тактика оказалась очень эффективной. Все приступы интервентов были отбиты. Им удалось только разграбить и сжечь посад.

Вечером пан Косаковский увел свое воинство в предместье Устюжны – Подсосонье.

Устюжна готовилась к новым приступам.

4 февраля интервенты повторили приступ, но прицельный огонь из пушек и пищалей, которых в городе было много, заставил их отступить. Пан Косаковский сделал вид, что опять уводит свое войско на ночлег в Подсосонье. В час ночи поляки, рассчитывая на беспечность гарнизона, неожиданно повторили приступ. И снова – неудача. Более того, используя темноту, мешавшую интервентам выдерживать боевой строй, защитники Устюжны сами вышли из города и завязали ночное сражение в «поле». Интервенты не выдержали ночной резни и побежали в свой лагерь, а оттуда в село Никифорово.

Только 9 февраля интервенты вернулись к острогу. Попытка ворваться в него с ходу вновь закончилась неудачей. Возвратившись в Подсосонье, пан Косаковский стал готовить штурм непокорного города по всем правилам военного искусства – концентрированными ударами со всех сторон, чтобы оборонявшиеся, которых было значительно меньше, не могли маневрировать своими силами. Часть войска встала за рекой Мологой, остальные наступали прямо из Подсосонья. И снова штурм был отбит.

Это был последний приступ. Отчаявшись взять город, интервенты отступили обратно в Углич. А уже в конце февраля туда же отправилась устюжанская рать – помогать восставшим крестьянам Углицкого уезда.

Каковы же уроки героической устюжанской эпопеи?

Несомненным стало то, что освободительную борьбу против интервентов поддерживает подавляющее большинство населения.

Проявилась большая стойкость восставших в оборонительных боях под прикрытием острога, пусть и наспех сооруженного за считанные дни, но оказавшегося неприступным для врага.

Вместе с тем стало очевидным, что ополченцы не могут выстоять против тяжелой польской и литовской конницы в «правильном» полевом сражении (ночной бой под стенами острога – не в счет, устроившие вылазку защитники Устюжны просто использовали темноту, помешавшую интервентам сохранить боевой строй). Не на высоте оказались и ополченские командиры, которые безрассудно вывели своих ратников под сабли и пики гусар и казаков перед осадой Устюжны.

Эти же недостатки проявились и в других боях ополченцев. Для широкого наступления требовалась хорошо вооруженная и обученная армия. Эту-то задачу и предстояло решить Михаилу Скопину-Шуйскому. А пока даже разрозненные, недостаточно организованные выступления народных ополчений ослабляли противника, отвлекали его силы от Великого Новгорода, где Скопин-Шуйский готовился к решительному наступлению на Москву, сокращали размеры территории, признававшей власть «тушинского вора».

Какую роль во всех этих событиях играл Михаил Васильевич Скопин-Шуйский?

Снятие осады Новгорода и отступление пана Кернозицкого открывали широкие возможности как для набора войска со всех новгородских «пятин», так и для свободных сношений с восставшими против интервентов северными и поволжскими городами. Молодой воевода сумел использовать эти благоприятные обстоятельства. Он начал «строить рать». К весне 1609 г. в его распоряжении в Новгороде уже было 5-тысячное русское войско. Новгород постепенно превращался в центр общерусской освободительной войны. Другим таким центром стала Вологда. Обычно в Вологду Скопин-Шуйский посылал грамоты для дальнейшей рассылки по всем северным городам. Через нее часто посылались «отписки» и царю Василию Шуйскому, потому что прямую дорогу на Москву перерезали поляки.

В своих грамотах Михаил Скопин-Шуйский не только призывал к борьбе с интервентами, но и давал советы, как организовать сопротивление, информировал о ходе переговоров со шведами, о своих сборах в поход к Москве, об общей военной обстановке. В свою очередь, царь Василий Шуйский посылал грамоты, подтверждая высокие полномочия Скопина-Шуйского, призывая оказывать ему всяческую помощь. Например, по приказу царя Соловецкий монастырь отослал в Новгород 2 тыс. руб. «на немецких ратных людей», и вскоре сам царь «отписал» в монастырь, что «та вся монастырская казна дошла».

Северные и волжские города отправляли в Новгород своих ходоков «для вестей». Грамоты Скопина-Шуйского имели силу указов, которым повиновались не только городские власти, но и царские воеводы. Они обязывались отпускать свои военные отряды «в сход, где велит быти государев боярин и воевода князь Михаил Васильевич Шуйский». Таким образом, Скопин-Шуйский фактически осуществлял на Русском Севере высшую государственную власть.

С февраля началась рассылка в восставшие города государевых воевод с военными отрядами. В результате этого, во-первых, восставшие получали опытных и умелых в военном деле руководителей и, во-вторых, массовые народные выступления на местах против интервентов ставились под прямой контроль Михаила Скопина-Шуйского, приобретали более организованный характер. Естественно, первым городом, куда отправились воеводы, стала Вологда. Своих «ратных голов» посылал в Вологду и царь.

Кстати, это отвечало и желанию самих горожан, которые «не в одну пору» писали царю, чтобы к ним прислали «государева надежного крепкого воеводу».

Но прошлый печальный опыт полевых сражений с интервентами показывал, что для решительных военных действий этого мало – необходимо хорошо обученное и привычное к стройному бою войско, а такого войска у Михаила Скопина-Шуйского не было. Поэтому он активно вел переговоры со шведами о военной помощи. 28 февраля в Выборге стольник Семен Головин и дьяк Сыдавной Васильев подписали, наконец, договор с шведским королем. Шведы соглашались послать в Россию «за наем» 2 тыс. конных «збруйных» и 3 тыс. «добрых пешцев оружников», «да сверх тех… сколько возможно король Карл пустит». Формально шведское войско поступало под прямое командование русского военачальника.

Однако в «договорной записи» содержались пункты, которые в известной степени нарушали принцип единоначалия объединенной русско-шведской рати и в дальнейшем послужили причиной серьезных осложнений. Шведы сохранили за собой право свободно уходить в случае нарушений условий «наема», и Скопин-Шуйский вынужден был подтвердить обязательство «насильством их в государя нашего земле не задерживать никоторыми делы». Ежемесячный «наем» шведам был установлен в 100 тыс. руб., сумма по тем временам огромная и, учитывая тяжелое финансовое положение царя Василия Шуйского, мало реальная. Так что у шведов всегда оставался повод для прекращения военных действий, тем более что срок пребывания их в России не был точно определен.

Шведское войско, вступившее в начале марта 1609 г. в пределы России, насчитывало 15 тыс. человек. У Скопина-Шуйского было тогда не более 5 тыс. человек. Но уже в середине лета 1609 г. под Калязином численность шведов и других наемников составляла только 1 тыс. человек (затем 3–4 тыс.), в то время как русское войско увеличилось до 20 тыс.

Сложности с наемниками возникли сразу же после прибытия Делагарди в Новгород. Шведский полководец, ссылаясь на недовольство наемников, требовал выплатить вперед все месячное жалованье. Скопин-Шуйский предлагал только часть – 5 тыс. руб. деньгами и 3 тыс. соболиными шкурками – и настаивал, чтобы наемники немедленно шли от Новгорода к Старой Руссе, освобождая по пути города на московско-новгородском тракте. Тем не менее ему пришлось пойти на некоторые уступки: Иван Головкин отвез в шведский лагерь еще 4 тыс. рублей деньгами и на 2 тыс. руб. тканей, а также продовольствия на несколько недель. Переговоры завершились только к концу апреля. Но шведы простояли в Новгороде до мая: Делагарди медлил, ссылаясь на распутицу и недовольство наемников, которым «недоплатили» жалованье. Он снова пытался отговаривать воеводу от прямого похода на Москву, предлагая сначала освободить пограничные с Ливонией русские города. Только исключительная твердость и настойчивость Скопина-Шуйского вынудили наконец Делагарди к действиям.

Первый отряд во главе со шведскими воеводами Эвертом Горном и Андреем Боем выступил к Старой Руссе 2 мая 1609 г. Вместе с ними шла русская рать воевод Семена Головина и Федора Чулкова.

Пан Кернозицкий не принял боя и отступил из Руссы. Русско-шведский отряд 10 мая занял город.

Через несколько дней из Новгорода вышел еще один отряд под предводительством русского воеводы Корнила Чеглокова и шведов Клауса Боя и Отогельмера Фармернера (наемников насчитывалось 3600 человек, численность русского отряда неизвестна).

Это войско должно было занять Торжок и подготовить для главных сил Михаила Скопина-Шуйского и Якова Делагарди свободный путь по Московской дороге. Воеводам было велено по дороге к Торжку «посылать посылки и промышлять, сколько бог подаст».

Тем временем произошло столкновение между интервентами и обосновавшимся в Старой Руссе отрядом русских и шведов. 11 мая к городу неожиданно, уже в темноте, подступили «воры и литовские люди». Неожиданное нападение не удалось, и отряд тушинцев был разбит.

Вскоре Федор Чулков и Эверт Горн продолжили поход. Теперь их целью был Торопец. 15 мая у села Каменки, на подступах к Торопцу, их встретил сам Кернозицкий с 2 тыс. всадников. Блестящие гусары пана Кернозицкого побежали при первом же ударе панцирной немецкой пехоты Эверта Горна, а дворянская конница Федора Чулкова завершила разгром. С остатками отряда Кернозицкий попытался отсидеться за стенами близлежащего монастыря, «у Троицы на Холхявище», но был атакован и выбит из монастыря. Поражение оказалось настолько серьезным, что интервенты покинули Торопец, который тут же «отложился» от «тушинского вора». А дальше началась цепная реакция: «отложились» от Тушина Торжок, Старица, Осташков, Ржев, Зубцов, Холм, Невель и другие северо-западные русские города. Правый фланг будущего похода Скопина-Шуйского на Москву был надежно прикрыт.

Продолжалось наступление на интервентов и с востока. В Вологде завершилось формирование ополчения, которое возглавили присланные Скопиным-Шуйским воеводы Никита Вышеславцев и Григорий Бороздин. Во главе многих местных ратей стояли теперь опытные воеводы: каргопольскую и белозерскую рати возглавлял Богдан Трусов, двинскую – Федор Стафуров, вычегодскую и устюженскую – Василий Дербышев, поморскую – Ларион Трусов и Семен Скорятин.

Народные восстания на территории, которую контролировали интервенты, создавали благоприятные условия для наступательных действий. Например, воевода князь Барятинский в Ярославле получал тревожные грамоты такого содержания: «Мужики де воры, собрався, голов и детей боярских и романовских татар разгромили, и они де прибежали в Романов, а воры де мужики к Романову ближают». Или: «Воры мужики сбираются от Костромы верстах в тридцати». Из Суздаля тушинцы писали непосредственно гетману Сапеге, умоляя о помощи. 11 февраля суздальский воевода попробовал сделать вылазку в село Душилово, где собрались восставшие крестьяне, но встретил сокрушительный отпор.

Теперь уже не только воевода, но и сам «царь Дмитрий» из Тушина умолял гетмана Сапегу послать к Суздалю известного польского полководца пана Лисовского. К Суздалю двинулось сильное войско во главе с панами Мирским, Девелтовским и Просовецким. 17 февраля под Суздалем произошло большое сражение. Это был бой профессиональных солдат (в основном конницы), хорошо вооруженных, в изобилии имевших пушки, пищали, ружья, пистолеты, привыкших к атакующим действиям в плотном конном строю, с плохо вооруженным и недостаточно организованным пешим народным ополчением. Восставшие были рассеяны и отошли в лес, куда польские гусары углубляться не решились. Суздаль остался в руках интервентов, но восстание продолжалось.

Продолжались «мятежи» и в Ярославском уезде.

В конце февраля 1609 г. ополчения северных и северо-восточных городов (Устюжны Железнопольской, Тотьмы, Сольвычегодска, Перми, Соли-Камской, Вятки), соединившись, неожиданным ударом захватили Кострому. В начале марта присланная гетманом рота пана Стрелы и отряды конницы тушинцев из Ростова выбили восставших из Костромы, но ненадолго. Костромской воевода Вельяминов доносил гетману, что «марта в 12 день пришли воры, вологодские и поморские мужики, пять тысяч, от Костромы за две версты, а ждут из Галича Ивашка Кологривца, а с ним же идет воровских людей пять же тысяч, а ждут к себе марта в 13 день на вечер». В тот же день тушинцы оставили город, а воевода вновь «сел в осаду» за крепкими стенами Ипатьевского монастыря. Не спасло положение и польское войско пана Тышкевича («пятигорцы и тысячи казаков»), спешно присланное гетманом. После боев на подступах к Костроме оно повернуло восвояси.

Одновременно шли бои за город Романов, где засели поляки пана Головича, татарская конница Иль-мурзы и отряды местных тушинцев, дворян и «детей боярских». 3 марта город был взят восставшими, пан Голович бежал в Ярославль, Иль-мурза – в Ростов.

Польская конница пана Самуила Тышкевича, неожиданно напав на лагерь восставших под Романовом, разгромила его и взяла «кош» (обоз), но сам город выстоял, и интервенты вскоре ушли к Костроме – выручать осажденного в Ипатьевском монастыре воеводу. Это была серьезная ошибка польского военачальника: город Романов вскоре стал сборным пунктом для ополчений, готовившихся к походу на Ярославль. Сюда пришли из Вологды воеводы Никита Вышеславцев, Овсей Рязанов и Федор Леверьев. Когда под Романовом вновь появились тушинцы, то сила оказалась на стороне восставших, и они наголову разбили войско «царика» на подступах к городу.

16 марта 1609 г. ополчение из Романова двинулось к Ярославлю, 7 апреля оно подошло к городу. Начались жестокие бои на ближних подступах к Ярославлю. Дважды пан Тышкевич отбивал атаки передовых отрядов, но в третьем сражении был разбит и укрылся за городскими стенами. На следующий день, убедившись, что население не поддерживает «царя Дмитрия», Тышкевич сам оставил город.

Почти одновременно самозванец потерял Углич. Гетман Сапега записал в дневнике, что в Угличе «изменили Лжедмитрию дети боярские и весь посад, они открыли ворота и вышли навстречу освободителям с хлебом и солью».

Положение интервентов оказалось настолько серьезным, что пришлось принимать чрезвычайные меры. 12 апреля из Тушина выступило на Ярославль сильное войско во главе с князем Рожинским, панами Будилой и Подгородским, тушинским воеводой Иваном Наумовым, а на следующий день туда же поспешили войска из-под Троице-Сергиева монастыря – полк поляков пана Яна Микулинского, три тыс. казаков пана Лисовского. Стремительный бросок к Ярославлю, как планировалось, не удался – войску пришлось пробиваться с боями, через засады и лесные завалы, рассылая отряды конницы для усмирения восставших городов и селений. Три недели продолжался этот нелегкий поход, что позволило ярославцам подготовиться к обороне. Горожане укрепили острог, получили из Вологды порох, «дробосечное железо» и свинец, дождались помощи из Костромы и Ростова, из окрестных сел и деревень.

30 апреля 1609 г. интервенты подошли к Ярославлю. Весь день у города шли жестокие схватки: защитники Ярославля выходили из острога и сражались с врагом в «поле». На рассвете 1 мая начался общий штурм города. Интервентам удалось ворваться в острог, поджечь и разграбить ярославский посад, но город устоял: ополченцы засели в малом остроге и в Спасском монастыре. Штурм возобновился 4 мая. Защитники города нанесли удар по интервентам и «многих побили и живых поймали, и щиты и приметы все – и знамена и прапоры многие у них взяли и от острогу всех отбили». 5 мая, не возобновляя сражения, интервенты отступили по Углицкой дороге.

8 мая, значительно пополнившись за счет отряда пана Лисовского «прибылыми людьми», интервенты вновь вернулись к Ярославлю и предприняли еще одну попытку овладеть городом, но снова были отбиты. Гетману пришлось удовлетвориться разграблением Ярославского уезда.

Пан Лисовский повел свое воинство к Костроме, но и там потерпел неудачу.

Начал активные наступательные действия и воевода Андрей Алябьев из Нижнего Новгорода. 15 марта он взял Муром, который обороняло несколько сотен «детей боярских», сторонников самозванца, и рота поляков пана Александра Крупки. Затем он двинулся на Владимир. По просьбе местных воевод гетман Сапега прислал туда пять рот «пятигорцев», но это не помогло. 27 марта при помощи «владимирских мужиков» город был освобожден. Чтобы отбить Владимир, гетман Сапега начал сосредоточивать в близлежащем Суздале значительные силы. Сюда пришел пан Лисовский с 3 тыс. донских казаков и несколькими ротами литовских гусар. Много было здесь и тушинцев. 2 апреля 1609 г. паны Лисовский, Просовецкий, Стравинский и тушинский воевода Плещеев подступили к Владимиру, но после нескольких дней боев под стенами города вынуждены были уйти. Не удались и последующие попытки взять Владимир. А в начале июня 1609 г. в Нижний Новгород пришел из Казани воевода Шереметев с 3,5 тыс. ратников, что окончательно похоронило планы Лисовского «повоевать» волжские города.

Шереметев со своими людьми обосновался во Владимире, непосредственно угрожая полякам, осаждавшим Троице-Сергиев монастырь.

Резко активизировал свои действия и воевода Шеин в Смоленске. Смоленские отряды воевали под Дорогобужем и Вязьмой, а в мае сильная смоленская рать пошла на север, на помощь Михаилу Скопину-Шуйскому.

Весной 1609 г. перешли от «осадного сиденья» к активным военным действиям и защитники Москвы, устраивая частые вылазки.

Таким образом, в результате всех событий конца зимы и весны 1609 г. от тушинцев отпали огромные территории, и Михаил Скопин-Шуйский имел теперь прочный тыл и прикрытые фланги для наступления на Москву. Наконец, интервенты, вынужденные распылять силы для походов на восставшие города, несли тяжелые потери. Ситуация складывалась благоприятная, и Скопин-Шуйский начал поход.

Михаил Скопин-Шуйский выступил из Новгорода[10] 10 мая 1609 г. Одновременно покинули свой лагерь и наемники Якова Делагарди. Войска двигались на юг разными дорогами: русская рать – прямо на Торжок по Московской дороге, шведы – западнее, через Руссу. К самому Торжку они должны были подойти объединенными силами.

Русское войско продвигалось медленно, пополняясь по пути ратниками, собирая продовольствие в деревнях и селах. Только 6 июня оба войска соединились в 80 верстах от Руссы. Яков Делагарди приехал в ставку русского полководца. Дальше они шли вместе. Движение основных сил прикрывал сильный отряд воеводы Корнилы Чеглокова, заблаговременно выдвинутый в Торжок. Позднее к нему присоединились шведы Клауса Боя и Отогелмера.

Торжок в старину называли «воротами в Новгород». Для Скопина-Шуйского он был «воротами в Москву», которые следовало держать под контролем. Крепость в Торжке была деревянная, ненадежная. По описаниям, она занимала небольшое пространство и прикрывалась «с востока рекою Тверцою, с юга – земляным валом, с северо-запада рекою или ручьем Здоровцем, впадающим в реку Тверцу».

Стратегическое значение Торжка понимали и в Тушине. Именно поэтому к городу были направлены войска, которым предписывалось остановить продвижение Скопина-Шуйского и Делагарди. Сюда отступал пан Кернозицкий, располагавший еще значительными силами. По подсчетам историков, они состояли из не менее 2 тыс. польских гусаров и 6 тыс. запорожских казаков и тушинцев. Из Тушина был послан на север пан Зборовский с 2 тыс. польских копейщиков и тушинский воевода Григорий Шаховской с 1 тыс. всадников. К войску пана Замойского присоединилось около 2 тыс. ратников из других польских полков, так что общая численность поляков и тушинцев составляла около 30 тыс. По тем временам – очень большое войско.

Разведка Скопина-Шуйского своевременно сообщила о движении к Торжку значительных сил неприятеля, и воевода срочно отправил туда подкрепление – 1 тыс. воинов во главе с Семеном Головиным и 800 всадников и 200 пехотинцев под предводительством Эверта Горна. Они присоединились к войску Корнилы Чеглокова и Клауса Боя, у которых было 4 тыс. ратников.

17 июня, к моменту сражения под Торжком, интервенты успели подвести к городу менее половины своих войск, так что и с той, и с другой стороны действовало примерно равное количество воинов, тысяч по 5–6. Исход сражения должна была решить стойкость ратников и полководческое искусство их предводителей.

Пан Зборовский начал сражение, как обычно, массированной атакой трех рот тяжелой панцирной конницы. Эта тактика всегда приносила полякам успех. Но под Торжком две польские роты натолкнулись на глубокую фалангу немецких пехотинцев, ощетинившуюся длинными копьями, в результате понесли тяжелые потери и отхлынули. Тем не менее третья колонна атакующих сумела смять стоявшую на фланге русскую и шведскую конницу и погнала ее к городским стенам. Только своевременная вылазка из города воеводы Корнилы Чеглокова помогла восстановить положение: отступавшие вместе с подоспевшими на помощь воинами перешли в контратаку. Но нанести интервентам и тушинцам решающий удар не удалось, те просто отступили.

Видимо, потери русских и шведов были тяжелыми. Гетман Сапега поспешил объявить о крупной победе и сообщил, что русских пало в битве 2 тыс., а шведов – 500 человек. Но этой победной реляции явно не соответствовало поспешное отступление пана Зборовского в Тверь. Поставленную перед ним задачу – отбить Торжок и закрепиться в нем, чтобы преградить путь основным силам Скопина-Шуйского, – польский полководец не выполнил. Более того, сражение показало, что интервенты имеют перед собой хорошо организованную и вооруженную армию, способную противостоять их тяжелой панцирной коннице в полевых сражениях, тем более что и их потери оказались неожиданно большими. Пан Будила писал, что после этих событий из Тушина в помощь Зборовскому были посланы значительные силы: роты панов Хреслинского, Цеглинского, Белинского, Тышкевича, Калиновского. Из-под Троице-Сергиева монастыря туда же поспешили паны Виламовский и Руцкий, из Осипова – князь Александр Рожинский, пан Павала и другие. Такие крупные передвижения войск свидетельствовали о большом беспокойстве в стане интервентов.

А в Торжке тем временем собирались рати Михаила Скопина-Шуйского, подходившие с разных сторон. 27 июня в город вступили полки Якова Делагарди. 4 июля подошли смоленские полки во главе с князем Барятинским, который привел от 3 до 4 тыс. ратников. Затем в город вступил сам Михаил Скопин-Шуйский с главными силами.

Все войско было разделено на три полка: большой, передовой и сторожевой. Назначены воеводы: «…в большом полку боярин князь Михаил Васильевич Шуйский да немецкий воевода Яков Пунтусов (Делагарди. – В.К.), в передовом полку шурин князь Михайлов Семен Васильевич Головин да немецкий ротмистр, и в сторожевом полку Яков Петрович Барятинский да немецкий ротмистр».

Наемники теперь уже были включены в состав полков. Общее руководство военными действиями взял на себя Скопин-Шуйский, возглавивший большой полк.

Молодой полководец настаивал на быстрых и решительных действиях. Формирование полков было закончено в кратчайшие сроки, за 2–3 дня, и Скопин-Шуйский, по словам летописца, «поопочив в Торжку и поиде со всеми людьми к Твери».

Но и интервенты успели собрать под Тверью значительные силы. Главной ударной силой войска стали 5 тыс. конных копейщиков пана Зборовского.

Из Торжка войско Михаила Скопина-Шуйского выступило 7 или 8 июля 1609 г., и уже 11 июля переправилось через Волгу в 10 верстах от Твери, встав лагерем неподалеку от города, «на пустом месте». Вскоре, по словам летописца, «литовские люди изыдоша на встречу против их», но активных военных действий не предпринимали, остановились на заранее подготовленных укрепленных позициях под самым городом. Пан Зборовский соблюдал вполне объяснимую осторожность: численное превосходство было уже на стороне Скопина-Шуйского, русско-шведская армия имела 18 тыс. человек, в то время как интервенты насчитывали примерно вдвое меньше. К тому же, как стало известно из перехваченного русской разведкой письма гетманов Ружинского и Сапеги к Зборовскому, последнему вообще советовали больше думать о сохранении войска, пока не придет пополнение из Польши. Михаил Скопин-Шуйский, наоборот, стремился к решительному сражению, чтобы уничтожить живую силу врага и открыть дорогу на Москву.

Вероятно поэтому русский полководец начал действовать небольшими силами, стараясь выманить противника из-за укрепления. Схватки в «поле» передовых кавалерийских отрядов шли с переменным успехом. Главные силы интервентов продолжали стоять за укреплениями.

Тогда Скопин-Шуйский повел на сближение с противником все войско. Вступал в действие план, заранее разработанный на военном совете: шведская пехота, стоявшая в центре, и конница на левом фланге должны были первыми ударить по противнику, отвлечь на себя побольше поляков и тушинцев, а затем правофланговая конница неожиданным ударом отрежет главные силы пана Зборовского от городского гарнизона и прижмет к Волге. План молодого полководца был рассчитан на уничтожение войска пана Зборовского. К сожалению, полностью осуществить его не удалось.

Конные копейщики Зборовского, опередив Скопина-Шуйского, первыми ударили по французской и немецкой коннице, которая должна была нанести отвлекающий удар с левого фланга, и обратили ее в бегство. Атакован был и центр, но немецкая и шведская пехота оборонялась стойко. Через ее плотные боевые порядки польские и литовские гусары так и не смогли пробиться, несмотря на то что бурный ливень лишил пехотинцев возможности использовать грозное огнестрельное оружие. Не отступила и русская конница на правом фланге.

Бой продолжался до 7 часов вечера, потом интервенты отошли за свои укрепления. Потери с обеих сторон были тяжелыми. Особенно пострадала французская и немецкая конница, не выдержавшая удара конных копейщиков. Обратившись в паническое бегство, некоторые отряды, «разбитые наголову, бежали за Волгу», однако вскоре возвратились. Лагерь Скопина-Шуйского остался под стенами Твери.

13 июля, еще до рассвета, передовые отряды русских и шведов ворвались в острог, за польские укрепления. Ожесточенное сражение завязалось в непосредственной близости от города, поляки непрерывно атаковали.

Победу принес неожиданный удар резервов, который возглавил сам Михаил Скопин-Шуйский, проявив при этом не только полководческое дарование, но и незаурядную личную храбрость. Автор «Повести о победах Московского государства» писал, что «князь Михайло Васильевич сам повел своих лучших, сильных и храбрых воинов на польские и литовские полки, и побежали враги, устрашившись его храбрости и мужества. Ратные же его люди с новыми силами пустились за поляками в погоню, и лагерь их захватили, и Тверь осадили. И под Тверью русские и иноземцы большую добычу у поляков захватили».

Это свидетельство русского автора находит неожиданное подтверждение из вражеского стана. Пастор Бер писал, что они «с таким мужеством ударили на поляков, что Зборовский не мог устоять; покрытый стыдом, потеряв многих воинов, он удалился в Тушинский лагерь».

С остатками войска Зборовский бежал, его преследовали на протяжении 40 верст и, по свидетельству самозванца, «едва иной в рубашке успел прибежать в лагерь».

Но в Твери остался пан Красовский с гарнизоном поляков и тушинцев. Попытка взять крепость с ходу не удалась. Шведы настаивали на немедленном штурме. Скопину-Шуйскому пришлось согласиться. Несколько приступов были отбиты с большими потерями для осаждавших. Скопин-Шуйский, крайне недовольный задержкой под стенами Твери, тем не менее понимал бессмысленность повторных приступов: за земляным валом и стенами защитники города оставались неуязвимы, а тяжелого осадного «наряда» в русско-шведском войске не было.

Воевода решил выступить на Москву. Делагарди отказался следовать за ним, и Скопин-Шуйский ушел с одними русскими ратниками. Но дошел он только до Городни, расположенной в 130 верстах от столицы, и повернул обратно. Два обстоятельства вынудили воеводу к этому отступлению. Во-первых, он получил известие, что иноземцы взбунтовались, а во-вторых, тушинцы срочно послали войска в подкрепление бежавшему пану Зборовскому. 18 июля гетман Сапега двинул навстречу русской рати из-под Троице-Сергиева монастыря 11 хоругвей[11] конницы: 5 – гусаров, 4 – пятигорцев, 2 – казаков. 19 июля он выступил и сам. Сапега встретился с отступавшим Зборовским под Дмитровом, прикрыв путь к Москве. Сражаться с ним столь малыми силами, которыми располагал Скопин-Шуйский, было, конечно, безрассудно.

Быстрый поход на Москву не удался, но само наступление Скопина-Шуйского и победа под Тверью сыграли свою роль. Автор исторической повести «Казанский летописец» многозначительно заметил, что молодой полководец «шествием своим собрал русских воев». И это было действительно так: у людей появилась надежда.

Возвратившись к Твери, Михаил Скопин-Шуйский застал полный разброд в лагере наемников. Часть их требовала продолжения приступов, надеясь взять богатую добычу, и угрожала в противном случае уйти (что действительно и сделала). Другая часть наемников удовлетворилась награбленным и тоже решила уйти восвояси. Оставшиеся требовали недоплаченное жалованье и отказывались воевать, упрекая Скопина-Шуйского в обмане. Он-де сказал, что у тушинцев мало войска, а на самом деле гетман Сапега, по слухам, идет к Твери с 10 тыс. гусаров.

Шведский полководец Делагарди соглашался продолжать войну, но требовал выплатить жалованье, дать отдых войскам, ограничиться обороной Новгородской земли, не предпринимая никаких наступательных действий. Вероятно, он понимал, что сам заставить воевать взбунтовавшихся наемников навряд ли сможет. Надеяться он мог только на шведские полки, т. к. наемники из французов, шотландцев и финнов не желали и слушать о сражениях.

Михаил Скопин-Шуйский понял, что его дальнейшее «стояние» под Тверью не только бесполезно, но и опасно: наемники могли перейти на службу к «царю Дмитрию». У молодого полководца зрело убеждение, что выиграть войну с таким иноземным воинством вообще невозможно, а следовательно, необходимо создавать армию из русских людей, вооружив и обучив их по европейскому образцу. Скопин-Шуйский отлично видел сильные стороны профессионального наемного войска: устойчивый боевой строй, единообразное и эффективное вооружение, умение владеть оружием. Особенно это касалось тяжеловооруженной панцирной пехоты с длинными копьями, которая несокрушимо стояла, отражая атаки польских и литовских гусар.

Трудное это было решение – покинуть иноземное войско, на словах все еще признававшее его командование, и с немногочисленными русскими отрядами уйти, чтобы фактически начать все сначала, со сбора полков, с назначения воевод, с обучения ратников.

Но Михаил Скопин-Шуйский решился и, как показали дальнейшие события, это было единственно правильным решением.

21 или 22 июля 1609 г. русские воеводы со своими полками покинули лагерь под Тверью. Делагарди отказался следовать за Скопиным-Шуйским. Удалось сохранить на службе только небольшой отряд шведов примерно в 1 тыс. человек; с их предводителем Христиером Зомме было заключено особое соглашение.

Оставшиеся под командованием Скопина-Шуйского рати переправились через Волгу и направились по левому берегу реки на восток, к городу Калязину.

Большинство наемников покинули русские земли, но Делагарди со своими шведами остался. Полководца удерживал приказ короля, который хотел получить от русского царя условленную компенсацию за военную помощь – город Корелу с уездом. А русские дипломаты не торопились передавать его шведам. Яков Делагарди отступил на Валдай и там остановился с отрядом из 2100 солдат, фактически прикрывая дорогу на Новгород. Его пассивное ожидание сослужило-таки службу русскому делу: воевода Скопин-Шуйский мог быть спокоен за Новгород, шведы не пропустят польских гусар дальше на север, соблюдая собственные интересы в Новгородской земле.

Корела стала тем поводком, за который можно было привести в русский воинский стан шведскую лошадь. Яков Делагарди посылал в Калязин письмо за письмом, напоминая о Кореле. Пока такое положение устраивало Михаила Скопина-Шуйского. Когда у него будет своя, русская «стройная рать», со шведами можно будет поговорить иначе!

Войско Михаила Скопина-Шуйского, прикрытое рекой от возможных ударов, быстро шло на восток по левому берегу Волги. Молодой полководец покидал Тверь с горечью и одновременно с облегчением. Войска у него было немного, но это были свои, русские ратники.

Возле села Городни войско на плотах и лодках переправилось на правый берег Волги и 24 июля 1609 г. вступило в Макарьев Калязин монастырь.

Во все соседние города поскакали гонцы Михаила Скопина-Шуйского – звать ратников в полки. Но для сбора рати требовалось время, а князь знал, что тушинцы не оставят его в покое. Следовало организовать оборону.

Воевода начал поспешно строить укрепления, широко привлекая население окрестных сел и деревень. Чтобы предупредить неожиданное нападение, а также для набора ратников из местных «мужиков», в направлении Дмитрова и Углича были посланы станицы[12]. Из Костромы пришел со своим полком воевода Давид Жеребцов, подоспели отряды из Ярославля и других городов, даже из Москвы; прорвавшись через тушинские заставы, в Калязин пробралась станица воеводы Григория Валуева. Много было крестьян-ополченцев, которые сами стекались под знамена известного воеводы. По сведениям гетмана Сапеги, в первой половине августа у Скопина-Шуйского уже было до 20 тыс. воинов. Неудивительно, что в Тушине забеспокоились.

12 августа 1609 г. «царик» срочно отправил грамоту гетману, умоляя его принять меры, чтобы предотвратить поход Скопина-Шуйского на столицу. Он опоздал со своими предупреждениями и просьбами. Еще 2 августа Яну Сапеге стало известно от пана Микульского, что Скопин-Шуйский переправился через Волгу, а 3 августа ему донесли о появлении русской разведки в окрестностях Переяславля. В тот же день гетман выступил из своего лагеря под Троице-Сергиевым монастырем с 12-тысячным войском. На соединение с ним из Тушина вышел пан Зборовский. Всего под знаменем Яна Сапеги собралось пять полков: собственный полк, полк запорожских казаков пана Костенецкого, полк Зборовского, полк Тянскоронского и полк донских казаков пана Лисовского. Позднее присоединился полк пана Микулинского, стоявший неподалеку от Калязина, в Борисоглебском монастыре. Общая численность войска Сапеги точно не известна, но можно предположить, что она не уступала численности полков Скопина-Шуйского, а в коннице у гетмана был подавляющий перевес. Гусарские и казацкие полки составляли большую часть войска. Скопину-Шуйскому предстояло тяжелое сражение, и только заранее подготовленные укрепления и правильно выбранная оборонительная тактика позволили устоять против многочисленной конницы врага.

14 августа 1609 г. гетман остановился лагерем в 10 верстах от Калязина, поджидая, пока соберутся все войска. 18 августа интервенты в боевых порядках двинулись к городу. Как и ожидал Скопин-Шуйский, первый удар был нанесен с той стороны острога, где к нему примыкало чистое поле.

В атаку кинулись литовские гусары пана Микулинского. Казалось, невозможно сдержать бешеный напор конной массы, ощетинившейся копьями. Но вот передние шеренги начали сдерживать коней и наконец остановились, не достигнув острога: путь преграждали многочисленные рогатки, торчавшие из травы. И тут неожиданно раздался залп из пищалей – это русские пищальники ударили по неподвижной коннице ружейным огнем. За рогатками стрелки были неуязвимы для конницы. Польскому военачальнику ничего не оставалось, как трубить отбой.

В течение дня польские и литовские гусары неоднократно подъезжали к рогаткам и притворно отступали, выманивая русские полки. Однако русские ратники строго выполняли наказ своего молодого воеводы: бить «литовских людей» из-за укрытий. Раздосадованный Сапега вернул свое воинство в лагерь.

Опытный полководец, он решил изменить тактику. Если невозможно прорваться через рогатки, следует испробовать неожиданное нападение с другой стороны, где укрепления слабее. 19 августа, «во втором часу ночи», спешенные гусары и казаки начали переправляться через речку Жабну.

Но Михаил Скопин-Шуйский предвидел этот маневр. Когда сторожевые заставы сообщили о приближении противника со стороны речки, он выдвинул туда лучшие полки. Командовали ими известные русские воеводы Семен Головин, Давид Жеребцов, Григорий Валуев, князь Яков Барятинский. Им было приказано встать поодаль от речки, дать возможность части поляков, литовцев и казаков переправиться, и только тогда – ударить. Скопин-Шуйский хотел не просто отбить противника, но и нанести ему возможно больший урон. Так и получилось. Неожиданная атака воевод имела полный успех.

…Русские полки перешли Жабну и начали наступление на Пирогово, где теперь находился лагерь Сапеги. Ожесточенное сражение продолжалось 7 часов. В конце концов, «с того бою литовские люди пошли в отход».

Интервенты были крепко побиты, но не разбиты. Гетман Сапега отступил и несколько дней стоял в Рябовом монастыре. О каких-либо попытках русских воевод продолжить наступление источники не сообщают. Конница начала преследовать интервентов лишь тогда, когда гетман покинул Рябов монастырь и пошел к Переяславлю-Залесскому.

Победа под Калязином показала, что русские полки могут успешно отражать атаки интервентов и без помощи шведских наемников. Но Михаил Скопин-Шуйский, главной задачей которого было освобождение Москвы от тушинской блокады и полное изгнание интервентов за пределы России, не мог уже ограничиться обороной. Необходимо было решительное наступление на интервентов, а для этого требовалась армия, способная на равных сражаться с польско-литовской конницей, тяжелой немецкой пехотой и казаками в полевых сражениях.

И здесь приоткрывается новая грань полководческого искусства Михаила Васильевича Скопина-Шуйского – его деятельность по организации армии, подобной которой не знала русская история.

Во время совместного похода с Яковом Делагарди на Торжок и Тверь Михаил Скопин-Шуйский видел, как умело, расчетливо действовали шведские, французские, шотландские и немецкие наемники, как устойчивы были их боевые порядки. Под Тверью, когда конница побежала под натиском интервентов, «немецкая пехота, вооруженная копьями, осталась нетронутой на поле боя». Знаком был Скопин-Шуйский и с принципами построения новых боевых порядков. Во всяком случае, он знал об этом больше, чем летописец, точно изобразивший боевой строй немецкой пехоты: «Немцы ж пешие поидоша наперед, отыковся копьем, а иные (мушкетеры) сташа позади их». Действительно, таким был пехотный строй «мануфактурного периода» войны: пикинеры стояли впереди и прикрывали мушкетеров от атак кавалерии, и те вели беглый огонь из мушкетов, то выходя вперед сквозь ряды пикинеров, то скрываясь за ними, чтобы в безопасности перезарядить мушкеты.

За основу организации своей армии Михаил Скопин-Шуйский взял правила передовой по тому времени нидерландской военной школы. В этом сыграл роль и тот факт, что именно такой тактики придерживались шведы, а сам Яков Делагарди воевал в Нидерландах под командованием Морица Оранского и многое перенял у знаменитого полководца. Но дело не только в этом. «Нидерландская война» как нельзя лучше соответствовала тем реальным условиям, которые сложились в России. И там и здесь против интервентов война началась с народных восстаний, армию приходилось создавать на ходу. И там и здесь для того, чтобы противостоять регулярной армии противника, превосходившей по военному обучению, приходилось опираться на полевые укрепления. Мориц Оранский широко применял строительство блокгаузов, огонь отрядов пехотинцев из-за валов и других прикрытий. Все это как нельзя лучше соответствовало русским условиям.

Шведский историк Олаф Далин пытается представить инициатором реформы русской армии Якова Делагарди, утверждая, что именно «он им представил, что надобно войско их обучить прежде, нежели что-либо с оным предпринять может, и в самом деле употребил к этому Христера Соме» (Христиера Зомме). Но это не так. Зомме служил Михаилу Скопину-Шуйскому по особому договору, пришел в Калязин с «немногими людьми (250 всадников и 720 пехотинцев), когда Яков Делагарди оставался в Новгородской земле. Верно только то, что именно ему поручил Скопин-Шуйский обучение своих ополченцев. Надо сказать, что выбор оказался удачным: Зомме занимался обучением ратников старательно и успешно.

Программа военного обучения была достаточно обширной и включала не только умение владеть оружием, но и те полевые упражнения в строю, которые были главными в нидерландской тактике. В переписке принцев Оранских подчеркивалось: „Особенно важно, чтобы люди научились разбирать, что такое шеренги и ряды, соблюдать интервалы, а также строиться и маршировать тесно сомкнутым строем. Для этого они должны научиться вздваивать как шеренги, так и ряды, поворачиваться направо и налево и заходить правым и левым плечом“.

Русские ополченцы научились этому.

Легче оказалось освоить другой характерный для нидерландской тактики прием – строительство полевых укреплений из дерева и земли. Известный военный историк и теоретик Дельбрюк писал, что в армии Морица Оранского вслед за войском возили палисады, что позволяло быстро строить блокгаузы в любом удобном месте. Мы могли бы вспомнить, что сборный деревянный „гуляй-город“ русские ратники широко использовали еще в XVI в. К тому же ополченцы из „черных людей“, привычных иметь дело с лопатой и топором, умели строить укрепления лучше, чем солдаты-наемники, считавшие земляные работы постыдным делом.

Заслуга Скопина-Шуйского состоит в том, что он широко использовал эту „нидерландскую хитрость“ в военных действиях и перешел от передвижного „гуляй-города“ к системе постоянных острожков, обеспечивших ему перевес в сражениях. Это также ликвидировало зависимость от условий местности, дало возможность везде создавать „крепкое место“, в котором „пешие люди“ успешно отбивали атаки польско-литовской кавалерии – главной ударной силы интервентов.

Широкое использование полевых укреплений являлось тактической новинкой, эффективность которой быстро почувствовали на себе интервенты.

Гетман Жолкевский называл такую тактику „успешным фортелем“ Михаила Скопина-Шуйского.

Очень интересна запись в польском дневнике осады Смоленска. Повторив наблюдение гетмана Жолкевского, что „этот Скопин, где только ему приходится сражаться, везде строит, как нидерландцы, крепости“, автор дневника подчеркивает, что эти острожки „наподобие замков“ служат опорными пунктами для наступления, а не для обороны!

Видимо, обучение войска шло быстро и успешно. Михаил Скопин-Шуйский даже сумел послать на помощь Троице-Сергиеву монастырю, по-прежнему находившемуся в осаде, воеводу Давида Жеребцова с 600 „мужей избранных воин“, уже обученных „немецкой мудрости“.

В связи с этим уместно вспомнить слова Видекинда, что русские ополченцы, с которыми проводил военные учения Христиер Зомме, имели „надлежащее оружие“. Важно отметить, что это оружие они не получили в Калязине, а пришли с ним из своих городов и уездов. Не таким уж слабым и беззащитным было „мужицкое ополчение“!

Прежде всего, ополченцы имели много огнестрельного оружия. Посадские люди восставших городов сумели хорошо вооружить своих защитников. Ярославцы, например, писали воеводам о присылке пороха, считая это важнейшим условием успешной войны. Много изготовлялось и „копий пехотных немецкого образца“. Те же ярославцы в своей „отписке“ сообщали, что „пешим на долгие торчи (длинные древки) сделаны 2 тыс. копий железных, а иные делают, потому что преж сего в полках от того конным была защита“. Длинные копья были обычным вооружением западноевропейской пехоты, а ярославцы, изготовляя их тысячами, ссылаются на успешное применение этого оружия „преж сего“ (в прошлом).

Организация боеспособной армии требовала значительных финансовых средств. Остро стоял вопрос и о выплате жалованья наемникам, которые могли значительно усилить армию. Скопин-Шуйский принимает для сбора средств самые энергичные меры. Он рассылает грамоты в северные и волжские города, просит прислать деньги, ссылается на крайнюю нужду в средствах для продолжения войны. „А ныне ратным наемным людям найму дать нечего, сидит государь на Москве в осаде от воров больше года, и которая была у государя казна, и та вся казна роздана ратным людям, которые сидят с государем на Москве“. Михаил Скопин-Шуйский обращался и к купечеству, и к посадским людям, и к духовенству, „сколько кому мочно дать денег и сукон и камок и тафт“. В свою очередь царь Василий Шуйский, подтверждая полномочия своего военачальника, призывает города „нам послужити“, скорее посылать казну „до Вологды“. Сюда же приходили „денежные доходы“, которые собирались по грамотам Скопина-Шуйского и хранились „во Храме Софии“. Большую сумму прислал купец и промышленник Петр Строганов, который за это получил жалованную грамоту с разрешением писать свое имя и имена своих потомков с „отчеством“, что было по тем временам честью. Много денег присылали монастыри. Архангельский монастырь выслал 2620 руб., Соловецкий монастырь – 3150 руб. Русский летописец сообщал: „Города же все обратишася к царю Василью и приехаша изо всех городов с казною и с дарами ко князю Михаилу Васильевичу в Калязин монастырь“. Только мехами Скопин-Шуйский собрал казну почти в 15 тыс. руб. Делал он попытки, кроме добровольных пожертвований, установить и регулярные сборы для войска. Так, в Пермь была послана грамота, чтобы пермяки собирали „на наем“ по 50 руб. с „сохи“.

Видимо, необходимые суммы удалось собрать. Но перед воеводой стояла еще одна трудная задача – добиться, чтобы в Калязин пришли шведы Якова Делагарди. Не только (и не столько!) военные соображения требовали этого. Большинство наемников ушло из России, у Делагарди оставалось примерно 2100 солдат (а в Калязине уже собралось 18 тыс. русских ратников). Но были соображения политические: Скопин-Шуйский не хотел оставлять шведов без контроля в своем тылу, опасаясь, что они закрепятся в Новгородской земле. К этому времени в какой-то степени прояснился и вопрос о Кореле. Яков Делагарди напрямую связался с Василием Шуйским, послав в Москву ротмистров Якова Кекарбеля, Интрика Душанфеса и Анца Францбека, и 22 августа 1609 г. царь особой грамотой подтвердил свое согласие передать шведам Корелу. Последнее препятствие было устранено, тем более что Скопин-Шуйский сумел собрать средства для выплаты жалованья наемникам. 27 августа 1609 г. шведский посол Карл Олефсон подписал с Михаилом Скопиным-Шуйским „договорные записи“, по которым Яков Делагарди должен быть „за один“ со Скопиным, „над ворами промышлять“ и „самовольством ничего не чинить“. В счет жалованья наемникам послу было передано 11 тыс. руб., остальную же сумму Скопин-Шуйский обязался выплатить, когда Яков Делагарди придет с войском в Калязин. Это произошло 26 сентября 1609 г. По свидетельству Видекинда, Скопин-Шуйский встретил его „со всевозможным почетом и приветствиями“, 30 сентября шведам было выдано дополнительное жалованье мехами. „Стояние“ в Калязине подходило к концу.

В этот период молодой „государев боярин и воевода князь Михаил Васильевич“ предстает перед нами сразу в нескольких лицах: правитель огромного края, наставник войска, обучавший его „немецкому строю“, удачливый финансист, сумевший в сложных условиях получить деньги для продолжения войны, и, наконец, умелый дипломат, добившийся согласия шведов на совместные военные действия при полном подчинении русскому командованию. В результате были созданы предпосылки для наступления на Москву.

Но не следует думать, что на время „стояния“ Михаила Скопина-Шуйского в Калязине военные действия прекратились, наоборот, противники готовились к решающим сражениям.

Гетман Сапега в конце августа ушел из Рябова монастыря, но по дороге к Троице укреплял гарнизоны городов, оставшиеся под властью самозванца, заготавливал продовольствие для осад.

1 сентября воины воевод Семена Головина и Григория Валуева вместе с наемниками Христиера Зомме пошли на Переславль. 10 сентября, после ночного боя, захваченные врасплох интервенты и тушинцы оставили город. В результате была перерезана дорога из Ростова к Александровской слободе, и пан Лисовский, оказавшись в полуокружении, был вынужден уйти в Суздаль. Таким образом, был ликвидирован важный опорный пункт интервентов в непосредственной близости от Калязинского лагеря и создан плацдарм для дальнейшего наступления на запад, так как ближайшей целью Михаила Скопина-Шуйского оставалась Александровская слобода, непосредственно прикрывавшая дорогу на Троице-Сергиев монастырь, под которым стояли главные силы гетмана Сапеги.

6 октября в Переславль вошел Михаил Скопин-Шуйский. С ним было 15 тыс. русских воинов и 7 рот шведов.

9 октября воеводы Семен Головин и Григорий Валуев и шведский полковник Иоганн Мир почти без боя заняли Александровскую слободу. Оставленные гетманом Сапегой польские роты понесли большие потери и бежали. От них гетман и узнал 10 октября о падении своей последней крепости на пути к Троице-Сергиеву монастырю.

Следом за передовым отрядом в Александровскую слободу вошел Михаил Васильевич Скопин-Шуйский с главными силами. Война вступала в новый период: под непосредственной угрозой оказались и лагерь Сапеги „под Троицей“, и само Тушино.

С приходом войска Шереметева под командованием Скопина-Шуйского объединились все освободительные силы. Заново была проведена „роспись“ полкам и назначены воеводы: „…в большом полку бояре князь Михаила Васильевич Шуйский да князь Борис Михайлович Лыков, в передовом полку боярин князь Иван Семенович Куракин да Семен Васильевич Головин, в сторожевом полку боярин Федор Иванович Шереметев да князь Яков Петрович Барятинский…“

Но до самого похода было еще далеко. Предстояло раньше отбить отчаянную попытку гетманов Сапеги и Ружинского восстановить положение, вернуть стратегически важную Александровскую слободу.

Михаил Скопин-Шуйский простоял в Александровской слободе около 3 месяцев.

В записи разрядной книги четко обозначена задача воеводы Григория Валуева, посланного с передовым отрядом в Александровскую слободу – „острог ставить“. Только после того „как острог поставили“, двинулся вперед с главными силами войска Михаил Васильевич Скопин-Шуйский и наемники Якова Делагарди.

Налицо уже известная нам по прошлым военным операциям тактика: передовые отряды русского войска выбивают интервентов из стратегически важных пунктов, возводят остроги и другие полевые укрепления (рогатки, надолбы, засеки), и только после этого укрепления занимают главные силы русского войска. В упорных оборонительных сражениях они истощают атакующих интервентов, а затем наносят им встречные удары и вынуждают отступить, окончательно закрепляя за собой освобожденную территорию. И так шаг за шагом, уверенно и надежно идут к конечной цели похода, к Москве.

Действительно, уже через два дня после прибытия Скопина-Шуйского в Александровскую слободу, 11 октября 1609 г., русский отряд ходил под Дмитров и сжег посады.

12 октября русская конница неожиданно появилась всего в 20 верстах от Троице-Сергиева монастыря, и в осадном войске гетмана Сапеги была объявлена тревога.

16 октября, прорвав кольцо блокады, в монастырь проник отряд русской конницы, насчитывавший 300 человек.

23 октября около села Хребтова, что в 20 верстах от Троице-Сергиева монастыря, встала лагерем большая русская рать, насчитывавшая несколько тысяч всадников. Для прикрытия своего осадного войска с этой стороны гетман Сапега вынужден был поставить сильные заслоны.

Непрерывная активность под Троице-Сергиевым монастырем имела важное тактическое значение. Она вынуждала гетмана, готовившегося к походу на Александровскую слободу, оставить у монастыря значительные силы.

Успешные действия воеводы в корне изменили политическую обстановку в Москве. После „вестей“ об успешном продвижении Скопина-Шуйского была „на Москве радость велия и все люди на Москве укрепишася“.

Но впереди ждали тяжелые бои, от исхода которых зависела вся зимняя кампания – гетман Сапега двинулся к Александровской слободе. К нему присоединились гетман Ружинский из Тушина с 2 тыс. гусаров и конница пана Стравинского из Суздаля. Общая численность конного войска интервентов достигала 10 тыс. человек; численность пехотинцев, сопровождавших обозы, неизвестна.

27 октября 1609 г. интервенты появились под Александровской слободой.

28 октября передовые конные сотни под селом Коринским столкнулись с многочисленной конницей гетмана Сапеги и после короткой неравной схватки были опрокинуты. Но это был первый и последний успех воинства гетмана Сапеги под Александровской слободой. Далее сражение проходило по сценарию, разработанному Скопиным-Шуйским.

Перед надолбами польско-литовская конница вынуждена была остановиться и сразу попала под убийственный огонь русских „огненных стрельцов“. Вслед отходившим под огнем отрядам интервентов кидались конные дворяне и „дети боярские“, вырубали припоздавших и вновь укрывались за надолбами. Весь день под слободой продолжались ожесточенные схватки. Гетман Сапега так и не сумел организовать общего штурма русских укреплений и к вечеру отступил под Троице-Сергиев монастырь, полки же гетмана Ружинского ушли обратно в Тушино.

Победа Михаила Скопина-Шуйского сразу изменила обстановку в Москве.

Неизмеримо вырос авторитет молодого полководца. Как известно из дневника польского короля Сигизмунда III, именно тогда русские ратники начали открыто называть Скопина-Шуйского царем. Из Рязани Прокопий Ляпунов, один из предводителей местного ополчения, прислал грамоту, в которой, по свидетельству летописца, Михаила Скопина-Шуйского „здороваша на царство, а царя ж Василья укорными словесы писаша“.

Тут высвечивается еще одна грань личности Михаила Скопина-Шуйского. Восторженные похвалы и всеобщее признание не вскружили ему голову, он демонстративно разорвал грамоту, фактически предлагавшую ему престол. Не время было заводить внутреннюю смуту, оставалась недостигнутой главная цель – освобождение русских земель от интервентов. Видимо, этой же цели должно было послужить и решение Скопина-Шуйского отпустить посланцев Прокопия Ляпунова и не сообщать о его дерзости Василию Шуйскому. Решение очень опасное для самого воеводы, потому что оно могло посеять подозрения у властолюбивого и коварного „боярского царя“.

Едва отгремели бои под Александровской слободой, как по разным направлениям пошли отряды дворянской конницы, лыжников, пеших людей. Они выбивали тушинцев из городов и деревень, строили острожки, закрепляя освобожденные земли, собирали в полки новых ратников.

В начале ноября русские отряды закрепились в селах Константинове, Заболотье, Низиново, Сарапово, Ботово и больше уже не отдали их интервентам, хотя те пытались взять их.

А следом за передовыми отрядами в отвоеванные села спешили „большие полки“. Село Ботово занял полк Семена Головина, насчитывающий несколько тысяч ратников. Это село находилось совсем недалеко от Троице-Сергиева монастыря, и поэтому лагерь Сапеги жил теперь в постоянной тревоге. Чуть ли не каждый день он посылал в разведку конные разъезды, множество воинов из осадных полков вынуждены были мерзнуть в сторожевых заставах – немилосердная русская зима уже начиналась.

И не выдержал гетман Сапега, отправил 15 ноября против опасного форпоста русской рати три полка конницы под командованием панов Рожинского, Микулинского и Стравинского, заранее зная, что они вынуждены будут сражаться в крайне невыгодных для себя условиях – штурмовать укрывшуюся в остроге и вооруженную „огненным боем“ стойкую в обороне русскую пехоту. Михаил Скопин-Шуйский вынуждал интервентов воевать так, как ему было нужно, и в этом еще раз проявлялось дарование полководца.

Посланные полки были отбиты воеводой Семеном Головиным без особого труда.

20 ноября к Ботову подошел полк пана Загорского, и тоже неудачно. Эти походы ничего не принесли гетману Сапеге, кроме новых людских потерь.

Между тем численность русского войска в Александровской слободе продолжала увеличиваться. По свидетельству Видекинда, в начале ноября сюда пришли 1,5 тыс. ратников из Ярославля „с хорошим вооружением: пешие имели длинные копья, а конные пики, как у поляков“. Это замечание шведского историка очень важно. В русский лагерь прибывали не мужики-ополченцы, а „стройная рать“. Из Москвы прибыл полк во главе с князьями Куракиным и Лыковым, в нем было 3 тыс. ратников и несколько пушек. Таким образом, войско Михаила Скопина-Шуйского увеличилось до 30 тыс. человек, в нем совершенно затерялся 2-тысячный отряд Якова Делагарди.

Казалось, можно начинать решительный поход на Москву. Другой, более нетерпеливый и неосторожный воевода так бы и поступил, но Михаил Скопин-Шуйский действовал наверняка. В тылу русского лагеря интервенты еще удерживали важные опорные пункты: Суздаль, Юрьев-Польский, Ипатьевский монастырь под Костромой, вновь захваченный Ростов, Старицу, Ржев, Белую. Гетман Сапега продолжал стоять под Троице-Сергиевым монастырем, закрывая путь к столице. Более того, он вообще изменил тактику. Отчаявшись выбить воеводу из Александровской слободы, гетман активизировал военные действия в тылу и на флангах, посылая конные рати, чтобы расширить оккупированные территории. Скопину-Шуйскому предстояло срочно принять меры, которые бы противодействовали этой тактике. И такие меры были приняты – разнообразные и решительные.

Воевода Давид Жеребцов получил приказ постоянно устраивать вылазки, чтобы гетман был вынужден держать значительные силы. Рати князей Хованского и Борятинского направились к Ростову и Кашину. Воевода Корнила Чеглоков совершил смелый кавалерийский рейд на север, в район Бежецкого Верха. В сражении у Задубровской слободы он „побил многих воровских людей, которые ходили от вора из Тушина, 30 рот, а побив, пришел в Кашин здорово, да привел с собою казаков добрых, да панов шестнадцать человек“. Победа была громкой, но имела частный характер. Для возвращения северо-западных городов требовались значительные силы.

В январе 1610 г. на Старицу и Ржев был послан воевода князь Иван Хованский. К нему присоединились иностранные наемники, которых привел из Швеции Горн, и новгородский воевода Иван Одадуров. Интервенты были выбиты из Ржева и Старицы, но гарнизон Белой оказал упорное сопротивление. Наемники, устрашенные потерями при штурмах города и русскими морозами, отказывались воевать. Ивану Хованскому пришлось отступить.

Активизировали свои действия интервенты и на Коломенской дороге. Подвоз продовольствия в Москву с юга фактически прекратился. Царь Василий Шуйский послал туда рать во главе с князем Василием Мосельским, но у села Борщева тот был разбит. Неудачно складывались для царя Василия Шуйского и военные действия под самой Москвой. Ночью интервенты и тушинцы напали на „деревянный город“, сожгли 40 сажен стены, только с большим трудом их удалось отогнать. Несостоятельность Василия Шуйского как военачальника была очевидна всем, его авторитет продолжал падать.

Нелучшим оказалось положение и тушинского „царика“. Виноваты в этом были не только военные поражения. Польский король Сигизмунд III осенью 1609 г. объявил войну России. Теперь необходимость в самозванце отпала, началась открытая интервенция. Король осадил Смоленск и… надолго застрял под стенами героически оборонявшегося города. Он даже попытался отозвать всех своих шляхтичей из Тушина под Смоленск, прислал посольство. Но тут вмешалось одно немаловажное обстоятельство, которое королевские посланцы явно не учли. Вот как объясняет возникшую ситуацию историк Р.Г. Скрынников: „Ландскнехты не прочь были вернуться на королевскую службу. Помехой им была лишь их алчность. По их расчетам, Лжедмитрий II задолжал им от 4 до 7 млн руб…“ В конце 1609 г. самозванец вместе с Мариной уныло наблюдал из окошка своей избы за своим „рыцарством“, торжественно встречавшим послов Сигизмунда III. Послы не удостоили „царика“ даже визитом вежливости. Тушинские ротмистры и шляхта утверждали, будто они, служа „Дмитрию“, служили Сигизмунду, отстаивая его интересы в войне с Россией. Поэтому они требовали, чтобы королевская казна оплатила их „труды“, и тогда они немедленно отправятся в лагерь под Смоленск. Сигизмунд не имел лишних миллионов в казне, и переговоры зашли в тупик. Если что-нибудь и спасло на время „царика“, так это его долги»[13].

«Царь Дмитрий» лишился всякой власти, шляхта его открыто третировала, вокруг лагеря самозванца были поставлены караулы из наемников, чтобы сторожить несостоятельного должника. Но «царик» все-таки сумел сбежать. Пастор Мартин Бер так сообщал об обстоятельствах его бегства: «Димитрий нарядился в крестьянское платье и ночью, 29 декабря, в навозных санях отправился в Калугу. В лагере никто не мог придумать, куда девался царь». Тушинский лагерь распался. Казаки ушли следом за самозванцем в Калугу. Между панами началась свара, доходившая до вооруженных столкновений. Так, люди пана Тышкевича обстреляли лагерь гетмана Ружинского, и тот долго отстреливался из нескольких сотен ружей. Все это серьезно ослабляло позиции интервентов под Москвой.

А Михаил Скопин-Шуйский продолжал наращивать наступление.

В Троице-Сергиев монастырь был послан еще один отряд, «500 мужей храбрых во оружии», во главе с известным московским воеводой Григорием Валуевым. Ночью 9 января 1610 г. Григорий Валуев вошел в монастырь и, соединившись с людьми Давида Жеребцова, тем же утром устроил вылазку. Польские сторожевые заставы были перебиты, русские ратники ворвались в польский лагерь и в нескольких местах подожгли обоз. Гетман Сапега и пан Лисовский поспешили на помощь своему осадному войску. Бои разгорелись на Клементьевом поле, у Келарева пруда, на горах Волокуше и Красной и продолжались несколько часов. Обе стороны несли тяжелые потери. В конце концов гетман Сапега увел войско в свой лагерь. Отступили и защитники монастыря.

Это «кровопускание» заставило Сапегу серьезно задуматься о перспективах дальнейшей войны. Если под стенами Троице-Сергиева монастыря, где были собраны его главные силы, сравнительно немногочисленный отряд русских на равных сражался со всем гетманским войском, то что же произойдет, если Михаил Скопин-Шуйский двинет на Троицу все свои полки?

Ответ на этот вопрос гетман дал 12 января 1610 г., когда, получив известие о выступлении русских полков из Александровской слободы, без боя поспешно отступил к Дмитрову. Отступление интервентов от Троице-Сергиевого монастыря фактически означало снятие осады Москвы, и именно так комментировал это событие современник-летописец: «Москва от осады очистилася, изо всех городов к Москве всякие люди поехали с хлебом и со всяким харчем, и учало быть на Москве – всякое дешева».

Между тем в Тушине продолжались внутренние распри. Следом за своим «супругом» сумела сбежать и «царица», Марина Мнишек, что привело к новым беспорядкам. В дневнике похода короля Сигизмунда III записано, что тогда «в лагере было великое волнение. Множество рыцарства восстало на князя Ружинского, которого обвиняли, что он или своим умыслом погубил ее, или отправил в какую-либо пограничную крепость». Ружинскому, фактически стоявшему во главе тушинской армии, было не до помощи гетману Сапеге. В ответ на его слезные просьбы удалось отправить в Дмитров только небольшое количество пороха и пуль.

В Дмитрове гетман Сапега собрал все оставшиеся у него силы. Шляхетская конница остановилась в самом городе, казацкие сотни – в остроге под городом. Судя по всему, гетман хотел отсидеться в дмитровской крепости и готовился к осаде.

Готовился к новым боям и Михаил Скопин-Шуйский, разбивший лагерь под Троице-Сергиевым монастырем. Трудностей и у него было предостаточно. Войска устали после длительной зимней кампании. Остро не хватало средств для найма ратников, для закупки продовольствия. Продолжались трения с иноземными наемниками. 17 января к Троице пришло пополнение немцев, которые тут же потребовали жалованье. Им предложили по 10 серебряных талеров каждому (сумма по тем временам немалая), но немцы идти на Дмитров отказались. Надеяться можно было только на своих ратников, а их собралось под Троицей не так уж много. Еще не возвратились полки, ранее посланные на Суздаль, Ростов, Старицу, Ржев, Белую, а это была лучшая часть войска во главе с лучшими воеводами.

Тем не менее подготовка началась. Войско было разделено на три полка: большой, передовой и сторожевой. Большой полк воеводы Семена Головина и передовой полк Ивана Куракина являлись главной ударной силой русского войска, именно им был придан отряд пеших людей «с огненным боем», который возглавил воевода Григорий Валуев. Сторожевым полком командовал князь Лыков.

Военные действия предстояло вести в разгар зимы с ее глубокими снегами, и Скопин-Шуйский сформировал из ратников северных и поморских городов летучие отряды лыжников, общую численность которых шведский историк Видекинд определяет в 4 тыс. человек. В зимних боях лыжники показали себя с самой лучшей стороны, превосходя по маневренности даже конницу. А что касается переходов по бездорожью, фланговых ударов, внезапных рейдов в тыл заставам интервентов, стоявшим на проезжих дорогах, тут им вообще не было равных!

Приближались последние сражения освободительной войны.

Первыми под Дмитровом появились отряды русских лыжников. Они внезапно напали на сильную сторожевую заставу, прикрывавшую подступы к городу, и 3 февраля 1610 г. разгромили ее.

4 февраля уже несколько сотен русских лыжников вышли из леса и дерзко покатили к стенам. Навстречу им была послана сотня литовских гусар. К открытому полевому сражению с тяжелой конницей лыжники оказались не готовы и поспешно отошли обратно в лес, потеряв несколько человек. Но они по-прежнему оставались в непосредственной близости от Дмитрова, блокируя все дороги.

17 февраля польско-литовская конница еще раз выходила из города. В разных местах вспыхивали короткие стычки, которые не принесли интервентам тактических успехов – город оставался в блокаде.

Видимо, Михаил Скопин-Шуйский не сразу решил, какой вариант военных действий выбрать: штурмовать Дмитров или вести правильную осаду, нападая мелкими подвижными отрядами, тесня острожками и одновременно накапливая поблизости от города значительные силы, чтобы ударить, если осажденные попробуют вывести свои полки в «поле». Штурм городских укреплений мог привести к большим потерям, чего Скопин-Шуйский всегда старался избежать. К тому же немецкая наемная пехота, которой предоставлялась роль ударной силы при штурме города, наотрез отказалась приступать к стенам. Не помогли и немалые «штурмовые деньги», предложенные наемникам.

В этих условиях Михаил Скопин-Шуйский выбрал самый эффективный способ действий. Он продолжил блокаду Дмитрова передовыми отрядами, непрерывно беспокоя осажденных «огненным боем» и одновременно накапливая под Дмитровом силы для большого сражения. Сапеге, фактически отрезанному от остальных войск, было невыгодно долго оставаться в «осадном сидении». Скопин-Шуйский надеялся, что он в конце концов выведет свои полки в «поле».

Между тем к Дмитрову подходили все новые ратники. Пришли пищальники воеводы Григория Валуева, «пешие люди с огненным боем», подоспел сторожевой полк князя Лыкова и воеводы Давида Жеребцова, роты иноземных наемников. Общее число воинов, блокировавших Дмитров, достигло 12 тыс. С таким войском уже можно было сражаться с интервентами и в «поле».

Расчеты Михаила Скопина-Шуйского оправдались. 20 февраля 1610 г. удалось-таки выманить часть польского гарнизона из города, и был, по словам летописца, «велий бой».

Сражение началось нападением русских ратников на острог, за деревянными стенами которого укрывались казацкие сотни гетмана Сапеги. Удар оказался настолько неожиданным и сильным, что укрепления были прорваны и началось избиение казаков. Волей-неволей Сапеге пришлось посылать на их выручку польские роты из города. Но помощь опоздала, казаки уже бежали в панике, бросив все пушки, боеприпасы и продовольствие. Под ударом оказались польские роты, которые Сапега не успел отвести обратно в город. Они тоже понесли тяжелые потери. В один день гетман лишился большей части своего войска. Немногочисленный гарнизон Дмитрова теперь не представлял серьезной опасности. Правда, у гетмана еще оставались силы для обороны городских стен, но к активным действиям он был не способен. В военном отношении дальнейшее «сидение» в Дмитрове ничего не давало. Надежды на быструю и действенную помощь со стороны не было. В блокаде оказался и пан Лисовский в Суздале. Пан Млоцкий, стоявший под Брянском, подвергся нападению 2 тыс. лыжников, ему было не до Сапеги. 12-тысячное русское войско взяло Можайск. Резко активизировались московские воеводы, связав по рукам и ногам гетмана Рожинского в Тушине.

В сражении под Дмитровом Скопин-Шуйский не участвовал. Он перевел свою ставку из-под Троице-Сергиева монастыря в деревню Шепиловку, поближе к Дмитрову, и оттуда руководил воеводами.

На второй день после сражения 20 февраля Михаил Скопин-Шуйский с основными силами вернулся в свой лагерь под Троицей, оставив у Дмитрова отряды лыжников и 200 конных дворян и «детей боярских». Этого оказалось достаточно, чтобы блокировать город с трех сторон. Дорога на запад не была занята русскими заставами, они как бы предлагали гетману отступить, не желая тратить войско на штурмы крепостных стен. Так и произошло. По словам Конрада Буссова, «в постоянном страхе стоял господин Сапега», а 27 февраля 1610 г. он сам поджег Дмитров, уничтожил тяжелые пушки, которые невозможно было увезти, и с остатками войска направился к Смоленску, в лагерь короля Сигизмунда III.

Вскоре окончательно распался и тушинский лагерь. 6 марта 1610 г. поляки и казаки покинули Тушино и вместе двинулись к Иосифо-Волоколамскому монастырю. Одновременно обратились в поспешное бегство польские и казацкие отряды, грабившие уезды на Верхней Волге.

12 марта 1610 г. полки Михаила Скопина-Шуйского торжественно вступили в столицу. Пастор Мартин Бер писал в «Летописи Московской»: «Шуйский весьма ласково принял своих защитников; часто угощал за царским столом, одарил всех офицеров золотою и серебряною посудою, выплатил всему войску жалованье».

О торжественной встрече в Москве воеводы Скопина-Шуйского сообщала и русская «Повесть о победах Московского государства»: «Послал государь встречать его боярина своего Михаила Федоровича Кашина, велел его с большим почетом встретить. И выйдя из города Москвы, все люди появление боярина ожидали. И была в Москве радость великая, и начали во всех церквах в колокола звонить и молитвы к богу воссылать, и все радости великой преисполнились.

Люди же города Москвы все хвалили его мудрый добрый разум, и благодеяния, и храбрость».

Таким было отношение народа к юному победителю.

Но было и иное отношение – со стороны царя Василия Шуйского и его родственников. Царь явно опасался популярности своего племянника.

Осторожный и хитрый Василий Шуйский внешне не проявлял недоброжелательства к молодому полководцу, устраивал в его честь торжественные пиры. Откровеннее был недалекий и честолюбивый брат царя, Дмитрий Шуйский. Беспокойство Дмитрия Шуйского вполне понятно. После смерти бездетного царя он надеялся унаследовать трон, а популярность племянника делала это почти безнадежным. Под шум торжественных пиров назревала трагедия. Ничего не подозревавший Михаил Скопин-Шуйский охотно принимал участие в пирах, готовился к весеннему походу на короля Сигизмунда III, все еще осаждавшего Смоленск.

В апреле 1610 г. полки Скопина-Шуйского «делали у столицы примерное сражение». На военных учениях присутствовали царь Василий Шуйский и его родственники. Ратники восторженно приветствовали проезжавшего Скопина-Шуйского. Царь и его окружение были растеряны и обеспокоены силой и популярностью молодого предводителя войска.

Вероятно, недоброжелательство старших родственников не было тайной для Скопина-Шуйского. Во всяком случае, известно, что Яков Делагарди советовал воеводе как можно скорее оставить Москву и выступить к Смоленску – среди своего войска полководец был бы в безопасности. Но развязка наступила быстрее, чем войско подготовилось к походу.

Знатный и влиятельный князь Иван Михайлович Воротынский попросил Михаила быть крестным отцом его сына; крестной матерью стала жена князя Дмитрия Шуйского – Екатерина, дочь известного опричника Малюты Скуратова. Именно из ее рук принял воевода на пиру чашу с вином, после которой почувствовал себя плохо, из носа хлынула кровь. Слуги поспешно унесли его домой. После 2-недельной болезни Михаил Васильевич Скопин-Шуйский скончался.

Многие современники прямо обвиняли царя Василия Шуйского и княгиню «Скуратовну» в отравлении героя.

Не сомневался в умышленном отравлении Скопина-Шуйского и дьяк Иван Тимофеев, автор известного «Временника». Он прямо указывает и на причину трагического события: зависть и опасения старших Шуйских, вызванные популярностью молодого полководца: «Но вскоре он был своими родными, которые позавидовали его добру, отравлен смертоносным ядом. Некоторые говорят, что виновником угашения его жизни был его дядя, носивший венец. В это время, когда царствовала зависть, не помогло и родство их обоих. Он был так любезен всему народу, что во время осады города при продолжающейся нужде, все, ожидая его приезда к ним, проглядели все глаза, так как разведчики перекладывали его приезд со дня на день; но все люди привыкли тогда вспоминать его как своего спасителя, ожидая, когда он избавит их от великих бед. И если бы клеветники не поспешили украсть у всех его жизнь, знаю по слухам, что все бесчисленные роды родов готовы были без зависти, в тайном движении своих сердец возложить на его голову рог святопомазания, венчать его диадемой и вручить державный скипетр. И неудивительно! Но те, кто сам хотел царствовать, злые его родственники, сами отломились от родственной им маслины».

Дьяку Ивану Тимофееву вторит неизвестный автор «Повести о победах Московского государства», указывающий на дату кончины воеводы – 29 апреля…

Не вызывает сомнений виновность Шуйских в смерти Михаила и у псковского летописца.

Народное отношение к смерти Михаила Скопина-Шуйского не допускает двойственных толкований. При первых же известиях о трагических событиях «черные люди» бросились громить дом князя Дмитрия Ивановича Шуйского, и только царские войска сумели предотвратить расправу. В народных песнях подробно повествуется об обстоятельствах смерти героя и о вине Шуйских.

Иноземец Мартин Бер тоже не сомневался в том, что Михаил Скопин-Шуйский был отравлен. Он пишет, что «храбрый же Скопин, спасший Россию, получил от Василия Шуйского в награду яд. Царь приказал его отравить, досадуя, что московитяне уважали Скопина за ум и мужество более, чем его самого. Вся Москва погрузилась в печаль, узнав о кончине великого мужа».

Но были и другие свидетельства современников, более осторожные. В рукописи Филарета подчеркивается, что рассказ о злонамеренном покушении на жизнь Скопина-Шуйского составлен по слухам: «Глаголют бо некие, яко отравлен бысть на крестинном пиру». В «Летописи о мятежах» оговаривается: «Многие на Москве говорили то, что испортила его тетка его княгиня Катерина, а подлинно ли то, единому богу сведомо». Очень осторожен в своем «Сказании» Авраамий Палицын: «Через два месяца по пришествии его к Москве, мало поболев, ко господу отошел. Но не ведаем, как говорить, божий ли суд его постиг, или злых людей умышлением свершилось?»

Примерно в том же духе выдержано свидетельство гетмана Жолкевского: «Скопин в то время, когда он наилучшим образом приготовлялся вести дела, умер, отравленный (как на первых порах носились слухи) по наветам Шуйского, вследствие зависти, бывшей между ними; между тем, если начнешь расспрашивать, то выходит, что он умер от лихорадки».

Точных документальных данных об обстоятельствах смерти Михаила Скопина-Шуйского нет, следствие по этому делу не проводилось. Сам царь Василий Шуйский постарался сделать все, чтобы рассеять подозрения в своей виновности. Он демонстративно рыдал над гробом племянника, устроил торжественные похороны. Погребен Михаил Скопин-Шуйский в Архангельском соборе, месте захоронения великих князей и царей, в особом приделе Усекновения главы Иоанна Предтечи. Надгробие было сложено из кирпича, наподобие царских гробниц, над ним – портрет полководца. Казалось, было сделано все, чтобы развеять порочившие царя Василия Шуйского слухи. Но в народной памяти славный полководец остался жертвой коварства и жестокости.

Сейчас, спустя почти 4 столетия, народное мнение о смерти Скопина-Шуйского представляется наиболее вероятным. Несомненна опасность, которую представлял талантливый полководец и государственный деятель для царя. Недаром король Сигизмунд III писал своим сенаторам незадолго до смерти Скопина-Шуйского: «Что касается самого столичного города Москвы, то и там видны большие раздоры и бывают частые смятения, по причине великой ревности между Скопиным-Шуйским и теперешним Василием, присвоившим себе правление». Развязать этот узел могла только смерть одного из соперников. В открытой борьбе непопулярный Василий Шуйский неминуемо проиграл бы, и он боролся как умел – исподтишка, злодейски, чужими руками…

Устранив Скопина-Шуйского, царь Василий Шуйский только ненадолго отсрочил падение своей династии. Для России же смерть воеводы имела трагические последствия. За чередой побед, одержанных под командованием Михаила Скопина-Шуйского, последовали тяжкие поражения, которые привели интервентов в Москву.

Так сама смерть Михаила Васильевича Скопина-Шуйского еще раз подтвердила его военный талант и высокие гражданские качества. Созданное им войско оставалось прежним, даже увеличилось; общая обстановка нормализовалась – интервенты были изгнаны с большей части страны. Не было одного – полководца, равного Михаилу Скопину-Шуйскому. И война повернулась по-другому…

Глава 7. Дмитрий Пожарский

Трагична судьба опытного в военном деле, полного решимости сражаться и знающего пути к победе полководца, если нет в его распоряжении боеспособной армии. Но вдвойне трагична участь войска, многочисленного и хорошо вооруженного, но врученного под командование бездарного и слабодушного военачальника.

Именно такая участь была уготована русскому войску, которое выступило в мае 1610 г. к литовскому рубежу на выручку осажденному Смоленску.

Это было то же самое войско, с которым побеждал интервентов прославленный молодой воевода Михаил Скопин-Шуйский, им самим обученное и подготовленное к войне. Войско даже стало сильнее, оно насчитывало теперь до 30 тыс. служилых людей, в основном опытных в военном деле дворян и «детей боярских». Увеличилось и число наемников-иноземцев. К шведскому полководцу Делагарди пришло 1,5-тысячное подкрепление, еще 2 тыс. наемников привел другой известный шведский воевода – Горн. Теперь «немцев» (так называли в России шведских, французских, немецких и иных иноземных наемников) было до 7 тыс. – целая армия! За счет московских пушек значительно пополнился «наряд», полевая артиллерия, хорошо показавшая себя в сражениях с польско-литовской конницей. Казалось, для успешного похода было сделано все. Но…

Во главе русского войска встал царский брат, князь Дмитрий Шуйский, бездарный и слабодушный воевода, на счету которого были только поражения и которому не верили ратники. Опыт победоносного похода Михаила Скопина-Шуйского оказался забытым. Создается впечатление, что Дмитрий Шуйский намеренно нарушал заповеди молодого полководца.

Например, Михаил Скопин-Шуйский всегда наносил удары кулаком, а не растопыренными пальцами, стараясь не дробить главные силы, которые двигались следом за передовыми отрядами. Эти отряды занимали города и селения, строили острожки, чтобы главные силы встречали противника на заранее подготовленных укрепленных позициях.

Дмитрий Шуйский начал с того, что разделил войско. Примерно третья его часть во главе с Григорием Валуевым была послана на Можайск. Опытный воевода, известный еще по совместным походам со Скопиным-Шуйским, выполнил приказ, захватил Можайск и прошел дальше. Но главные силы за ним не последовали. Григорий Валуев остановился на большой Смоленской дороге, укрепился острожками. Ему удалось отбить гетмана Жолкевского, который приступал к острожкам с 2 тыс. польских гусар, 1 тыс. пехотинцев и 3 тыс. казаков. Воевода ждал подхода главных сил, чтобы на подготовленных им позициях дать решительное сражение. Но Дмитрий Шуйский медлил, а когда, наконец, выступил из Можайска, обстановка в корне изменилась. К гетману Жолкевскому присоединились полки пана Зборовского, и численность польско-литовского войска удвоилась. Станислав Жолкевский оставил для блокады укрепленного русского лагеря в Царевом Займище небольшой отряд, примерно тысячу ратников, а сам двинулся навстречу Дмитрию Шуйскому. Полк Григория Валуева, составлявший почти треть русского войска, так и не смог принять участие в генеральном сражении.

Нарушил Дмитрий Шуйский и другую заповедь своего молодого предшественника – организацию непрерывной разведки, которая добывала бы исчерпывающие сведения о противнике, при сохранении скрытности собственных передвижений. О задуманном воеводой Дмитрием Шуйским обходном маневре через Гжатск тотчас стало известно в польском лагере, а сам «полководец» даже не подозревал, что навстречу ему двинулись объединенные силы Жолкевского и Зборовского. Атака польско-литовского войска оказалась для Шуйского полной неожиданностью.

Не выполнена была и третья непременная заповедь Скопина-Шуйского: встречать тяжелую польскую конницу только на укрепленных позициях, возводить вокруг любых лагерных стоянок хотя бы временные полевые укрепления.

13 июня 1610 г., когда русские полки остановились для ночлега на краю обширного поля близ деревни Клушино, в 20 км севернее Гжатска, Дмитрий Шуйский приказал поставить впереди только плетень из хвороста; русский же лагерь и разбитый неподалеку лагерь иноземных наемников просто окружил обозными телегами. А ведь место было удачным: с трех сторон поле прикрывали леса, и только с четвертой, западной стороны имелись свободные подходы. Достаточно было прикрыть эту сторону не плетнем, а более крепкими деревоземляными укреплениями, опыт строительства которых у русских ратников накопился немалый, и сражение проходило бы в невыгодных для польских гусарских полков условиях. Конечно, за этими укреплениями должны были сидеть пехотинцы с «огненным боем», чтобы оберегать лагерь от любых случайностей. А Дмитрий Шуйский – то ли по беспечности, то ли по военной безграмотности – не удосужился выдвинуть к своему плетню даже сторожевые заставы.

Почти всю ночь с 23 на 24 июня в шатре «большого воеводы» Дмитрия Шуйского пировали. Яков Делагарди хвастался, что самолично возьмет в плен гетмана Жолкевского. Благодушно были настроены и другие воеводы. И никто не подозревал, что от Царева Займища по ночным дорогам стремительными маршами идут польская конница, казаки и пехотинцы. Отборная королевская армия спешила к Клушину: 3 тыс. тяжелой польской конницы, 2 тыс. пехотинцев и 4 тыс. казаков. У гетмана Жолкевского и пана Зборовского было меньше людей, чем у Дмитрия Шуйского, но они надеялись на неожиданность и стремительность нападения.

На рассвете 24 июня 1610 г. королевская армия развернулась для атаки. В первой линии стояли лучшие конные полки пана Зборовского и полковника Струся, за ними – остальная конница и пехотные роты. За левым флангом, находившимся против лагеря наемников Делагарди, спрятались в кустах казацкие сотни.

Отряды пехотинцев подбирались с топорами к неохраняемому плетню, стремясь быстро прорубить проходы для конницы. Частично им это удалось. Но поднятые по тревоге русские стрельцы и мушкетеры Делагарди успели добежать до плетня и открыть огонь прежде, чем на поле выехали гусарские полки. Выдвижение польской конницы замедлилось, что позволило Дмитрию Шуйскому и Якову Делагарди вывести свое воинство из лагерей и построить его для сражения. У Делагарди на правом крыле впереди расположился пехотный строй, за ним – конница, у Дмитрия Шуйского, на левом Крыле, – наоборот. Дмитрий Шуйский расставил свои полки крайне неудачно. Сражение предстояло вести в «поле», поэтому устойчивость боевых порядков могла обеспечить только пехота, вооруженная «огненным боем» и длинными копьями немецкого образца (таких копий у русских пехотинцев было достаточно), но незадачливый воевода в первые ряды выдвинул не пехоту, а конные отряды «детей боярских». В результате 5-тысячная конница Зборовского всей массой, выставив вперед длинные пики, обрушилась на эти отряды и опрокинула их. Отступая, «дети боярские» смяли собственную пехоту. Полки перемешались. Беспорядочные толпы ратников побежали к лагерю, чтобы укрыться за повозками. Многим удалось это сделать.

Под знаменем воеводы Дмитрия Шуйского собралось в лагере не менее 5 тыс. человек, в обозе оставалось 18 пушек – сила немалая. Еще не все было потеряно, тем более что на правом крыле наемники Якова Делагарди продолжали сражаться. Несколько раз конница гетмана Жолкевского атаковала плотную фалангу немецкой пехоты, но безуспешно. Вот тут-то и нужно было помочь Якову Делагарди ударом из русского лагеря. Но Дмитрий Шуйский предпочел выжидание, за что и был наказан. Когда на помощь гусарам пришла королевская пехота, наемники стали разбегаться. Лагерь наемников захватили, но Якову Делагарди удалось спастись от полного разгрома. 3-тысячный отряд его воинов занял удобную позицию у опушки леса, за лагерем, и мог продолжать сражение.

Даже в этот критический момент у Шуйского была возможность переломить ход сражения: следовало выйти из лагеря и ударить по полякам, грабившим лагерь наемников и готовившимся к атаке на уцелевшее воинство Делагарди. Но воевода не сделал этого, он все еще выжидал.

Тем временем гетман Жолкевский послал своего племянника к наемникам, предложив им почетную капитуляцию. Первыми на сторону Жолкевского перешли французские наемники, за ними – ландскнехты. Когда Яков Делагарди убедился, что половина его людей «передались» полякам, он предложил Жолкевскому заключить перемирие отдельно от русских. Взбунтовавшиеся наемники начали грабить лагерь, не пощадив даже обоза своего собственного предводителя. Наемная армия Якова Делагарди перестала существовать.

Дмитрий Шуйский отдал приказ об отходе, который превратился в беспорядочное бегство. Только окрестные леса спасли ратников от поголовного избиения или плена. Сам воевода бежал, забыв о войске. Своего боевого коня он утопил в болоте, и в Можайск, как отмечали очевидцы, приехал на тощей крестьянской кляче.

Через несколько дней, узнав о поражении больших полков, сдался окруженный в Царевом Займище отряд воеводы Григория Валуева. Царь Василий Шуйский остался без армии.

Дальше поражение следовало за поражением.

Лжедмитрий II возобновил наступление на Москву и занял Серпухов.

Войско гетмана Жолкевского захватило Вязьму.

Царь Василий Шуйский пытался еще раз собрать дворянское ополчение, рассылал грамоты в разные города, но дворяне не спешили на призыв непопулярного правителя. В Москве начались волнения. Толпы горожан собирались под окнами царского дворца и кричали: «Ты нам не государь!»

Делегация бояр отправилась в королевский лагерь под Смоленск и подписала договор о признании русским царем королевича Владислава, сына короля Сигизмунда III.

16 июля 1610 г. самозванец появился под Москвой с 3-тысячным войском. С ним был тушинский боярин Дмитрий Трубецкой.

Бессильного царя Василия Шуйского свергли и постригли в монахи, власть перешла к группе знатнейших бояр (так называемая «семибоярщина»), которые тотчас же начали переговоры с королем Сигизмундом III. Вскоре бояре впустили в Москву польский гарнизон. Ждали нового царя Владислава, но теперь уже Сигизмунд III не соглашался отпустить в Москву своего сына. Он стал сам претендовать на царский венец. России грозила утрата национальной независимости.

Самозванец, лишившись польской помощи, отступил в Калугу, где и был убит – интервенты больше не нуждались в нем. Остатки тушинцев и казаки собрались вокруг атамана Заруцкого.

В Рязанской земле начал собирать первое ополчение для освобождения Москвы дворянин Прокопий Ляпунов. Но его поход закончился неудачей, Москву освободить не удалось. Сам Ляпунов погиб от сабли своего временного союзника атамана Заруцкого. Ополчение распалось.

В том же, 1611 г. пал Смоленск, королевская армия высвободилась для большого похода на Москву. Король послал к столице одного из своих лучших полководцев, гетмана Яна Ходкевича.

Тем временем в Пскове появился очередной самозванец, выдававший себя за «царя Дмитрия», некий дьякон Матюшка Веревкин. И многие бывшие тушинцы поспешили «признать» его.

Шведы, отступившие на север, начали открытую войну против России, осаждали и захватывали русские города.

В этих тяжких условиях осенью 1611 г. прозвучал в Нижнем Новгороде знаменитый призыв земского старосты Кузьмы Минина к общенародной войне против интервентов: «Если мы хотим помочь Московскому государству, то не будем жалеть своего имущества, животов наших; не то что животы, но дворы свои продадим, жен и детей заложим!»

В Нижнем Новгороде началось формирование второго ополчения, которое проводилось Кузьмой Мининым быстро, энергично, со знанием дела. Был составлен особый приговор о сборе средств «на строение ратных людей… смотря по пожиткам и промыслам». В Нижний Новгород стали собираться служилые люди.

Выборные земские власти Нижнего Новгорода беспокоил вопрос, кому можно поручить командование ополчением. Опытных и способных воевод в России много, но этот случай особенный. Требовался воевода, которому можно было бы безоговорочно верить. Посадские люди искали «честного мужа, кому заобычно ратное дело» и, что самое главное, «который бы во измене не явился».

Таким воеводой признали князя Дмитрия Михайловича Пожарского, который действительно никогда «во измене не явился», всегда служил не какому-либо конкретному правителю, но – России и пронес этот принцип через всю свою жизнь.

Предки Дмитрия Пожарского были стародубскими князьями. Основатель рода Иван Стародубский, седьмой сын знаменитого великого князя Всеволода Большое Гнездо, получил в удел земли на реках Клязьме и Лухе. Городом Стародубом владели несколько поколений его наследников. При великом князе Дмитрии Донском в Стародубе «сидел» князь Андрей Федорович, от старшего его сына Василия и пошли князья Пожарские. Но постепенно множившиеся представители княжеского рода буквально растащили удел по частям. Дед нашего героя Федор Иванович Немой владел незначительной частью бывшего княжества, да и то совместно с тремя своими братьями. В середине XVI в. он служил при дворе Ивана Грозного в небольших чинах, но в годы опричнины оказался в ссылке в Свияжске. Вотчины его были конфискованы, «на прокормление» ему выделили только несколько крестьянских дворов в «Бусурманской слободке» под Свияжском.

Возвращенный в годы Ливонской войны (1558–1583) из ссылки, князь Федор служил в скромном чине дворянского головы. В наследство своему старшему сыну Михаилу он оставил возвращенное Пожарским село Мугреево (Волосытино) и некоторые другие родовые земли в Стародубе. По существу, семья была разорена – вотчины за время отсутствия владельца запустели. Только женитьба Михаила Пожарского на дочери знатного боярина Беклемишева несколько поправила положение. В ноябре 1578 г. у князя Михаила и княгини Марии родился сын Дмитрий – будущий полководец народного ополчения.

Отец Дмитрия, князь Михаил Пожарский (по прозвищу – Глухой), не сделал военной карьеры, ему даже не удалось дослужиться до невысокого чина головы, не говоря уже о воеводстве. Умер князь Михаил, когда Дмитрию было всего 9 лет, и детские годы будущего воеводы прошли под присмотром матери в родовом селе Мугрееве. Поместный приказ по обычаям того времени закрепил за мальчиком часть отцовского поместья – всего 400 четвертей пашни.

Как было заведено, в 15 лет юный Дмитрий начал свою «государеву службу», был «стряпчим с платьем» при дворе царя Федора Ивановича. Ничем не примечательная придворная служба, так как стряпчих из молодых княжичей насчитывалось несколько сот, они обслуживали царя, несли караулы ночью на «постельном крыльце» царского дворца, выполняли отдельные поручения. Повышения Дмитрий долго не получал, хотя другие стряпчие, выходцы из знатных боярских родов, давно стали стольниками. Пустяшная бесперспективная служба при дворе тяготила.

Только при Борисе Годунове, в начале XVII столетия, князю Дмитрию было пожаловано небольшое поместье под Москвой и его перевели из стряпчих в стольники. Жизнь стала разнообразнее и интереснее. Кроме придворной службы на пирах и посольских приемах стольников посылали с поручениями за рубеж, назначали «товарищами» воевод в походах. Когда в Москве были получены известия о появлении первого самозванца, князя Дмитрия призвали в полк, он получил 20 руб. годового жалованья; впрочем, большая часть жалованья была тут же потрачена на покупку боевого коня. Это первое известие о собственно военной службе будущего полководца.

В 1605 г. князь Дмитрий вместе с другими московскими стольниками участвовал в сражении у села Добрыничи и в других боях на литовском рубеже. Это была хорошая военная школа.

Стольником оставался князь Дмитрий Пожарский и в кратковременное царствование Лжедмитрия I, хотя многие другие «княжата» делали при самозванце карьеру. Одним из 120 стольников, состоявших при дворе, был он и при царе Василии Шуйском, причем в числе первых он даже не был поименован. Но Дмитрий продолжал служить старательно и верно, иначе он не умел.

Когда Лжедмитрий II подступил к Москве, князь Дмитрий остался в столице, в осаде. Осенью 1608 г. он получил первое самостоятельное поручение. Тушинские отряды старались перерезать Рязанскую дорогу, по которой шли в Москву обозы с хлебом. Коломенский воевода Иван Пушкин просил помощи. К Коломне поспешила небольшая московская рать во главе с Дмитрием Пожарским. Так, в 30-летнем возрасте будущий освободитель Москвы получил свой первый воеводский чин.

Высокомерный Иван Пушкин отказался подчиниться московскому воеводе, которого считал ниже себя по местническому счету. Но Дмитрий Пожарский с одними своими ратниками выступил навстречу тушинцам и наголову разгромил «литовских людей» в селе Высоцком, в 30 верстах от Коломны. В руки победителя попали пленные и обоз с казной и продовольствием. Это была небольшая, но очень нужная победа. Другие воеводы царя Василия Шуйского в это время терпели поражение за поражением.

Награды за победу Дмитрий Пожарский опять не получил.

О воеводе вспомнили только через год, осенью 1609 г., когда снова оказалась в опасности Рязанская дорога. На ней разбойничали со своими людьми пан Млоцкий и атаман Сальков. Для охраны обозов царь послал на Рязанскую дорогу знатного боярина Мосальского, но тот был разбит и поспешно вернулся в Москву. Атаман Сальков добирался уже до самой Москвы. Думный боярин Сукин, который пытался его разгромить, тоже потерпел неудачу. «Воры» просто перешли на Владимирскую дорогу, имевшую важное стратегическое значение. Князь Дмитрий Пожарский с отрядом дворянской конницы преследовал его и быстро настиг. Несколько часов продолжалась сеча. Почти все казаки атамана Салькова погибли, сам он через несколько дней явился с повинной в Москву. И снова Дмитрий Пожарский не был отмечен. В 1610 г. он продолжал оставаться в списке стольников, только переместился из конца списка на 13-е место.

Но вотчинами Дмитрий Пожарский все-таки был награжден: он получил в Суздальском уезде село Нижний Ландех с 20 деревнями, 7 «починками» (сельскими поселениями) и 12 пустошами. Впрочем, это пожалование являлось скорее символическим. Все деревни были разорены, по всему Суздальскому уезду разбойничали люди пана Лисовского. Для нас представляет интерес своеобразная служебная характеристика Дмитрия Пожарского, включенная в жалованную грамоту на земли: «Князь Дмитрий Михайлович, будучи на Москве в осаде, против врагов стоял крепко и мужественно, и к царю Василию и к Московскому государству многую службу и дородство показал, голод и во всем оскудение и всякую осадную нужду терпел многое время, и на воровскую прелесть и смуту ни на которую не покусился, стоял в твердости разума своего крепко и непоколебимо безо всякой шатости».

Так он и будет служить родной земле до последних дней своих – «крепко и непоколебимо».

Резкий поворот в жизни Дмитрия Пожарского произошел, когда он получил назначение воеводой в Зарайск, пост по тому времени очень значительный.

Город Зарайск прикрывал от крымских набегов не только Переяславль-Рязанский, но и Москву. Еще в 1531 г. в городе построили каменный кремль. Четырехугольная крепость из красного кирпича с высокими стенами, мощными башнями была по тем временам неприступной. Посад, расположенный под крепостными стенами, окружали укрепления – острог. В конце XVI в. в Зарайске насчитывалось примерно 600–700 дворов, в том числе 169 «осадных дворов». Крепость оборонял постоянный гарнизон из стрельцов и казаков.

К мощной крепости Зарайску тянулись малые города Рязанской земли – Пронск, Ряжск, Михайлов. Зарайский воевода был как бы старшим военачальником всего Рязанского края.

Дмитрий Пожарский начал свое воеводство в сложной обстановке. Рязанское дворянство было недовольно царем Василием Шуйским. Его предводитель Прокопий Ляпунов предлагал свергнуть «боярского царя» еще Михаилу Скопину-Шуйскому. А когда царское войско потерпело позорное поражение в сражении под Клушином, оппозиционные настроения еще больше усилились. Прокопий Ляпунов пытался вовлечь в заговор против царя и влиятельного зарайского воеводу. В Зарайск приехал племянник Ляпунова с грамотой. Но Дмитрий Пожарский отказался поддержать заговорщиков и отправил грамоту в Москву. Как бы ни относился лично он к Василию Шуйскому, тот олицетворял единство государства, и перед лицом внешнего врага (король Сигизмунд III готовился к большому походу на Москву) вовлекаться во внутреннюю смуту Дмитрий Пожарский считал невозможным.

Когда Лжедмитрий II снова пошел из Калуги к Москве, часть южных городов поддержала самозванца – так велико было недовольство «боярским царем». Восстали посадские люди и казаки в близлежащих городах Коломне и Кашире. Волнения перекинулись на зарайский посад. Посадские люди собрались «миром» и выступили за признание «законного царя Дмитрия». Но воевода Дмитрий Пожарский, не дрогнув, объявил о своей верности Москве. Со стрельцами и городовыми казаками он укрылся в кремле. Штурмовать неприступные каменные стены зачинщики мятежа даже не пытались – это было бесполезно. Их призывы к стрельцам тоже не принесли результата, свое воинство Дмитрий Пожарский крепко держал в руках. К тому же в крепости хранились все запасы продовольствия (на случай осады); там же, в надежном месте, держали свое добро зажиточные горожане. Именно они начали переговоры с непреклонным воеводой. Вскоре было заключено соглашение, по которому горожане отказались от «воровского царя» и поклялись верно служить Москве. В договорную грамоту был включен основной политический принцип воеводы Дмитрия Пожарского: «Будет на Московском царстве по-старому царь Василий, ему и служити, а будет кто иной, и тому также служити».

Более того, Дмитрий Пожарский выступил против сторонников самозванца в Коломне. Туда направился из Зарайска отряд служилых людей, которые заставили мятежных горожан «отложиться от вора».

Свержение царя Василия Шуйского освободило верного воеводу от присяги. «Семибоярщину», впустившую интервентов в Москву, Дмитрий Пожарский не признал, ее политика была явно антинациональной. Он активно включается в освободительную борьбу.

Центром освободительного движения на этот раз стала Рязань. На призыв Прокопия Ляпунова съезжались местные служилые люди, началось формирование ополчения, которое историки называют Первым ополчением. Боярское правительство немедленно послало в Рязанскую землю рать во главе с воеводой Григорием Сумбуловым. Прокопий Ляпунов был осажден в небольшом рязанском городке Пронске, с ним оставалось всего 200 ратных людей. Город стоял на холме, окруженный деревянными стенами с башнями и воротами. Под каменной церковью Бориса и Глеба находился погреб, в котором хранились боеприпасы. К крепости примыкал острог, окруженный рвом и надолбами. Это была небольшая, но достаточно надежная пограничная крепость, в которой можно было отсидеться, конечно, если гарнизон достаточно силен. Но именно войска для обороны крепости и не хватало Ляпунову, положение его было отчаянным. Ратники Сумбулова и присоединившиеся к нему запорожские казаки обложили Пронск, учинив городу «великую тесноту».

Отношение Дмитрия Пожарского к Прокопию Ляпунову изменилось. Воевода видел в предводителе рязанского дворянства уже не мятежника, но вождя освободительной войны, и поспешил на помощь. Дмитрию Пожарскому, кроме зарайского гарнизона, удалось поставить под свое знамя отряды служилых людей из Коломны и Рязани. Войско двинулось к Пронску. Григорий Сумбулов не принял боя и поспешно снял осаду. Вскоре русские ратники во главе с Пожарским и Ляпуновым торжественно вступили в Рязань.

Таким образом, князь Дмитрий Пожарский стоял у истоков Первого ополчения, но в дальнейшем скромно отступил на второй план, передав единоличное командование Прокопию Ляпунову. Именно Ляпунова историки обычно считают организатором этого этапа освободительной войны против интервентов. Прокопий Ляпунов остался в Рязани, Дмитрий Пожарский возвратился в свой Зарайск – никто не освобождал его от воеводства.

Возвратился он удивительно вовремя: ночью на Зарайск напал со своими ратниками Сумбулов. Дмитрий Пожарский мог отсидеться за неприступными стенами, но пассивное выжидание было не в его характере. На рассвете ратники Дмитрия Пожарского сами вышли из кремля. На улицах посада началась жестокая битва. Служилым людям помогали вооруженные чем попало посадские. Войско Григория Сумбулова было разбито и бежало от города. Запорожские казаки ушли в Литву, а сам Сумбулов с немногими людьми прибежал в Москву. Попытка боярского правительства с самого начала притушить пожар освободительного движения провалилась.

Можно только предполагать, к каким пагубным последствиям в отношении Первого ополчения привело бы падение Зарайска. Ясно одно – боярское правительство получало в этом случае важный опорный пункт в самом сердце восставшего края.

После убийства Лжедмитрия II его бывшие сторонники присоединились к освободительному движению. Казаки Ивана Заруцкого повернули сабли против интервентов и прогнали запорожцев из-под Тулы. К ополчению примкнули Калуга, Казань, Муром и другие города. В январе 1611 г. к Прокопию Ляпунову приехали послы из Нижнего Новгорода – объявить о своем намерении присоединиться к походу на Москву. Создавались условия для общего похода ополченцев к столице.

Здесь Дмитрий Пожарский пропадает из поля зрения историков, чтобы появиться вновь в марте 1611 г., в период решительных боев в Москве. Где был известный воевода, что делал?

Отечественный историк Р.Г. Скрынников делает весьма вероятное предположение, что он тайно поехал в Москву, чтобы подготовить в столице восстание против боярского правительства и интервентов: «Если бы атака ополчения была поддержана восстанием внутри города, судьба боярского правительства была бы решена»[14].

К сожалению, этого не случилось.

19 марта 1611 г., за 2 дня до того, как передовые отряды земского ополчения подошли к Москве, боярские правители спровоцировали стихийное народное восстание. Солдаты Гонсевского начали устанавливать пушки на стенах Кремля и Китай-города, пытаясь заставить горожан помогать им. Те оказали сопротивление. В Кремле и Китай-городе началась резня, немецкие и польские роты рубили и кололи пиками безоружных людей. Затем наемники получили приказ занять Белый город, но в ответ на расправу жители Белого и Земляного городов, Замоскворечья взялись за оружие. Началось общее восстание.

Москвичи строили на улицах баррикады, стреляли и бросали в наемников камни с крыш, из окон. Польская конница была вынуждена отступить. Тогда из Китай-города на улицы Белого города вышли закованные в железо немецкие пехотные роты…

Утро 19 марта 1611 г. Дмитрий Пожарский встретил в своих хоромах на Сретенке, возле Лубянки. Колокольный звон, пищальные выстрелы и вопли избиваемых москвичей из Китай-города застали его врасплох – на дворе Пожарского почти не было ратных людей. Воевода поскакал в близлежащую стрелецкую слободу, поднял по тревоге стрельцов и повел их к Сретенским воротам. Гонцы воеводы поспешили на Пушкарский двор, на Трубу, и привезли несколько пушек. К решительному воеводе сбегались вооруженные посадские люди. Отряд Пожарского дал бой немецкой пехоте на Сретенке, против Введенской церкви. Встреченные мощным пушечным огнем, наемники поспешно отступили к Китай-городу…

Были и другие очаги сопротивления – там, где горожан и стрельцов возглавили решительные воеводы. Против Ильинских ворот собрал стрельцов и вооруженных горожан Бутурлин, встретил наемников на Кулишках и не пропустил к Яузским воротам. Твердо стояли стрелецкие сотни на Тверской улице. В Замоскворечье не пустил наемников Иван Колтовский, который поставил пушки возле наплавного моста и даже обстреливал Кремль.

Замысел интервентов быстро потопить в крови восстание явно не удавался. Тогда пан Гонсевский приказал поджигать дома. Вслед за огненным валом двигались польские солдаты. Отступили перед огнем стрельцы на Тверской улице, на Кулишках.

Однако на Лубянке, где оборонялся Дмитрий Пожарский, интервентов подстерегала неудача. Воевода сам атаковал врага и «втоптал» обратно в Китай-город. Сретенка от пожара не пострадала.

Всю ночь горел город, не смолкал колокольный звон. В это время передовые отряды земского ополчения вступили в Замоскворечье, что ободрило восставших. Однако пан Гонсевский заметил опасность и утром 20 марта перенес главный удар на Замоскворечье. Польские и немецкие роты перешли по льду Москву-реку и ударили по восставшим. Одновременно с запада к столице подошел полк Струся, с большим трудом его удалось остановить под стенами Деревянного города. Замоскворечье, таким образом, подверглось двойной атаке – изнутри и извне.

И снова дорогу интервентам пробивал огонь. Факельщики Струся подожгли стену Деревянного города, пожар перекинулся на дома. К вечеру солдаты Гонсевского и Струся соединились. Замоскворечье пало, задушенное пожаром.

Дольше других держался на Сретенке воевода Дмитрий Пожарский. Подле Введенской церкви его ратники успели возвести укрепленный острожек, наподобие тех, какие так удачно служили Скопину-Шуйскому. Перевес сил интервентов над немногочисленным отрядом Дмитрия Пожарского становился подавляющим, и интервенты ворвались в острожек. Большинство защитников пало в сече, сам же воевода был тяжело ранен в голову. Верные люди вынесли раненого с поля боя, положили на дно возка и переправили в безопасное место. Оттуда князя Дмитрия Пожарского тайно перевезли в Троице-Сергиев монастырь.

Только много позднее узнал Пожарский, как разворачивались дальнейшие события. Москва продолжала гореть всю ночь и весь следующий день. 2 тыс. немцев, отряды пеших гусар и 2 хоругви польской конницы получили приказ: «зажечь весь город, где только можно». Гонсевский и Струсь хотели окружить Китай-город и Кремль сплошной выжженной пустыней, чтобы прибывающее земское ополчение нигде не могло закрепиться.

Сохранились записи пана Маскевича, участника мартовских боев в Москве. В этих записях и свидетельство героизма москвичей, и страшная участь, постигшая столицу России: «…Смело могу сказать, что в Москве не осталось ни кола, ни двора».

Пожар Москвы продолжался несколько дней. Ратники земского ополчения, приблизившегося к столице, в бессильной ярости смотрели, как погибает великий русский город.

Перевернулась еще одна трагическая страница истории «Смутного времени».

Несколько месяцев раненый Дмитрий Пожарский провел в родовом селе Мугрееве. Рана заживала плохо. Постоянно кружилась голова, ночами мучили кошмары. Да и вести приходили одна хуже другой. Погиб Прокопий Ляпунов, под Москвой остались только воевода Дмитрий Трубецкой и атаман Иван Заруцкий. Они вели тяжелую войну с подошедшими к столице отрядами Яна Сапеги. Блокада Москвы ополчению не удалась, польский гарнизон продолжал получать подкрепления людьми и припасами. На севере начали враждебные действия шведы. На Псковщине появился новый «царь Дмитрий», и растерянные предводители ополчения поспешили признать его законным царем. Опять разобщенность, смута, тайные интриги… Не надеялся больше Дмитрий Пожарский на «земских правителей», не было у них четкой политической линии, не смогут они поднять на борьбу с интервентами народ…

Знал Дмитрий Пожарский и о призыве земского старосты Кузьмы Минина всем миром подняться на интервентов и «воров». Святое это было дело, но непривычное, «черные люди» сами начали воеводствовать…

Может потому Дмитрий Пожарский так осторожно и встретил нижегородское посольство, своего согласия не дал, посоветовав избрать на воеводство кого-нибудь из «столпов», всеми уважаемых и почитаемых, с кем бы местничать никто не мог, например боярина Василия Голицына. Но таких «столпов» не оказалось, они или сидели с поляками в Москве, или договаривались с королем Сигизмундом III в польском лагере, или давно попали в плен, как боярин Голицын. Беспокоило Пожарского и то, что, начиная святое дело, нижегородские посадские люди проявили непослушание воеводам, законно назначенным прежним царем.

Нижегородские послы приезжали в Мугреево «многажды», благо родовая вотчина Пожарских находилась неподалеку от Нижнего Новгорода. Наконец, в Мугреево отправился сам земский староста Кузьма Минин. Неизвестно, как и о чем говорили будущие соратники в освободительной войне, но, видимо, принципиальное согласие Дмитрия Пожарского было получено.

Вскоре к воеводе из Нижнего Новгорода прибыло официальное посольство: «добрый дворянин» Ждан Болтин, печерский архимандрит Феодосий и выборные из посадских людей. Князь Дмитрий Пожарский согласился стать во главе ополчения, но потребовал, чтобы у него «в товарищах» был Кузьма Минин. Это было необычно, противоречило всем местническим правилам, но народные массы горячо поддержали такое предложение, и послы согласились.

По призыву Дмитрия Пожарского к нему собрались вяземские и дорогобужские служилые люди, стоявшие в то время в дворцовой Ярополческой волости, смоленские помещики. К Нижнему Новгороду князь подъехал уже во главе большого конного отряда – настоящим воеводой.

Встреча была радостной и торжественной – с иконами, с хлебом и солью. К отряду воеводы присоединилось 150 местных стрельцов. Начало ополчению было положено.

С этого момента открывалась новая страница военной биографии князя Дмитрия Пожарского – организация войска. Здесь Пожарский показал себя дальновидным и осторожным военным деятелем. Он отлично понимал, что для успешной борьбы с интервентами необходимо хорошо вооруженное и обученное войско, состоящее из профессиональных воинов. Таковыми всегда считались стрельцы и дворяне. Из них-то и формировалось ядро ополчения.

Однако дворян нужно было собрать, вооружить, обеспечить всем необходимым для службы. С этого и начал Дмитрий Пожарский. Кипучая деятельность земского старосты Кузьмы Минина обеспечивала необходимые средства для создания ополчения.

Воевода устроил смотр дворянских отрядов. Грустная то была картина… Только немногие имели хороших лошадей. Оружие было неоднородным и недостаточного количества, одеты кое-как. По требованию воеводы земская изба тут же раздала дворянам и «детям боярским» деньги на покупку коней, доспехов и оружия. Им было определено постоянное жалованье – от 30 до 50 руб., в зависимости от «статьи». По требованию Дмитрия Пожарского составили «мирской приговор», по которому горожане обязывались обеспечить войско всем необходимым.

В ополчение принимались также добровольцы из посадских людей, «даточные люди» из крестьян, отряды казаков, которые сами приходили на службу. Принципиально важным стало решение вообще отказаться от иноземных наемников. Ненадежность наемников в боях была отлично известна Дмитрию Пожарскому, к тому же их содержание требовало непомерных средств, которых, несмотря на добровольные пожертвования и «пятую деньгу» с посадов и монастырских вотчин, руководители ополчения не имели. Да и не укладывались алчные, расчетливые, равнодушные наемники в рамки всеобщего воодушевления, свойственного освободительной войне. В ответе наемникам, пожелавшим поступить на службу, говорилось следующее: «Наемные люди из иных государств нам теперь не надобны… Так, уповая на милость божию, оборонимся и сами, без наемных людей…»

Тем не менее нижегородских дворян и «детей боярских» насчитывалось немного. Дмитрию Пожарскому пришлось обращаться с призывом к служилым людям других городов и уездов. Боярин Дмитрий Трубецкой, атаман Иван Заруцкий и их сторонники, объявившие себя земским правительством, всячески противодействовали этому. Вносила смуту и рассылка Мариной Мнишек «смутных грамот» от имени «царевича Ивана Дмитриевича», слухи о третьем самозванце. Сами нижегородцы занимали вполне определенную позицию: не признавать ни «псковского вора», ни «коломенского воренка». Однако обстановка в стране продолжала оставаться очень сложной.

Какими были стратегические планы Дмитрия Пожарского?

Первоначально он склонялся к прямому наступлению на Москву, 6 января 1612 г. из Нижнего Новгорода в разные города были разосланы грамоты о том, что ополчение выступает к Суздалю, осажденному «литовскими людьми». Суздаль был объявлен местом сбора ополчений из замосковных, рязанских и северных городов. Здесь предполагалось созвать Земский собор, который должен избрать нового царя.

План сорвал атаман Иван Заруцкий, который продолжал ориентироваться на «коломенского воренка». Суздаль заняли верные Заруцкому казацкие отряды. Начинать братоубийственную войну, которая только ослабила бы русские силы, Дмитрий Пожарский не хотел и принял решение идти на Ярославль, который должен был стать центром освободительной войны.

Выступление из Нижнего Новгорода ускорили слухи, что казаки атамана Заруцкого двигаются на Ярославль. Передовой отряд ополчения под командованием князя Дмитрия Петровича Лопаты-Пожарского, брата Дмитрия Пожарского, быстро пошел к Ярославлю, не задерживаясь в волжских городах. Он занял город раньше, чем к Ярославлю подоспели казаки атамана Заруцкого. Это был большой успех.

23 февраля 1612 г. выступили в поход главные силы нижегородского ополчения. Они пошли вверх по Волге, присоединяя отряды из попутных городов и собирая средства для освободительной войны.

В Балахне к ополчению присоединился Матвей Плещеев, известный воевода, соратник Прокопия Ляпунова по Первому ополчению.

В Юрьевце Дмитрию Пожарскому привел отряд служилых татар некий «мурза».

В Кинешме горожане сами предложили воеводе «подмогу».

В Костроме воевода Иван Шереметев попытался оказать нижегородцам сопротивление. Но ополчению даже не пришлось штурмовать город. Посадские люди осадили воеводу в его собственном дворе, и в результате Пожарскому пришлось спасать Шереметева от народного гнева.

Этот урок сразу усвоил ярославский воевода боярин Андрей Куракин. Он встретил Дмитрия Пожарского хлебом-солью, торжественным перезвоном колоколов. Началось ярославское «стояние» ополчения, сыгравшее важную роль в освободительной войне. Почти на 4 месяца, с апреля по июль 1612 г., политический центр России фактически переместился сюда.

Ярославль был крупнейшим городом Заволжья, поднявшимся после того, как установился морской путь из Западной Европы в Россию через Белое море. Через него проходила сухопутная дорога из Москвы к Архангельску. Важное значение сохранял и Великий Волжский путь. В начале XVII столетия в Ярославле был деревянный рубленый город, непосредственно примыкавший к укрепленному Спасскому монастырю, и большой острог, окружавший обширный посад.

Для ярославского периода жизни Дмитрия Пожарского характерно органическое сочетание политической и военной деятельности. Чтобы придать освободительной войне общенациональный характер, необходимо было создать новое общерусское правительство, новый административный аппарат. В Ярославле сформировали «Совет всей земли», свои приказы (Поместный приказ, Казанский дворец, Новгородская четверть). Оскудевшие дворяне наделялись новыми поместьями. Регулярно собирались налоги. Устроили даже собственный Двор, учредили новый герб (все самозванцы использовали прежний герб – двуглавого орла). Большая земская печать имела изображение «двух львов стоячих», а меньшая дворцовая печать – «льва одинокого».

Сам воевода Дмитрий Пожарский получил титул, который подчеркивал его общерусскую власть: «По избранию всей земли московского государства всяких чинов у ратных и у земских дел стольник и воевода князь Пожарский». Но предводитель земского ополчения проявлял большую скромность, не желая раздражать знатных бояр, съезжавшихся в Ярославль: для него важнее местничества было единство всех русских сил. Такой же линии придерживался и Кузьма Минин. Известно, что под соборной грамотой Дмитрий Пожарский подписался десятым, а Кузьма Минин – пятнадцатым. Не это было главным, а реальная власть над ополчением. Эту власть Пожарский и Минин не отдали никому.

Две основные задачи стояли перед полководцем: постоянное расширение территории, на которую распространяется власть «Совета всей земли», и продолжение формирования освободительной армии. Ту и другую задачу решал Пожарский во время «ярославского стояния».

В Пошехонье засели казаки, верные атаману Заруцкому. В мае 1612 г. посланный из Ярославля воевода Лопата-Пожарский разгромил их.

Горожане Переяславля-Залесского сами попросили защитить их от казаков атамана Заруцкого. Вскоре туда пришел отряд ополчения во главе с воеводой Иваном Наумовым.

Земские воеводы пошли в Тверь, Владимир, Ростов, Рязань, Касимов, держали под контролем основные дороги, связывавшие Ярославль с севером. Поморье и северные города стали постоянной базой снабжения ополчения.

Одновременно Дмитрию Пожарскому приходилось заботиться о северо-западных рубежах: шведы, обосновавшиеся в Новгородской земле, вели себя враждебно. Срочно укреплялись Каргополь, Белоозеро, Устюжна, Углич.

Но главной оставалась все-таки забота о войске…

И Дмитрий Пожарский энергично набирал новые и новые отряды дворянской конницы, собирал в сотни стрельцов, призывал ополченцев из посадских людей и крестьян, обучал их военному делу, проводил смотры. Ему удалось собрать 20–30 тыс. человек, в том числе около 10 тыс. служилых людей, до 3 тыс. казаков, примерно 1 тыс. стрельцов. Это была уже внушительная сила.

Но и трудностей встречалось немало. Деньги для раздачи служилым людям поступали нерегулярно. Кузьме Минину приходилось принимать крутые меры к неплательщикам. В мае на Ярославль обрушилась моровая язва, которая замедлила сбор ополчения.

Но были и обнадеживающие вести. В подмосковном лагере атамана Ивана Заруцкого и Дмитрия Трубецкого усиливались раздоры, все чаще их бывшие сторонники переходили на сторону земского ополчения. В конце концов Заруцкий с 2 тыс. казаков бежал по Коломенской дороге.

В Ярославле стало известно, что польскому гарнизону в Москве посланы подкрепления. Ждать больше было нельзя. В конце июля 1612 г. военный совет принял решение начать поход на столицу.

Ополчение выступило из Ярославля 26 июля 1612 г. Рати двигались с большим обозом, с тяжелыми пушками – воевода не исключал, что придется штурмовать крепкие стены Москвы. Неудивительно, что ополчение двигалось медленно. К тому же Дмитрию Пожарскому приходилось поджидать в условленных местах подкрепления, посылать в разные стороны отряды для изгнания интервентов из близлежащих городов. Так, во время стоянки ополчения в Переяславле-Залесском стало известно, что «черкасы» и «литовские люди» неожиданно захватили Белоозеро, туда пришлось срочно посылать четырех казачьих атаманов со станицами, сотню стрельцов.

Еще раньше к Москве были посланы два передовых конных отряда, общей численностью примерно 1100 человек. Они заняли позиции между Тверскими и Петровскими и между Петровскими и Никитскими воротами, прикрыв дорогу на Смоленск, по которой ждали подхода гетмана Ходкевича. Серьезной военной силы эти отряды собой не представляли, но неожиданные маневры гетмана Ходкевича были предупреждены: обойти заставы Дмитрия Пожарского он никак не мог. Почти в полной блокаде оказались засевшие в Кремле Струсь и Будила – по другую сторону Москвы стояли казаки Трубецкого.

14 августа главные силы разбили лагерь под стенами Троице-Сергиева монастыря. Здесь Дмитрий Пожарский простоял 4 дня, выжидая. Часть казаков из лагеря Трубецкого уже перешла на сторону ополчения, но сам он выжидал, не соглашаясь на переговоры с вождями земского ополчения. Однако дольше медлить было нельзя, передовые воеводы Дмитриев и Лопата-Пожарский доносили о приближении гетмана Ходкевича. К Москве был немедленно послан отряд князя Василия Туренина, получивший приказ укрепиться у Чертольских ворот. Вся крепостная стена, прикрывавшая Москву с запада, была теперь занята русскими войсками. Воеводы Дмитриев, Лопата-Пожарский и Туренин насчитывали немного ратников, но продержаться до подхода главных сил и связать противника боем они могли. Надеялся Дмитрий Пожарский и на помощь казацких «таборов», которые князь Трубецкой навряд ли сумеет удержать в своих лагерях, если под Москвой начнутся бои. Как показали дальнейшие события, воевода не ошибся.

18 августа 1612 г. воевода Дмитрий Пожарский и Кузьма Минин выступили из лагеря под Троице-Сергиевым монастырем и 20 августа достигли предместий Москвы. Они остановились в районе Арбатских ворот, прикрывая Москву с запада. У Яузских ворот стоял со своими казаками князь Трубецкой. Теперь он сам попытался договориться с вождями ополчения. Но сразу стало ясно, что высокомерный князь претендует на главенствующую роль в земском ополчении – он был, по тогдашнему местническому счету, старшим по чину и знатности. Переговоры закончились безрезультатно. Князь Трубецкой вернулся в свой лагерь, а Пожарский начал укрепляться на Арбате. Острожки верно служили ему и Скопину-Шуйскому в прошлых боях, надеялся на них воевода и сейчас. Позиция князя Трубецкого по-прежнему оставалась неясной, а своих сил у Пожарского не хватало: к Москве успело подойти не более одной трети ополчения.

У Дмитрия Пожарского в передовых отрядах было примерно 1100 всадников, наряд с пушкарями (численность неизвестна), около 1 тыс. стрельцов, 1,5 тыс. казаков, до 3 тыс. дворян и «детей боярских» и пеших ополченцев – всего не более 10 тыс. человек. В то время как у гетмана Ходкевича, который 21 августа подошел к Поклонной горе, было не менее 12 тыс. солдат, да в польском гарнизоне Кремля и Китай-города еще оставалось не менее 3 тыс. Превосходство интервентов было, таким образом, почти двойное. Бой предстоял для ополчения очень трудный, недаром Будила прислал в русский лагерь высокомерную грамоту со словами: «Лучше ты, Пожарский, отпусти к сохам своих людей!»

Но русские ратники поклялись «стояти под Москвою и страдати всем и битись до смерти». Свою воинскую клятву ополченцы выполнили.

Опытный воевода верно определил главное направление удара гетмана Ходкевича: со стороны Смоленской дороги, к Чертольским (Кропоткинским) и Арбатским воротам. Форсировать Москву-реку перед Арбатскими воротами полякам было неудобно, поэтому воевода решил, что они сделают это где-то в районе Лужников, чтобы по ровному месту, мимо Новодевичьего монастыря, прикрывшись от фланговых ударов излучиной реки, двинуться прямо на Чертолье. Свою отборную конницу Дмитрий Пожарский заблаговременно выдвинул к Новодевичьему монастырю, пехота заняла укрепления. Воеводе удалось уговорить упрямого князя Трубецкого придвинуться к Крымскому мосту, чтобы не пропустить по нему поляков в Замоскворечье. Не очень-то надеясь на казаков, воевода послал туда 5 сотен ополченцев.

Сражение началось рано утром 22 августа 1612 г. Конница гетмана Ходкевича быстро переправилась через реку возле Новодевичьего монастыря и атаковала конницу Дмитрия Пожарского на Девичьем поле. Дворяне и «дети боярские» не выдержали натиска тяжелых гусарских хоругвей, вооруженных длинными копьями, и после 7-часовой упорной сечи начали отступать к Чертольским воротам.

Но польские полковники и ротмистры рано торжествовали победу. Из-за острожков их встретили «огненным боем» русские пехотинцы и пушкари. Смешались и отхлынули гусарские хоругви. На смену им выступила вперед наемная немецкая пехота (у гетмана Ходкевича пехотинцев было не менее 1,5 тыс.).

Дмитрий Пожарский усилил своих пешцев спешенными дворянами и «детьми боярскими». Упорные схватки разгорались на валах Земляного города.

Польские солдаты из Кремля и Китай-города пытались помочь гибнущим на валах пехотинцам, устроили вылазку в тыл оборонявшимся, но были отбиты.

Позорную роль сыграл в тот страшный день князь Трубецкой. Пока сражались ополченцы Дмитрия Пожарского, он в бездействии стоял у Крымского моста. И не просто стоял, но и удерживал на месте не только своих казаков, но и 5 сотен всадников, присланных Пожарским!

Первыми не выдержали 500 дворянских всадников. Вопреки приказам князя они переправились через Москву-реку и ударили во фланг полякам. Увлеченные их атакующим порывом, перешли реку и 4 сотни казаков. Неожиданный удар тысячного отряда свежей конницы ошеломил интервентов, они начали отступать. И отступали до самой Поклонной горы, где гетман Ходкевич остановил, наконец, свое потрепанное воинство.

23 августа гетман Ходкевич перевел свое войско в Донской монастырь, намереваясь прорваться к Кремлю через Замоскворечье. Здесь у русских не было сильных укрепленных позиций, стены Деревянного города уже сгорели до основания. Теперь настал черед князя Трубецкого: вся армия гетмана Ходкевича была против него. Но Дмитрий Пожарский срочно направил туда подкрепления. Как ни велико было негодование предательским бездействием князя во вчерашнем бою, все-таки сражались они с общим врагом…

Полки Лопаты-Пожарского и Туренина перешли в Замоскворечье, заняли позиции на остатках Земляного города. Большими силами перерезал Дмитрий Пожарский и брод напротив Остоженки, чтобы гетман Ходкевич не мог прорваться через него в Чертолье. По этому броду сам же Пожарский мог посылать помощь в Замоскворечье. Конница князя подъезжала к самому польскому лагерю в Донском монастыре и отступила обратно через брод только после жестокого боя.

Действия князя Трубецкого были менее успешными. 24 августа интервенты прорвались через линию Земляного города и погнали казаков дальше по Ордынке. Ожесточенный бой разгорелся в Климентовском острожке, который несколько раз переходил из рук в руки.

Обстановка была очень сложная. Обе стороны понесли огромные потери. Войска оказались разбросанными среди развалин Замоскворечья, отдельные очаги сопротивления оказались изолированными. В конце концов интервенты захватили Климентовский острожек, и гетман уже двинул к Кремлю обоз с продовольствием – 400 возов. Но отступившие из острожка казаки обстреляли обоз из пищалей, а затем неожиданной атакой выбили противника. Почти весь полк отборной венгерской пехоты, занявший было острог, погиб, в живых осталось около 700 солдат. Больше Ходкевич к острожку не приступал.

Сражение словно замерло: ни та, ни другая сторона не предпринимала активных действий. Требовалось смелое полководческое решение, чтобы завершить баталию. И князь Дмитрий Пожарский принял такое решение!

Загудели колокола московских церквей. На их звон собирались казаки, разбирались по сотням. Посланцы Дмитрия Пожарского, среди которых был Авраамий Палицын, призывали их постоять за землю Русскую. Кузьма Минин собрал отступившие сотни ополченцев, ставил их против «крымского двора», где засела литовская рота, «конная да пешая». Спешенная дворянская конница собиралась по приказу Дмитрия Пожарского в садах у берега Москвы-реки.

Автор Нового летописца утверждал, что контрнаступление началось по инициативе Кузьмы Минина и что именно ему принадлежит основная заслуга разгрома гетмана Ходкевича. Минин с тремя сотнями конных воинов внезапно ударил на роту, стоявшую у Крымского двора, смял ее и погнал к польскому лагерю. Конечно, это был героический эпизод, прославивший земского старосту, но он стал всего лишь началом общего наступления.

Почти одновременно по интервентам ударили главные силы Дмитрия Пожарского из «государевых садов», а на правый фланг – казаки из «таборов» князя Трубецкого. Потери гетмана Ходкевича стали невосполнимыми, и он спешно отошел к Донскому монастырю, а оттуда – на Воробьевы горы.

25 августа 1612 г. неудачливый гетман покинул окрестности Москвы. Путь его лежал к Можайску, а затем к Вязьме, на соединение с королем Сигизмундом III. Польский гарнизон в Китай-городе и Кремле был обречен.

Уже в начале сентября казаки установили пушки в Замоскворечье и начали бомбардировку Кремля калеными ядрами. Там вспыхивали пожары. Три батареи были поставлены против Китай-города: у Пушечного двора, на Ивановском лужку в Кулишках, на Дмитровке.

Дмитрий Пожарский предложил польскому гарнизону сложить оружие.

Ответ шляхтичей был грубым и презрительным.

Впрочем, Дмитрий Пожарский почти не сомневался в отказе, но пошел на это, стараясь сберечь ратников. Именно ради общерусского единства князь согласился вместе с торговым человеком Кузьмой Мининым возглавить «мужицкую рать», в то время как другие титулованные феодалы считали это за умаление их чести. Именно поэтому он формально уступал первые места князьям и боярам, собравшимся в Ярославль. Именно поэтому уступил он и честь называться первым воеводой под Москвой князю Дмитрию Трубецкому.

А положение польского гарнизона было действительно безнадежным. В Кремле свирепствовал голод, дело доходило до людоедства. Из 3 тыс. человек гарнизона осталась только половина.

Тем временем русские ратники взяли штурмом Китай-город. В руках интервентов остался только Кремль. Полковник Струсь сам явился на переговоры о сдаче. Речь теперь шла о безоговорочной капитуляции.

27 октября 1612 г. польский гарнизон капитулировал. Полк Струся вышел в Китай-город и сдался князю Дмитрию Трубецкому, полк Будилы – в Белый город к князю Дмитрию Пожарскому. Москва была окончательно освобождена от интервентов.

На Арбате воевода Дмитрий Пожарский и Кузьма Минин устроили торжественный смотр ополчения. Потом войско прошло через разоренную Москву. На Красной площади, возле Лобного места, они сошлись вместе с казаками князя Дмитрия Трубецкого. Воеводы рядом въехали в Спасские ворота Кремля. Это был миг единения русской освободительной силы, минута огромной народной радости!

Но впереди ждали новые суровые испытания.

Польский король Сигизмунд III не желал примириться с провалом планов завоевания России. Он снова предложил на царский престол своего сына Владислава. С сильным войском из шляхетской конницы (до 1200 всадников) и 3 тыс. наемных немецких ландскнехтов он двинулся к русской границе. Еще 1 тыс. конницы была вызвана для похода из состава польского гарнизона Смоленска. В Вязьме к королю присоединился с остатками своего воинства гетман Ходкевич.

Но короля ждали постыдные неудачи. Первый урон был нанесен полякам у стен маленькой крепости Погорелое городище. Городовой воевода наотрез отказался сдать крепость, дерзко посоветовав: «Пойди под Москву, будет Москва за тобою – и мы готовы быть твои!» Приступивших к стенам ландскнехтов встретил пушечный огонь, вынудивший их отступить.

Тогда королевская армия пошла к Волоколамску. Пограничный русский город выстоял и на этот раз. Королю пришлось перейти к затяжной осаде – в опустошенной военными действиями местности, в окружении враждебного населения, в условиях приближающейся зимы. Русские партизаны уничтожали отряды фуражиров, устраивали засады на дорогах. Наемники роптали, не получая ни жалованья, ни обещанной добычи. А казаки из Волоколамска устраивали вылазки, даже захватили несколько пушек.

27 ноября 1612 г. Сигизмунд III приказал своим полкам отступить к Смоленску. Московский поход провалился.

Обстановка в Москве была сложной. Из-за недостатка продовольствия пришлось распустить по своим поместьям часть дворянской конницы, из 4 тыс. дворян в столице осталось не более половины. Значительно сократилось и количество казаков – не всем им удалось выплатить жалованье. Но что самое главное – не было единодушия в вопросе о выборе нового царя. Многих трудов стоило Дмитрию Пожарскому собрать Земский собор и настоять, чтобы на русский трон не приглашали иноземцев. Постоянным противником полководца являлся князь Дмитрий Трубецкой, который сам претендовал на положение правителя. С настороженностью относились к вождям земского ополчения и другие знатные бояре.

Навряд ли можно считать случайностью, что за свои заслуги Дмитрий Пожарский получил весьма скромную награду. Ему вернули старинное владение Пожарских – вотчину Ландех, пожаловали богатое село Холуй с соляными промыслами и земли в Суздале. Кстати, другие бояре, к тому же запятнанные службой самозванцу (Борятинский, Черкасский, Бутурлин), получили значительно больше, не говоря уже о самом князе Дмитрии Трубецком.

После долгого обсуждения Земский собор избрал на царство 16-летнего Михаила Романова. Так в 1613 г. было положено начало династии Романовых, правивших Россией более 300 лет.

Дмитрий Пожарский участвовал в торжественной церемонии коронации, ему было поручено нести за царем золотое яблоко. На следующий день объявили о пожаловании «стольнику князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому» боярского чина. Это была последняя награда полководцу.

Кузьма Минин вообще не участвовал в коронационных торжествах – должности при дворе ему не нашлось. Второму вождю земского ополчения пожаловали чин думного дворянина, 200 руб. жалованья в год, но без поместья. Должность казначея он так и не получил, хотя фактически ведал всеми финансами государства.

Казалось, время Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина прошло, новые люди из родовитой знати окружили трон молодого царя, и не было среди них места вождям распущенного земского ополчения. Но это было не так. Продолжалась война с польским королем Сигизмундом III, шведские войска по-прежнему стояли в Новгородской земле. Прославленный воевода вновь был призван на воинскую службу.

Войска польского короля пересекли русскую границу, взяли Козельск, Болхов, Перемышль, подходили к Калуге. С большим трудом их удалось отогнать.

Еще хуже обстояли дела на севере. Шведы захватили Новгород, Орешек, Копорье, Ивангород, Ям, Гдов, Порхов и другие города. Против них была послана рать во главе с князем Дмитрием Трубецким. 14 июля 1614 г. Трубецкой был разбит полками Якова Делагарди у Бронниц, в 30 км от Новгорода, и поспешно отступил. В 1615 г. интервенты осадили Псков.

Не лучше сложилась обстановка и под Смоленском, который пытался взять князь Дмитрий Черкасский. Полная блокада города ему не удалась, литовские отряды пробивались в крепость и доставляли обозы с продовольствием. Осаждающие несли большие потери. А когда к юго-востоку от Смоленска, в Карачеве, объявился пан Лисовский со значительными силами, положение князя Черкасского стало отчаянным, его войско нужно было срочно спасать. Вот тогда-то и вспомнили о Дмитрии Пожарском.

В июне 1615 г. воеводу вызвали в Москву. Дьяки Разрядного приказа составили «роспись» полкам, которые под командованием воеводы должны были выступить в поход. 7 тыс. человек, сила немалая!

Но, к сожалению, в Москве оказалось не более 1 тыс. дворян, стрельцов и казаков. Остальных еще предстояло собрать, распределить по полкам, вооружить. На это требовалось время, а как раз его-то и не было.

29 июня 1615 г. Дмитрий Пожарский выступил из Москвы с тем небольшим отрядом, который удалось собрать. В Боровске он пополнил свою рать, призвав на службу всех местных служилых людей. В Белеве к воеводе присоединился отряд казаков, ранее служивших в земском ополчении. В Волхове он включил в свою рать 2 тыс. татарских всадников. В бою на них надежды было мало, но при умелом командовании степняки могли помочь в разведке, при преследовании отступавшего противника.

Пан Лисовский не стал ждать встречи с прославленным воеводой, он покинул Карачев и быстро пошел к Орлу. Но и Дмитрий Пожарский умел совершать стремительные переходы. «Лисовчикам» не удалось оторваться от преследования. 30 августа 1615 г. передовой конный отряд головы Ивана Пушкина неожиданно напал на польский лагерь. Следом подоспели главные силы Дмитрия Пожарского.

Внезапное нападение вначале имело полный успех. Ратникам Ивана Пушкина удалось ворваться в польский лагерь, перебить много шляхтичей, не успевших как следует вооружиться и собраться в роты. Но русских было всего несколько сотен человек, и пан Лисовский сумел остановить свое отступавшее воинство. Подоспевший на помощь передовому отряду полк Дмитрия Пожарского поляки встретили уже в боевом строю.

Началось ожесточенное полевое сражение, продолжавшееся несколько часов. В затянувшемся сражении фронт против фронта, когда все силы втянуты в битву и уже невозможен неожиданный маневр, отличающий талантливого полководца, численное превосходство начинает играть решающую роль. А численное превосходство было у Лисовского…

Пан Лисовский собрал свою тяжелую гусарскую конницу в кулак и ударил по самому ненадежному звену русского строя – по татарским легковооруженным тысячам. Татары не выдержали и побежали, увлекая за собой других ратников. От полного разгрома русских спасли стойкость и мужество воеводы Дмитрия Пожарского, который собрал вокруг себя небольшой отряд (2 сотни дворян, 40 стрельцов и несколько сотен пешцев) и стоял насмерть. Так и не сломив сопротивление этого отряда, пан Лисовский временно прекратил атаки.

Передышку Дмитрий Пожарский использовал как нельзя лучше: он окружил свой стан несколькими рядами обозных телег, расставил пехотинцев с «огненным боем». Получилось нечто вроде острожка. Воевода сам подавал пример мужества и стойкости, призывая ратников: «Лучше погибнуть всем на месте, чем уступить поле боя врагу!»

На что рассчитывал воевода, кроме мужества своих немногочисленных воинов и укрепления из обозных телег, которое поляки не могли штурмовать в конном строю?

Дмитрий Пожарский правильно оценил то гнетущее впечатление, которое произвели на «лисовчиков» тяжелые потери в дневном сражении, нежелание наемников штурмовать укрепления, из-за которых их могли расстреливать в упор стрельцы и вооруженные «огненным боем» пешцы.

Предыдущие бои научили интервентов осторожности, приступы к острожкам, как правило, кончались для них неудачей. Кроме того, Дмитрий Пожарский надеялся, что отступившие татарские и русские воины в конце концов вернутся, видя, что их воевода продолжает сражаться, и усилят «осадную рать». Так и получилось.

На немедленный приступ «лисовчики» не решились. Вечером пан Лисовский отвел свое воинство на 2 версты и остановился на ночлег. А в русский лагерь, на огонь костров, всю ночь собирались беглецы, спрятавшиеся от польской погони. Погибших оказалось не так уж много. У Дмитрия Пожарского было теперь достаточно воинов, чтобы надежно прикрыть все свое импровизированное укрепление.

Это понял и пан Лисовский. Сражения он не стал возобновлять. 3 дня противники стояли друг против друга, и это было на руку Пожарскому – он ждал дополнительных подкреплений из Москвы. Лисовскому же ждать подкреплений было не от кого.

Было и еще одно, неблагоприятное для пана Лисовского обстоятельство. Иноземные наемники, составлявшие немалую часть его войска, не отличались надежностью, их можно было попросту перекупить. В лагере Пожарского находился его старый знакомый, шотландский капитан Шоу с несколькими своими соотечественниками. Шоу по совету Пожарского послал своих людей в лагерь Лисовского, и они быстро договорились о переходе шотландских и английских наемников на русскую службу. Войско пана Лисовского рассыпалось на глазах.

Тогда Лисовский решился на коварный маневр. Он тихо покинул лагерь и обходным путем, через Кромы и Болхов, быстро двинулся к Калуге, надеясь, что Дмитрий Пожарский, задержавшись под Орлом, оставит этот богатый город без защиты. Но пан просчитался, воевода разгадал маневр и по прямой дороге послал к Калуге конные сотни. Сам же, получив значительные подкрепления из Казанского края, поспешил к Перемышлю, чтобы преградить путь Лисовскому. Пан Лисовский не принял сражения. Он сжег Перемышль и отступил к Вязьме, а затем еще дальше – к Ржеву. У него оставалось не более половины войска, которое начинало поход…

Но в дальнейших военных действиях Дмитрий Пожарский уже не участвовал. Больной воевода остался в Калуге, передав командование своему брату Лопате-Пожарскому.

О нем вспомнили только через год, и вновь при обстоятельствах чрезвычайных. Продолжавшаяся война с Польшей и Швецией требовала огромных денег, а казна оказалась пуста. Обычными средствами собрать необходимые деньги было уже невозможно. Вопрос передали на рассмотрение Земского собора, который согласился на чрезвычайный сбор «пятой деньги» по всей стране, однако потребовал, чтобы во главе этого дела стоял человек, пользующийся безусловным доверием. Таким человеком был только князь Дмитрий Михайлович Пожарский. В помощники ему определили дьяка земского ополчения Семена Головина. Так воевода оказался во главе финансового ведомства всей страны. К сожалению, рядом с ним не было верного соратника по земскому ополчению Кузьмы Минина, который умер в 1616 г. по дороге из Казани, куда был послан «для розыска» о злоупотреблениях местных властей.

Была и еще одна «государева служба» князя Дмитрия Михайловича Пожарского – дипломатическая. Правительство Михаила Романова старалось использовать авторитет и популярность прославленного полководца и поручало ему важнейшие дипломатические переговоры. Например, именно Дмитрий Пожарский имел дела с англичанином Джоном Мериком, который выступал как посредник в переговорах между Россией и Швецией, участвовал в составлении условий мирного договора. Как известно, Столбовский мирный договор со Швецией был заключен в начале 1617 г., по нему шведы вернули Новгород, Старую Руссу, Ладогу и другие северные города, но устье Невы и Карелия для России были потеряны.

Осенью 16I7 г. возобновилось наступление польских королевских войск на Россию: королевич Владислав снова попытался захватить русский трон. Русские воеводы сняли осаду Смоленска и отступили. Войско гетмана Ходкевича заняло Вязьму. Другое сильное польское войско двинулось на Калугу.

Как и раньше неоднократно случалось, в минуты опасности на военную службу был призван воевода Дмитрий Михайлович Пожарский, на этот раз – по прямому требованию жителей Калуги. В Москву приехали «выборные от всех чинов» и просили царя прислать в Калугу воеводу Пожарского.

В октябре 1617 г. с небольшим отрядом из двух десятков московских дворян и тремя сотнями стрельцов воевода поспешил в Калугу. Город был почти беззащитен: там оказалось всего лишь около 800 дворян и стрельцов. Военную силу нужно было искать на месте, и Пожарский сумел это сделать. За рекой Угрой стояли таборы казачьих атаманов. Он предложил казакам «государево жалованье», равное денежным выплатам дворянам и «детям боярским». Сыграл, конечно, свою роль и личный авторитет воеводы. Вскоре в Калугу пришли 2 тыс. казаков. Еще 1 тыс. стрельцов и казаков с «огненным боем» Дмитрию Пожарскому удалось получить из южных городов – осенью опасность крымских набегов уменьшилась, и необходимость держать в пограничных крепостях на «крымской украине» многочисленные гарнизоны отпала. В самой Калуге спешно формировалось ополчение: были вооружены более тысячи горожан.

Но осадная армия в Калуге собралась не сразу, и первые бои с интервентами пришлось вести крайне незначительными силами. В результате воеводе Опалинскому с гусарской конницей в сражении под стенами города удалось разбить калужский отряд и взять в плен племянника Дмитрия Пожарского. Опалинский предпринял неожиданный ночной штурм и даже ворвался в город, но был выбит русскими ратниками. Полученный урок отрезвляюще подействовал на польского воеводу. Он отвел свое войско за 15 верст, в село Товарково, и встал на зимние квартиры. Всю зиму продолжались бои, которые в военных сводках нашего времени назвали бы боями местного значения. Но не эти частные успехи или неудачи являлись главным. Главным было то, что королевский план захвата Калуги явно провалился. Короля Сигизмунда III вынудили искать удачу в другом месте.

Было решено, что королевич Владислав и гетман Ходкевич летом 1618 г. пойдут прямо на Москву. Первой целью похода стал Можайск. Сюда пришел из-под Калуги и воевода Опалинский со всеми солдатами. Фактически объединенными польскими силами командовал гетман Ходкевич. Королевская армия осадила Можайск. Попытки царского воеводы князя Черкасского помочь городу кончились полным провалом, войско его было разбито, а сам воевода, раненный ядром, увезен в Москву.

Вся надежда была на Дмитрия Пожарского. Его полки выступили из Калуги к Боровску.

Сражаться со всей королевской армией не представлялось возможным, слишком неравны были силы, но отвлечь часть войска от Можайска означало бы облегчить положение его защитников, и Дмитрий Пожарский поступил именно так. Ратники Пожарского быстро соорудили острог у стен Боровского Пафнутьева монастыря и прочно закрепились в нем. Конные сотни дворян и казаков стали тревожить осадный лагерь гетмана Ходкевича под Можайском. Тем временем к Пожарскому прибывало подкрепление: отряд астраханских стрельцов, конные сотни служилых татар, московские, ярославские и костромские дворяне. Полки Дмитрия Пожарского двинулись к Можайску.

Одно из проявлений мудрости полководца – постановка перед войском реальных задач. Надеяться на разгром всей королевской армии Дмитрий Пожарский не мог, для этого у него явно не хватало сил. И он решил обеспечить безопасный отход от Можайска заблокированного там поляками войска князя Лыкова, а в городе оставить только гарнизон, для которого хватило бы продовольствия. Это Пожарскому удалось.

Отвод полков от Можайска был очень своевременным: с юга, по сговору с польским королем, начал поход на Россию гетман Петр Сагайдачный с украинскими казаками. Он уже сжег Ливны и Елец. Спасенное из-под Можайска войско заняло переправы через Оку, прикрыв столицу. Но в этих событиях Дмитрий Пожарский участия уже не принимал. Он снова заболел и возвратился в Москву. Оставшийся за него князь Григорий Волконский не сумел остановить Сагайдачного. Запорожские «таборы» появились под самой Москвой. 20 сентября 1618 г. к Москве подошла и королевская армия. С нею был и кандидат в цари – королевич Владислав.

Снова собрался Земский собор, который призвал всех горожан оборонять столицу. Торговые и посадские люди были расписаны по стенам и башням. Вооруженные горожане пополнили московский гарнизон. Только с «огненным боем» оказалось около 2 тыс. горожан, еще большее число их владело холодным оружием.

Перед лицом страшной опасности царь Михаил Романов демонстративно осыпал милостями Дмитрия Пожарского. Воеводу пригласили во дворец к царскому столу, наградили золоченым кубком и собольей шубой. Были громогласно перечислены все его заслуги перед Россией. На этот раз в похвалах воеводе не поскупились.

Дмитрий Михайлович Пожарский принимал непосредственное участие в защите Москвы. Когда ночью 30 сентября 1618 г. солдаты гетмана Ходкевича взорвали ворота Земляного города и ворвались в улицы, одним из первых подоспел к месту боя из своего двора на Арбате князь Дмитрий Пожарский с вооруженными людьми.

Ночная попытка показала полную безнадежность штурма Москвы: несмотря на внезапность нападения, интервенты даже не дошли до стены и Белого города. А дальше высились каменные стены башни Китай-города, за ними же – непреступная твердыня Кремля.

Гетман Ходкевич не стал повторять приступов. Он отошел к Троице-Сергиеву монастырю, где претендент на русский престол королевич Владислав потребовал от монахов присяги. Залп из грозных крепостных пушек будто ветром сдул парламентеров. Ходкевич не стал испытывать счастья и пошел дальше, за рубеж. Вскоре отправился восвояси и гетман Сагайдачный.

Польский сейм отказался дальше финансировать безнадежную войну, начались переговоры. 1 декабря 1618 г. было подписано перемирие. Россия потеряла Смоленск и другие западнорусские города, но обрела, наконец, долгожданный мир.

В 1621–1628 гг. Дмитрий Михайлович Пожарский возглавлял Разбойный приказ, который ведал уголовными делами по серьезным преступлениям. В 1628–1630 гг. он неожиданно оказался воеводой в Великом Новгороде.

Война 1632–1634 гг. за возвращение Смоленска на время привлекла внимание правительства Михаила Романова к прославленному воеводе. Было решено, что поход на Смоленск возглавят бояре Михаил Шеин и Дмитрий Пожарский. Но Пожарскому было уже 50 с лишним лет, он долго и тяжко болел. От почетного назначения пришлось отказаться.

Осенью 1633 г. (осада Смоленска затягивалась) Боярская дума снова обратилась к воеводе Дмитрию Пожарскому. На этот раз он согласился возглавить армию вместе с князем Дмитрием Черкасским. Но сбор войска шел медленно, и в феврале 1634 г. воевода Шеин сдался, окруженный королевскими полками. Что успел сделать Дмитрий Пожарский, так это только надежно прикрыть Можайскую дорогу. На столицу поляки даже не пробовали наступать. Начались мирные переговоры.

Князю Дмитрию Пожарскому поручено было присутствовать на переговорах, именно присутствовать, ибо сами переговоры вели попеременно то Федор Иванович, то Иван Петрович Шереметевы. Создается впечатление, что это делалось намеренно, чтобы повлиять на польских послов – Дмитрий Пожарский был живым олицетворением той грозной силы, которая похоронила планы короля завоевать Россию!

Как особо доверенное лицо Дмитрия Михайловича Пожарского вместе с боярами Шереметевыми оставляли управлять Москвой во время отсутствия царя. В 1634–1641 гг. (с некоторым перерывом) он ведал Московским Судным приказом. Это была должность, требующая большого личного авторитета, неподкупности, безукоризненной честности, ибо этот приказ разбирал споры между знатнейшими представителями столичного дворянства, включая членов Боярской думы.

Последнее военное назначение Дмитрия Пожарского состоялось в 1638 г., когда возникла опасность большого похода крымского хана на Россию. Пожарский был назначен воеводой в Рязань. Для известного полководца и боярина, занимавшего видное место в тогдашней иерархии, такое назначение могло показаться оскорбительным, не по чину, но Дмитрий Пожарский стоял выше местнических счетов. России снова угрожала опасность, разве он мог отказаться?

«…Князь Дмитрий скончался 20 апреля 1642 г…Погребли его в родовой усыпальнице Пожарских в суздальском Спасо-Ефимьеве монастыре…

Время не заглушило славу освободительной войны 1612 г. Памятник Кузьме Минину и Дмитрию Пожарскому, воздвигнутый на Красной площади в Москве, красноречиво выразил отношение потомков к памяти двух великих патриотов»[15].

Что можно добавить к этим высоким словам?

Каждое время рождает своих героев.

В то недоброе десятилетие нашей истории, которое получило название «Смутного времени», среди всеобщего беспорядка, потрясений и неверия, разрушения моральных ценностей, непонимания и предательства многих представителей господствующего класса, особую ценность приобретали такие высокие гражданские качества, как верность и глубоко патриотическое чувство долга перед Россией.

Именно этими гражданскими качествами обладал Дмитрий Михайлович Пожарский, именно они вызывали доверие и любовь народа, вставшего под его стяг на освободительную войну против иноземных завоевателей.

Князь Дмитрий Пожарский был живым укором «тушинским перелетам», сторонникам королевича Владислава и «Маринкиного воренка», предателям «семибоярщины» – отсюда недоброжелательство и подозрительность к полководцу, которые преследовали его всю жизнь.

И еще одно качество выделяло Дмитрия Михайловича Пожарского из других полководцев того времени: глубокая вера в патриотические силы народа, умение объединить и повести за собой всех русских людей, независимо от чинов и сословий. Это было невероятно трудно для потомка владетельных князей – подняться над сословным высокомерием и сословной ограниченностью.

Дмитрий Пожарский поднялся.

Глава 8. Михаил Шеин

Героическими страницами в летописи борьбы русского народа с польско-шведской интервенцией начала XVII в. всегда считались обороны городов.

Почти 3 года выдерживала осаду Москва, отбивая многочисленные приступы интервентов и тушинцев, и только измена «семибоярщины» позволила полякам войти в Кремль.

Навечно осталось в памяти народной оборона Троице-Сергиева монастыря.

Третье героическое событие начала XVII столетия, оставившее наибольший след и в памяти народной, и в исторических сочинениях, – Смоленская оборона 1609–1611 гг., неразрывно связано с именем воеводы Михаила Борисовича Шеина, личности героической и трагической…

Шеины вели свою родословную от легендарного Михаила Прашинича (или Прушанина), который приехал в Великий Новгород из Пруссии в XIII столетии.

Потомок Михаила Прашинича в седьмом колене, Василий Морозов по прозвищу Шея положил начало древней московской боярской фамилии: его сыновья уже именовались Шеиными. Все трое – Юрий, Василий и Иван – были боярами в начале царствования Ивана Грозного. Шеиных тоже коснулась опричная гроза, положение их пошатнулось. Отец полководца, Борис Васильевич Шеин, не поднялся выше чина окольничего. Но в русской военной истории он оставил след. В 1579 г. Борис Шеин был главным воеводой в крепости Сокол, осажденной польским королем Стефаном Баторием.

О детстве и юности Михаила Шеина не известно ничего, даже дата его рождения. Впервые его имя упоминается в 1598 г. в списке 45 стольников, подписавшихся под грамотой об избрании на царство Бориса Годунова. Подпись Михаила Шеина стоит на 20-м месте, что подтверждает его довольно скромное положение при дворе.

Известно, что в том же 1598 г. Михаил Шеин принимал участие в походе царя Бориса Годунова против крымского хана Казы-Гирея, был при царе рындой[16] у «другого (второго. – В.К.) саадака». С этого похода и начинается военная служба Михаила Шеина, продолжавшаяся до самой его трагической смерти.

В начале XVII столетия стольника Михаила Шеина посылали воеводой в разные пограничные городки, но только в 1604 г. получил он первое самостоятельное назначение – воеводой большого полка в Мценск, крепость в Тульской земле, на одном из татарских шляхов. Воеводы из соседних городков, в случае опасности нападения крымского хана, должны были идти к нему «в сход». Но крымцы в этом году на «украину» России не нападали.

Боевое крещение молодой воевода принял в 1605 г., в сражении под Добрыничами, где царские воеводы Федор Мстиславский и князь Василий Шуйский остановили продвижение войска Лжедмитрия I к Москве. В пяти полках русского войска, по подсчетам военных историков, было примерно 20 тыс. ратников, в том числе 5–6 тыс. стрельцов, 14 полевых пушек. Лжедмитрий I вел за собой 7 конных польских хоругвей, отряд польской пехоты, 3 тыс. донских казаков, несколько тысяч запорожцев и около тысячи примкнувших к нему конных и пеших московских людей – всего 14–15 тыс. человек.

20 января 1605 г. русские полки расположились на ночлег в селе Добрыничи. Царские воеводы не знали, что навстречу им уже движутся из Севска войска самозванца. Но сторожевые заставы сообщили о приближении противника, и на рассвете 21 января полки заняли боевой строй: в центре, перед селом – стрелецкая пехота с пушками, на правом и левом крыльях – конница. Вперед выехал сторожевой полк.

Стрельцы поставили перед собой возы с сеном. Это импровизированное укрепление очень помогло в бою с польской и казацкой конницей.

Русский сторожевой полк был атакован многочисленной польской конницей и после короткого боя отступил к главным силам. Противники теперь стояли лицом к лицу.

Самозванец и его польские советники главную надежду возлагали на закованную в латы тяжелую конницу с длинными пиками в руках. Удар кованой рати в сомкнутом строю должен был сокрушить правое крыло русского войска, а затем врезаться в центр, где находился стрелецкий строй. На другом своем фланге самозванец поставил запорожскую конницу, чтобы сковать боем противостоящую конницу русских воевод. В центре же находился «наряд», наемные пехотинцы и пешие казаки, которым отводилась вспомогательная роль – в случае неудачи прикрыть пушечным огнем конницу.

Бой начался яростной атакой тяжелой конницы самозванца на русский правый фланг. Здесь, впереди русской конницы, стояли отряды иноземцев-рейтар под командованием француза Маржерета. Наемники не выдержали удара и начали поспешно отступать, смяв стоящие позади них конные полки Мстиславского. Лжедмитрий I уже торжествовал победу. Он двинул свою тяжелую конницу на центр русского строя.

Но тут случилось то, чего сторонники самозванца совсем не ожидали. Стрелецкая пехота, стоявшая в нескольких шеренгах за возами, не устрашилась грозного зрелища кавалерийской атаки. Когда всадники в сверкающих латах, с белыми крыльями за спиной и яркими перьями на железных шлемах приблизились, грянул залп из многих сотен пищалей, за ним еще и еще. Огонь велся почти непрерывно. Первые две шеренги, дав залп, опускались на правое колено, затем стреляли следующие две шеренги и тоже пригибались, давая возможность выстрелить стоявшим позади стрельцам, а в это время первые шеренги заряжали свои пищали. Заграждение из возов охраняло их от прямой атаки конницы.

Эффект массированного залпового огня был ошеломляющим. Француз Жак Маржерет вспоминал в своих записках: «Сказанная пехота, видя поляков так близко, дала залп в 10 или 12 тыс. аркебузных выстрелов, который произвел такой ужас среди поляков, что они в полном смятении обратились в бегство». Следом побежали казаки. «5 или 6 тыс. всадников преследовали их более 7 или 8 верст. Дмитрий потерял почти всю свою пехоту, 15 знамен и штандартов, 30 пушек и 5 или 6 тыс. убитыми, не считая пленных».

В разрядной книге о сражении под Добрыничами записано следующее: «Литовских и польских и русских воров и черкас побили наголову, а убито польских и литовских и запорожских черкас и русских воров тысяч с 15 и больше, а живых всяких людей поймано тысяч 7…» Русское войско потеряло всего 500 ратников.

Дьяк Разрядного приказа, сделавший эту запись, несколько преувеличил число убитых и плененных «воров», но то, что победа была несомненной и полной, совершенно ясно. Самозванец с остатками своего разношерстного воинства бежал в Путивль.

Битва при Добрыничах привела к крутому повороту в жизни Михаила Шеина. Известно, что он спас от гибели главного воеводу – князя Мстиславского. За это ему была доверена великая честь: привезти в Москву весть о победе.

Так Михаил Шеин был впервые отмечен царской милостью: ему пожаловали чин окольничего и поручили воеводство в Новгороде-Северском, что само по себе было почетно – молодой окольничий (Михаилу Шеину было, видимо, не более 30 лет) сменил известного воеводу князя Ивана Голицына.

Новгород-Северский был, пожалуй, самой значительной крепостью Северской земли – юго-западного края России на стыке Литвы и Дикого поля. С той и другой стороны исходила постоянная военная опасность (особенно от крымских татар), в результате чего суровые и стойкие «мужики-севрюки» как бы пожизненно находились на военной службе.

По «росписи» 1605 г. в Новгороде-Северском постоянно жили 20 пушкарей и 30 «затинщиков» больших стенных пищалей, гарнизон в сотню городовых казаков; к городу было приписано около сотни уездных «детей боярских».

Новый воевода Новгорода-Северского сразу оказался в очень трудном положении. Соседние города и уезды один за другим переходили на сторону «царя Дмитрия», царские воеводы действовали вяло, нерешительно и наконец изменили Борису Годунову – после его смерти, в мае 1605 г. воевода Басманов капитулировал под Кромами. Бояре «целовали крест росстриге».

Воевода Михаил Шеин сохранял верность правительству до последней возможности, несмотря на то что остался почти в полной изоляции, и «поклонился Гришке (Отрепьеву. – В.К.) только тогда, когда ему поклонились другие», за что самозванец был на него «сердит», сообщает летописец.

Лжедмитрий I поспешил отослать молодого воеводу подальше от Москвы, на «крымскую украину». В 1606 г. в очередной «росписи» воеводам на «украине» записано: «В передовом полку на Ливнах окольничему Михаилу Борисовичу Шеину…»

Самозванец процарствовал недолго. 17 мая 1606 г. в Москве поднялось восстание, большинство приведенных «царем Дмитрием» шляхтичей было перебито, погиб и он сам, а царем поспешно провозгласили Василия Шуйского.

Народные массы все еще верили в «своего» царя, поэтому южные уезды ответили на события в Москве массовыми выступлениями. Небольшой гарнизон Михаила Шеина в Ливнах, пограничной крепости на реке Быстрой Сосне, оказался среди бушующего моря. В крепости стояли «две станицы добрые» казаков, были стрельцы и пушкари, которые «стояли крепко» против крымских татар и «черкасов», но не имели никакого желания сражаться с восставшими. Михаил Шеин оказался воеводой без войска…

Что произошло дальше, мы узнаем из кратких записей разрядной книги: «И в Украинных, и в Северских городах люди смутились и заворовали, воевод почали и ратных людей побивать, а с Ливен Михаиле Борисович Шеин утек, душою да телом, а животы его и дворянские пограбили».

В это время в южных уездах уже разворачивалась война под предводительством Ивана Болотникова. В июне 1606 г. царь Василий Шуйский начал готовить для похода на восставших большую армию. Судя по разрядным записям, воевода Шеин вновь оказался в Ливнах, с «наказом» в случае необходимости идти со своим полком «на сход» к князю Ивану Михайловичу Воротынскому, который стоял под Ельцом. Еще во время своего похода на Москву Лжедмитрий I сосредоточил в Ельце военные припасы и множество пушек, поэтому овладению этим городом, жители которого «передались» Ивану Болотникову, правительство уделяло большое внимание. Во время сражения под Ельцом воевода Шеин находился в передовом полку. В этом бою отрядам Ивана Болотникова, которые пытались подойти к городу, было нанесено поражение. Но этот эпизод мало повлиял на общее положение. В тылу Воротынского восстали города Новосиль и Мценск, к Ельцу двинулись крупные силы восставших во главе с Истомой Пашковым, которого современник называл «полководцем и храброборцем и большим промыслеником». Князь Иван Воротынский «был побит в прах, и все войско его расстроено, и он сам едва успел бежать в Москву».

Осенью 1606 г. воевода Шеин принимал участие еще в одном сражении, на этот раз под командованием Михаила Скопина-Шуйского. Сражение произошло на реке Пахре, было длительным и упорным, и фактически сорвало прямой поход на Москву войска Ивана Болотникова – восставшим пришлось обходить Москву с запада. Разрядная книга сообщала, что на реке Пахре «воровских людей побили», но другая разрядная запись скорее свидетельствует о том, что ни та, ни другая стороны не сумели добиться победы: «Многое множество обоих падоша, не хотяше бо ни едино войско вспетитися, и не возмогоша, и тако разыдошеся».

Во время осады восставшими Москвы воевода Михаил Шеин вместе с князем Иваном Голицыным командовал полком смоленских дворян и, видимо, снова отличился: в 1607 г. ему был пожалован чин боярина. Показательно, что еще до получения боярского чина разрядная книга упомянула имя Шеина в списке главных воевод царского войска: 5 бояр-воевод и один окольничий – Михаил Шеин!

В мае 1607 г., в «походе царя и великого князя Василия Ивановича всеа Русии под Тулу», Михаил Борисович Шеин уже включен в число шести бояр, которые находились непосредственно с государем. Это означало признание его как большого воеводы и, по существу, сделало возможным назначение главным воеводой в Смоленск.

В Смоленск Михаил Шеин был послан из-под Тулы, сразу после ее взятия царскими войсками и пленения Ивана Болотникова в том же, 1607 г.

В 1608 г. разрядная книга уже сообщала о воеводстве Шеина в Смоленске как о свершившемся факте: «В Смоленске: боярин и воевода Михаил Борисович Шеин, да князь Петр Иванович Горчаков, да дьяк».

Это были имена будущих героев Смоленской обороны.

В первый год своего воеводства Михаил Шеин почти не занимался чисто военными делами: Польша и Россия формально еще не находились в состоянии войны, шла скрытая интервенция, польские и литовские отряды выступали как бы самовольно, без королевской санкции. Но спокойной жизнь смоленского воеводы, конечно, не была. На границе происходили постоянные стычки между «смолянами» и «литовскими людьми», те и другие жаловались своим воеводам на нападения соседей. По этому вопросу Михаил Шеин постоянно сносился с оршинским старостой Андреем Сапегой и с велижским старостой Александром Гонсевским. Сапега в своих ответных посланиях утверждал, что именитые паны вторгаются в пределы Московского государства самовольно, будто бы без ведома и даже против желания короля. От имени польского короля оршинский староста даже просил, чтобы не было нарушений перемирия со стороны московского царя, а что касается польского короля, то тот и впредь будет соблюдать все условия перемирия.

В действительности набеги на пограничные русские земли были организованы велижским старостой Александром Гонсевским и являлись частью общего плана завоевания России. Неслучайно основные удары были направлены на самые северные уезды Смоленской земли – Щучейскую и Порецкую волости, через которые шла прямая дорога из Литвы к Москве.

Но были у этих набегов и другие, скрытые цели. Угрозой постоянных разорений Гонсевский и его воеводы – бывшие смоленские помещики Иван и Григорий Хрипуновы, изменившие России, – пробовали склонить на королевское «покровительство» местных дворян и крестьянское население.

Намеренно жестокое разорение северных волостей Смоленской земли преследовало вполне определенные политические цели, о которых доносили в Смоленск служилые люди с пограничных застав: «Да пан же Олександро (Александр Гонсевский. – В.К.) присылал крестьян Велижского повета в Щучейскую волость к крестьянам с грозами, а приказывает щучейским крестьянам: „Живите за мною, не бойтесь, от нас войны вам не будет, а которые крестьяне Щучейской волости не имут за нами жити, я нам-де их хлеб жати и их воевати и нигде им от моих литовских людей не избыти“». Зачастую польские солдаты просто силой заставляли местных крестьян «целовать крест», то есть присягать польскому королю.

Позднее гетман Жолкевский в своих «Записках о Московской войне» выболтал подлинные цели пограничных разбоев Александра Гонсевского: оказывается, таким образом велижский староста пытался заставить население Смоленской земли перейти к Литве.

Смоленские крестьяне молили о помощи: «Да пожалуйте, государи, нам на помочь бояр и стрельцов, сколько вы, государи, пожалуете!»

Большой смоленский воевода Михаил Шеин находился в весьма затруднительном положении. Открыто посылать стрелецкие сотни и отряды конных «детей боярских» против насильников он не мог, опасаясь нарушить столь важное для России перемирие с польским королем. Дипломатические демарши воеводы успеха не имели: литовские «старосты» ссылались на своеволие панов. Михаил Шеин делал, пожалуй, единственно возможное в такой обстановке. Он поощрял создание военных отрядов из «охочих людей», посылая им предводителей из опытных в военном деле служилых людей, помогая оружием. Одному из своих начальников пограничной заставы воевода Шеин писал: «Да на порецких на охочих людей послано пуд зелья да пуд свинца. И тебе бы зелья давати по вестям порецким людям, как почаешь приходу литовских людей».

Вскоре добровольные отряды «охочих людей» уже могли давать настоящие сражения вторгавшимся в Смоленскую землю захватчикам.

Еще одна опасность угрожала Смоленску со стороны тушинцев, отряды которых заняли Дорогобуж, Белый, Вязьму. Они тоже нападали на смоленские волости. Царь Василий Шуйский, осажденный «тушинским вором» в Москве, сам просил у Михаила Шеина помощи. В Смоленск приехали царские воеводы Семен Одадуров и Яков Барятинский с целью сформировать рать для похода к Москве. Михаил Шеин пытался оказать им содействие, но неудачно: смоляне отказались покинуть свою землю. В грамоте царю в октябре 1608 г. воевода Шеин объяснял это так: «И дворяне, и дети боярские, и смоленские стрельцы нам, холопам твоим (имеется в виду сам Шеин и второй воевода Петр Горчаков. – В.К.), отказали, что им на государеву службу к тебе, к государю, к Москве с твоими государевы воеводы, со князем Яковом Барятинским да с Семеном Одадуровым, не очистя Смоленского уезда от воров и дорогобужан, к Москве идти не мочно».

Михаил Шеин приказал смоленской рати идти на Дорогобуж, надеясь, что изгнание тушинцев из этого города, находившегося в непосредственной близости от Смоленска, создаст условия для дальнейшего похода к Москве. Первая половина его плана удалась. Отборная рать, состоявшая примерно из 1 тыс. конных «детей боярских» и 4 сотен смоленских стрельцов, во главе с воеводами Барятинским и Одадуровым 11 ноября 1608 г. взяла Дорогобуж, разбила находившихся там поляков и тушинцев, захватив 120 пленных. Но дальше смоленские дворяне идти не пожелали и разъехались по своим поместьям, возглавлявшие же их царские воеводы с немногими людьми вернулись в Смоленск.

Дело в том, что тушинское правительство принимало всяческие меры, чтобы привлечь Смоленск на свою сторону. Свои услуги самозванцу предложил смоленский дворянин Иван Зубов. По его собственным словам, он «был у вора три дня и вору крест целовал и у вора напросился в Смоленск – смолян к крестному целованию приводити…» С Иваном Зубовым поехала из Тушина целая делегация, в состав которой входили смоленские дворяне, стрелец, пушкарь, некий «посадский человек» – всего 16 человек.

В Дорогобуже, куда тушинская делегация приехала, когда город был уже взят, представители самозванца очень способствовали разложению смоленской рати.

Иван Зубов надеялся на полный успех своей миссии и в самом Смоленске. Возможно, эти надежды и не были безосновательными, т. к. часть смоленских дворян склонялась к признанию самозванца, но решающую роль сыграла твердость и верность воинскому долгу Михаила Борисовича Шеина. Тушинское посольство было просто арестовано. Смоленские воеводы Шеин и Горчаков доносили в Москву: «А Ивана, государь, Зубова за воровство и за смуту мы, холопи твои, велели посадить в тюрьму до твоего государева указу». В этой решительной акции Шеин постарался заручиться одобрением церкви и смоленского посада: «И мы, холопи твои, Ивана Зубова перед твоим богомольцом перед архиепископом Сергием и перед посадскими людьми расспрашивали».

Смоленск остался верным Москве, что сыграло значительную роль в общей освободительной войне против интервентов. Опора воеводы Шеина на смоленский посад и то доверие, которым он пользовался у посадских людей, очень помогли в тяжелые месяцы Смоленской обороны. Город защищало от интервентов все население, независимо от сословия…

Михаилу Борисовичу Шеину все-таки удалось направить сильную рать на помощь Москве, причем в такой момент, когда это было особенно важно, – в мае 1609 г. В это время большой воевода Михаил Скопин-Шуйский начал свое знаменитое наступление с севера на столицу. Помощь из Смоленска подоспела как нельзя кстати – воеводе Скопину-Шуйскому предстояли решающие сражения. Но для самого Смоленска это оказалось большой потерей.

Главной ударной силой гарнизона смоленской крепости всегда считались местные дворяне и «дети боярские» (общее число их достигало 1100 человек) и дворяне из близлежащих небольших городов (Дорогобужа, Вязьмы, Рославля, Брянска, Серпейска, Почепа), которых насчитывалось 400–500 человек. Основу же гарнизона составляли четыре «приказа» (полка. – В.К.) стрельцов общей численностью около 1700 человек и 200 пушкарей. В результате на каждую башню и примыкавшее к ней «прясло» стены приходилось при защите города от неприятеля не менее 100 хорошо вооруженных и обученных воинов. Теперь же бульшая часть дворян и «детей боярских» и 3 стрелецких «приказа» ушли из Смоленска, гарнизон сразу уменьшился более чем на 2 тыс. опытных воинов. Но воевода Михаил Шеин пошел на такой риск. Он считал (и не без оснований), что решающие события происходили тогда на севере, под Торжком и Тверью.

Хотелось бы особо подчеркнуть, что в 1608–1609 гг. Михаил Шеин фактически выступал организатором стратегической разведки на западном направлении обороны Российского государства. Через Смоленск приходили в Москву вести о внутренних делах Польши и Литвы, о подготовке короля Сигизмунда III к большой войне.

О том, что польский король готовится к походу на Москву, чтобы посадить на русский престол королевича Владислава, воевода Шеин узнал в самом начале 1609 г. от своего разведчика в Польше. Сведения были очень конкретные, с указанием численности королевского войска, со ссылкой, что «сам видел»!

29 января 1609 г. воевода получил от своего человека в Польше предостережение: «А и теперь вы бережитеся, чтоб на вас тайно не пришли желнеры, бо мыслят урватца к Смоленску, чтобы здобыч взять».

Попытку Александра Гонсевского в апреле 1609 г. завязать прямые переговоры со Смоленском Шеин тоже использовал для сбора разведывательных сведений. 15 апреля из Велижа возвратился его посланник Юрий Буланин, ездивший к Гонсевскому «с листом», и привез много интересных сведений о планах короля Сигизмунда III и о тайных целях велижского старосты. По его донесению, король Сигизмунд III, королевич Владислав и «радные паны» находятся в Кракове, а к «Николину дню» собираются отпустить королевича в Вильно и отправить будто бы с посольством к царю Василию Шуйскому, а на самом деле он пойдет с войском, чтобы сесть государем на Московское царство. Сам Гонсевский домогается переговоров не для того, чтобы урегулировать пограничные конфликты и подтвердить условия мирного договора, а чтобы склонить смолян на сторону короля и тем самым облегчить поход Владислава. Вести прямые переговоры с Гонсевским и «съезжаться» с ним на рубеже воевода Шеин категорически отказался, пока поляки и литовцы русскую землю «пустошат и кровь крестьянскую проливают», возлагая тем самым на польского короля всю ответственность за шляхетские отряды, служившие «тушинскому вору».

Все это смоленские воеводы доносили царю, как и сведения, полученные разведчиками из Дубровны, Орши, Копыси, Мстиславля. Разведчики приносили сведения от «сходников», которые, «сходясь» с ними в условленном месте, сообщали обо всем, что удалось узнать в Литве. В частности, таким образом стало известно, что Юрий Мнишек просил короля о посылке войска в помощь «тушинскому вору», обещая взамен Смоленск, но потерпел неудачу: «… король ему людей не дал». Это была информация стратегического характера, значение которой для планирования дальнейшей войны с «тушинским вором» трудно переоценить!

Не меньшее значение имели разведывательные данные, полученные через смоленского воеводу Михаила Шеина о том, что польские и литовские отряды, служившие под знаменами «тушинского вора», отрицательно относятся к возможному воцарению в России королевича Владислава и не выполнят приказ короля, если он прикажет им присоединиться к своей армии. Оказывается, посольство из Тушина побывало у Сигизмунда III и «послы от жолнерей короля и панов рад просили, штоб королевича на царство Московское не слали, и сказываючи им так: иж мы деи при Димитрее царику поприсегнули при нем головы покласть, хотя и против своей братии…» Эта информация тоже была особой важности.

Неудивительно, что Михаил Шеин превосходно разбирался в общей обстановке.

Александр Гонсевский во время обмена грамотами пробовал оправдаться, выдавая интервенцию Польши и Литвы за внутреннюю смуту, сводя ее лишь к самочинным действиям «царя Дмитрия». Ответ Михаила Шеина был кратким, но точным и убедительным: «Князь Роман Ружинский, князь Адам Вишневецкий и иные паны и ротмистры со многими польскими и литовскими людьми водят с собою вора, называючи тем же именем, как прежний вор росстрига назывался царевичем Дмитрием, и государя нашего землю пустошат и кровь крестьянскую проливают». Понятно и требование Михаила Шеина к королю: «Вору и иным таким ворам не верити и за них не вступатись, и людьми и казною и иным никаким вспоможеньем не помогати».

В заключение следует сказать, что поход короля Сигизмунда III на Смоленск не мог быть для Михаила Шеина неожиданным: смоленский воевода знал о королевском походе заранее и успел подготовиться к его отражению.

Смоленск был большим и богатым торгово-ремесленным городом, с населением в 25–40 тыс. человек (только на посаде было до 6 тыс. домов). Смоленские посадские люди платили в казну налогов 8 тыс. руб. – больше, чем Великий Новгород. Через Смоленск шла основная торговля с Западом, проходила торная дорога из Москвы на Минск и далее на Вильну и Варшаву.

Но еще большее значение имел Смоленск как ключевая крепость на западной границе Российского государства. Кто владел Смоленском, тот и был здесь хозяином положения. Когда в Боярской думе обсуждался вопрос о строительстве новой смоленской крепости, высказывались разные мнения: одни бояре настаивали на сооружении неприступной твердыни, другие выражали опасения, что в случае захвата ее Польшей и Литвой последствия для России будут самыми тяжелыми. Эти разногласия высветились в споре Бориса Годунова, фактического правителя государства, с боярином князем Трубецким. Борис Годунов образно назвал Смоленск «ожерельем земли Русской», но князь Трубецкой возразил: «А как в том ожерелье заведутся вши, и их будет и не выжить?»

Частицы правды были и в том, и в другом мнении. Во время польско-шведской интервенции начала XVII в. Смоленск сыграл выдающуюся роль, надолго задержав прямое наступление короля Сигизмунда III на Москву, а затем, попав в руки поляков, потребовал огромных и многолетних военных усилий от России, чтобы вернуть себе «ожерелье»…

Строительство смоленской каменной крепости началось в 1586 г., но велось медленно – внимание правительства отвлекла война со Швецией. И только в 1595 г. после заключения мира было решено приступить к интенсивному строительству.

Строительство каменной смоленской крепости началось в 1596 г. и закончилось в 1602 г.

Сын тверского плотника, городовой мастер Федор Савельевич Конь был выдающимся военным инженером своего времени, превосходно знавшим западноевропейскую фортификацию (он побывал за границей). До этого Федор Конь руководил постройкой Белого города в Москве.

Даже в наши дни объем строительных работ кажется огромным – общая протяженность стены смоленской крепости достигала 6,5 км (длиннее была только обводная стена столицы Византии – города Константинополя!) и включала 38 башен. Более 15 тыс. человек было постоянно занято на строительных работах и подвозке материалов в течение 6 лет. Это была поистине общегосударственная стройка.

Смоленск выдержал пять больших осад, но ни разу стены не были пробиты неприятелем. Их высота в различных местах была от 13 до 19 м, ширина – 5–6 м (фундамент – 6,5 м). Фундамент был углублен на 3–4 м, что усложняло подземные минные работы против крепости. Башни имели приблизительно 21 м в высоту, а Фроловская проездная башня у Днепра – даже 33 м.

В цоколе стены, облицованном белым камнем, прорезали бойницы нижнего, так называемого «подошвенного» боя, а в трех ярусах башен разместили артиллерию. Весь обстрел, таким образом, как бы разбивался на три ступени: «подошвенный бой» в нижнем этаже, затем амбразуры «среднего боя» и, наконец, «верхний бой» между зубцами. Подножие стены простреливалось продольным огнем из башен. К началу осады смоленская крепость, имея достаточные запасы оружия и боеприпасов, была вооружена 170 пушками.

Федор Конь нашел противоядие и такому страшному средству взятия крепостей, как подземные минные подкопы. Из-под стены прорыли особые ходы – «слухи» или «послухи», которые позволяли обнаружить минные работы противника.

Стены и башни, выходившие на ровное место (главным образом с южной стороны крепости), дополнительно защищали глубокие рвы.

Но любая крепость может успешно защищаться лишь тогда, когда она занята достаточно многочисленным и боеспособным гарнизоном. А как раз ратных людей, после ухода к воеводе Скопину-Шуйскому 2-тысячного отряда, у Михаила Шеина осталось мало. Поэтому первое, что он сделал, когда в июле 1609 г. получил от своих разведчиков донесение, что «короля чают под Смоленск к спасову дни, а не будет к спасову дни, и король будет подлинно под Смоленск к оспожину дни», начал срочно собирать ратников. 25 июля были отозваны обратно в Смоленск стрелецкие сотни, находившиеся в Порецкой волости. Были разосланы грамоты местным помещикам и крестьянам – «садиться в осаду» в Смоленске. В середине августа Михаил Шеин приказал «Смоленского уезда с станов и с волостей и с дворянских и детей боярских поместий и с вотчин и с церковных земель собрати даточных людей для осадного времени с сохи по 6 человек с пищальми и с топоры» (в «сохе» тогда числилось до 800 «четвертей», то есть 1200 десятин пашни). Речь шла не о населении, которое должно было укрыться за стенами, а именно о ратниках, имеющих оружие. Неслучайно, конечно, на первый план были выдвинуты ратники с огнестрельным оружием. Одновременно вооружалось и посадское население.

Через несколько дней была составлена «Осадная городовая роспись», по которой «осадная рать» (была еще «вылазная рать») распределялась по стенам и башням: «Всего по городу – по воротам, и по башням, и по стене – 39 человек дворян и детей боярских, да с ними посадских торговых людей 48 человек, а с ними у наряду подъемных и стенных людей и загороденские слободы слобожан и Смоленского яму охотников 1862 человека».

Обращает на себя внимание тот факт, что среди «начальных людей» именовались не только дворяне и «дети боярские», т. е. «государевы служилые люди», но и «посадские торговые люди»; последних оказалось даже больше. Вообще в обороне Смоленска посад играл важную роль. Историки даже считают, что обороной руководил совет, состоявший из воевод и представителей посада, которые совместно принимали важнейшие решения. Так, при подходе королевской армии к Смоленску было принято совместное решение сжечь посад, находившийся за пределами каменных крепостных стен, чтобы враги не нашли там укрытия. Об этом говорится в письме смоленского архиепископа царю Василию Шуйскому: «Боярин твой государев и воевода, Михаил Борисович Шеин с товарищи, приговоря с смольняны со всякими людьми, смоленские посады велели выжечи для приступу литовского короля». Совместно с посадскими людьми принималось и решение отклонить королевские предложения о сдаче города.

Посадские люди составляли в «осадной рати» явное большинство, но возникает вопрос, насколько они были боеспособны?

На этот вопрос можно найти ответ в уже упомянутой «Городовой осадной описи». Посмотрим на вооружение посадского отряда: 24 самопала, 15 бердышей, 4 рогатины и другое холодное оружие, т. е. больше половины ратников были с «огненным боем»! Но и это еще не все, башня имела мощную артиллерию, которую тоже обслуживали посадские люди: «В подошвенном бою 4 пищали затинные, а к ним затинщики Ивашко скорняк да Дружинка седельщик. В среднем бою выше того пищаль сороковая, пушкарь к ней Жданко Остафьев сын Торачечник, да туго ж затинная пищаль, а к ней затинщик Никонко портной мастер. В верхнем бою пищаль сороковая, пушкарь к ней Михалко сапожник…»

Подобная картина прослеживается по всем 38 башням смоленской крепости. Комендант любой западноевропейской крепости того времени мог бы позавидовать такой насыщенности огнестрельным оружием!

Военные историки подсчитали общую численность гарнизона Смоленска к началу осады: посадских людей – 2,5 тыс. человек, даточных людей из крестьян – 1,5 тыс. человек, дворян и «детей боярских» – 900 человек, стрельцов и пушкарей – 500 человек. Всего, таким образом, в распоряжении воеводы Михаила Шеина находилось 5400 ратников (немалая часть которых имела огнестрельное оружие) и 170 крепостных пушек.

Армия была сформирована воеводой за считанные недели, что явилось полной неожиданностью для короля Сигизмунда III.

Общая численность королевской армии превышала 22 тыс. человек, что обеспечивало 4-кратный перевес над осажденными. Такое соотношение сил, по канонам тогдашнего военного искусства, вполне обеспечивало успешное подавление сопротивления крепости.

Но здесь следует обратить внимание на одно немаловажное обстоятельство: пехота, которая являлась главной ударной силой при взятии крепостей, составляла не более 40 % польской армии, мало было и артиллерии – всего 30 пушек, из которых только 4 тяжелых осадных орудия. Король рассчитывал взять Смоленск без штурма, одной демонстрацией своего многочисленного, «блистательного и красивого» войска. Это была авантюра, за которую Сигизмунд III жестоко поплатился. Его армия надолго застряла под стенами Смоленска, проиграв войну стратегически…

Итак, военная хроника осады Смоленска.

Литовский канцлер Лев Сапега подошел к Смоленску с несколькими хоругвями конницы и ротами пехоты 19 сентября (29 сентября по новому стилю) 1609 г. Боев на подступах к городу не было: воевода Шеин, сберегая живую силу, увел своих ратников за крепостные стены. Через два дня к Смоленску пришел король Сигизмунд III с остальной армией. Интервенты расположились в укрепленных лагерях, замкнули город в кольцо осады и начали готовиться к штурму. Так как тяжелой осадной артиллерии, чтобы разрушить стены, у короля не было, интервенты планировали неожиданный ночной приступ к Копытинским и Авраамиевским воротам, которые предполагалось взорвать подрывными снарядами – петардами. После того как взрывы петард проломят ворота, сюда по сигналу трубачей должны ворваться отборные немецкие и польские роты. Такой тактический прием успешно использовался в Западной Европе при осадах крепостей, и король надеялся ворваться в Смоленск без длительной бомбардировки и трудоемких осадных работ.

Однако Михаил Шеин знал уязвимые места крепости и заранее принял меры по укреплению воротных башен. Перед ними были поставлены деревянные срубы, наполненные землей, с узкими проходами, не позволяющими быстро подойти к воротам, даже если сами ворота окажутся взорванными петардами. Но до прямого нападения на ворота дело даже не дошло, сбои в королевском плане штурма начались раньше…

О том, как провалилась попытка ночного штурма, подробно повествует гетман Жолкевский. По его словам, король считал, что «хитрости могут произвести хороший успех», и 24 сентября, «устроив войско в порядок, мы сделали приступ с петардами к двум воротам, пан Вайер к Копытинским, но это осталось без успеха, а Новодворский к Авраамиевским. Перед воротами к полю неприятель построил срубы, наподобие изб, так что за сами срубы не было прямого прохода, но должно было обходить кругом подле стены, небольшим тесным закоулком, который мог пройти один человек и провести лошадь. Дошедши до этого сруба, пришлось Новодворскому с петардою идти этим узким закоулком, и то наклоняясь, по причине орудий, находившихся внизу стены. Он прикрепил петарду к первым, другую ко вторым воротам, и выломил те и другие; но так как при этом действии происходил большой треск, частая пальба из пушек и из другого огнестрельного оружия, то мы не знали, произвели ли петарды какое-нибудь действие, ибо невозможно было видеть ворот за упомянутым выше срубом. Поэтому те, кто были впереди, не пошли в тот узкий закоулок, не зная, что там происходило, тем более что условились с Новодворским, чтобы трубачи подали сигнал звуком труб, но трубачи короля, которых Новодворский взял с собою, при всеобщем смятении неизвестно куда девались. Сигнал не был подан войску, таким образом, конница, полагая, что петарды не произвели действия, отступила; так же и королевская пехота, которая была уже у ворот, отступила от них. Это происходило до рассвета…»

Попытка неожиданного штурма потерпела полную неудачу, и королю Сигизмунду III пришлось переходить к длительной осаде. «После сего королю заблагорассудилось придвинуть к стене орудия, а после испытать действия мин или подкопов», – замечает Жолкевский. Сам гетман весьма сомневался в успехе этих действий, и когда «прибыл Оловченко с запорожскими казаками, то гетман советовал лучше, окружив Смоленск укреплениями, идти к столице, как к главе государства», но король снова не согласился, и оттого «времени было потеряно много, лучшие орудия испортились, пехота в шанцах частию заболела, частию же разбежалась; некоторые были убиты и ранены».

Конечно, такие печальные для польского войска результаты первых месяцев осады явились следствием яростного противоборства защитников Смоленска. Польские батареи начали бомбардировку города с трех сторон: со Спасской горы, из-за Днепра и от речки Чуриловки. Крепость отвечала массированным огнем, который быстро подавлял польский «наряд». Огневое превосходство было явно на стороне защитников Смоленска, дальнобойные пищали с Богословской башни доставали даже до лагеря короля.

Что же происходило в это время в самом Смоленске? Если суммировать действия воеводы Михаила Шеина, их можно определить как максимальную мобилизацию всех сил для обороны города. В борьбу вовлекалось все городское население, устанавливалась жесточайшая дисциплина. 6 ноября 1609 г. был обнародован следующий приказ воеводы Шеина: «И посадским старостам велети прокликати бирючю по всем торшком и по крестцом и по всем слободкам и по улицам, что те люди, которым по росписи ведено быти на городе со всяким боем, и те б люди стояли все сполна по своим местом с своим боем безотступно с великим бережением по смотру, а ково по росписи на городе не будет и тому быти казнену смертью».

Крутые меры воеводы нашли поддержку у смоленского посада. Поляки присылали в город «прелестные грамоты», предлагая сдаться. По этому поводу «с торговыми людьми сход был под стеною по боярской присылки и по мирской». Этот сход наотрез отказал полякам, после чего они «пущи стали по городу бити и по хоромом». Пробовали королевские люди воздействовать на упрямых смолян и другими способами. 13 ноября, судя по дневнику королевского похода, они выставили из своих шанцев игумена Троицкого монастыря и других пленных. «Эти пленные долго убеждали русских, бывших на стене крепости, сдаться, но напрасно. После долгой перебранки корчемными словами разошлись. Затем русские стали необычайно часто стрелять».

Но, пожалуй, не перестрелка определяла ход борьбы в последние месяцы 1609 г., а минная война, которая велась ежечасно. Одновременно королевская армия готовила все необходимое для общего штурма.

По свидетельству участника осады Смоленска поручика Маскевича: «Обложив крепость, король решился взять ее приступом, и так как петарды были бесполезны, потому что московитяне все ворота укрепили, то ведено было приготовить до 80 лестниц такой ширины, чтобы 5 и 6 человек могли всходить рядом, а длиною, как самые высокие в лесу деревья. Устроены были подвижные подъемы, наподобие виселиц, которыми войско, шедшее на приступ, катило лестницы перед собою, укрепив их срединою к перекладине подъема.

Не пренебрегали и подкопами;…но московитяне были сторожны, ни один подкоп не мог утаиться от них… Из легких орудий также трудно было сделать в стене пролом, пока не привезли из Риги пушек большого калибра…»

Первая встреча смолян с польскими саперами, работавшими под руководством двух наемных иноземных инженеров, произошла 16 января 1610 г. Смоленские умельцы докопались до польской минной галереи, установили против пролома тяжелую пищаль, с немалыми трудами притащив ее по узкому подземному ходу, и в упор расстреляли картечью саперов. Затем подкоп начинили порохом и взорвали.

Еще одна подземная встреча произошла 27 января. И снова смоляне затянули под землю полковую пищаль, зарядив ее на этот раз полым ядром «со смрадом» (кроме пороха в ядро положили серу и другие едкие вещества). После выстрела вся польская часть галереи заполнилась вонючим дымом – нечто вроде подземной химической войны? Этот подкоп тоже был взорван.

14 февраля смоляне взорвали еще один неприятельский минный подкоп. Во время этого взрыва погиб французский инженер, руководивший саперными работами.

Минную войну король Сигизмунд III явно проигрывал.

В первые месяцы осады интервенты не испытывали недостатка в продовольствии, ничто не угрожало им и извне – царь Василий Шуйский был блокирован в Москве, а Михаил Скопин-Шуйский только еще готовился к походу на столицу.

Положение изменилось к весне 1610 г. 12 марта рать Михаила Скопина-Шуйского торжественно вошла в Москву, и сразу началась подготовка к походу Смоленск, что очень обеспокоило Сигизмунда III. В самой Смоленской земле разворачивалось партизанское движение против интервентов, выезды фуражиров из польского лагеря за продовольствием стали опасными. Михаил Скопин-Шуйский послал в смоленские леса 30 ратных людей, которые начали создавать крестьянские партизанские отряды. Некоторые из таких отрядов насчитывали сотни и даже тысячи человек и представляли серьезную опасность для интервентов. В одной Щучейской волости восставшие крестьяне «побили литовских людей человек с полтораста».

Но защитникам Смоленска по-прежнему было нелегко. Много людей погибло или было ранено во время ежедневных обстрелов, в минной войне, в многочисленных вылазках за пределы крепости. Такие вылазки были вынужденными: в городе не хватало дров, питьевой воды, сена, начался массовый падеж скота. Цены на рынке выросли в несколько раз, среди бедноты уже через полгода после осады начался голод. Недоброкачественная вода из городских ручьев вызывала массовые заболевания, в зимние месяцы 1610 г. в Смоленске ежедневно хоронили по 30–40 человек, а голодной весной этого года уже по 100–150 человек.

Героических защитников Смоленска поддерживала надежда на скорое вызволение: победы воеводы Скопина-Шуйского гремели по всей России. Знали в Смоленске и о том, что следующий поход молодого полководца будет к Смоленску.

Но вот дошли из Москвы вести о неожиданной смерти Михаила Скопина-Шуйского, а потом – похоронным звоном обрушилась на защитников Смоленска горькая весть о разгроме под деревней Клушино царской армии, посланной им на помощь.

Надеяться больше было не на что.

Но Смоленск стоял: упрямо, гордо, жертвенно. Изнемогая в неравной борьбе, Смоленск, как ядро на ноге преступника, удерживал короля на полпути к Москве!

Неудачная осада Смоленска стоила гетману Жолкевскому поста главнокомандующего королевской осадной армией. Главное командование королевским войском под Смоленском было передано воеводе Яну Потоцкому. Он начал готовиться к штурму города.

В конце мая 1610 г. прибыли, наконец, большие пушки из Риги.

Что могли противопоставить смоляне этому сокрушительному «стенобитному снаряду»?

Оставалось только одно: дополнительно укрепить опасные места на западной стене и пушечным огнем мешать саперным работам неприятеля. Такое решение и принял воевода Шеин.

Нижние и средние бойницы западной стены были завалены камнями, стены же дополнительно укреплялись деревянными срубами, заполненными землей. Позади стен и башен возводилась из клетей еще одна, дополнительная, линия укреплений на тот случай, если «стенобитные снаряды» проделают бреши в городской стене. Одновременно смоляне резко усилили обстрел новых шанцев. Немецкая пехота, устанавливающая пушки, несла большие потери. Вскоре немцы были вынуждены вести саперные работы только ночью. Таким образом, защитникам Смоленска удалось выиграть несколько недель: штурм города поляки смогли начать только в середине июля.

18 июля 1610 г. огромные ядра осадных пушек пробили брешь в Грановитой башне. На рассвете следующего дня немецкая и венгерская пехота бросилась на штурм и ворвалась в пролом. Одновременно с восточной стороны к крепости побежали казаки со штурмовыми лестницами, отвлекая силы осажденных. Казаков удалось остановить и погнать прочь «огненным боем», а вскоре были выбиты и немцы из Грановитой башни.

Всю оставшуюся часть дня поляки долбили западную стену из тяжелых осадных орудий. К вечеру они пробили большую брешь – почти в две сажени. Одновременно пехотинцы спешно рыли траншеи к месту пролома, чтобы с наименьшими потерями добежать до него.

Следующий штурм Ян Потоцкий проводил очень большими силами. Впереди снова шла немецкая и венгерская пехота, за ней казаки, а позади всех шествовали рыцари в блестящих доспехах, чтобы поспеть в случае успеха к захвату трофеев.

Но до трофеев дело не дошло. Правда, немцам и венграм удалось ворваться через пролом и снова захватить Грановитую башню, но из соседних башен по ним открыли такой сокрушительный огонь, что большинство штурмующих повернули обратно, а ворвавшиеся были перебиты в рукопашной схватке. Рыцари так и не приняли участия в штурме.

Третий штурм начался 11 августа. Ян Потоцкий специально собрал перед ним всех ротмистров и заставил их дать подписку с обязательством вести свои роты на приступ. И вновь впереди шли пехотинцы. Казаки неоднократно подступали к проломам, но их отбивали пушечным и ружейным огнем, летящими со стены камнями. Спешенные польские гусары добежали только до рва, где были рассеяны пушечным огнем. Польское войско понесло в этот день огромные потери – около 1 тыс. человек. Смоленск же опять устоял. Ян Потоцкий вынужден был прекратить штурмы.

А в Москве в это время происходили важные события, которые должны были повлиять на положение Смоленска. Царь Василий Шуйский был свергнут, власть перешла к «семибоярщине», которая поспешила начать мирные переговоры с польским королем. В сентябре под Смоленск приехали послы от князя Мстиславского, возглавлявшего боярское правительство, с приказом воеводе Шеину «бить челом» королю, т. е. сдать город.

Казалось бы, свержение Василия Шуйского освобождало воеводу от присяги, более того, «законное правительство» прямо требовало от него сдачи. Но была у воеводы присяга выше, чем присяга царю, – верность России. Воевода отказался «бить челом» королю, в чем нашел полную поддержку у смоленского посада. Защитники города собрались «на общую думу» и велели передать королю, что «не хотят отложиться от жителей столицы и поддаться чужому государю». Впрочем, от переговоров с интервентами воевода Шеин не отказался, выигрывая время для передышки, даже сам выехал на встречу с гетманом Львом Сапегой к Днепровским воротам. Но там он лишь повторил решение защитников Смоленска.

Наконец, выведенный из терпения король прислал в крепость гневные «универсалы», в которых давал только три дня для ответа, иначе все смоляне «будут казнены смертию».

Ровно через три дня защитники Смоленска ответили взрывом батареи рижских пушек, под которую успели прорыть минный подкоп. Королю пришлось затребовать новые осадные орудия из Слуцка. Это обеспечило Смоленску передышку еще на 2 месяца.

21 ноября 1610 г. интервенты закончили подготовку к новому штурму. Под стену был проведен подкоп, в который заложено около 1 тыс. пудов пороха. Взрыв разрушил одну из башен и часть стены. Трижды бросались интервенты на приступ, отдельные их отряды даже проникали в город, и трижды вынуждены были отступить, бросая убитых и раненых. Причины неудачи и этого штурма можно понять из донесения пана Новодворского, которого польские воеводы послали осмотреть пролом. Тот сообщил, что «русские в большом числе защищали вал вышиною в два копья, за валом стояло их несколько рядов, готовых к битве, наконец, не дозволяли пушки, с трех сторон направленные к отверстию».

Причиной очередной неудачи стало, конечно, не неумение саперов Яна Потоцкого (на него работали опытные военные инженеры из многих стран Западной Европы), а предусмотрительность и военное искусство воеводы Михаила Шеина. Он заранее предвидел подобную ситуацию и позади городских стен возвел еще одну оборонительную линию, тот самый «вал вышиною в два копья», о котором доносил Новодворский. Кроме того, воевода предусмотрел огневое прикрытие возможных проломов в крепостной стене перекрестной стрельбой из соседних башен. К началу приступа у опасного места были сосредоточены и достаточные военные силы («несколько рядов»), и «пушки, с трех сторон направленные к отверстию».

Повторные приступы в такой ситуации были явно обречены на неудачу, и Ян Потоцкий, получив донесение Новодворского и посоветовавшись с сенаторами, решил отложить штурм до другого, более счастливого случая.

А в Смоленск пришла вторая блокадная зима, еще более тяжелая, чем первая. Голод, болезни, холод (дров в городе почти не осталось) уносили жизни тысяч людей. Гарнизон Смоленска изнемогал, но не сдавался. Тайно пробираясь через кольцо осады, смоленские гонцы приносили в русские города грамоты «господам братьям всего Московского государства» с просьбой о помощи. Для всех русских людей Смоленск стал героическим примером «стояния» за родную землю. По Москве передавалось из рук в руки «подметное письмо» неизвестного автора:

«Поревнуем городу Смоленску, как в нем наша же братия, православные христиане, сидят и великую скорбь и тесноту терпят! Сами знаете, с какого времени сидят. Если бы таких крепкостоятельных городов в российском государстве хоть немного было, неповадно было бы входить в землю нашу врагам!»

Зиму 1610/11 г. смоляне выдержали. Отбили они и несколько весенних приступов. Общий итог был явно не в пользу польского короля. Пастор Мартин Бер писал: «Король осадил Смоленск и простоял под ним около 2 лет. Во время столь продолжительной осады пали на приступах многие храбрые немцы, служившие Сигизмунду; из целого полка их осталось не более 400 человек…»

Гарнизон Смоленска не был побежден интервентами. Летом 1611 г. крепостные стены и башни просто некому стало защищать (есть сведения, что в распоряжении Михаила Шеина осталось не более 200 боеспособных ратников).

О бедственном положении гарнизона знали в польском лагере, и именно из этого исходил Ян Потоцкий, разрабатывая план нового штурма. Крепость предполагалось атаковать сразу со всех сторон, чтобы осажденные вынуждены были растянуть свои ничтожные силы по всей 6-километровой городской стене. Вот тут-то и должны были пригодиться «лестницы такой ширины, чтобы 5 или 6 человек могли всходить рядом». А у воеводы Шеина на каждого ратника, если даже всех их поставить на стены, приходился примерно 30-метровый участок.

Казалось, успех штурма заранее обеспечен, но Ян Потоцкий все равно пустил в дело все средства своего осадного арсенала. Город подвергся жесточайшей бомбардировке.

Ночью 3 июня 1611 г. интервенты начали общий штурм.

В проломленные Авраамиевские ворота ворвались гусары и казаки под командованием Яна Потоцкого. В пролом у Крылошевских ворот вошли пехотные роты пана Дорогостайского. В город вливались отряды гетмана Яна Сапеги, немецкая пехота. По многочисленным лестницам, в темноте, поднимались в разных местах на стены отряды казаков, тихо проникали в городские улицы.

Смоленские ратники, отбиваясь из последних сил, сходились к Мономахову собору, чтобы укрыться за его каменными стенами. Отдельные очаги сопротивления еще долго гремели выстрелами – последние защитники Смоленска дорого продавали свои жизни. Один из таких очагов возглавил воевода Михаил Шеин, который заперся с 15 ратниками и семьей в Коломенской (позднее названной Шеиновской) башне на западной стене города.

Смоленск, 2 года державший под своими стенами всю королевскую армию, пал…

Русский источник, «Повесть о победах Московского государства», сохранил имя героя, поставившего последнюю точку в смоленской трагедии: «Король же польский, жестоко штурмуя город, велел подкоп большой вести под сруб кожевенного колодца и под стену и начал еще сильнее нападать. И вот, когда подкоп подвели, велел туда много бочек с порохом закатить и взорвать. И охватили город тревога и смятение. Архиепископ же смоленский Сергий в соборной церкви был. Набежали в церковь все люди: и многие смоленские боярыни, и дворянские жены с детьми, и жители других городов, и простые люди с женами и детьми, и набралось народу полная церковь. И был благодаря тому злому подкопу взят город Смоленск. Поляки и литовцы по городу православных христиан преследовали и много крови пролили. Архиепископ же велел церковные двери затворить, и накрепко запереть. Но королевские люди двери вырубили и начали людей рубить и живых хватать. Архиепископ же взял честной крест и пошел навстречу иноверцам. А они, окаянные, голову ему рассекли и живого схватили, людей же много порубали и в плен забрали. Один же посадский человек, по имени Андрей Беляницын, видя, что иноверцы избивают народ, взял свечу и пошел под церковь, и запалил бочки с порохом, весь пушечный запас. И был взрыв сильный, и множество людей, русских и поляков, в городе и за городом побило. И ту большую церковь, верх и стены ее, разнесло от сильного взрыва. Король же польский ужаснулся и в страхе долгое время в город не входил. И в то время была сеча злая в Смоленске, православных христиан поляки избивали…»

Только дымящиеся развалины, обильно политые кровью, достались королю Сигизмунду III. «Крепость почти вся выгорела, мало осталось строений, сгорели также и пороховые запасы», – сокрушался гетман Жолкевский. Триумф короля оказался горьким.

Какова же дальнейшая судьба воеводы Михаила Шеина?

Как нам уже известно из записок гетмана Жолкевского, воевода с несколькими десятками ратников, пытаясь остановить немецких пехотинцев, ворвавшихся в пролом возле Авраамиевских ворот, начал перестрелку, но вынужден был отступить перед превосходящими силами противника. Большая часть его ратников погибла в схватке. «Сам Шеин, запершись в одной из башен, с которой, как сказано, стрелял в немцев, так раздражил их, убив более десяти, что они непременно хотели брать его приступом; однако нелегко бы пришлось им это, ибо Шеин уже решился было погибнуть, но находившиеся при нем старались отвратить его от этого намерения. Отвратил же его, кажется, от сего больше всех бывший с ним – еще дитя – сын его…» Наконец, воевода вышел из башни «с сыном и со всеми при нем находившимися», – и было их всего 15 человек…

Плененного воеводу сразу доставили в ставку Сигизмунда III. На хороший прием он, конечно, не мог рассчитывать: воевода Михаил Борисович Шеин олицетворял собой ту упрямую силу, которая на 2 года задержала королевскую армию, подорвала личный престиж Сигизмунда III, нанесла шляхетству огромные потери. Но то, что произошло с прославленным воеводой, превзошло самые недобрые ожидания. Даже в то жестокое время плененных командующих не пытали. Для Михаила Шеина поляки сделали исключение.

Допрос Михаила Шеина, сопровождавшийся пытками, был учинен по 27 «статьям». Сенаторы спрашивали воеводу, почему не сдал Смоленск, на что надеялся? Шеин отвечал, что надеялся, что король отступит от смоленской крепости, встретив «крепкую оборону». Сенаторы пытались узнать у воеводы имена тех, кто помогал ему в Смоленске и тоже был против сдачи города? Ответом было гордое молчание, воевода не выдал своих верных соратников, принял всю вину на себя. Поляки допытывались, где «закопаны деньги», но и о смоленской казне они ничего не узнали. Отверг воевода и все попытки обвинить его в связях с «тушинским вором».

Так ничего и не добившись, едва живого от пыток воеводу заковали в кандалы и увезли в Польшу. Король Сигизмунд III взял к себе его сына, а жену и дочь отдал гетману Льву Сапеге. Семья Шеиных долгое время была разлучена.

Но король продолжал мстить своему непокорному пленнику, на этот раз – позором. В Варшаве, на торжественной церемонии по случаю победы, воеводу Михаила Шеина и других пленных смолян возили по улицам в открытой карете, напоказ народу, а затем заставили присутствовать на приеме в королевском дворце, где бывший царь Василий Шуйский, тоже привезенный в Польшу, припадал к стопам короля в знак полной покорности.

Затем следы пленного воеводы затерялись почти на 3 года. В 1614 г. к королю поехал с грамотой русский посол Желябужский. Среди прочих поручений ему было велено узнать о судьбе Шеина и, если удастся, повидаться с ним, передать от имени царя Михаила Романова милостивые слова: «Служба ваша, раденье и терпенье ведомы, и о том мы, великий государь, радеем и помышляем, чтобы вас из такой тяжкой скорби высвободить».

Желябужскому удалось выполнить поручение царя. Он разговаривал с гетманом Львом Сапегой и от него узнал, что «Шеин с женою и дочерью – в его, Сапегиной, вотчине, вотчина в Слонимском повете, а сын – в Варшаве».

Удалось Желябужскому и лично встретиться с воеводой – на обратном пути в Москву он ехал через Слонимский повет. «Скаска» об этой встрече дополняет представление о личности смоленского воеводы.

В плену, в разлуке с сыном, Михаил Шеин оставался патриотом своей отчизны, пытаясь принести ей хоть какую-то пользу. Он внимательно присматривался к положению в Польше, а затем с Желябужским передал государю свои наблюдения. Воевода, на себе познавший жестокость и коварство шляхетства, советовал в отношениях с поляками быть осторожными. Тогда речь шла об обмене пленными, и Михаил Шеин предостерегал: «Как будет размена с литовскими людьми, то государь бы и бояре приказали послам накрепко, чтоб береглись обману от литовских людей; послали бы сходиться между Смоленском и Оршею на старом рубеже».

Опытный воевода считал, что именно теперь наступил благоприятный момент для возвращения Смоленска и советовал немедля начинать военные действия: «У Литвы с Польшею рознь большая, а с турками мира нет; если государевы люди в сборе, то надобно непременно Литовскую землю воевать и тесноту чинить, теперь на них пора пришла; да приказывал, чтоб никак пленниками порознь не разменивались».

Но правительство Михаила Романова предпочло продолжать переговоры с польским королем, которые, как известно, закончились полным провалом. В 1616 г. сейм санкционировал подготовку к новой войне, а весной 1617 г. королевич Владислав выступил с войском в поход. Через Луцк и Могилев королевское войско двинулось к Смоленску. Королевич Владислав приказал взять с собой воеводу Михаила Шеина.

Историк С.М. Соловьев приводит очень интересные данные об изменившемся отношении поляков к прославленному воеводе: первый гнев уже прошел, и выдающемуся русскому полководцу отдавали должное: «Говорят, что в Смоленске очень занимали королевича и всех его окружавших разговоры Шеина с мальтийским кавалером Новодворским, принимавшим деятельное участие во взятии Смоленска; Новодворский рассказывал, как он брал, а Шеин – как он защищал город; оба соперника так подружились, что поклялись друг другу в вечном братстве»[17].

Поход королевича Владислава на Москву провалился, начались мирные переговоры, которые завершились подписанием 1 декабря 1618 г. перемирия сроком на 14 лет и 6 месяцев. Одним из условий перемирия был размен пленными.

Однако возвращение воеводы Михаила Шеина на родину затянулось еще на полгода по обстоятельствам, от него не зависящим. В плену оказался и отец царя, митрополит Филарет Романов, что поляки старались использовать для давления на московское правительство. Вместе с Филаретом Романовым они «придерживали» и воеводу Шеина. Нелишним будет заметить, что и сам по себе воевода Михаил Борисович Шеин представлял влиятельную личность. Один польский хронист даже сравнивал Шеина с Гектором, сыном троянского царя Приама.

В результате размен состоялся только 1 июня 1619 г. на речке Поляновке. Сохранилось описание этого размена: «Митрополит Филарет приехал к речке Поляновке в возке, а Шеин, Томила Луговской, все дворяне и пленные шли за возком пеши. На Поляновке сделаны были два моста, одним должен был ехать Филарет со своими московскими людьми, а другим Струсь с литовскими пленниками. И как скоро Филарет, Шеин, Луговской и все дворяне по мосту пошли, то бояре велели всем литовским пленникам идти по своему мосту». Обмен пленными проводился поспешно из-за вечернего времени.

На русском берегу митрополита Филарета от имени царя и всего Российского государства приветствовали боярин князь Федор Иванович Шереметев и князь Данила Мезецкий. Отдельной «чести» удостоился и Михаил Борисович Шеин: его приветствовал от имени царя окольничий Артемий Измайлов, спросил о здоровье и произнес речь: «Служба твоя, раденье и терпенье, как ты терпел за нашу православную веру, за нас, великого государя и за все православное христианство московских великих государств, ведомы, и о том мы, великий государь, радели и промышляли, чтоб вас из такой тяжкой скорби высвободить!»

Еще одна торжественная встреча ждала Михаила Борисовича Шеина неподалеку от Москвы. Запись об этой встрече в разрядных книгах интересна потому, что содержала официальную оценку службы воеводы Шеина:

«Июня в 10 день государь царь и великий князь Михайло Федорович всеа Русии велел стольнику князю Степану Ивановичу ВеликогоТагину ехати Звенигородскою дорогою, где встретить боярина Михаила Борисовича Шеина, да думного дьяка Томила Луговского и стряпчих и дворян и всяких людей, которые вышли из Литвы, и стольнику князю Степану ВеликогоТагину говорити от царя и великого князя Михаиле Федоровича всеа Русии боярину Михайлу Борисовичу Шеину:

„Великий государь царь и великий князь Михаиле Федорович всеа Русии велел тебе боярину Михаилу Борисовичу Шеину говорить: был ты на государеве службе в Смоленске, и сидел от короля в осаде долгое время и нужу всякую и утесненье терпел; и как божьими судьбами сделалось, как король город Смоленск взял, и тебя взяли в полон и свели в Литву и Польшу, и в Литве за православную и крестьянскую веру страдал и нужи всякие терпел; а ныне от таких великих бед ты освободился и идешь к нам, и мы, великий государь царь и великий князь, жалуем тебя, велели спросить о здравии“».

По тем временам царское «жалованье» и «здравие» было великой честью.

В Москве боярин и воевода Михаил Борисович Шеин был принят царем и награжден за свою службу шубой и кубком – награда не слишком щедрая, если учитывать его подлинные заслуги перед Россией.

Потом несколько лет Шеин был в большом почете, но как бы не у дел, исполнял только придворную службу: сопровождал царя во время загородных «походов» на богомолье, по нескольку раз в год (чаще многих других придворных) обедал у царя и патриарха Филарета по торжественным дням, присутствовал при приемах иностранных послов. В 1625 г. Михаилу Шеину был пожалован почетный титул наместника Тверского. Несколько раз, в отсутствие царя, он «ведал» Москвой, что считалось знаком высокого доверия. Но для деятельного, привыкшего к беспокойной воинской службе человека все эти поручения были, наверное, тягостными. Так продолжалось до того момента, когда в 1628 г. воевода получил назначение в Пушкарский приказ. Чтобы оценить значимость этого назначения, нужно представить себе огромный объем работы по воссозданию боеспособности армии, столь необходимой для возвращения Смоленска. А этот вопрос постоянно находился в центре русской внешней политики.

После «Смутного времени» Россия в военном отношении была крайне ослаблена. Речь идет не только о военных потерях, но и о разрушенной экономической базе, без которой невозможно создание боеспособной армии. Поместное землевладение оказалось разоренным, дворянам и «детям боярским» не на что было выходить на службу «людно и оружно». Городская экономика была подорвана, посадские люди не могли платить сполна государственное «тягло», средства на военные нужды отсутствовали. С большим трудом к началу 30-х гг. правительство сумело довести численность армии до 100 тыс. человек.

Активная часть армии, которую можно было бы вывести в поход, не превышала 20 тыс. человек, из которых половина выставлялась ежегодно на «крымскую украину» – снимать полки с южной границы было опасно из-за постоянной угрозы крымских набегов.

Не удовлетворяли имеющиеся военные силы и с качественной стороны. Западноевропейские государства уже перешли к постоянным армиям, состоявшим из профессиональных воинов-наемников. Повышенные требования предъявлялись к обучению войск. Грозной боевой силой стала пехота, вооруженная огнестрельным оружием, умеющая воевать строем и маневрировать на поле боя.

Неправильным было бы считать, что русское правительство не видело эти тенденции в развитии военного искусства. В 1621 г. подьячий Онисим Михайлов составил «Устав ратных, пушечных и других дел, изысканный от многих мудрых и искусных людей». Военные историки, анализировавшие текст Устава, выявили знакомство Онисима Михайлова с трудами древнеримского инженера Витрувия, изобретателя пороха Варфоломея Шварца, составителя шкалы калибров артиллерии Георгия Гартмана, основателя баллистики Никколо Тарталья и других военных теоретиков. Он был осведомлен о различиях так называемого байернского, австрийского и нюрнбергского «веса» (калибра) каменных и железных ядер, о требованиях западноевропейских военных уставов. Широко использовались Онисимом Михайловым рукописные книги Пушкарского приказа. Из этого следует, что русская военная мысль соответствовала уровню своего времени, трудности же были в ее практической реализации.

Возможность приступить к военной реформе появилась только во второй половине 20-гг. XVII в., когда разрушения «Смутного времени» были в какой-то степени преодолены и развитие русской экономики создало необходимые материальные предпосылки. В это время правительство приняло решение о создании солдатских, рейтарских и драгунских полков, обучении их иноземному строю. Не хватало оружия для солдат и рейтар – правительство начиная с 1627 г. организует покупку оружия в Англии, Дании, Голландии, Швеции. Почти не было офицеров, которые могли бы обучать солдат, – правительство приглашает на русскую службу иностранцев. Тем не менее дело продвигалось медленно и трудно. Фактически к формированию первых двух солдатских полков приступили лишь в 1630 г.

В апреле 1630 г. всем городовым воеводам были разосланы грамоты о наборе в солдатскую службу беспоместных «детей боярских», которые были бы «собою добры и молоды и в службу годились». Солдатам устанавливалось жалованье (5 руб. в год) и кормовые деньги (алтын в день), выдавались из казны пищаль, порох и свинец. Но «дети боярские» не торопились в солдатскую службу, к сентябрю их записалось всего 60 человек: издавна повелось, что служба в «пешцах» была уделом «черных людей», служба в коннице считалась много почетней. Тогда правительство объявило о найме в полки казаков и иных «вольных охочих людей». Все они должны были быть в Москве «в ратном учении» у полковников-иностранцев. Начало постоянной армии было положено.

Собственными силами обойтись не удалось, и в январе 1631 г. в Швецию отправился старший полковник Александр Лесли – нанимать «пять тысяч охочих солдат пеших». Потом туда же поехали стольник Племянников и подьячий Аристов – купить 10 тыс. мушкетов с зарядами и 5 тыс. шпаг. Если в Швеции не удастся нанять солдат и купить все необходимое оружие, посланникам велено было ехать дальше: в Данию, Англию и Голландию. В феврале за границу послали полковника «фан-Дама», чтобы нанять целый «регламент добрых и ученых солдат».

Показательно, что пушек за границей не покупали, посланники получили приказ только «нанять немецких мастеровых охочих людей к пушечному новому делу», да и то лишь четверых: кузнеца, станочника, колесника и мастера, который умел бы лить пушечные железные ядра. Все остальные мастера были на Пушечном дворе в Москве. Пушкарский приказ, возглавляемый боярином Михаилом Шеиным, полностью обеспечивал русскую армию «нарядом», в том числе и осадным, «стенобитным».

В 1632 г. было сформировано еще 4 солдатских полка. Все 6 пехотных полков приняли участие в Смоленской войне 1632–1634 гг. под командованием Михаила Шеина и других воевод. В том же году началось формирование рейтарского полка. Рейтары набирались из дворян, беспоместных и малопоместных «детей боярских» и «вольных людей». В рейтары дворяне и «дети боярские» шли охотнее.

Затем, уже в ходе войны, сформировали еще 2 солдатских и 1 драгунский полки. Драгуны могли вести бой и в конном, и в пешем строю, численность их была установлена в 1600 человек при 12 малых пушках. Всего, таким образом, до войны и в ходе ее были сформированы 10 полков нового строя, общей численностью до 17 тыс. человек. Накануне же войны всех «ратных людей» насчитывалось около 67 тыс. человек. Правда, в походе на Смоленск из них смогло принять участие меньше половины.

Именно эти новые полки составили ударную силу воеводы Михаила Шеина во время Смоленской войны.

Солдатский (пехотный) полк состоял из 8 рот по 200 солдат в каждой, в том числе 120 мушкетеров и 80 копейщиков. Всего в полку насчитывалось 1600 солдат. В так называемый командный состав роты входили: полковник, полковой большой поручик, майор, капитаны, поручики, сержанты, капралы, лекарь, подьячий (писарь), толмачи (переводчики), барабанщики. Рейтарский полк имел 2 тыс. ратных людей, 12 рот во главе с ротмистрами. Рейтары были хорошо вооружены, они получали из казны карабины, по 2 пистолета, латы и шашки.

Для похода на Смоленск была создана сильная и неплохо вооруженная, способная к «стройному бою» армия, чего всегда добивался Михаил Скопин-Шуйский. Но у новых полков имелись и слабые стороны. Солдаты и рейтары не прошли достаточного военного обучения, особенно в тех полках, которые были созданы накануне и в ходе самой войны. Не было у них и опыта войны в линейном строю, по новой тактике. Среди офицеров было много иностранных наемников, которым русские солдаты и воеводы не очень-то доверяли – воспоминания об их измене в сражении под Клушином были еще достаточно свежи. Наемники больше думали о грабежах и военной добыче, чем об успехе сражения. Линейная тактика явилась новинкой для русских воевод, ее трудно было увязать с привычными приемами боя дворянской конницы и пеших «даточных людей». Все эти недостатки только что сформированной армии должны были, конечно, серьезно осложнить руководство военными действиями. Так и получилось…

Срок Деулинского перемирия истекал 1 июня 1632 г., и именно к этому времени правительство намеревалось завершить подготовку к войне с Польшей за Смоленск. Однако 20 апреля 1632 г. неожиданно умер Сигизмунд III, и русское правительство решило использовать ситуацию межцарствия в Польше, чтобы решить исход войны быстрым ударом на Смоленск. Войско на «литовском рубеже» было уже сосредоточено. Еще в июне 1631 г. царь Михаил Федорович «указал быть на своей государевой службе против литовских людей боярам и воеводам: князю Дмитрию Мамстрюковичу Черкасскому и Афанасию Михайловичу Лыкову». Но надо же было так некстати случиться, что именно в апреле 1632 г. между воеводами начался местнический спор!

Князь Лыков «бил челом» царю, что он не может быть «в товарищах» у князя Черкасского, что он старше его и служит государю 40 лет, из которых «лет с тридцать ходит своим набатом (является первым воеводой в полку. – В.К.), а не за чужим набатом и не в товарищах». Царь не принял челобитной, «за бесчестье» князя Черкасского была взыскана с князя Лыкова очень крупная по тем временам сумма – 1200 руб. Но обоих князей пришлось «отставить от службы». Вместо них 23 апреля были спешно назначены другие большие воеводы – боярин Михаил Борисович Шеин и князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Им велено было собраться с полками в Можайске и Вязьме, затем взять Дорогобуж и вместе идти под Смоленск; видимо, правительство рассчитывало взять Смоленск с ходу, воспользовавшись смутой в Польше.

Может быть, так бы и произошло, но в события вмешалась еще одна враждебная России сила – крымские татары. Сосредоточивая военные силы на «литовском рубеже», правительство невольно ослабляло оборону южной границы. Численность «украинных полков» постоянно сокращалась: если в 1629 г. в них было около 12 тыс. ратников, то в 1630 г. – 9 тыс., а в последующие годы – всего по 5 тыс.

Этим и воспользовался крымский хан. Уже в мае «на украине» появились первые татарские и ногайские отряды, а в июне выступил в поход сам хан. Численность его войска сами ордынцы определили так: «прошло татар в Русь тысяч с 20 и больше». В походе участвовали и турецкие янычары с «огненным боем». Первое крупное сражение произошло под Ливнами, в Савинской дубраве. Отряды «детей боярских» и казаков разгромили крымские авангарды – потери степняков достигали тысячи человек. Остальные степняки, разделившись на мелкие отряды, принялись грабить и опустошать курские и белгородские земли. В начале августа десятитысячная орда подступила к Новосилю. Город устоял, но Новосильский и Мценский уезды были разорены. 2-тысячные отряды татар «воевали» в Орловском и других уездах. Нападали мурзы и на другие участки южной границы. Только в августе пришла в Москву весть, что крымский хан с «большими ордами» отошел в степи. Однако возможность повторного нападения нельзя было исключить, и обстановка на южном рубеже оставалась тревожной. Но самое главное, было упущено летнее время – самое удобное для похода осадного войска с тяжелой артиллерией и огромными обозами. Надвигалась осенняя распутица…

Без учета крымского фактора невозможно понять медлительность в развертывании военных действий против Польши: нельзя было выступать в поход, пока южная граница оставалась под непосредственной угрозой.

Судя по всему, Михаил Шеин все лето провел в Москве. 5 мая он обедал за царским столом на именинах царевны Ирины, 12 июля – на именинах самого царя. Заболел «черным недугом» князь Дмитрий Пожарский, и «в товарищи» к Шеину срочно назначили окольничего Артемия Измайлова.

Решение о войне с Польшей было окончательно принято Земским собором в июне 1632 г., но конкретный «наказ» о начале военных действий воевода Шеин получил только в августе.

В «наказе» специально оговаривалось, что «немецких людей всех ведает боярин Михаиле Борисович Шеин». Это было важно, потому что именно полки «иноземного строя» должны были составить главную ударную силу армии.

«Наказ боярину и воеводам Михаилу Борисовичу Шеину да окольничему Артемию Васильевичу Измайлову» интересен тем, что в нем содержится стратегический план войны – так, как его представляли в Разрядном приказе.

Самому Шеину, как уже говорилось, было приказано «сбираться со всеми ратными людьми в Можайске»; это был большой полк. Передовой полк под начальством окольничего князя Семена Прозоровского и Ивана Кондырева формировался во Ржеве, сторожевой полк Богдана Ногова – в Калуге. Кроме того, на южном фланге, «на Севере», собирались резервы во главе с воеводой Федором Плещеевым; в случае крымского нападения он должен был оказать помощь «украинным полкам». Перед каждым из воевод стояли свои задачи, после решения которых всем приказано «в сход быти» с Михаилом Шеиным. Таким образом, воевода Шеин не только возглавлял большой полк, выступивший к Смоленску, но являлся главнокомандующим всей действующей армии.

Воеводе Шеину было предписано, «собравшись со всеми людьми» (имеется в виду большой полк, находившийся под его непосредственным командованием), идти на Вязьму, а оттуда «послать тотчас под Дорогобуж и под Белую голов, а с ними детей боярских, и атаманов, и казаков, и татар резвых людей, чтоб под Дорогобужем поиск учинити, и Дорогобуж изгоном взять, и языков добыть, а стада отогнать, и в Дорогобуж ни с каким запасом не пропустить».

Впрочем, составители «наказа» допускали, что с ходу Дорогобуж не удастся взять, и в этом случае «головам и атаманам… у Дорогобужа долго не стоять», оставить для осады «из ратных людей из дворян голов добрых, и с ними ратных людей», а самому Шеину «со всеми людьми с русскими и с немецкими идти под Смоленск».

Подробно излагалась в «наказе» и диспозиция русского войска под Смоленском: «Стати им таборы, где пригоже, в крепких местах, и остроги поделать и рвы выкопать, и всякими крепостями укрепитца, чтоб в тех острогах в приход польских и литовских больших людей сидеть было безстрашно и надежно». Если же «польские и литовские и русские люди, которые в Смоленску, города не сдадут и учнут в осаде сидеть», воеводам велено было «туры поставить и из наряду бить, и подкопы подвести, и всякими мерами промышлять с великим раденьем, чтоб Смоленск взять».

Дьяки Разрядного приказа предусмотрели и демарш польского короля с целью деблокады Смоленска. «А будет придут на них польские и литовские люди с ними биться, чтоб над ними поиск учинити, а себя и людей уберечь»; велено было отбиваться под прикрытием укреплений. Если же «пойдут из-за рубежа под Смоленск для Смоленского очищения многие люди», то Михаилу Шеину надлежало «отписать от себя» в Ржев и в Калугу воеводам, «велеть им со всеми людьми идти к себе в сход».

Если польский король, минуя Смоленск, поведет свое войско к Дорогобужу или Вязьме, Михаил Шеин должен был, «устроя по острожкам около Смоленску осаду, как в осадное время быть и сидеть безстрашно и надежно, со всеми людьми с конными и пешими идти за ними и над польскими и литовскими людьми промышлять на походе и на станах». При любых ситуациях Смоленск приказывалось осаждать – ведь он оставался главной целью войны.

Общий план войны, таким образом, прослеживается по «наказу» достаточно ясно. Главной целью было взятие Смоленска, на него двигались основные силы во главе с воеводой Михаилом Шеиным. Другие воеводы наносили вспомогательные удары севернее и южнее смоленского направления, чтобы прикрыть фланги. Михаил Шеин надеялся взять Смоленск «крепкой осадой», для чего предусматривалась полная блокада города и меры против попыток короля очистить крепость. Планировалось начать осадные работы на случай, если город придется брать штурмом. Как практически реализовался этот план? Приказ выступить из Можайска воеводы Михаил Шеин и Артемий Измайлов получили лишь 10 сентября 1632 г. Войско с тяжелым «нарядом» и огромными обозами двинулось к Вязьме. Осень стояла дождливая, дороги развезло, дневные переходы составляли всего несколько верст, и в Вязьме полки сосредоточились только 26 сентября, а артиллерия и обозы даже позднее. Во всяком случае, Михаил Шеин и Артемий Измайлов задержались в Вязьме до 20 октября. Вероятно, самый тяжелый, «осадный наряд» по какой-то причине пришлось здесь оставить, т. к. тяжелые пушки прибыли под Смоленск только к весне следующего года, что непосредственно повлияло на характер военных действий под городом. Михаил Шеин вынужден был почти 4 месяца простоять в осаде, прежде чем перешел к активным приступам. Вот когда роковым образом откликнулись пропущенные из-за крымского нападения летние месяцы, удобные для выдвижения «осадного наряда».

Тем не менее война началась успешно для русского войска. «Легкие отряды резвых людей» под командованием Федора Сухотина 18 октября овладели Дорогобужем. Еще раньше, 12 октября, отряд из Калуги под командованием князя Ивана Гагарина захватил Серпейск. Окольничий князь Семен Прозоровский овладел сильной крепостью Белой. В ноябре – декабре того же года были захвачены Невель, Рославль, Стародуб, Почеп, Себеж, Трубчевск, Новгород-Северский и другие крепости – всего 23 города. Это обеспечило безопасное движение главных сил русской армии к Смоленску – фланги были надежно прикрыты. 5 декабря Михаил Шеин и Артемий Измайлов выступили из Вязьмы и в январе 1633 г. окружили Смоленск.

Воеводы привели к городу 21 586 человек войска, из которых только половину составляла пехота, способная штурмовать сильную крепость.

Правда, позднее к войску присоединились полк Семена Прозоровского численностью в 3965 «дворян и детей боярских, новокрещенов и татар» и полк Богдана Ногова в 1686 человек, тоже состоявший из одной конницы.

Сторожевой полк «на Севере», где было «с воеводами с Иваном Еропкиным да Баимом Болтиным дворян и детей боярских и казаков и стрельцов 1556 ч.», в военных действиях под Смоленском участия не принимал, т. к. постоянная опасность со стороны Крымского ханства вынуждала держать резервы на юге.

Правда, в июне 1633 г. в помощь Михаилу Шеину начали формировать еще 2 солдатских полка и 4 роты «поляков и литвы». Полки возглавили немецкие полковники Вилим Кит и Юрий Матисон (Майтесон), и было с ними «общего в двух полках неметцких людей и русских солдат 4024». Тогда же было решено послать к Смоленску «московских стрельцов с двумя головами, да с десятью сотниками, 1000 ч.».

Казалось бы, в общей сложности получается внушительная 30-тысячная армия, о которой писали историки. Но следует принимать во внимание следующее обстоятельство.

С апреля 1633 г. начинаются многочисленные набеги крымских татар и ногаев на южные области (один из ногайских отрядов насчитывал 3400 всадников с 3 мурзами!), а в начале лета крымские татары предприняли широкомасштабное наступление. По Изюмскому шляху ворвалась на «украину» 30-тысячная орда крымского «царевича» Мубарек-Гирея. Два раза татары подступали к Туле, но взять крепость не смогли. Однако линию пограничных укреплений – «засеку» – они преодолели, по Серпуховской дороге прорвались к реке Оке и даже за укрепления «берега», достигнув Московского уезда. Другие крымские «загоны» рассеялись по всем пограничным землям, опустошили Серпуховский, Оболенский, Тарусский, Алексинский, Калужский, Каширский, Коломенский, Зарайский, Рязанский, Пронский, Белевский, Болховский, Ливенский уезды. Только пленных они захватили примерно б тыс. человек.

Ордынское вторжение сыграло роковую роль в войне за Смоленск. В полках Михаила Шеина было много дворян и «детей боярских» из южных уездов, которые при известиях о «татарском разорении» стали самовольно уезжать, чтобы защитить свои поместья. Литовский гетман Радзивилл цинично заявил по этому поводу: «Не спорю, как это по-богословски, хорошо ли поганцев напускать на христиан, но по земной политике вышло это очень хорошо!» Польский король впоследствии послал крымскому хану «казну» на двадцати телегах в благодарность «за московскую войну».

Учитывая эти обстоятельства, можно предположить, что дополнительные войска только-только восполнили урон, понесенный войском Михаила Шеина из-за ухода служилых людей и казаков. Фактически силы воеводы под Смоленском навряд ли превышали 20 тыс. человек, что было меньше королевской армии, к которой следует прибавить 4-тысячный гарнизон самой крепости. Именно эту численность гарнизона Смоленска указывает в своих записках иезуит Ян Велевицкий. Таким образом, королевская армия насчитывала 30 тыс. человек, в то время как у воеводы Шеина было в полтора раза меньше ратников.

Но и это еще не все.

Русские полки пришли в январе 1633 г. к Смоленску фактически без осадной артиллерии. По осенним дорогам подвезти тяжелые пушки было почти невозможно, трудно это оказалось сделать и зимой. Неудивительно, что «стенобитный наряд» и тяжелые ядра начали прибывать под Смоленск только в марте 1633 г. Этим, в конечном счете, и определялась тактика воеводы Шеина в первые месяцы Смоленской осады.

Смоленск был «обложен» по всем правилам тогдашнего осадного искусства. Свой стан Михаил Шеин и Артемий Измайлов разбили в 5 или 6 верстах от города, на левом берегу Днепра, и сильно укрепили его. Через реку были перекинуты два моста, чтобы облегчить маневрирование силами. Ближе к городу, с восточной и юго-восточной сторон, придвинулись солдатские полки, здесь расположились станы полковников Карла Якова и Александра Лесли. Подошедшие позднее полки князей Прозоровского и Белосельского укрепились за высокими валами к западу от Смоленска. Солдатский полк Матисона встал против города на другой стороне Днепра, на Покровской горе.

Штурмовать город Шеин решил с восточной и южной сторон – здесь солдаты рыли траншеи к городским стенам и ставили туры для осадных пушек. Конные разъезды рейтар и «детей боярских» перекрыли все выходы из города, вели разведку за Днепром – воевода опасался демарша королевской армии.

Русские воеводы надеялись, что Смоленск сдастся раньше, чем король придет ему на помощь. Для этой надежды были основания. Смоленские горожане отказались взять в руки оружие, поэтому стены крепости оборонял только польский гарнизон. От многочисленных перебежчиков Шеин знал, что хлеб в городе есть, но нет сена и соломы, начался конский падеж и осталось в кавалерии только полтораста лошадей, которых кормят печеным хлебом и дробиной. В городе нет дров – жгут деревянные крыши, лишние избы и клети. Вода в колодцах плохая, многие жители болеют и умирают от нее, а князь Соколинский, командовавший польским гарнизоном, не разрешает выходить за водой из города, опасаясь измены. Из всех городских ворот только двое остались незасыпанными – Малаховские и Днепровские, но ключи от них Соколинский хранит у себя и уже повесил несколько человек, пытавшихся перебежать в русский лагерь.

Не было, казалось бы, и большой угрозы русским станам извне, со стороны Литвы. Смоленский воевода Гонсевский бежал перед осадой в Оршу, затем, соединившись с отрядами гетмана Радзивилла, встал в селе Красном, в 40 верстах к западу от Смоленска. Гетман и беглый смоленский воевода построили острог, но предпринимать активные военные действия не решались. В середине февраля они послали несколько человек с письмами к смоленским «сидельцам» и при этом велели, если тех схватят русские, говорить, что в Красном с гетманом и воеводой 16 тыс. войска, а из Литвы уже идет на помощь гетман Сапега с большой ратью, а за Сапегой будто бы спешит к Смоленску сам король.

Но героев среди схваченных русскими разъездами лазутчиков не оказалось, и они сообщили, что в Красном не более 9 тыс. войска (а по мнению историков, еще меньше: тысяч 5–6), и под Смоленск с такими силами гетман и воевода не пойдут. Единственное, что они смогли сделать, это провести в город в ночь на 26 февраля подкрепление, 300 казаков, а затем еще 600 польских солдат. Всего же к Смоленску приходило 3 тыс. «литовских людей», но они были отбиты и более 300 солдат взято в плен. Русские воеводы усилили стражу, особенно на Покровской горе, через которую польские солдаты проникали в город. Общего положения эти операции не изменили – Смоленск оставался в крепкой осаде.

5 марта 1633 г. под Смоленск прибыл, наконец, «большой наряд». Русские пушкари и солдаты начали спешно ставить пушки на заранее подготовленные позиции, за турами. Батареи были сооружены в рекордно короткий срок, всего за 10 дней.

15 марта началась бомбардировка крепости с восточной стороны, куда заранее подвели траншеи из солдатских лагерей Александра Лесли и Карла Якова. 12 дней грохотали тяжелые «именные» пищали. Русская артиллерия была тогда одной из лучших в мире, пищаль «Инрог» («Единорог»), например, со своей батареи могла поражать любое место в городе. После недельного перерыва бомбардировка возобновилась и продолжалась с 4 по 10 апреля. За это время русские пушкари сбили три башни, в стенах появились проломы. Под личным наблюдением Михаила Шеина русские саперы копали минную галерею: воевода хотел взорвать стену перед решительным штурмом.

Но штурм пришлось отложить. Не было больше пороха, «пушечные запасы» задерживались из-за весенней распутицы. Только 23 апреля порох наконец подвезли. За это время поляки успели заделать проломы, соорудили позади городской стены земляные валы. Все пришлось начинать сначала: бомбардировку города, снаряжение порохом подкопа.

26 мая в результате взрыва в подкопе 250 пудов пороха была разрушена часть стены. Русские солдаты бросились к пролому, но за стеной оказался земляной вал, занятый неприятелем. Приступ был отбит.

10 июня под стеной взорвали еще одну русскую мину. Но на этот раз пролом оказался небольшой, и польские пушки, поставленные против него, встретили штурмующих ядрами и картечью. Потеряв много людей убитыми и ранеными, русская пехота отступила.

Польские военачальники пытались мешать приступам, нападая на русский острог на Покровской горе, занятый полком Матисона. Известно, что с начала июня до конца августа, когда под Смоленск пришел с главными силами новый польский король Владислав IV, на Покровской горе произошло 14 сражений!

Продолжался обстрел крепости из осадных орудий, причинявший обороняющимся значительный урон. Ян Велевицкий писал, что «иногда в продолжение одного дня было бросаемо в крепость около 3500 неприятельских бомб». Приступ следовал за приступом, так что высказанные позднее Шеину упреки в нерешительности не имеют под собой оснований. Наоборот, тот же Ян Велевицкий указывал, что осада Смоленска велась по всем правилам военного искусства и с большим упорством. Он дает общую оценку осады:

«А какова была осада Смоленска русскими, можно было видеть из следующего: крепость Смоленская была окружена 16-ю сильными укреплениями и 4-мя по правилам военного искусства расположенными лагерями, так, что осада Смоленска превосходила даже осаду Бремена и Утрехта, по мнению людей, бывших как при первых двух осадах, так и при осаде Смоленска».

Другое дело, что смоленская крепость, сооруженная талантливыми русскими градостроителями, была почти неприступной для открытых штурмов, что подтвердила знаменитая Смоленская оборона 1609–1611 гг. Подкрепления и боеприпасы к Михаилу Шеину почти не поступали, из-за нехватки пороха приходилось откладывать даже подготовленные штурмы. Летом 1633 г., в период решительных боев за город, на помощь Шеину пришел один рейтарский полк Самуила Шарля Дееберта да с ним всего 100 пудов «зелья» – количество крайне небольшое, если учесть, что для взрыва одного подкопа в мае было использовано 250 пудов пороха. К тому же русским воеводам все время приходилось посматривать на запад: новый польский король Владислав IV собирал армию для похода на Смоленск. Русские полки, разбросанные по нескольким станам и множеству укрепленных острожков, связанные тяжелой осадной артиллерией, потеряли подвижность. К тому же оголять батареи, траншеи и шанцы было опасно из-за возможных вылазок польского гарнизона из города. Воевода Шеин был лишен возможности вывести в «поле», для открытого сражения, достаточные силы. Оперативная инициатива как бы заранее отдавалась наступающему польскому королю: он мог ударить по любому из русских станов. Осаждавшие с подходом королевского войска сами оказались как бы в осаде, причем враг угрожал и извне, со стороны королевской армии, и изнутри, из самого Смоленска.

Вряд ли можно позавидовать воеводе, оказавшемуся в таком положении. Но Михаил Шеин и его ратники продолжали сражаться. И как сражаться!

События следующих месяцев под Смоленском мы имеем возможность оценить как бы с двух сторон: из вражеского лагеря глазами иезуита Яна Велевицкого, и из русского стана, из описаний действий воеводы Шеина, сделанных в Москве во время осады (впоследствии произошла полная переоценка действий Шеина, о чем будет говориться дальше).

Король Владислав IV, по словам Яна Велевицкого, прибыл под Смоленск 25 августа (4 сентября) и остановился в Глухове на речке Боровой в семи верстах от города. «На следующий день король приказал построить мост через Днепр, и по окончании его главное начальство над лагерем поручил Сапеге, воеводе Оршинскому, а сам ночью перевел войска через мост, а потом чрез высокие леса повел его большим кругом, чтобы оно явилось неожиданно и напало на неприятельские укрепления с той стороны, с которой русские ничего не опасались. Все это заняло целую ночь». Направлялся король к Покровской горе, к самому удобному, как он считал, пути в Смоленск. Сильно укрепленный стан князя Прозоровского он хотел просто обойти и, захватив Покровскую гору, отрезать его от главных сил воеводы Шеина, стоявших восточное Смоленска. Но неожиданное нападение не удалось. «Перед самым рассветом (как потом оказалось) один рядовой солдат из королевского войска перебежал к русским и объявил им, как велико войско неприятеля и с какой стороны они должны ждать его».

Шеин решил дать сражение в «поле», но так, как это делал в свое время воевода Скопин-Шуйский, – прикрывшись полевыми укреплениями от атак действительно опасной польской тяжелой конницы. Такая тактика часто приносила успех русским воеводам и явилась неприятной неожиданностью для короля Владислава IV, не рассчитывавшего на серьезное сопротивление.

Ян Велевицкий повествует:

«Русские расставляют свое войско, укрывая одну его часть в рвах и за валами, а другую ставят в открытом поле; перед боевою линиею они устраивают тройную засеку из срубленных огромных ветвистых дубов».

Наступило 28 августа, день первого сражения Владислава IV под Смоленском, который принес ему и первые разочарования. Потери оказались огромными, а результат – ничтожным…

«Король показался неприятелю уже среди белого дня, и увидя его приготовленным к бою, он приказывает стрелять из пушек на неприятельское войско; а пехоте польской, раздав предварительно по два червонца на каждого солдата, приказывает топорами рубить засеку. Не менее и неприятель стрелял из пушек, на оба фланга нашего войска делал нападения, чтобы ввязаться в рукопашный бой; вслед за тем он бросился с фронта на пехоту, разрушавшую засеку; а когда, несмотря на то, засека была разрушена, все почти неприятельское войско, оставив на флангах только некоторые отряды конницы и пехоты, ударило на наш фронт… Началось сражение, и неприятель сначала отбивал с обеих сторон королевские отряды, но когда напала королевская конница, состоявшая из копейщиков, то неприятель тотчас начал отступать». Но русские ратники не были разбиты, они отступили «в укрепление Измайловское» и продолжали сражаться. Король начал осаждать это укрепление, в помощь ему сделали вылазку из Смоленска войска гарнизона и даже овладели частью укрепления.

А вот дальше в повествовании иезуита начинается не совсем понятное. Он принимается вдруг оправдывать короля, приводя разные причины, помешавшие ему одержать будто бы заслуженную победу: поляки «непременно овладели бы целым укреплением, если бы германская пехота короля вовремя подоспела на помощь. Видя это, польские всадники тотчас слезли с лошадей, чтобы подать помощь жителям Смоленска, но король, не желая подвергнуть опасности этот цвет польской аристократии, приказал дать знак к отступлению, заняв только насыпь, ров и дорогу, ведущую в Смоленск». Попутно выясняется, что смоленский воевода пан Воеводский, возглавивший вылазку, предстал перед королем «покрытый кровью в сражении и простреленный пулею через плечо». В результате этого ожесточенного сражения королю удалось провести в город обоз с продовольствием, что, по утверждению иезуита, «было в тот день единственным его намерением».

В результате укрепленная позиция на горе Покровской осталась за русскими ратниками, а воевода Шеин на следующий день «укрепил гору Покровскую двумя новыми шанцами».

Что-то непохоже все это на победу короля…

Русские же источники прямо утверждали, что в этом сражении было побито много польских и литовских людей и у них взяты знамена. Два дня король не возобновлял военные действия, поджидая подкрепления, в его лагерь приходили «разные отряды, особенно пешие, которым король производил смотр».

Да и в последующие дни поляки больше маневрировали, чем воевали.

3 сентября «пришло в королевский лагерь 50 знамен казаков запорожских, или, как пишут другие, 15 000 казаков». Король Владислав IV имел теперь минимум двукратное численное превосходство над войском Михаила Шеина. К тому же начались измены наемников-иноземцев – в королевском лагере с радостью принимали «немецких и французских перебежчиков».

Вплоть до 9 сентября в лагерь Владислава IV подтягивались «королевские пушки» и «остальные войска, пешие и конные». Вечером 10 сентября король «вывел войска из лагеря к горе Покровской несколько другою дорогою».

11 сентября здесь произошло второе большое сражение, еще более ожесточенное и кровопролитное. Главным силам королевского войска на Покровской горе противостоял только полк Матисона, насчитывавший не более 2 тыс. немецких и русских солдат. Какую-то помощь мог прислать из своего стана воевода Шеин, но навряд ли она оказалась бы значительной. Маловероятно, что Матисону помогал из своего стана князь Прозоровский: в тот же самый час «воины литовские пошли прямо против укрепления Прозоровского».

Сражение разворачивалось постепенно. Сначала король «действовал легкими войсками, причем прошло около двух часов времени. Наконец, неприятель начал стрелять из пушек со стены укрепления, которые только что были возведены на этой горе. Королевская пехота, а также и конница, слезши с коней, вместе сделав нападение (это нападение было самое отчаянное в продолжение целой войны), заняла три укрепления, а потом произвела ужасный штурм при помощи складных лестниц и понтонных мостов. Сам король везде присутствовал, исполнял обязанности полководца и простого воина. Теперь, в течение нескольких часов, занята была гора Покровская, на ней поставлено войско, а наши солдаты целый день стреляли с этой горы на неприятеля…»

Выходит, сражение на Покровской горе не было закончено, если солдатам пришлось еще стрелять целый день?

Дальнейшее повествование иезуита Велевицкого подтверждает наши сомнения. «Король, приказав ночью с возможной скоростью вырыть рвы» (от кого были эти рвы, если гора занята?), на следующий день «начал осаду одного шестиугольного укрепления. И, наконец, вечером неприятель был выбит из укрепления. И, таким образом, казалось, что почти была кончена осада Смоленска…»

Но почему-то нет в записях Велевицкого упоминаний ни о пленных, ни о взятых знаменах и пушках, что знаменовало бы победу королевского войска. В чем же дело?

А дело в том, что воевода Шеин после 2-дневного сражения сумел лично провести полк Матисона в свой лагерь со всеми людьми, пушками и пушечными запасами. Ночной марш был проведен столь искусно, что королевские караулы даже не заметили его. Остатки полка были спасены.

На свое донесение о выводе полка с Покровской горы воевода получил от царя довольно невразумительный ответ, который трудно было принять за одобрение: «Мы все это дело полагаем на судьбы Божии и его праведные щедроты, много того в ратном деле живет (бывает. – В.К.), приходы недругов живут, потом и милость Божия бывает…»

13 сентября королевские войска начали активные действия против полков князей Прозоровского и Белосельского, укрывшихся в укрепленном лагере западнее Смоленска. Литовские войска и запорожцы начали обстреливать лагерь из пушек. До приступов дело не дошло, видимо, неприятель просто хотел блокировать эту западную группировку русского войска, помешать ей прийти на помощь русским солдатским полкам, продолжавшим осаду Смоленска с востока и юга. Не было свободного прохода в город и с севера, со стороны Покровской горы, дорога интенсивно обстреливалась русскими пушками. Это видно из записи Яна Велевицкого, который отмечает, что 14 сентября «король с несколькими знаменами конницы вступил в Смоленск», но вечером того же дня отошел обратно, причем иезуит специально оговаривает, что отступление удалось совершить без потерь: «К вечеру, среди града ядер, невредимо возвратился к своим на гору Покровскую». Для действительного освобождения Смоленска от осады требовалось захватить русские укрепления, находившиеся в непосредственной близости от городских стен.

Почти каждый день под Смоленском шли бои. 14 сентября, по сообщению Велевицкого, «король начал из пушек обстреливать укрепления француза Шарлета, а потом припустил на него штурм, но без успеха». Воевода Шеин ответил демаршем против самого королевского лагеря. «В тот же день русские начали осаждать наш лагерь в Глуховском поле, но были отбиты с большим уроном». 15 сентября король снова «вступил в Смоленск», на этот раз – для организации согласованных ударов из города и из своего полевого лагеря. Он «несколько ворот, заваленных землею, приказал очистить, чтобы наши по данному знаку легче могли напасть на неприятеля». В частности, планировался двойной удар (из крепости и с «поля») на укрепление, в котором начальствовал француз Дам. Два дня продолжалась тщательная подготовка к этой операции, и – снова неудача.

18 сентября начался штурм «укрепления Дама», и с внешней, и с внутренней стороны, в котором принял участие сам король. Общий итог боя оказался для короля ничтожным: «были заняты два небольших шанца, наиболее близкие к укреплению Дама».

«Эта битва с обеих сторон была самая ужасная, – продолжает Велевицкий, – и в ней погибла половина неприятельской пехоты, находившейся в крепости; много было убитых и с нашей стороны, особенно между казаками. Король, оставив на месте небольшой отряд конницы и сильно укрепив четыре шанца, отступил, когда было уже поздно к ночи».

Видимо, потери защищавшихся были действительно очень тяжелыми, потому что они сами покинули ночью укрепление и отступили к лагерю князя Прозоровского.

А дальше происходят, на первый взгляд, совсем странные события: сам Прозоровский отошел на соединение с главными силами воеводы Михаила Шеина («поспешно зажегши свой лагерь»), были оставлены и другие укрепления возле города, которые королевским солдатам так и не удалось захватить во время ожесточенного дневного сражения. Ян Велевицкий зафиксировал только результат этого неожиданного маневра, сообщив, что около полуночи королевские войска возвратились, извещенные, видимо, лазутчиками об отступлении русских, и овладели «семью шанцами, а именно: шанцем Прозоровского, самым большим; шанцем русской конницы; шанцем француза Дама; шанцем германца Крейза; шанцем англичанина Зандера и тремя меньшими шанцами, построенными в виде четырехугольника».

Попробуем разобраться в этой неожиданной ситуации.

С захватом поляками Покровской горы была прервана связь между лагерем князя Прозоровского и главным лагерем Шеина по правому берегу реки Днепра. Активные действия короля и гарнизона крепости против русских укреплений под самым Смоленском грозили прервать связь между двумя лагерями и по левому берегу реки; 2-дневное ожесточенное сражение показало, что у короля достаточно сил, чтобы этого добиться, следующие штурмы могли стать успешнее. В этой обстановке воевода Михаил Шеин принял решение оттянуть свою западную группировку в главный лагерь, что и было сделано 19 сентября 1633 г. С военной точки зрения такой маневр был не только оправданным, но и единственно необходимым: «обложение» Смоленска фактически уже не существовало, а для дальнейшей войны полки целесообразно было собрать вместе. Именно так был понят маневр князя Прозоровского в Москве. В царской грамоте, присланной воеводам Шеину и Прозоровскому в ответ на их донесение, говорилось: «Вы сделали хорошо, что теперь со всеми нашими людьми стали вместе!»

Отступление полков с западной стороны Смоленской осады было проведено скрытно и искусно, Владислав IV, несмотря на большое количество кавалерии в своем войске, не сумел ни помешать ему, ни захватить пленных.

Но существовала и другая причина отступления – это массовые измены иноземцев-наемников.

Итак, осада Смоленска фактически была снята, король Владислав IV перенес свою ставку на Покровскую гору. Вставал вопрос: что делать дальше?

Самым логичным было бы отступить по свободной Московской дороге (численное превосходство королевской армии было явным). Опытный воевода Михаил Шеин не мог этого не понимать, но два обстоятельства вынуждали его стоять под Смоленском.

Во-первых, в царской грамоте содержался приказ не отступать. Твердое обещание царя прислать на помощь войско во главе с известными воеводами Дмитрием Черкасским и Дмитрием Пожарским вселяло надежду, что обстановка под Смоленском вскоре изменится. Воевода Михаил Шеин не мог, конечно, предполагать, что это обещание окажется невыполненным. В помощь Смоленску царю удалось собрать не более 10 тыс. ратников. Поляки тем временем взяли Дорогобуж, где находились склады провианта, и когда, по словам Велевицкого, распространилась молва, что приходят новые вспомогательные войска русских, навстречу им вышли воевода подольский Казановский и воевода смоленский Гонсевский «с почти 8000 людей». Поход на выручку осадного войска под Смоленском так и не состоялся…

Во-вторых, воеводу Михаила Шеина по рукам и ногам связывал «осадный наряд», тяжелые пушки, которые невозможно было вывезти по осенним дорогам, при непрерывной угрозе нападений польско-литовской конницы. Потеря «наряда» считалась в России не только тяжким воинским преступлением, но и позором. На это Михаил Шеин не мог пойти. Знал об этом и польский король.

Как решил действовать в этих обстоятельствах король Владислав IV?

Ответ на этот вопрос содержится в записках Яна Велевицкого:

«С этого времени все наши усилия клонились к тому, чтобы пресечь привоз съестных припасов в лагерь Шеина и таким образом голодом принудить неприятеля к сдаче. Ибо взять лагерь Шеина приступом казалось невозможным, так как он сильно был укреплен и в нем находилось огромное количество пушек».

Под Смоленском повторялись события двадцатилетней давности: воевода Михаил Шеин снова оказался в осаде, правда, теперь не за каменными стенами Смоленской крепости, а за земляными валами и деревянными острогами. Но и эти временные укрепления, обороняемые «крепкодушным» воеводой, оказались неприступными для неприятельских штурмов. А попытки штурмов предпринимались, и неоднократно.

2 и 3 октября «казаки делали нападения на лагерь Шеина, но без успеха».

7 октября «король приказал занять холм, лежавший близ лагеря Шеина», и поставить на нем батарею. Это была Жаворонкова гора, которая господствовала над местностью и позволяла обстреливать весь лагерь Шеина. Опасность была очевидной, и русские воеводы приняли решение штурмовать Жаворонкову гору, пока поляки не закрепились на ней.

Ян Велевицкий повествует, что 9 октября утром «неприятель явился со всеми своими силами, и пешими, и конными. Хотя и с нашей стороны было немало отрядов, чтобы удержать неприятеля, однако они начали отступать, так как неприятель открыл ужасную стрельбу. Поэтому король тотчас вывел все свое войско в поле и прислал помощь своей пехоте, а с другой стороны и военачальники приводили ей подобную же помощь. Началась ужасная битва, продолжавшаяся до ночи; неприятель во что бы то ни стало хотел сбить нас с холма, а мы столь же упорно отбивали все его нападения. Хотя победа была на нашей стороне и было убито много знатных русских, однако и с нашей стороны многие были убиты, а еще большее число ранено, так как неприятель непрерывно поддерживал самую ужасную стрельбу. С таким усилием неприятель старался занять вышеупомянутый холм, ибо он хорошо понимал всю опасность, грозившую лагерю Шеина, если бы мы остались в обладании этим холмом». По польским источникам, русские потери достигали 2 тыс. человек.

На следующий день король Владислав IV сам «тщательно осматривал расставленные на занятом нами холме пушки, а также сделанную там насыпь и выкопанные рвы, и везде давал приказания». Королевское войско получило важное преимущество: польские пушки стреляли в лагерь Шеина с господствующей высоты, нанося осажденным большие потери. Ответный огонь русского «наряда» был малоэффективен. Казалось бы, король одержал победу. Однако впечатление, произведенное предыдущей «ужасной битвой», было так велико, что польские военачальники отказались от попыток взять русский лагерь штурмом.

Надо признать, что меры по полной блокаде русского лагеря были приняты королем Владиславом IV быстро и умело. Он приказал «запорожским казакам разбить свой лагерь вбок от лагеря Шеина», а сам с главными силами вышел в тыл лагерю и занял село Жаворонки на Московской дороге, отрезав Михаилу Шеину путь к отступлению и к получению помощи от московских воевод. Русский лагерь был окружен плотной сетью конных разъездов, которые перехватывали гонцов с грамотами в Москву, и, как подчеркивает Велевицкий, «из них мы узнали многое о состоянии лагеря Шеина».

А положение в лагере было тяжелым. К началу ноября уже обнаружился недостаток в продовольствии и фураже. У Михаила Шеина кончилась «казна», и он, чтобы заплатить жалованье наемникам, вынужден был занимать деньги у иноземных полковников, состоявших на русской службе. Упадок духа, ссоры и даже прямые потасовки с применением оружия – вот чем характеризовалась обстановка в ротах наемных солдат, которых к тому же оставалось немного – число перебежчиков росло. В декабре положение еще более ухудшилось, начался голод, болезни. Но воевода продолжал обороняться. «Частые стычки», «вылазки из лагеря» – вот какими записями наполнено повествование Яна Велевицкого. И, наконец, многозначительная запись: «Поляки в течение этого месяца все более и более стесняли лагерь Шеина и предлагали ему различные условия сдачи…»

Речь шла даже не о сдаче, а о перемирии на достаточно почетных для воеводы условиях: король предлагал разменяться пленными, а потом оба войска, русское и польское, должны отступить «каждое в свои пределы». Почему Владислав IV предлагал такое перемирие, можно только гадать: то ли упорное сопротивление русских полков и большие потери в королевском войске были тому причиной, то ли преувеличенные слухи о сборе русских ратных людей в Можайске (польские лазутчики преувеличивали их численность в 3 раза!). В конце ноября одному из гонцов Шеина удалось пробраться с этими предложениями в Москву. Царь послал со своим псарем Сычевым ответную грамоту с согласием принять королевские условия, но гонец до воеводы Шеина не добрался: лагерь был уже в «тесной осаде». И потом, в декабре 1633 и январе 1634 гг., поляки перехватили несколько царских гонцов. У одного из них нашли зашитый в сапог тайный «наказ» начать переговоры с Владиславом IV, ибо бояре «желают мира». Но и этот «наказ» до Шеина не дошел.

1 февраля 1634 г. в Москву пришла последняя «отписка» Шеина из-под Смоленска, в которой воевода доносил, что «ему и ратным людям от польского короля утесненье и в хлебных запасах и в соли оскудение большое».

Положение сложилось трагическое. Почти все возможности для сопротивления королевскому войску, плотно обложившему лагерь Михаила Шеина, были исчерпаны, а из Москвы не приходили ни разрешение на перемирие, ни военная помощь.

Вероятно, единого мнения по этому вопросу в правительстве царя Михаила Романова не было. После получения последней отчаянной грамоты от воеводы Шеина разрешения на перемирие не последовало, наоборот, в Можайск по царскому приказу поехал окольничий князь Григорий Волконский «для совета» с воеводами Черкасским и Пожарским. Ему надлежало выяснить, могут ли они оказать помощь русским полкам под Смоленском. Волконский вернулся в Москву 6 февраля и подтвердил: «Да, могут!» Но только 8 и 11 февраля из Разрядного приказа были посланы грамоты в Можайск и Калугу о начале похода к Смоленску. Однако эти распоряжения опоздали. Исчерпав все возможности для продолжения борьбы и не зная, придет ли помощь, воевода Михаил Шеин подписал перемирие с королем Владиславом IV. Это произошло 16 февраля 1634 г. после длительных переговоров на Жаворонковой горе.

Как оценить поведение Михаила Борисовича Шеина?

Пожалуй, ему выгоднее было бы заключить перемирие с королем гораздо раньше, когда положение не было таким безнадежным, и в Москве, кстати, были согласны, о чем гонец Сычев должен был известить воеводу. Но гонец не дошел до русского лагеря, и Михаил Шеин продолжал героически обороняться. Иначе он поступить не мог. Военная целесообразность вступила в противоречие с нравственными принципами, и последние одержали верх. Как оказалось, на горе самому воеводе…

Немаловажно выяснить, могла ли подойти помощь русским полкам, осажденным в Смоленске?

Известно, что 3 марта 1634 г. ратные люди воевод Черкасского и Пожарского находились все еще в Можайске, не вышло войско и из Калуги, и если прибавить время, необходимое в зимних условиях для похода к Смоленску, то воевода Михаил Шеин мог получить реальную помощь лишь месяца через 1,5–2 после заключения перемирия. Столько времени Шеин никак не мог продержаться…

В исторической литературе условия перемирия оцениваются как сравнительно благоприятные для русского войска, если учитывать его тяжелое положение в осажденном со всех сторон лагере и большое численное превосходство королевской армии. «Русские комиссары», которые от имени воеводы Михаила Шеина вели переговоры с поляками, «добились максимума в тех условиях, в которых находилась армия Шеина. Все русские ратные люди могли свободно отступить от Смоленска, сохранив холодное оружие и мушкеты с зарядами»[18]. К тому же заключенное под Смоленском перемирие не связывало рук московскому правительству, имело ограниченный характер и позволяло остальным русским ратям продолжать военные действия. По словам Яна Велевицкого, «мир этот не распространялся на целое государство Московское и на царя его, а только на войско Шеина».

И все-таки это было поражение. Михаил Шеин потерял всю осадную артиллерию, планы возвращения Смоленска были окончательно похоронены. Король Владислав IV постарался обставить вывод русского войска из-под Смоленска унизительными условиями. По свидетельству Велевицкого, «все оружие, военный снаряд и все вообще принадлежности войны должны быть выданы», исключение делалось только для личного оружия русских ратников – «король оставляет оборонительное и наступательное оружие тем, которые сражались в рядах», а также «12 полевых орудий и пороха на десять зарядов, а ружейного пороха на 20 зарядов» и «известное число ружейных пуль». Солдаты и «начальные люди» должны были под присягой обещать не предпринимать «никаких неприязненных действий в продолжение целых четырех месяцев», что фактически исключало участие полков Михаила Шеина в дальнейшей войне.

Далее «выходящие из лагеря солдаты должны идти со свернутыми знаменами, с погашенными фитилями, в тишине, без барабанного боя и без всякой музыки», преклонить знамена перед победителями. «Сам Шеин с воеводами и полковниками, когда увидят короля или когда покажут им, слезут с коней и низко ему поклонятся, после чего опять сядут на своих лошадей».

Воеводе Михаилу Борисовичу Шеину пришлось испить эту чашу позора.

19 февраля 1634 г. молчаливые колонны русских полков выступили из лагеря и пошли по Дорогобужско-Московской дороге. Русская армия была побеждена, но не сломлена духом. Однако из 2 тыс. иноземных наемников, оставшихся в лагере, половина тут же перешла на службу к королю Владиславу IV. У Шеина оставалось всего 8056 ратников.

В Москве о перемирии узнали в начале марта. Царь послал навстречу Шеину Моисея Глебова, которому поручалось узнать об условиях перемирия и сказать всем ободряющие слова: «Служба их и радение, и нужда, и крепкостоятельство против польского короля, и против польских и литовских людей, и что с ними бились, не щадя голов своих, государю и всему Московскому государству ведомо».

Казалось бы, царь Михаил и его окружение высоко оценили подвиги ратников воеводы Шеина. Действительно, если учитывать все неблагоприятные обстоятельства, в которых воевода Шеин был не виноват, его трудно было в чем-нибудь обвинить. Как и в прежние годы, он служил России «прямо и честно», и это подтвердил царь устами своего посла.

Но дальше начинается что-то странное…

Еще до возвращения Михаила Шеина в Москву царем были назначены бояре и другие «служилые люди» для допроса смоленских воевод: бояре и князья Андрей Шуйский и Андрей Хилков, окольничий Василий Стрешнев и дьяки Тихон Бормосов и Дмитрий Прокофьев. На Михаила Шеина и Измайлова с сыном было заведено «судное дело». Из этого дела в архивах сохранился только отрывок, содержавший сам приговор, перечисление «измен» смоленских воевод.

В вину им был поставлен «мешкотный переход» к Смоленску, в результате чего «литовские люди» сумели укрепить город. Выше уже говорилось о причинах, задержавших поход; вряд ли можно обвинять в этом только воеводу Шеина.

Воеводу обвинили также в том, что он небрежно и неумело действовал против неожиданных нападений польского короля на осадные войска, устраивал приступы к Смоленску не тайком и не ночью, а днем, что привело к излишним потерям, не слушал советов русских и иноземных полковников о «промысле» под Смоленском, иногда даже запрещал вступать в сражения с королевскими людьми, не посылал рать против Гонсевского и Радзивилла, которые стояли в Красном с малыми силами, а когда подошел сам король, то Шеин и Измайлов будто бы «над литовским королем и над литовскими людьми промыслу своего никоторого не показали и с литовским королем и с литовскими людьми не бились». Конкретный анализ военных действий под Смоленском не подтверждает этих обвинений. Совсем уж несправедливым кажется обвинение воеводы Шеина в том, что он во время прошлого плена целовал крест королю Сигизмунду III и королевичу Владиславу и во всем полякам «радел и добра хотел, а государю изменял». Поведение Шеина в плену, его заботы о пользе России полностью опровергают это. Шеину было поставлено в вину даже точное соблюдение царского «наказа», чтобы ратные люди ничего не брали даром и не обижали жителей Дорогобужского и Смоленского уездов. Дело было повернуто так, будто Шеин и это совершал на пользу королю Владиславу IV: «которые служилые люди от великой скудости и от голоду езжали в Смоленский и Дорогобужский уезд для своих и конских кормов, тех ты приказывал бить кнутом без милости, а Смоленский и Дорогобужский уезды уберег литовскому королю со всеми запасами!»

Пожалуй, единственное обвинение, которое можно действительно считать серьезным, – потеря «наряда», но в этом случае судьи почему-то сосредоточили свое главное внимание на 12-ти пушках, которые Шеин имел право увезти с собой (напомню, речь шла о малых полевых орудиях), но будто бы «подарил» гетману Радзивиллу.

Суд был скорым и крутым: уже 18 апреля царь Михаил со всеми боярами «слушал» дело о Шеине и его «товарищах». Воеводы Михаил Шеин, Артемий Измайлов и его сын Василий были приговорены к смертной казни, а поместья их, вотчины, дворы московские и все имущество «взяты на государя».

28 апреля 1634 г. воевода Михаил Борисович Шеин и двое Измайловых, Артемий и его сын Василий, были казнены на Красной площади. Царский дьяк Дмитрий Прокофьев громогласно объявил собравшимся москвичам их «вины» и «измены». Но пространная речь дьяка мало кого убедила, воевода Шеин пользовался в народе доброй славой как «крепкодушный» воитель за землю Русскую. По словам современника, «когда на Москве Шеина и Измайлова казнили, и за то учинилась в людях рознь великая, да на Москве же были пожары большие, выгорела Москва мало не вся; в Можайске ратные люди так же погорели и разъехались». За этим свидетельством нетрудно увидеть народные волнения, захватившие не только Москву, но и Можайск, где были сосредоточены основные полки для продолжения войны. «Ратные люди» ответили на приговор отъездом со службы.

На причины столь неожиданного и трагического для Михаила Шеина оборота дела указывает другой современник, автор Хронографа: «Бояре московские, уязвляемые завистию, начали клеветать на него, в Москве на него много наветов». Неожиданное подтверждение этому содержится в самом тексте приговора: накануне похода на Смоленск воевода Шеин будто бы похвалялся своими военными заслугами, отзывался о других боярах «с укоризною», считая их ниже себя «службою и отечеством».

Однако объяснять казнь воеводы Шеина только «умалением» родовой чести других бояр было бы неверно. Для воеводы, вернувшегося с остатками осадной армии, сложились крайне неблагоприятные обстоятельства. Война была проиграна, это стало ясно всем. Нужно было найти виновного, чтобы смягчить неблагоприятное впечатление от деятельности самого правительства царя Михаила Романова, не сумевшего как следует подготовиться к войне, крайне медленно развертывавшего военные силы, не обеспечившего своего «большого воеводу» осадной артиллерией, продовольствием и денежными средствами. И виноватый был найден – воевода Шеин.

То, что неудача Михаила Шеина под Смоленском не была конечным поражением России, показали дальнейшие события. Король Владислав IV, стараясь развить успех сразу после ухода Шеина из-под Смоленска, двинулся с главными силами к крепости Белой. Небольшой гарнизон, насчитывавший примерно тысячу человек, отбил неприятельский штурм. Началась осада Белой, закончившаяся для поляков полной неудачей. 3 июня 1634 г. был подписан Поляновский мир, по которому за Польшей остался Смоленск и другие западные города, но король Владислав IV вынужден был отказаться от своих притязаний на русский престол и обязался вернуть «избирательную грамоту». Схватка закончилась как бы вничью, неулаженные взаимные претензии отложены на будущее. Тугой узел русско-польских противоречий, связанных со Смоленском и другими западными русскими землями, будет развязан только во второй половине XVII столетия.

Для России трагическая смерть «большого воеводы» Михаила Шеина была невосполнимой утратой, она лишилась наиболее авторитетного и опытного полководца. Затяжная война с Польшей за Украину (она продолжалась с небольшими перерывами 13 лет – с 1654 по 1667 г.) выдвинула много способных военачальников, но ни один из них не мог сравниться по популярности с прославленными полководцами «Cмутного времени» – Михаилом Скопиным-Шуйским, князем Дмитрием Пожарским, героем «смоленской обороны» Михаилом Шеиным. Наиболее известные воеводы середины XVII в. – Алексей Трубецкой и Юрий Долгоруков, одерживая частные победы, не превратились в военных деятелей общерусского масштаба.

Исход войны с Польшей в целом был благоприятным для России: в 1654 г. были взяты «у литовских людей Смоленск и иных тридцать два города», король был вынужден признать воссоединение с Россией Левобережной Украины и Киева. Однако новая опасность угрожала России с юга…

Глава 9. Алексей Трубецкой. Юрий Долгорукий

Самым значительным событием середины XVII столетия стало воссоединение Украины с Россией, которое позволило сделать первые шаги по объединению в границах Великой Державы трех братских народов одного исторического корня: русского (великорусского), украинского и белорусского.

Освободительная война украинского народа против польско-шляхетского владычества стремительно набирала размах и силы. В начале 1648 г. гетманом Запорожской Сечи провозгласили Богдана Хмельницкого, а уже 6 мая под Желтыми Водами восставшие разбили передовой отряд «коронного войска». Спустя десять дней под Корсунем потерпели поражение главные силы гетманов Потоцкого и Калиновского; оба они попали в плен. На Правобережной Украине другие казацко-крестьянские отряды успешно громили войска магната Вишневецкого. Летом 1648 г. большая польская армия начала наступление на Украину. Но в середине сентября в трехдневном сражении под Пилявцами шляхетское воинство вновь было разгромлено. Передовые отряды гетмана Хмельницкого доходили до Львова. В декабре 1648 г. казаки во главе с Богданом Хмельницким торжественно вступили в Киев – древнюю столицу Руси. Польский король Ян Казимир начал переговоры о перемирии…

Но это была временная передышка, польская шляхта не желала мириться с потерей богатейших украинских владений. Король объявил общую мобилизацию – «посполитое рушенье», и весной 1649 г. передовые отряды «коронного войска» вторглись на Украину. Летом в поход выступил сам король Ян Казимир. И снова неудача: в августе 1649 г. полки Богдана Хмельницкого под Зборовом крепко побили королевскую армию, и только предательство крымского хана, временного союзника казаков, спасло ее от полного истребления. Заключение 8 августа 1649 г. Зборовского договора с Речью Посполитой не решило вопроса о свободе Украины. Это понимали обе стороны и готовились к продолжению войны.

Были в этой войне и досадные поражения, например в 1651 г. под Берестечком, и громкие победы, такие как весной 1652 г. под Батогом, когда польская армия была разгромлена наголову. Но в целом Украина оставалась в тяжелом положении. Изнуренная многолетней войной страна нуждалась в помощи.

Следует признать, что даже в период наивысших военных успехов гетман Богдан Хмельницкий не заблуждался в необходимости военной помощи. Крымский хан был временным и ненадежным союзником. Турецкая империя, имевшая крепости в Северном Причерноморье, вообще угрожала поглотить Украину – экспансионистские устремления турецких султанов были хорошо известны. Оставалась единокровная, единоверная Россия…

На Корсуньской раде весной 1648 г., вскоре после победы над войсками Потоцкого и Калиновского, было решено обратиться к русскому царю с просьбой принять Украину в состав Российского государства. 8 июня 1648 г. Богдан Хмельницкий писал в Москву: «Зичили бихмо соби самодержца господаря такого в своей земли, яка ваша царская вельможность православный християнский царь». Такие обращения гетман посылал в Москву и в последующие годы: зимой 1648 г. с поручением ездил в столицу полковник Силуан Мужиловский; в мае 1649 г. – посольство во главе с чигиринским полковником Федором Вешняком.

Русское правительство помогало Украине оружием, свинцом, порохом, хлебом и солью, разрешало украинским купцам беспошлинную торговлю в русских городах, но от «явственного» присоединения Украины пока уклонялось. Это означало бы неминуемую войну с Речью Посполитой, а к войне страна еще не была готова. Свежа была память о неудачной Смоленской войне 1632–1634 гг. Только что по русским городам прокатилась волна посадских восстаний.

Но события торопили: король Ян Казимир начал широкое наступление на непокорную Украину. В декабре 1649 г. Богдан Хмельницкий прямо предупредил русского посла Григория Неронова, что будет просить царя о введении Украины в состав России. Теперь это время пришло…

19 февраля 1651 г. в Москве собрался Земский собор, на котором говорили о «литовском деле». Царь Алексей Михайлович указал: «Объявить литовского короля и панов рады прежние и нынешние неправды, что с их стороны совершаются мимо вечного докончания, а также запорожского гетмана Богдана Хмельницкого присылки, что они бьют челом под государеву высокую руку в подданство».

Смысл этого «объявления» очень многозначителен. Русская сторона обвиняла Речь Посполитую в «неправдах», в нарушениях прежнего мирного договора, тем самым считая себя свободной от «вечного докончания». Это прозвучало прямой угрозой войны, вина за которую возлагалась на польскую сторону. Открытая информация о просьбе Богдана Хмельницкого принять Украину «под государеву высокую руку в подданство» была предупреждением польскому королю, что русскому правительству не безразлична судьба Украины, хотя окончательное решение еще не принято…

Столь смелый дипломатический шаг должен был заставить короля Яна Казимира призадуматься.

Видимо, русское правительство допускало мирный исход переговоров по украинскому вопросу, потому что приготовления к войне с Речью Посполитой велись в глубокой тайне. Даже живший в Москве с 1650 по 1655 г. шведский «комиссар» Иоганн де Родес, резидент шведской разведки, регулярно отправлявший своей королеве письма-донесения о «московских делах» (в Стокгольмском государственном архиве сохранилось пятьдесят семь таких донесений), сумел сообщить только отрывочные сведения о русских приготовлениях:

«…понемногу и втихомолку совершают всякого рода военные приготовления, которые, когда обстоятельства с Хмельницким переменились бы, могли бы пригодиться…» (письмо от 8 ноября 1651 г.);

«…большей частью все бояре приказали свои уборы и знамена обновить, что вместе с прочим почти похоже на то, когда хотят постепенно готовиться к походу…» (письмо от 24 декабря 1651 г.);

«…я держусь того мнения, что русские исподволь готовятся к войне, следя бодрствующим оком за Польшей. После моего последнего письма посланы в Онегу против границ Вашего Королевского Величества 10–12 000 мушкетов. Мушкетов делается все больше и больше, их заготавливается весьма большое количество, однако при пробах, как говорят, почти половина разрываются…» (письмо от 23 марта 1652 г.).

Впрочем, в реальности войны резидент все-таки сомневался. «Мне кажется, что им (русским. – В.К.) нелегко было бы что-нибудь предпринять, что могло бы вызвать войну, и это я вывожу из того, что беспрерывно боятся внутреннего восстания или беспорядка».

Только в 1653 г., непосредственно перед войной, донесения Иоганна де Родеса стали определеннее. В марте 1653 г. он сообщал, что «полковнику Бухгофену было объявлено быть готовым со своим полком в поход, чтобы он мог, когда ему будет выдан приказ, тотчас выступить». В апреле «старый генерал Лесли» был послан для ревизии пороховых запасов, и «теперь на всех пороховых мельницах усиленно работают», а в Германию и Голландию отправлен купец Виниус – «купить хорошее количество пороха, фитилей и других необходимых принадлежностей к войне, а также навербовать и принять хорошее число иностранных офицеров». Но только в середине ноября 1653 г. резидент наконец решился прямо написать своей королеве, что «русские вцепятся полякам в волосы»!

Кстати, этим «секретом» резидент поделился с королевой всего за неделю до того дня, когда в Успенском соборе в Кремле торжественно и всенародно было объявлено, что царь и бояре «приговорили итти на недруга своего польского короля». Решение же о войне было принято значительно раньше. Умели наши предки хранить свои военные тайны!

Видимо, не очень верили в возможность быстрого вступления России в войну и в Речи Посполитой. Король Ян Казимир форсировал свое наступление на Украину, не учитывая, что именно это может подтолкнуть Россию к решительным действиям. А догадаться о такой возможности следовало хотя бы по оживленным посольским переговорам.

С декабря 1652 по январь 1654 г. в Москве находилось представительное украинское посольство во главе с генеральным войсковым судьей Самуилом Богдановичем. Весной 1653 г., когда началось новое польское наступление на Украину, в Москву прибыло посольство Силуяна Мужиловского с прямой просьбой о военной помощи. Мужиловский умолял царя Алексея Михайловича: «Учинил бы им на неприятелей их на поляков помочь думою и своими государевыми ратными людьми!»

Было это в апреле, но еще в марте 1653 г., до приезда Мужиловского в Москву, русское правительство начало первые мобилизационные мероприятия. В дворцовых разрядах записано:

«Марта в 19 день государь указал во все городы послать к воеводам и к приказным людем государевы грамоты, ведено стольником, и стряпчим, и дворяном московским и жилцом сказать, чтоб они были на Москве на указаный срок, мая к 20 числу, со всею службою; а на тот срок изволит их государь смотреть на Москве на конех.

Марта в 23 день посланы государевы грамоты в городы к воеводам и к приказным людем, ведено во всех городех выписать, кто имянем в городех в приказной избе старых солдат и по какому государеву указу».

В Польшу отправилось русское посольство во главе с князем Репниным-Оболенским, которое в ультимативной форме потребовало от короля остановить наступление на Украину и придерживаться условий Зборовского договора.

В июне 1653 г. царь Алексей Михайлович в письме к Богдану Хмельницкому сообщил, наконец, о согласии принять в русское подданство казацкое войско и все население Украины.

28 июня на Девичьем поле прошел царский смотр собранного войска, которому от имени царя думный дьяк объявил, что вскоре придется «супротивные воевать», и призвал воинов «с радостным усердием готовым быть!»

Наконец, 1 октября 1653 г. Земский собор решил вопрос о принятии украинцев в русское подданство и о войне с Речью Посполитой. Как уже говорилось выше, это решение официально прозвучало 23 октября в Успенском соборе. Тогда же было произведено назначение воевод в полки.

На Украину поехало большое царское посольство во главе с боярином Бутурлиным, но ему пришлось на два месяца задержаться в пограничном Путивле: Богдан Хмельницкий с казачьими полками сражался под Каменец-Подольском с «коронным войском». Только 31 декабря русское посольство прибыло в Переяслав, торжественно встреченное горожанами. 6 января 1654 г. в Переяслав вернулся гетман Богдан Хмельницкий.

8 января 1654 г. на городской площади открылась знаменитая Переяславская рада, в которой приняли участие представители всех украинских полков и «великое множество всяких чинов людей». Решение о воссоединении с Россией было принято единодушно: «Чтоб есми вовеки вси едино были», «быти им з землями и з городами под государевою высокою рукою навеки неотступным». Боярин Бутурлин вручил Хмельницкому знаки гетманской власти – военное знамя, булаву, парадную одежду. В царской грамоте содержалось обещание держать Украину «в оборони и в защищенье» от врагов.

Вскоре это обещание пришлось выполнять ценой огромных жертв и тягот со стороны Российского государства…

Дело в том, что Переяславская рада 1654 г., которой обычно заканчиваются популярные книги о воссоединении Украины с Россией, была важнейшим, но декларативным актом. Чтобы воссоединение стало реальностью, России пришлось выдержать три изнурительные войны с Речью Посполитой и Швецией. Продолжались эти войны с небольшими перерывами тринадцать лет!

Об этих войнах, прибавивших немало славы русскому оружию, почти ничего не известно широкой читательской аудитории. Еще меньше знают наши современники о русских воеводах, водивших полки в победоносные сражения и штурмовавших каменные стены больших городов. Мы попытаемся рассказать о двух из них – Алексее Никитиче Трубецком и Юрии Алексеевиче Долгорукове.

В жизни их было много общего. Оба они родились в самом начале «бунташного» XVII в., оба принадлежали к знатным княжеским фамилиям, давшим России много прославленных воевод, дипломатов, государственных деятелей, оба как бы продолжали традиционную для их родов пожизненную «службу» Отечеству, прославились в ратных делах, да и ушли из жизни почти одновременно: Алексей Трубецкой – в 1680 г., Юрий Долгоруков – в 1682 г. Войну 1654–1667 гг. они прошли от начала и до конца, через все победы и неудачи. Впрочем, в отличие от многих других воевод, у Алексея Никитича Трубецкого и Юрия Алексеевича Долгорукова неудач почти не было…

Как многие знатные княжеские фамилии, Трубецкие были Гедиминовичами. Основателем рода считали внука великого литовского князя Гедимина – Корибута (христианское имя – Дмитрий) Ольгердовича, князя Северского, Трубчевского и Брянского, участника знаменитой Куликовской битвы 1380 г. Потомки его, князья Трубчевские (или Трубецкие), сохраняли свой удел до начала XVI столетия, когда перешли на московскую службу. Они были наместниками в пограничных городах, «полевыми воеводами» на «крымской украине», поднимались даже до высокого чина «дворцового воеводы». Отец нашего героя – князь Никита Романович Трубецкой – был боярином, наместником Вологодским, отличился в войне со шведами в конце XVI в. – русские полки под его командованием взяли Выборг.

Князь Алексей Никитич Трубецкой был «от Гедимина колено X» – так записали его в родословных книгах российского дворянства. О детстве Алексея ничего не известно. Первое упоминание о нем в документах относится к 1618 г.: юный князь на царском пиру «смотрел у государя в большой стол», то есть уже получил придворный чин стольника – обычная ступенька в карьере родовитой молодежи. Служба «при дворе» продолжалась более десяти лет, и вдруг в 1629 г. – назначение воеводой в Тобольск, бывший тогда административным центром Сибири. В Москву Алексей Трубецкой возвратился только через три года. В 1632 г. он упомянут среди дворян, которым царь Михаил Романов «велел свои государские очи видеть на праздник на Святое Воскресенье, апреля в 1 день».

С этого дня и до конца жизни имя Алексея Трубецкого постоянно встречается в официальных дворцовых разрядах – то по придворным, то по дипломатическим, то по военным делам. Для князя Трубецкого начинается активная государственная и военная деятельность, он постепенно выдвигается на верхние этажи власти. Но выдвигается не знатностью рода, не придворной службой, а воинскими трудами.

В 1633 г. князю Алексею Трубецкому указано «быти в Астрахани воеводой». В 1635 г. в «росписи воеводам по городам» снова значится: «В Астрахани воеводы: князь Алексей Никитич Трубецкой да Борис Иванович Нащокин, да дьяки Федор Степанов да Роман Булыгин». Вспомним, что это было время, когда резко обострилась военная обстановка на Нижней Волге и в Приазовье, склонялась к союзу с Крымским ханством Ногайская Орда, серьезные беспокойства вызывали азовские дела, донское казачество предпринимало дерзкие морские походы и готовилось к Азовскому взятию. Так что скучать астраханскому воеводе не приходилось, именно через Астрахань шли донские, азовские, ногайские и крымские «вести». Астрахань являлась военным оплотом России на юго-восточных рубежах. Для молодого Алексея Трубецкого астраханское воеводство было великой честью и великой ответственностью…

В начале сороковых годов резко обострились русско-крымские отношения – из-за Азова, который продолжали удерживать донские казаки. Под угрозой крымских набегов оказалась вся южная граница Российского государства. На «крымской украине», особенно в опасное летнее время, сосредоточиваются русские полки. Туда посылаются лучшие воеводы, и среди них – Алексей Никитич Трубецкой.

Алексею Трубецкому были даны большие полномочия, фактически он возглавил центральный – тульский – участок обороны южной границы, остальные воеводы находились у него в оперативном подчинении. Именно так следует понимать запись дворцовых разрядов 1640 г.:

«Марта в 8 день указал Государь быти на Украйне для приходу крымского царя и крымских и ногайских людей воеводам по местам, а не по полкам: на Туле воеводы князь Алексей Никитич Трубецкой с товарищи. Да с воеводою ж с князь Алексеем Никитичем Трубецким указал Государь быть стольникам, и стряпчим, и жильцом, и дворяном, и детям боярским их городов, атаманом и казаком, рейтаром и солдатом, и стрельцом и иноземцом…»

Это были отборные войска: служилые люди царского двора, дворянская конница, стрельцы, солдаты и рейтары полков нового строя, иноземцы. Воевода Трубецкой возглавил, таким образом, ударную группировку на южной границе.

«А всем воеводам изо всех мест указал Государь быть с воеводою с князь Алексеем Никитичем Трубецким, а стоять по своим городом, где кому указано».

Своеобразный «военный округ», порученный Трубецкому, занимал большую территорию, другие воеводы стояли в Крапивне, Переяславле-Рязанском, Венёве, Мценске.

В 1642 г., после смерти князя Воротынского, Трубецкой уже официально назначается «большим воеводой», фактическим командующим всей обороной юга: «На его место указал Государь быть на Туле воеводе князю Алексею Никитичу Трубецкому. А воеводам, которые по местам, указал Государь быть с воеводою с князь Алексеем Никитичем Трубецким».

Служил «большим воеводой» на «крымской украине» Алексей Трубецкой и в последующие годы.

В 1645 г. царем стал Алексей Михайлович. По обычаю, «указал Государь Царь и Великий князь Алексей Михайлович послать в полки и во все Государство, во все города, приводить ко кресту на свое государево имя». В Тулу, центр южной оборонительной линии, поехали «дворянин князь Алексей Никитич Трубецкой да дьяк Калистрат Акинфиев». В том же году Трубецкой сделал решающий шаг в своей карьере: он получил звание, которого достигали немногие дворяне. По записи дворцовых разрядов, «сентября в 7 день пожаловал Государь из дворян в бояре князь Алексея Трубецкого». Через несколько дней «у Троицы в Сергиеве монастыре, был у государя стол», и впервые «за трапезою» был «у стола» новый боярин Алексей Никитич Трубецкой. В дальнейшем записи о том, что «был у государя стол» и «за трапезою» опять был боярин Трубецкой, – стали постоянными.

Однако приближенный ко двору и обласканный царской милостью Алексей Трубецкой оставался прежде всего воеводой. В декабре 1645 г., когда к русским границам пришли «крымские царевичи Калга и Нурадым и многие крымские люди», «большой воевода» снова в Туле во главе полков.

В 1646 г. мы видим Алексея Трубецкого не только «большим воеводой» на «украине», но и «дворцовым воеводой», под командование которого отдается личный царский полк. В дворцовых разрядах записано:

«Указал Государь быти на Туле, с боярином и с воеводою с князь Алексеем Никитичем Трубецким, своему государеву двору: стольникам, и стряпчим, и дворяном московским, и жильцом, и дворяном и детем боярским из городов, и дворовым людем: сытником, и ключником, и конюхом, и стрелцом, и иноземцом, и даточным людем, и драгуном, и солдатом», а все остальные пограничные воеводы должны с ним «быть в сходе».

В 1647 г. начинается активная дипломатическая деятельность Алексея Трубецкого, он неизменно присутствует на торжественных приемах иностранных послов в Золотой или Грановитой палатах, а затем возглавляет деловые переговоры. Только за осень он провел переговоры с литовским послом Адамом Киселем, каштеляном Киевским, со шведскими послами Ириком Гулденстерном, Анцом Врангелем и Ларсом Контерстерном, с посольством «Владислава короля Польского и великого князя Литовского». Затем следуют переговоры с посольством Богдана Хмельницкого (1648), с послами «Яна Казимеря короля польскаго и великого князя Литовского» (1649), с персидским послом и послом английского короля графом Яном Кульпипером (1650). Алексей Никитич Трубецкой пожалован «ближним боярином и наместником Казанским». Видимо, дипломатом Трубецкой оказался незаурядным…

Но «ближний боярин и наместник Казанский» оставался прежде всего полководцем, и именно так оценивало его правительство, немедленно назначая «большим воеводой» в случае военной опасности.

Большое беспокойство вызвало в Москве восстание в Пскове в 1650 г., а в мае «по псковским вестям» велено было «быть под Псковом с ратными людьми» воеводе Алексею Трубецкому. Впрочем, поход не состоялся, «сказка была, а посылки не было». В начале июня, теперь уже «по крымским вестям», указано «быть на военной службе на Туле, для приходу воинских людей, боярам и воеводам». И снова во главе войска оказался «большой воевода» Алексей Никитич Трубецкой, а с ним все «ратные люди, которым было итти подо Псков».

7 ноября стало известно «по крымским и по черкасским вестям, что царь крымской вышел из Крыму со всеми людьми, стоит на Орле и с черкасы ссылается, и хотят приходить вместе на государеву Украину», и «указал Государь быти на Украине боярам и воеводам по городам». Алексей Трубецкой вновь должен был идти в Тулу, но «сказка была, а посылки не было, потому что вести переменились», – добавляет разрядный дьяк.

Пожалуй, для нас не столь важно, что «посылки не было». Главное – в отношении правительства к Алексею Трубецкому как к полководцу, которого немедленно назначали командующим всеми полками, касалось ли это опасной «крымской украины» или мятежного Пскова!

О полном доверии царя Алексея Михайловича свидетельствует и то, что во время многочисленных царских отъездов из столицы «на Москве быти» часто поручали именно Трубецкому. Царем посылались грамоты «к боярам, которым Москва приказана, к князю Алексею Никитичу Трубецкому с товарищи».

Неудивительно поэтому, что «ближнему боярину», «наместнику Казанскому», «большому воеводе» Алексею Никитичу Трубецкому в предстоящей войне с Речью Посполитой была предназначена особая и очень важная роль…

«В товарищах» (заместителях) у воеводы Трубецкого в начале войны был князь Юрий Алексеевич Долгоруков – представитель знатного княжеского рода, ведущего свое начало от князя Михаила Черниговского. Князья Долгоруковы, уважаемая военная династия, служили воеводами при царе Иване Грозном, участвовали в казанских походах, в Ливонской войне, сидели воеводами в «украинных городах», выходили с полками в «поле» против крымских татар, воевали со шведами. Вот, например, послужной список деда Юрия Долгорукова – князя Григория Ивановича по прозвищу Черт: воевода в Михайлове (1563), Волхове (1564), Дорогобуже (1565), Новосиле (1569), Серпухове (1571), Кокенгаузене (1573), Пернове (1575), Калуге (1576), Нарве (1577); «осадный воевода» в Новгороде Великом (1581–1582); воевода в Брянске (1585); «полковой воевода» в русско-шведской войне (1590); воевода в Воронеже на «крымской украине» (1591); «береговой воевода» на реке Оке (1592); и, наконец, воевода в далекой сибирской Тюмени! Обычная «государева служба» воеводы того времени – с рубежа на рубеж, из города в город, из похода в поход, до старости или увечья, а то и до смерти…

Военная карьера его сына, Алексея Григорьевича Долгорукова, была негромкой, без взлетов и царских «милостей», но достойной уважения. Большую часть жизни он прослужил воеводой в небольших пограничных городах на опасной «крымской украине», где война фактически не прекращалась никогда: даже в так называемые мирные годы разбойничьи отряды крымских «царевичей» и мурз то и дело пытались «искрадывать» пограничные русские земли, постоянной заботы требовала станичная и сторожевая служба в «поле», за которую отвечал опять-таки воевода. Серпухов (1606), Дедилов (1607), Коломна (1608), Брянск (1621), Свияжск (1624) – вот перечень пограничных городов, в которых воеводствовал не обласканный царским вниманием, далекий от «двора» Алексей Григорьевич Долгоруков…

Неудивительно, что и служба его старшего сына, Юрия Алексеевича Долгорукова, несмотря на знатность рода и большие заслуги князей Долгоруковых перед Россией, начиналась скромно. Придворный чин стольника он получил в 1627 г., на несколько лет позднее своего сверстника Алексея Трубецкого. Но и стольники были разные. Трубецкой «смотрел в большой стол», то есть был приближен к царю, а Юрий Долгоруков даже в 1635 г. упоминался разрядным дьяком лишь среди тех, кто во время пира в честь литовского посольства «литовских послов пахолков и гайдуков кормили». Только в 1636 г. он был допущен к «большому столу», «вина наряжал». Незавидная карьера для потомка знатного рода, которому шел четвертый десяток…

В 1643 г. Юрий Долгоруков получил первое самостоятельное назначение – воеводой в небольшой пограничный городок Венев. В дворцовых разрядах записано:

«Мая в 1 день указал государь быть воеводам на Украйне по местом, для приходу крымского царя и крымских и нагайских людей:…на Веневе столник и воевода князь Юрьи княж Алексеев сын Чертенок-Долгорукой».

Перелом в жизни Юрия Долгорукова произошел после восшествия на престол нового царя Алексея Михайловича. Князь оказался среди доверенных людей, которым было поручено привести к присяге новому царю города и полки. 14 июля 1645 г. «указал государь послать в полки приводить ко кресту на свое государево имя. На Кропивну столник князь Юрьи княж Алексеев сын Долгорукой…»

В 1646 г. мы видим Юрия Долгорукова воеводой уже в Путивле, административном и военном центре всей Северской земли. Это был важный пост, здесь замыкались все «путивльские станицы и сторожи», несущие сторожевую службу в «поле», отсюда посылались к «крымским улусам» дальние разведки. 29 мая 1647 г. Юрий Долгоруков писал из Путивля в Москву, что «ведомо ему учинилось от крымских языков, которые взяты под Перекопью, что быть самому царю (крымскому хану) на государевы Украины». Донесение Юрия Долгорукова привело в действие всю систему обороны южной границы. В Ливны послан с войском воевода князь Григорий Куракин, и с ним «на сходе указал Государь быть воеводам по городам», в том числе «из Путивля столник и воевода князь Юрий Чертенок».

С 1648 г. начинается неожиданный взлет молодого воеводы. Возможно, сыграли роль родственные связи с влиятельными боярами Морозовыми, один из которых был «дядькой» – воспитателем Алексея Михайловича и фактически возглавлял московскую администрацию. 25 ноября 1648 г. князю Юрию Алексеевичу Долгорукову был неожиданно пожалован чин боярина, он привлечен к составлению нового свода законов – Соборного уложения. Молодой боярин приближен царем, постоянно присутствует у него «за столом», что считалось великой честью. Составители «Русского биографического словаря» полагают, что причиной столь стремительного возвышения является «особенная близость Долгорукова к царю Алексею Михайловичу, для которого князь был скорее другом, чем подданным». Вероятно, в этом есть большая доля истины. Во всяком случае, сохранились дружественные письма царя к Юрию Долгорукову. О доверии и симпатиях царя свидетельствуют и высокие, «не по прежней службе», назначения.

В 1649 г. Юрий Долгоруков поставлен первым судьей в Приказ сыскных дел.

В 1651 г. он стал первым судьей Пушкарского приказа, особенно важного в связи с приближавшейся большой войной с Речью Посполитой.

В том же году боярину Юрию Долгорукову указано «быть в послах к Яну Казимиру королю польскому», причем к боярскому чину посла был добавлен титул «наместника Суздальского». Впрочем, это посольство не состоялось.

В 1653 г., во время царского «похода к Троице», Юрий Долгоруков был оставлен наместником в Москве.

История знает немало случаев, когда вознесенные на вершину власти царские временщики быстро исчезали с политического горизонта, если не подтверждали высокого положения государственной мудростью, полководческим искусством, личными достоинствами. Подтвердить это могла только большая война.

Юрию Долгорукову явно повезло, что он попал «в товарищи» к такому опытному и уважаемому воеводе, как Алексей Трубецкой. Возможно, это был и не случай, а продуманное намерение царя. У «большого воеводы» Трубецкого было чему поучиться…

Юрий Долгоруков оказался способным «учеником». Если в первые годы войны он был надежным «товарищем» опытного воеводы, то затем самостоятельно командовал главными силами русского войска и одерживал победы над отборной шляхетской конницей и наемными немецкими полками. Учитель и ученик оказались достойными друг друга.

В исторической литературе встречаются намеки на то, что русское правительство намеренно затягивало вступление в войну за Украину, медлило откликнуться на многочисленные просьбы гетмана Богдана Хмельницкого о воссоединении братских народов. Думается, что эти упреки несправедливы. Как уже отмечалось, к большой войне Россия не была готова.

Для русского правительства характер войны был ясен: наступательная война с решительными полевыми сражениями, в которых пришлось бы противостоять европейской армии с тяжелой кавалерией, пехотными полками, состоявшими из солдат-профессионалов, – той самой «стройной рати», победы над которой так трудно давались даже талантливому полководцу Михаилу Скопину-Шуйскому. Противопоставить такому противнику необходимо было полки иноземного строя. Кроме того, предстояли осады больших и хорошо укрепленных городов, для чего тоже требовалась крепкая боеспособная пехота. А какой армией располагала Россия в то время, когда Богдан Хмельницкий настаивал на быстрейшем вступлении в войну?

Имеются сводные данные о русской армии 1651 г.:

дворян и «детей боярских» – 37 596 человек;

московских стрельцов – 8122 человека;

казаков – 21 124 человека;

татар (легкая конница) – 9113 человек;

иноземцев – 2707 человек;

рейтар – 1457 человек;

драгун – 8462 человека.

Всего, таким образом, «под ружьем» находился 88 581 человек, в основном конница, причем рейтар и драгун, умевших воевать «стройной ратью», менее десяти тысяч. Крайне мало было боеспособной пехоты. Московских стрельцов и «иноземцев» насчитывалось немногим больше десяти тысяч, солдат не было совсем, а пешие казаки несли в основном пограничную службу или стояли гарнизонами в городах. Современную армию предстояло еще создавать!

Нельзя сказать, что русское правительство этим не занималось. Были приняты и размножены новые уставы. В 1647 г. в Москве отпечатали тысячу двести экземпляров книги под названием «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей», которая представляла собой полный перевод на русский язык труда И. Вальгаузена «Военное искусство пехоты». Отдельные главы излагали правила обучения солдат ротой и полком, «пехотное строение», «станы», «караульную службу» и так далее. Это было искусство «в строю пехотных солдатов, или в строю рейтарском, или в науке крепостных дел, и в науке бы и строю пушечного наряду». В 1650 г. были переведены «с галанского» правила обучения рейтарскому строю.

Очень остро стоял вопрос об иностранных инструкторах-офицерах, которым поручали обучение солдат. Но еще важнее считался вопрос о создании национальных офицерских кадров, потому что горький опыт Смоленской войны показал ненадежность офицеров-иноземцев. В этом направлении правительство предпринимало большие усилия.

Шведский резидент Иоганн де Родес доносил в 1652 г. из Москвы: «Полковник Бухгофен со своим сыном уже 2–3 г. обучает здесь упражнениям конного строя два русских полка, которые большей частью состоят из благородных. Думают, что он их теперь так сильно обучил, что среди них мало найдется таких, которые не были бы в состоянии заменить полковника, а чтобы их даже еще больше усовершенствовать и сделать совершенством, он теперь обучает их упражнениям также пешего строя с пиками и мушкетами». Если учесть, что каждый из этих двух полков был «численностью в 1000 человек, которые большей частью все из благородных дворян», то уже к началу войны эта своеобразная офицерская школа должна была выпустить достаточное количество офицеров для рейтарских и солдатских полков.

Часть этих полков удалось сформировать еще до начала войны. Известно, например, что в царском войске в начале 1654 г. насчитывалось около полутора десятков полков иноземного строя, где полковниками были в основном иностранцы, но под командованием русских воевод.

Остальные солдатские и рейтарские полки формировались уже в ходе войны, «в службу» набирали по одному человеку с двадцати – двадцати пяти крестьянских и посадских дворов. Изменялся состав армии. По данным 1661–1663 гг. в результате многократных наборов «даточных людей» было сформировано:

42 солдатских полка – 24 377 человек;

8 драгунских полков – 9334 человека;

22 рейтарских полка – 18 795 человек;

2 полка копейщиков – 1185 человек;

1 гусарский полк – 757 человек.

Таким образом, в семидесяти пяти полках иноземного строя насчитывалось пятьдесят четыре тысячи четыреста сорок восемь человек. Пехота теперь составляла немногим меньше половины всей армии.

Но это произошло позднее. А вступала Россия в войну с войском, которое видел подьячий Григорий Котошихин, сбежавший в Польшу в 1654 г. Сведения о русском войске, включенные им в свою книгу «О России в царствование Алексея Михайловича», относятся как раз к этому времени.

Сочинение Григория Котошихина интересно потому, что это непосредственное свидетельство современника и очевидца, по своему служебному положению хорошо информированного о военных делах. Это подлинный документ своего времени, к тому же обогащенный взглядом со стороны, своеобразными «европейскими мерками» (Котошихин писал свое сочинение по заказу шведского канцлера Магнуса Делагарди в 1666 г., после двенадцатилетнего пребывания в Польше, Лифляндии и Швеции).

Итак, глава сочинения Г. Котошихина «О воинских сборах»:

«Сбор со всего государства, стольникам и стряпчим, и дворянам московским, и жильцам, и дворянам и детям боярским городовым, и казакам, и стрельцам, и солдатам, и татарам.

И будет на которой войне случится быти самому царю, и в то время, смотря царь всех воинских людей, отбирает себе полк изо всяких чинов людей и из полков;

потом учинит полки боярам, околничим и ближним людям, по своему рассмотрению.

А бывают в царском и в боярских полках, на службе, столники и стряпчие и дворяне и жильцы, росписаны посотенно, и над всякою сотнею учинены головы, а у них порутчики и знаменщики. А хоругви у них большие, камчатые и тафтяные, не таковы как рейтарские; трубачи и литаврщики их же голов дворовые люди. А учения у них к бою против рейтарского не бывает, и строю никакого не знают; кто под которым знаменем написан, и по тому и едет без устрою.

А бывают царские знамена у самого в полку и у бояр большие, шиты и писаны золотом и серебром, на камке Спасов образ, или какие победительные чудеся; а боярские знамена бывают таковы, что у польской гусарии, разноцветные, долгие.

Да как бывает у царя смотр всем ратным людям перед войною: и в то время у столников и у стряпчих и у дворян московских росписывают, сколько за кем крестьянских дворов, и сметя против крестьянских дворов, напишут за ними быти к бою людей их, со всякою службою, всяких чинов за человеком человек по 5 и по 6 и по 10 и по 20 и по 30 и по 40, смотря по их животам и по вотчинам, кроме тех людей, которые с ними бывают за возами».

Так описывает Котошихин всеобщий традиционный сбор поместной дворянской конницы, напоминавший еще «зборы» прошлого столетия. Здесь много экзотики, бытовых картин, но гораздо интереснее сведения о новых видах войска, которые и составили его главную силу в середине XVII столетия.

«Рейтарские полки: и в те полки в рейтары выбирают из жилцов, из дворян городовых, из дворянских детей недорослей, и из детей боярских, которые малопоместные и беспоместные и царским жалованием не верстаны; так же и из вольных людей прибирают, кто в той службе похочет; и дают им царское жалование на год по 30 рублев денег. Да им же из царские казны дается ружье, карабины и пистоли, и порох, и свинец, а лошади и платье покупают сами.

А прибираючи тех рейтар полные полки, отдают иноземцам и русским людям полковникам, и бывает им учение. А бывают у рейтар начальные люди: полковники, полуполковники и майоры, и ротмистры, и иные чины, разных иноземных государств люди; а русские начальные люди бывают у рейтар, стольники, и дворяне, и жильцы, ученые люди иноземных же полков из рейтар и из начальных людей.

Стрелецкие полки, старые, на Москве и в городах, а вновь стрелецкие полки прибирают из вольных людей, и жалованье им дается против старых стрельцов; и бывают в стрельцах вечно, и дети, и внучата стрельцы ж по них…»

О стрелецких полках следует сказать подробнее. Это было постоянное войско, выросшее в буквальном смысле слова на русской почве и выработавшее за столетие своего существования («избранные стрельцы из пищалей» появились в середине XVI века при Иване Грозном) четкие организационные формы и тактику, воспитавшее умелых и опытных «начальных людей». Стрелецкая пехота отличалась высокими боевыми качествами. Уже в начале XVII столетия она освоила передовой для того времени линейный строй. В ходе войны численность московских и городовых стрельцов увеличилась до пятидесяти тысяч человек! Вместе с солдатскими полками стрельцы составили главную ударную силу русской армии.

Но вернемся к сочинению Григория Котошихина, к тем его страницам, на которых рассказывается о военных приказах:

«Стрелецкий приказ: а в нем сидит боярин да два дьяка. А в том приказе ведают стрелецкие приказы московские и городовые, и собирают там стрельцам жалованье со всего Московского государства.

А бывает на Москве стрелецких приказов, когда и войны не бывает ни с которым государством, всегда больше 20 приказов; а в тех приказах стрельцов по 1000 и по 800 человек в приказе, или малым меньше. Начальные люди у тех стрельцов головы да полковники, да полуголовы, сотники, пятидесятники, десятники; а выбирают в те головы и в полковники и в сотники из дворян и из детей боярских, а в пятидесятники и в десятники из стрельцов.

А на вахту ходят те приказы посуточно; и на царском дворе и около казны с головою на стороже бывает по 500 человек, а достальные по городам, у ворот, по 20 и по 30 человек, а в иных местах и по 5 человек. Их же, стрельцов, посылают на службу в полки, с бояры и воеводы приказа по два и по 3 и больше, по войне смотря. Таким же обычаем в больших городах, где бывают воеводы и бояре з дьяки, стрельцов приказа по два или по три, а в иных местах по одному».

Далее Котошихин подробно рассказывает о солдатских полках – «старых», постоянно несущих службу на границах, и «новых», набираемых для войны.

«Полки солдатские, старые издавна устроены жильем на порубежных местах острогами, в двух местах к границе Свейского государства, Олонец, Сомро, погостами и деревнями, со всем своим житьем и с землею. И в военное время емлют их на службу, и учиняют к ним полковников и иных начальных людей. А для сбережения пограничных мест, и острожков, и домов, оставляют их четвертую часть людей, и податей с них на царя не берут ничего. А будет тех солдатов немалое число.

Новые полки; и в те полки прибирают солдат из вольных людей, и из Украинных и из Понизовых городов, детей боярских, мелкопоместных и беспоместных; так же и с патриарших, и с властелинских, и с монастырских, и с боярских, и всякого чину людей, с вотчинниковых и с помещиковых, со ста крестьянских дворов солдат[19]. Да в солдаты же емлют всего Московского государства с крестьян, кроме Сибири, и Астрахани, и Казани.

А прибираючи солдатов розные полки, отдают начальным людям против того ж, что и рейтар, и бывает им учение; а жалованье им даетца кормовых денег на месяц по 7 алтын человеку. Да солдатам же дается из царские казны ружье, мушкеты, порох, фитиль, бердыши, шпаги, пики малые; а иным даетца шпаги и мушкеты и пики долгие; а те мушкеты, для нужного времени, возят за ними на лошадях».

Русская пехота, таким образом, проходила воинское обучение, имея вооружение, вполне соответствующее европейским армиям того времени. Обращает на себя внимание большая насыщенность огнестрельным оружием: каждый стрелец и солдат имел ружье или мушкет. «Пики долгие» являлись грозным оружием против тяжелой панцирной кавалерии, составляющей главную ударную силу польского «коронного войска». Перед нами не «беспорядочные толпы московитов», о которых любили писать современники-иноземцы, а «стройная рать», которая могла сражаться на равных с любой западноевропейской армией.

Григорий Котошихин отметил и появление в России нового рода войск, сочетавшего боевые качества конницы и пехоты, – драгун.

«Драгунские полки; старые драгуны устроены вечным житьем на Украине к татарской границе, против того ж, что у солдат к границе Свейского государства; а вновь драгунов берут с украинных городов и с волостей, с торговых людей и с крестьян, которые живут за царем и за монастыри, против того ж обычая, что и рейтар и солдатов, и исполнивая полки, придают их к рейтарам в полки.

А служба их конная и пешая, против солдатского обычая, с мушкеты и с бердыши и с пики короткими и с барабаны; а знамена бывают у них двои, во время пешего строю солдатцкие знамена, а во время езды против солдатцких вполы; а жалованье дается им рублев по 12 человеку».

В состав вооруженных сил России входили также казаки. Здесь необходимы некоторые пояснения. Казаками называли служилых людей, которые несли пограничную и гарнизонную службу в городах, их отличали от вольных, донских казаков, которые привлекались для военных действий в качестве легкой иррегулярной кавалерии.

«Казачьи полки, старые ж; а устроены те казаки для бережения порубежных мест от Польские границы; и тех казаков было до войны с 5000 человек; а учинены они в казаки из служилых людей, из рейтар и солдатов, после прежних служеб, и даны им дворы и места и земля пахотная; а оброка царю и податей не платят никаких. А как бывает на службе, и им жалованье дается погодно, против драгунов, а к бою служба их против рейтарского строю, знамена малые ж, своим образцом; начальные люди у них, голова, атаманы, сотники, ясаулы, из дворян и из рейтарских начальных людей.

Донские казаки; и тех донских казаков с Дону емлют для промыслу воинского, посылают в подъезды, подсматривать и неприятельские сторожи скрадывать; и дается им жалованье, что и другим казакам. А будет их, казаков, на Дону с 20 тысяч человек, учинены для оберегания Понизовых городов от приходу турских, и татарских, и нагайских людей, и калмыков».

Отдельным родом войск являлась артиллерия – «наряд», ведал которым Пушкарский приказ. «А в том приказе сидит боярин да два дьяка. А ведомы в том приказе пушечные дворы, московские и городовые, и казна, и пушкари, и всякие пушечные запасы и сборы. И будет пушкарей, и затинщиков, и мастеровых всяких людей с 600 человек на Москве, кроме городовых. А для порохового дела учинены в Москве и в иных местах дворы и мельницы».

Если ручное огнестрельное оружие для новых полков приходилось закупать за границей, то пушками Россия была обеспечена полностью. С пушечного завода в Туле сообщали, что «литых пушек сделать мочно сколько надобно»! В мирное время пушек оказывалось даже «в лишке», они вывозились «за море» и продавались «повольною ценою».

В наступательной кампании особую роль всегда играла полевая артиллерия, и она была создана. Пушки на лафетах придавались всем полкам; говоря современным языком, пушки были штатным вооружением, их количество заранее расписывалось по полкам.

По сообщению Григория Котошихина, «для войны ж и приступов бывают с царем и с бояры в полках пушки, проломные, и полковые, и гранатные, со всякими наряды и с запасы: в царском полку с 200 пушек всяких, в боярских – по 50 и по 80 пушек всяких, которые в стрелецких и в солдатских и в драгунских полках. А возят те пушки и всякие пушечные запасы, и запасное всякое воинское ружье, на царских домовых лошадях; да для приступов же и подкопов и осадного времени, за пехотою возят топоры, заступы, кирки и иные угодья, которые к воинским промыслам годятца».

Общего числа пушек беглый подьячий Посольского приказа не называет – видимо, эту тайну русские военачальники хранили крепко. Не сумел узнать Григорий Котошихин и общей численности русской армии, записав довольно неопределенно:

«А когда случится царю итти самому в войну, и бывает с ним в его полку всякого чину людей с 30 тысяч человек; да в полках же у розных бояр и воевод бывает тысяч по 20 и по 15 и по 10 и по 7 в полку…»

Военные историки называют различные цифры численности русской армии в середине XVII века, вплоть до двухсот тысяч человек. Но при этом следует учитывать, что немалая часть «воинских людей» стояла гарнизонами в городах, была занята пограничной службой на необъятных «украинах» Российского государства, обеспечивала коммуникации. Например, с воеводой Шереметевым в Белгороде стоял полк из семи тысяч человек, прикрывая «крымскую украину» от возможных нападений с юга, а воевода Бутурлин вынужден был пойти со своим четырехтысячным полком на Украину, на помощь гетману Богдану Хмельницкому.

Перед началом войны 1654 г. были развернуты три группировки русских войск: северная, под командованием В.П. Шереметева, – около пятнадцати тысяч человек; центральная, под командованием Я.К. Черкасского, – сорок одна тысяча человек; южная, под командованием А.Н. Трубецкого, численность которой неизвестна. Можно предположить, что южная группировка была больше, чем северная, но наверняка уступала центральной, в которой находился «царский полк». Общую численность «действующей армии» можно определить в восемьдесят – сто тысяч человек.

Что могла противопоставить этой армии Речь Посполитая?

В мае 1654 г. в Варшаве собрался сейм, объявивший «посполитое рушенье» – общую мобилизацию. Были назначены командующие армией. Большую коронную гетманскую булаву получил Потоцкий, «польным гетманом» стал Лянцкоронский. Литовскую «большую булаву» получил Радзивилл, «польную» – Гонсевский. Но шляхтичи не торопились собираться в полки. Януш Радзивилл писал королю: «И то наказание и заслепление Божие, что шляхта не единые охоты к сбиранию и деянию отпору неприятелю не чинят». Поэтому основная надежда короля была на наемное «кварцяное войско» и на систему крепостей, которые спешно укреплялись: Смоленск, Витебск, Минск, Вильно и другие большие белорусские и литовские города.

И все же, по подсчетам историков, Речь Посполитая располагала шестидесятитысячной армией, которая, опираясь на систему крепостей, могла успешно обороняться. Надеялся король и на союз с Крымом, который мог оттянуть на себя значительные русские силы, ведь в распоряжении крымского хана была стотысячная конница!

Другое дело, что в события вмешался фактор, который шляхта не учла или, во всяком случае, не приняла всерьез: явные симпатии к России большинства белорусского населения. Не успели русские войска перейти границу, как местные власти начали посылать в Варшаву панические донесения: «Мужики вельми недоброхоты, везде на царское имя сдаютца»; «Мужики молят бога, чтобы пришла Москва»; «Мужики бунтуютца, панов своих не слушают и говорят, что вместе заодно с Москвой».

Но удивляться тут не приходилось – для белорусского народа поход русского войска был освободительным!

Стратегический план войны предусматривал одновременное наступление по трем направлениям: северная группировка – на Невель, Полоцк и Витебск; центральная группировка, которую возглавил сам царь Алексей Михайлович, – через Вязьму на Смоленск; южная – из района Брянска на Рославль, Мстиславль, Борисов, охватывая Смоленск с юга. Предусматривался также удар по польским землям силами казачьего войска Богдана Хмельницкого.

Развертывание ударных группировок началось задолго до объявления войны.

5 октября 1653 г. по царскому указу в Новгород поехал воевода Шереметев – «собираться с ратными людьми». В Псков с той же целью был отправлен окольничий Стрешнев. По собственноручной «отписке» Шереметева, с ним было ведено быть «драгуном и солдатом пешим десяти тысячи пятьсот человек» и дворян и «детей боярских» более полутора тысяч человек. Пришли «приказы» московских и новгородских стрельцов (примерно по пятьсот человек каждый), отряды служилых татар и казаков. Основную часть армии составили солдатские и драгунские полки нового строя. Вместе с псковским полком Стрешнева все войска должны были сосредоточиться к 20 мая 1654 г. в Великих Луках и быть готовыми к наступлению.

Местом сосредоточения центральной группировки стала Вязьма. Еще в ноябре 1653 г. воеводе Хованскому было ведено собирать там служилых людей и по зимнему пути свозить запасы, делать «государевы станы» и острог. В январе 1654 г. в Вязьму отправился стрелецкий голова Образцов с «приказом» московских стрельцов. Одновременно укрепляли заставы в Ржеве, Великих Луках, Торопце и других пограничных городах, «чтоб служилые люди на заставах против наряда были однолично сполна с ружьем, и от прихода литовских людей в день и в ночь оберегались».

В феврале 1654 г. было объявлено о походе и назначен срок сбора «воинских людей» в Москве. В дворцовых разрядах записано:

«Месяца февраля в 14 день указал Государь сказать стольникам, и стряпчим, и дворянам московским и жильцам, что за неправды и за крестопреступление поводил он, Государь, итти на польского короля. А поход его государев с весны будет в Троицин день, мая в 14 день; а всяким ратным людям указал Государь стать на Москве на указной срок, мая в 1 день.

Того же месяца февраля в 27 день Государь отпускал из-за Москвы реки с Болота наряд, которому наряду быть в его государево походе. А с нарядом отпускал Государь в Вязьму и указал Государь быть вперед в своем государевом походе у того наряду боярина Ф.Б. Долматова-Карпова и воевод».

Отправлением тяжелого осадного «наряда» по зимнему пути (намного раньше основного войска) была исправлена ошибка, допущенная в прошлом, смоленском походе, когда в 1632 г. воевода Шеин, осадив Смоленск, долго бездействовал, поджидая «ломовые пушки».

В Москву собирались московские и городовые «служилые люди», конные дворяне и «дети боярские», стрелецкие «приказы», полки иноземного строя, которых оказалось уже полтора десятка. Документы сохранили имена первых «солдатских полковников»:

«С Государем полковников с полками: Аврас Лесли, Алексей Бутлер, Александр Гипсон, Франц Траферт, Клавдиус Дестевилль, Кашпир Яндер, Христофер Гундермахер, Юрий Энглис.

С бояры, с князь Яковом Куденетовичем: Филипиюс Альберт фан Буковен, Ларонц Мартот, Юрья Закс».

Особое внимание уделялось рейтарским полкам. В делах Тайного приказа сохранилась собственноручная записка царя Алексея Михайловича: «Рейтар добрать 3600, а всех сделать 6000 человек, а добрать опричь московских и городовых верстанных». Это означало срочный набор шести новых рейтарских полков.

Одно за другим поступали донесения: «Везут к тебе, Государь, из Немецкие земли ружья, пищали, и шпаги, и латы», «свейские королевы мушкеты». Одних мушкетов было прислано в 1654 г. двадцать тысяч, а потом еще более двенадцати тысяч. Но основное оружие было свое, русское. Известно, что Ствольный приказ «отпустил» в полки: тридцать одну тысячу четыреста шестьдесят четыре мушкета, пять тысяч триста семнадцать карабинов, четыре тысячи двести семьдесят девять пар пистолетов, да еще в приказе осталось более десяти тысяч мушкетов и около тринадцати тысяч ружейных стволов!

В марте уже можно было подводить итоги неустанным трудам по подготовке армии, и «марта в 15 день ходил государь на Девичье поле смотреть рейтарского и солдатского ученья». Видимо, «начальные люди» были удовлетворены результатами «учения», и через два дня солдатские полки начали свой поход в Брянск.

Наконец, дошла очередь и до воеводы Алексея Никитича Трубецкого, лично от царя получившего «наказ», в котором были указаны и сроки выступления в поход, и цели южной группировки русской армии.

«Месяца апреля в 23 день Государь послал во Брянск, сбираться с ратными людьми, бояр своих и воевод: князя Алексея Никитича Трубецкого, князя Григория Семеновича Куракина, князя Юрья Алексеевича Долгорукова, да окольничего князь Семена Романовича Пожарского, да дворянина Семена Артемьего сына Измайлова, да дьяков Григория Хупакова да Ивана Патрикеева. А указал государь боярам и воеводам во Брянску стать мая в 9 день. А собрався с ратными людьми, указал государь боярам и воеводам изо Брянска итти за рубеж на Польские и Литовские города, на Рославль и на иные Литовские города и места войною и под городами промышлять».

Через три дня, «месяца апреля в 26 день пошли с Москвы во Брянеск и воеводы, князь Алексей Никитич Трубецкой с товарищи…»

Приближалось выступление в поход и самого царя Алексея Михайловича. Дворцовые разрядные дьяки буквально по дням расписали это событие. Записи дворцовых разрядов за май 1654 г. – живые свидетельства современников, гордых за великое воинство российское, и одновременно достоверная историческая хроника:

«Месяца мая в 10 день Государь на Девичьем поле смотрел по сотням стольников, и стряпчих, и дворян, и жильцов, и городовых и всяких ратных людей, которым быть в его государеве походе. И осмотря, изволил Государь имен их списки отдать головам сотенным, которому голове у которой сотни быть…

Месяца мая в 15 день послал Государь наперед своего государева походу в Вязьму: передового полку бояр своих и воевод, ертаульного полку (легкоконный отряд, создаваемый на период войны для разведки. – В.К.) стольников и воевод…

Того же месяца мая в 16 день послал Государь наперед своего государева походу в Вязьму: большого полку бояр своих и воевод князь Якова Куденетовича Черкасского с товарищи; сторожевого полку бояр своих и воевод…

Мая в 18 день Государь пошел из государевой отчины, из царствующего града Москвы, на недруга своего, на польского и литовского короля Яна Казимера. В его государеве полку дворовые воеводы бояре: Борис Иванович Морозов да Илья Иванович Милославский.

С утра, перед его государевым походом, сбирались его государева полку сотенные головы с сотнями, и рейтарские, и гусарские и солдатские полковники и начальные люди с полками, и головы стрелецкие с приказы на поле под Девичьим монастырем. А собрався, из-под Девичья монастыря с поля шли Москвою через дворец сотнями, а на дворце в столовой избе в то время был и ратных всяких чинов людей из окна святою водою кропил святейший Никон, патриарх Московский и всеа Русии…»

Пусть извинят читатели за столь пространную выписку, но в ней хорошо передается подлинный дух времени!

4 июня 1654 г. «царский полк» пришел в Вязьму, где государь получил донесение о взятии Дорогобужа – сильной крепости на половине пути к Смоленску. 13 июня «царский полк» был уже в Дорогобуже. К этому времени войска взяли крепость Белую, в ста верстах севернее Дорогобужа, которая могла угрожать Московско-Смоленской дороге. Вскоре пал Рославль, крепость по другую сторону Московско-Смоленской дороги. Путь дальше на Смоленск был безопасен. Наконец, «месяца июня в 28 день пришел Государь под Смоленск на стан на Богданову околицу». А уже через два дня, 30 июня, начались осадные работы – на Покровскую гору отправились два стрелецких «приказа» и три сотни служилых людей, чтобы построить там «земляной город» и подготовить позиции для осадной артиллерии. В начале июля 1654 г. «под Смоленск пришли государевы большие люди и облегли вокруг», сомкнув кольцо осады. По записи дворцовых разрядов, «того же месяца июля в 5 день пришел государь под Смоленск в среду и стал, не доходя Смоленска за 2 версты, на Девичье горе в шатрах».

Из Смоленска было много перебежчиков, и русское командование примерно знало, какие силы ему противостоят. Перебежчики сообщали, что в городе будто бы тысяча двести «воинских людей» (по другим сведениям – две тысячи двести пятьдесят), а всего жителей более шести тысяч; пушки стоят «по воротам и по круглым башням, а на других башнях пушки не поставлены». На воротных башнях и на земляных валах размещены гайдуки и немецкая наемная пехота, горожане же расставлены «по городу» – видимо, польское командование не очень доверяло смолянам. «Да жилецких людей на посаде тысяча пятьсот человек, да шляхетских людей, которые оставлены в шляхетских домах, тысячи с четыре; окроме того никаких людей нет». Такой гарнизон, опиравшийся на мощнейшие крепостные сооружения Смоленска, вполне мог обороняться. Кроме того, неподалеку от Смоленска, в Красном, стояло большое войско гетмана Януша Радзивилла, насчитывавшее десять – пятнадцать тысяч человек. Правда, когда главные силы царского войска подошли к Смоленску, Януш Радзивилл отвел свои конные хоругви и немецкие пехотные полки в Оршу, а затем, когда на него двинулся со значительными силами воевода Черкасский, – отступил к Копыси, крепости на Днепре, верстах в двадцати пяти южнее Орши. Оттуда он продолжал угрожать русскому войску, но решительные действия южной группировки войск, возглавляемой князем Трубецким, изменили обстановку.

Алексей Трубецкой, «сослався» с князем Черкасским, быстрыми маршами двинулся к Копыси. Януш Радзивилл не принял боя и отошел к Шклову. Трубецкой доносил царю: «И с Копыси города попы и городские всяких чинов люди, шляхта и мещане, встретили их с образы и с хлебом, и государю добили челом и город Копысь сдали». Случилось это 1 августа 1654 г.

К Шклову был послан «для подлинного ведома» воевода «ертаульного полка» Юрий Барятинский. Несмотря на малочисленность полка, Барятинский завязал бой с войсками гетмана Радзивилла и не прекращал его, пока не подоспел Черкасский с главными силами, которые «пришли на бой с большим поспешением». Оставив в Шклове небольшой гарнизон, гетман отступил еще дальше на запад, к Борисову. Теперь от Смоленска его отделяли двести пятьдесят верст, и реальной помощи осажденным он принести не мог.

Успешно действовала и северная группировка во главе с воеводой Шереметевым. 1 июня он взял город Невель, 17 июня подошел к Полоцку, перерезал дороги на Витебск и Вильно. После короткого боя на подступах к городу «полоцкие сидельцы» сдались и «учинились под государевой высокою рукою». В конце июля сдались крепости Диена и Друя на Западной Двине, 10 августа – городок Озерище, затем – Усвят. Теперь русское осадное войско под Смоленском было надежно прикрыто с «литовской стороны».

С военной точки зрения выдвижение сильных русских ратей к Днепру, Березине и Северной Двине было вполне оправдано, но это ослабляло осадное войско, задерживало подготовку к решительному штурму Смоленска. Только в середине августа начались приступы к городу.

В ночь на 15 августа русские ратники неожиданно «на город взошли и башню засели». Но это был частный успех. Осажденные подвели под захваченную Лучинскую башню бочки с порохом и взорвали ее. Уцелевшие русские ратники вынуждены были отступить.

16 августа приступ повторился. Русские солдаты и стрельцы ожесточенно штурмовали стены Смоленска, пытаясь преодолеть их с помощью длинных лестниц, но несли большие потери. Царь Алексей Михайлович остановил штурм. Поляки распространяли слухи, что русские будто бы потеряли убитыми до семи тысяч человек да еще пятнадцать тысяч ранеными. Цифры эти многократно преувеличены. Сохранилось собственноручное письмо царя Алексея Михайловича своим сестрам:

«Наши ратные люди зело храбро приступали и на башню и на стену взошли, и был бой великий; и, по грехам, под башню польские люди подкатили порох, и наши ратники сошли со стены многие, а иных порохом спалило; литовских людей убито больше двухсот человек, а наших ратных людей убито с триста человек, да ранено с тысячу…»

Было ясно, что пока целы каменные стены и башни Смоленска, города не взять. К Смоленску спешно подтягивалась тяжелая осадная артиллерия. Так, из Вязьмы привезли «четыре пищали голанские большие, по пуду по пятнадцать гривенок ядро». Началась бомбардировка города, в стенах появились бреши, то и дело вспыхивали пожары. Чтобы противостоять сокрушительному огню, требовалось мужество и самопожертвование, единодушное стремление отстоять город. Но этого-то как раз и не было. Шляхтичи отказывались выходить на стены, посадские люди прятались по погребам, не хотели работать над восстановлением укреплений. Немецких солдат и гайдуков было слишком мало, чтобы защищать тридцать восемь башен и многоверстную стену Смоленска. Вскоре выяснилось, что в городе запасено мало пороху. Ответный огонь осажденных слабел, а русские батареи продолжали свою разрушительную работу.

2 сентября литовский воевода Обухович и комендант полковник Корф прислали в царский лагерь письменные условия, на которых соглашались сдать город, и просили прислать уполномоченных для ведения переговоров.

Думается, причина была не в том, что гарнизон Смоленска исчерпал все возможности к сопротивлению (вспомним последние месяцы героической Смоленской обороны воеводы Шеина!). Воевода и комендант не могли не учитывать настроения горожан, которые больше не хотели сражаться. Безнадежной оказалась общая военная обстановка: гетманские войска отогнаны далеко за Березину и Западную Двину, помощи ждать не от кого. А в русский лагерь непрерывно приходили подкрепления. Прибыл атаман Иван Золотаренко с двадцатью тысячами казаков. Воевода Алексей Трубецкой прислал под Смоленск пять солдатских полков. А всего под Смоленском в сентябре 1654 г. собралось тридцать два русских полка, не считая многотысячной казачьей конницы!

Переговоры продолжались больше недели, и только 10 сентября русские уполномоченные стольники Иван и Семен Милославские и стрелецкий голова Артамон Матвеев подписали акт о сдаче Смоленска. Шляхте и иноземцам был обещан свободный отъезд в Польшу, им сохраняли оружие и знамена, все имущество. Желающие могли остаться на русской службе.

Смоленские шляхтичи сняли знамена с воеводской избы, открыли городские ворота. Горожане свободно приходили в русский лагерь, где готовились к торжественной церемонии сдачи города, назначенной на 23 сентября.

В дворцовых разрядах записано:

«Смоленские воеводы и полковники из Смоленска вышли, и государю челом ударили на поле, и знамена положили перед ним государем, и сошли в Литву».

Эта запись нуждается в уточнении. В Литву ушли только воевода Обухович и полковник Корф «с малыми людьми», большинство же смоленских «начальных людей», не говоря уже о простых горожанах, остались на русской службе. Для них в царском лагере 28 сентября был устроен парадный обед.

В Смоленск вошли русские войска, смоленским воеводой стал Григорий Гаврилович Пушкин, который оставался в городе два года.

Царь Алексей Михайлович пробыл под Смоленском до 5 октября, а затем перешел в Вязьму, «и стоял Государь в Вязьме, а к Москве не ходил, потому что на Москве было моровое поветрие».

Так закончилась Смоленская эпопея, полтора столетия не сходившая со страниц российской истории. Больше Смоленск из состава России не выходил никогда!

Взятие города имело не только огромное политическое, но и военное значение. Пала самая сильная крепость Речи Посполитой возле русских рубежей. Смоленск стал местом сбора войска для дальнейшей войны, под защиту неприступных смоленских стен свозились припасы для армии, оружие и снаряжение, здесь теперь проводились смотры новых полков. Взятие Смоленска высвободило огромную осадную армию для наступления на Литву и Польшу. Еще пировала в царском лагере смоленская шляхта, а атаман Иван Золотаренко уже получил приказ идти на Старый Быхов, где засел польский гарнизон, «промышлять над ним, сколько милосердный бог помощи даст». Главные события войны переместились на север, где «воеводствовал» Шереметев, и на юг, где действовали полки Трубецкого.

Назначение боярина и воеводы Алексея Никитича Трубецкого в Брянск по местническому счету было незавидным. Гораздо почетнее, казалось, быть с царем «дворовым воеводой» или, как князь Черкасский, возглавить «большой полк» царского войска. Если учесть большое доверие и милость царя к Трубецкому (в списках бояр, удостоенных чести быть за царским столом, он неизменно указывался первым!), такое назначение, на первый взгляд, не совсем понятно. Но только на первый!

Узловым пунктом первого периода войны являлся Смоленск. Там находился сам Алексей Михайлович, а остальные воеводы были у него «под рукой».

Другой сложный узел войны, который следовало развязать как можно быстрее, – Украина. Там требовался командующий, имевший достаточный дипломатический опыт, самостоятельный в своих решениях, к тому же пользующийся полным доверием царя. Именно таким был Алексей Никитич Трубецкой, осмелившийся «по своему разумению, глядя по делу», корректировать прямые указания царя.

В «наказе» воеводе Трубецкому было ведено захватить крепости южнее Смоленска, чтобы прикрыть левый фланг главной группировки русской армии и, вслед за этим, увлечь казачье войско Богдана Хмельницкого в дальний поход на южные области Польши. «Да указали мы тебе итить к Богдану Хмельницкому и промышлять вместе», – напоминал царь. Но Трубецкой на соединение с Богданом Хмельницким не пошел. Обстановка на Украине изменилась. Весной 1654 г., когда Трубецкой находился уже в Брянске, польско-литовские войска развили наступление на Украину. Двадцатитысячное королевское войско подступило к Белой Церкви. Шляхетская конница доходила «изгоном» до Умани и Ивангорода. Двигаться на Украину с полками означало – надолго завязнуть там, тем более что Хмельницкий требовал «с нами сойтися под Киевом». Трубецкой ограничился отправкой в помощь гетману четырехтысячного отряда воеводы Шереметева, правда, выделив ему большое количество пушек, в которых особенно нуждались казаки.

Время показало правильность этого решения. Украинские казачьи полки сами остановили наступление польско-литовских войск, и 17 мая 1654 г. гетман Богдан Хмельницкий уже имел возможность по приказу царя сам послать в Белоруссию двадцать тысяч казаков – Нежинский, Черниговский и Стародубский полки с наказным атаманом Иваном Золотаренко.

В июне 1654 г. полки воеводы Трубецкого перешли «литовский рубеж» и двинулись на Рославль, прикрывая с юга главные силы русской армии, шедшие к Смоленску. Рославль взяли без боя, жители «встретили с честью, добили челом и город Рославль сдали» 27 июня. 12 июля после ожесточенного боя пал Мстиславль. Путь к Днепру был открыт. И вскоре Трубецкой вышел к реке в районе Шклова.

Стремительное выдвижение полков Трубецкого заставило отступить армию гетмана Радзивилла. Началось преследование, в котором участвовали полки Трубецкого и князя Черкасского. Им было ведено постоянно «сноситься» друг с другом, чтобы не допустить удара польско-литовского войска по одному из русских отрядов.

Непосредственной целью Трубецкого являлся город Борисов на реке Березине. Царь Алексей Михайлович был настроен очень оптимистично. Он уже писал Трубецкому, как действовать после взятия Борисова: наступать на Минск, Люблин, Слуцк, Слоним и Брест! Царь надеялся, что Богдана Хмельницкого воодушевят победы русского оружия в Белоруссии и он со всеми силами перейдет в наступление.

Но царские планы не сбылись. Богдан Хмельницкий не спешил к Луцку на соединение с Трубецким, да и самому князю до города было далеко. Он только-только переправился с обозами и артиллерией через Днепр и 12 августа штурмом взял Головчин.

Воевода считал главным не поход к Луцку на соединение с Богданом Хмельницким, что казалось маловероятным, а быстрейший разгром Януша Радзивилла, армия которого, пополнявшаяся за счет местных шляхетских отрядов, была единственной реальной силой Речи Посполитой на белорусском театре военных действий. И здесь Трубецкой с военной точки зрения был совершенно прав. Из Головчина он доносил царю:

«Радзивилл со своими людьми из Головчина побежал к Борисову, бояре и воеводы Головчин повоевали и посады выжгли, и наряд поймали и из Головчина пошли за Радзивиллом к Борисову».

Только преследование, быстрое, неотступное!

Взяв Головчин, Трубецкой уже 14 августа нагнал войско Януша Радзивилла на речке Шкловке, в пятнадцати верстах от Борисова, преодолев за два дня более ста верст.

Неожиданным для Трубецкого оказалось только то, что Радзивилл успел соединиться с Гонсевским, русским полкам теперь противостояли объединенные силы двух гетманов. Но Трубецкой решил атаковать.

Атака была мощной и настойчивой, солдатские полки теснили шляхтичей, рейтары и дворянская конница наносили удары по флангам. Гетманское войско медленно отступало перед напором, и «бой был на семи верстах и больше». Можно предположить, что решающую роль сыграл «огневой бой», русские солдаты и стрельцы избивали шляхтичей и наемных немцев на расстоянии, не ввязываясь в рукопашную сечу. Об этом свидетельствуют крайне незначительные потери русского войска: всего девять убитых и девяносто семь раненых.

Наконец сопротивление воинства Радзивилла было сломлено, началось паническое бегство, захват пленных и трофеев.

Донесение о победе на речке Шкловке, полученное в царском лагере под Смоленском 20 августа, было кратким и сообщало в основном о результатах сражения:

«Гетмана Радивила (Радзивилла. – В.К.) побили, за 15 верст до литовского города Борисова, на речке на Шкловке, а в языках взяли 12 полковников, и знамя и бунчук Радивилов взяли, и знамена и литавры поймали, и всяких литовских людей в языках взяли 270 человек; а сам Радивил утек с небольшими людьми, ранен».

Добычей победителей стал весь литовский обоз, даже палатка и карета гетмана Януша Радзивилла: «Из тово боя гетман ушол сам четверть, пеш лесами и пришол в Менеск (Минск. – В.К.), и что к нему всяких чинов литовских людей утеклецов собралось в Менеск тысяча с полторы».

Армия гетмана, недавно насчитывавшая двадцать тысяч человек, фактически перестала существовать. Конечно, далеко не вся она полегла в сражении – шляхтичи и наемные солдаты «утеклецы» попросту разбежались, и лишь ничтожная часть их собралась под гетманским знаменем. У гетмана больше не было сил для полевых сражений. Окончательно отброшенный за Березину, он думал только об обороне.

Вот когда создались, наконец, реальные условия для глубокого рейда в польские земли. Но Богдан Хмельницкий, сославшись на опасность крымского набега, не послал на соединение с Трубецким казачьи полки. Воевода считал, что на Минск он может идти и с одними своими полками. Опасения вызывал только тыл: в городе Шклове, на Днепре, засел польский гарнизон. Оставались польские гарнизоны и в других крепостях за спиной Трубецкого. Это была черновая, кровавая работа войны – выбивать противника из крепостей, но только таким образом можно было закрепить завоеванную территорию. И Трубецкой, выставив крепкие заставы, повернул полки обратно.

20 августа 1654 г. конница Алексея Трубецкого подошла к Шклову. Блокированный в городе польский гарнизон отказался сдать крепость. Предстояла осада. К Шклову стягивались солдатские полки, артиллерия. Впрочем, тяжелых пушек, «ломового наряда», у Трубецкого не было, ведь до этого небольшие города, как правило, сдавались без боя. Видимо, воевода рассчитывал и Шклов взять лишь с помощью военной демонстрации и одного внезапного удара.

В ночь с 26 на 27 августа солдатские полки и стрелецкие «приказы» пошли на приступ. Но приступ был отбит со значительными потерями для русского войска, и Трубецкому пришлось показать все искусство «осадного воеводы». Войска готовились к новому штурму. Стрельцы, солдаты и «даточные люди» принялись рыть шанцы (полевые укрепления), чтобы приблизиться к городским стенам. Поставили батареи. Трубецкой постарался воспользоваться и большим количеством ручного огнестрельного оружия, которое имелось в войске, приказав «из ружей стрелять беспрестанно». Пушечный огонь по городу, «по хоромам», и ружейная пальба по бойницам крепостной стены и башням наносили осажденным огромные потери. По словам современника, «ратные люди» воеводы Трубецкого «тесноту городцким людем учинили большую».

До повторного штурма дело так и не дошло. 31 августа Шклов сдался.

Еще раньше, 26 августа, русским войскам из армии князя Черкасского сдался без боя Могилев. Но обстановка в городе, в котором остался только небольшой отряд полковника Поклонского (шляхтича, недавно перешедшего на русскую службу) и воеводы Воейкова, оставалась сложной. Запорожцы атамана Ивана Золотаренко, захватившие к этому времени Пропойск и Новый Быхов (в Старом Быхове сидел в осаде польский гарнизон), начали грабить и разорять Могилевский уезд, перехватывая даже воинские обозы. Воеводе Трубецкому по жалобе могилевцев было приказано «унять» грабителей. 12 сентября он прислал в Могилев стрелецкого голову с целым «приказом». Эти стрельцы были разосланы по уезду для «обереганья» крестьян от казачьих разбоев, что вызвало гнев атамана Золотаренко: «Что ж мы будем есть, если нам хлеба, коров и лошадей не брать?» На это воевода Воейков, намекая на долгие и безуспешные попытки казаков Золотаренко захватить Старый Быхов, не без насмешки ответил: «Кто же тебе мешает готовить всякие запасы в Быховском уезде?»

Еще одну «посылку» воеводе Трубецкому пришлось направить к Борисову и дальше в Минский уезд – в Минске зашевелился Радзивилл, спешно собиравший «воинских людей». Поход на Березину возглавили «товарищи» воеводы Трубецкого – Долгоруков и Измайлов. Силы им были выделены большие: двести рейтар, две тысячи пятьсот дворянской конницы, два солдатских полка с полковниками, сто стрельцов. При приближении русского войска гетман Радзивилл бежал из Минска в глубь страны.

Конечно, эти «посылки» отвлекали силы воеводы Трубецкого от главной задачи – ликвидации последних очагов польского сопротивления в восточной Белоруссии. Тем не менее уже 29 сентября Трубецкой взял Горы, крепость в пятидесяти верстах восточнее Шклова. На очереди была Дубровна на Днепре. Она запирала речной путь от Смоленска к Орше, Копыси, Шклову, Могилеву, где уже стояли русские гарнизоны.

Еще летом Дубровна была осаждена небольшим отрядом князя Куракина, но город он взять не сумел: осажденные предпринимали многочисленные вылазки, и воевода был отозван обратно под Смоленск. Потом к Дубровне подошли полки князя Черкасского, но приступов не производилось. Воеводе даже приказали «промышлять зажогом, и сговором, всякими обычаи, а приступати не ведено». Но бесконечно так тянуться не могло. 2 октября 1654 г. Трубецкой получил приказ: идти к Дубровне…

Из Смоленска подтягивалась тяжелая осадная артиллерия, освободившаяся после сдачи города. По Днепру на плотах переправили две пищали голландского и две пищали русского литья – «градобитный наряд».

Осажденные ответили новой отчаянной вылазкой. По свидетельству современника, дубровненский гарнизон даже пробовал напасть на осадный лагерь Черкасского, который был неплохо укреплен земляными валами и частоколом, устроив «выласку на пеших людей, которые были под городом в городке».

Рейтарские полки и сотни дворянской конницы, находившиеся в станах неподалеку, восстановили положение и погнали шляхту обратно к городу.

Начался обстрел Дубровны из тяжелых пушек, шанцы придвинули к самым стенам. С развернутыми знаменами, с барабанным боем подходили свежие полки воеводы Алексея Трубецкого. Положение осажденных оказалось безнадежным, и 12 октября «дубровенские сидельцы» во главе со шляхтичем Храповицким сдались.

Русские воеводы не приняли никаких условий – это была не сдача, а капитуляция, даже речи не шло о свободном отъезде «начальных людей» и гарнизона в Польшу или Литву. Шляхта, венгерские пехотинцы, гайдукский ротмистр и тридцать семей «лучших горожан» были отправлены в Смоленск, в царскую ставку. Оттуда пришел строгий приказ: «Город Дубровну выжечь!», что и было сделано 17 октября 1654 г.

Неудачнее складывались дела под Старым Быховом, который безуспешно осаждали казаки Ивана Золотаренко. Численность казачьего войска быстро сокращалась, в октябре под Старым Быховом осталось всего шесть – восемь тысяч казаков. В середине ноября Золотаренко снял осаду и ушел в Новый Быхов, стоявший ниже по Днепру. Остались казачьи гарнизоны и в Гомеле, Чечерске, Пропойске, Речице, Жлобине, Рогачеве.

Зато большого успеха добился на севере воевода Шереметев. В августе он взял крепости Глубокое, Озерище и Усвят и двинулся на Витебск. Это было смелое решение. По сведениям, которые приносили лазутчики, в Витебске насчитывалось «всяких людей до 10 000», а у воеводы Шереметева в полевой армии всего три тысячи четыреста сорок семь драгун, солдат и стрельцов, пригодных для «осадного дела», и отряды дворянской конницы. Тем не менее 28 августа 1654 г. он подступил к Витебску и окружил город заставами. Осада Витебска началась.

Воевода Шереметев строго следовал царскому наказу: «Промышлять подкопом и зажогом, а приступать к Витебску не ведено, чтобы людем потери не учинить» Вероятно, такая инструкция являлась единственно правильной, учитывая реальное соотношение сил.

Осада велась медленно и осторожно. Не проявляли активности и осажденные – в исторических источниках нет никаких упоминаний о «выласках» из города. К Шереметеву непрерывно прибывали подкрепления. В начале ноября в осадной армии уже было двадцать тысяч «ратных людей» и двадцать больших пушек.

17 ноября 1654 г. город Витебск был взят после ожесточенного штурма. В городе остался русский гарнизон с «осадными воеводами» Шереметевым и Плещеевым, а остальные войска отошли в Великие Луки, на зимние квартиры.

Взятие Витебска окончательно стабилизировало фронт военных действий по линии Невель – Озерище – Витебск – Орша – Шклов – Могилев. Естественным рубежом был Днепр, а на севере – Западная Двина. Здесь следует упомянуть об осеннем походе русского войска из Пскова на Люцин, Резекне и Динабург, крепость на Западной Двине ниже Друи.

То, что русскими войсками была захвачена большая часть двинского речного пути, имело большое стратегическое значение, если учитывать постоянную опасность вмешательства в военные действия Швеции. Царь Алексей Михайлович писал А.С. Матвееву: «И Смоленск им не таков досаден, что Витебск да Полотеск, потому что отнят ход по Двине в Ригу!»

Первый этап войны Россия выиграла, освободив западнорусские и белорусские земли вплоть до Днепра. Под русским контролем фактически оказались земли между Днепром и Березиной, где уже не было постоянных польско-литовских гарнизонов. Современник так подводит итоги кампании 1654 г.: «А поручил бог ему, Государю, у литовских людей город Смоленск и иных тридцать два города».

В кампании 1654 г. особенно отличился боярин и воевода Алексей Никитич Трубецкой. Благодаря его энергичным действиям гетман Радзивилл был оттеснен от Смоленска и разгромлен, что обеспечило взятие этого крупнейшего русского города на западном рубеже России. Его же усилиями была окончательно закреплена отвоеванная территория до Днепра. А тот факт, что воевода непосредственно не участвовал в самом громком «деле» – взятии Смоленска, – так это не его вина: так распорядилась судьба военным человеком, выполняющим непререкаемые воинские приказы…

Активные военные действия русское командование рассчитывало возобновить весной 1655 г. По обычаям того времени, осенью были распущены по своим поместьям дворяне и «дети боярские». Гарнизонную службу на западном рубеже несли только стрельцы и полки нового строя. Противнику как бы предлагался многомесячный «тайм-аут», как неоднократно бывало в прошлых войнах: летом – воевали, а зимой собирали силы для летних походов. Но на этот раз передышки не получилось.

Еще осенью стали приходить тревожные вести, что польско-литовские войска готовятся перейти в контрнаступление, чтобы вернуть потерянные города и земли. Из показаний пленных и донесений лазутчиков стало известно, что Януш Радзивилл стоит в Кайданове (под Минском) с десятитысячной армией, Богуслав Радзивилл собрал пять тысяч «ратных людей» в Слуцке, у гетмана Сапеги будто бы уже двадцать тысяч солдат, а восточнее Минска, на Смоленской дороге, сосредоточено до десяти тысяч «коронного войска». Выходило, что сорокапятитысячная польско-литовская армия готовится к зимнему наступлению.

Стали известны и направления первых ударов: Януш Радзивилл и Гонсевский, перейдя реку Березину, – на Новый Быхов, где засели казаки Ивана Золотаренко, а паны Лукомский и Лисовский – на Витебск, в котором остался небольшой русский гарнизон. А дальше на очереди были Могилев и другие города на Днепре.

2 января 1655 г. атаман Иван Золотаренко писал из Нового Быхова, что на него идет гетман Януш Радзивилл. 7 января он уже извещал, что осажден «24 000 литвы». Правда, впоследствии выяснилось, что «Радзивил да Гонсевский пришли под Новый Быхов, а с ними пришло всякого чина 12 000, и облегли Новый Быхов в двух и в трех верстах, а на приступ не смеют идти». Тем не менее опасность была серьезной, и царь срочно направляет письмо Юрию Долгорукову: «Ты бы шел, не мешкая, с князем Алексеем Никитичем Трубецким, также и к друзьям писал наш указ и высылал по местам, чтоб не дать недругу войти в наши города, чтоб его встретить в его земле, до тех пор огонь и тушить, пока не разгорелся».

Служилым людям, распущенным на зиму по домам, было велено срочно собираться в полки в Вязьме, Смоленске, Великих Луках и Брянске. Это требовало времени. Сам «большой воевода» Трубецкой прибыл в Брянск только во второй половине февраля 1655 г.; не быстрее собирались воеводы и в других городах. Но и польские военачальники действовали вяло и медлительно. Простояв две недели под Новым Быховом, Радзивилл пошел на Могилев.

2 февраля польско-литовское войско подошло к городу, но встретило ожесточенное сопротивление. Еще раньше в Могилев пришло подкрепление: солдатский полк и два стрелецких «приказа», всего две тысячи человек, а за ними еще три полных солдатских полка и четыреста конных дворян. Под городом сразу же начались бои: «выходя из города, на вылазке бились по три дня, и отбили у него, Родивила, из обозу с 50 возов с запасы». Не помогла и измена одного из могилевских воевод, шляхтича Поклонского, хотя вреда он причинил немало: в ночь на 6 февраля «с могилевскою и иных городов шляхтою, которые у него в полку служили», изменник под предлогом вылазки впустил поляков за большой земляной вал, в Луполовскую слободу, но внутренний земляной вал и острог гарнизон Могилева отстоял в жестоком бою. Ночью 18 февраля Радзивилл снова штурмовал внутренний вал, но был отбит с потерями. Не удались приступы 8 марта и 9 апреля, хотя поляки успели сделать подкопы и пробить бреши. Последний штурм был предпринят Радзивиллом 1 мая и вновь был отбит. Спалив могилевский посад, польско-литовское войско начало отступать к Березине.

Почти трехмесячная героическая оборона Могилева, по существу, сорвала все наступательные планы польско-литовского командования. Войскам Радзивилла удалось только на время взять Оршу, Копысь и сожженную Дубровну. Могилевский воевода Воейков писал, что в обороне города принимали участие все жители: «А которые, государь, мещаня вбежали в меньшой вал, и те мещаня, и казаки, и шляхта, сидели в осаде со мною, холопом твоим, и с твоими государевыми ратными людьми заодно, против литовских людей стояли и бились крепко».

Не удалось польско-литовским войскам и наступление на северо-западе, куда пошли полки панов Лукомского и Лисовского. От военных действий страдали в первую очередь беззащитные села и деревни. Воеводы сообщали из Полоцка: «А к Дисне, Государь, и в Полоцкой уезд литовские люди приходят беспрестанно, и Полоцкой и Дисенской уезды воюют и всякие хлебные запасы и сена возят, и крестьян мучают, и жгут, и в полон емлют, и деревни разоряют». Но к самому Полоцку Лукомский и Лисовский приближаться не решались.

Лукомским была сделана попытка взять Витебск. В ночь на 19 февраля его полки неожиданно «к городу приступали с трех сторон; через Двину, к Жидовским воротам, да от Мартыновых шанец к Нижнему городу во многих местах». Воевода Шереметев послал из Великих Лук на помощь Витебску своего сына Матвея, и Лукомский был разбит. Как записано в разрядной книге, «стольник наш Матвей Шереметев побил его наголову, а самово ево ранил, и обоз взяли с 300 возов, и достальный обоз взяли, а то всех рубили с сердца».

Неудачными оказались попытки панов напасть на русские гарнизоны Дисны и Невеля.

Заметных успехов поляки сумели добиться только на Украине, где наступало шестидесятитысячное войско коронного гетмана Потоцкого. Несмотря на помощь русских воевод, гетман Богдан Хмельницкий вынужден был отступить до Белой Церкви.

К весне наступление польско-литовских войск повсюду захлебнулось, стратегическая инициатива прочно перешла к русскому командованию.

План летней кампании 1655 г., как и предыдущего года, предусматривал три группировки. Центральная армия должна была наступать из Смоленска в направлении Борисов – Минск – Вильно. Северная армия Шереметева из Великих Лук должна была двигаться в общем направлении на Вильно, прикрывая с севера главные силы (на случай вмешательства Швеции). Следует отметить, что движение северной группировки было сорвано с самого начала: Шереметев надолго оказался связан осадами Велижа и Озерищ, боями местного значения в верховьях Западной Двины.

Совершенно отдельная задача стояла перед южной группировкой Трубецкого. Ему предстоял дальний поход на Слуцк, Слоним, Брест – в коренные польские земли. Кроме того, на воеводу возлагалась задача помогать Украине, налаживать совместные действия с гетманом Хмельницким, что было совсем не просто. И, наконец, прежде чем выполнить свою главную задачу, Трубецкой должен был взять Старый Быхов, чего никак не мог сделать атаман Иван Золотаренко в течение целого года!

Алексей Никитич Трубецкой опять оказывался как бы в стороне от главных событий, хотя действия его и воеводы Юрия Алексеевича Долгорукова были оценены за прошлую кампанию высоко. Как всегда, перед летними походами царь «жаловал» отличившихся воевод, и Трубецкому было дано «к прежнему окладу придачи 200 рубли», а его «товарищу» – сто рублей.

31 марта царь Алексей Михайлович принял командование армией в Смоленске. Подходили бояре «со всею службою», рейтарские и солдатские полки, «приказы» стрельцов, «наряд». В предвидении осады Вильно готовились к походу ломовые тяжелые пушки.

Но Януш Радзивилл, отступивший за Березину, оставил на пути царской армии досадные помехи; днепровские крепости Оршу и Копысь, занятые польскими гарнизонами, а также Дубровну, укрепления которой «литовские люди» частично восстановили. В конце апреля сводный отряд стольника Леонтьева освободил Дубровну, в первой половине мая – Оршу и Копысь. Весь берег Днепра был очищен от противника. Можно начинать поход.

22 мая из-под Смоленска выступили большой и передовой полки, 24 мая – «царский полк» Алексея Михайловича. Наступление проходило успешно. В начале июня большой полк князя Черкасского был в Орше, на Днепре, а 19 июня передовой полк окольничего Хитрово взял Борисов и навел мост через реку Березину. Этот полк переправился на правый берег Березины и начал движение к Минску. Сюда же пошли казачьи сотни атамана Золотаренко.

Отряд воеводы Хитрово был сравнительно небольшим: три солдатских полка и двенадцать сотен конницы (всего пять тысяч триста семьдесят девять человек), но вместе с казаками он смело завязал бои под Минском. Подробности боев мы знаем из донесения воеводы Федора Юрьевича Хворостинина, особенно отличившегося под Минском:

«А как государевы люди за теми литовскими людьми к Менску догнали, и литовские люди, поодержався немного по сю сторону Менска и увидев государевых ратных людей, город Менск покинули и, выбежав из города, разметав мосты, на другую сторону, на поле. И он, окольничей и воевода, собрав мост, в город вошол, и перешод реку, в другом городке у ворот поставил пехоту, а сам не со многими ратными людьми, которые через реку перебрались, вышел на поле. И литовские люди учинили с ним большой бой».

Было это 3 июля 1655 г.

Действия Федора Хворостинина вполне соответствовали общей цели похода – взятию Вильно. Сбив польско-литовский отряд, который пытался задержать его «по ею сторону Менска», не стал задерживаться в покинутом противником городе, навел мост через реку и, оставив пехоту для охраны ворот, попробовал преследовать отступавших. Видимо, сражение в «поле» он «не со многими ратными людьми» не выиграл и остался под Минском, поджидая подкрепления. А подкрепления были уже близки.

В начале июля под Минском сосредоточились большой, передовой и сторожевой полки под командованием Черкасского, казаки Золотаренко, сам царь со своим полком – то есть главные силы армии. Это был ударный кулак, которому предстояло сокрушить столицу Литвы – Вильно.

Дальнейшие события показали, что войска сосредоточивались не напрасно – гетманы Радзивилл и Гонсевский решили дать большое сражение на подступах к Вильно. Сам город не имел сильных укреплений, и гетманы выбрали удобную оборонительную позицию в пяти километрах от него, на левом берегу реки Вилии. Гетман Радзивилл командовал шляхетским «посполитым рушеньем», Гонсевский – «польскими и немецкими людьми». По приблизительным подсчетам, у них было десять – тринадцать тысяч «ратных людей», но непрерывно подходили подкрепления, так что общая численность войска достигала двадцати тысяч.

На решение Януша Радзивилла сражаться в «поле», вероятно, повлияла и позиция вильненских горожан, которые отнюдь не горели желанием сражаться на стенах. Из польского плена бежал некий «смолянин» Григорий Петров, который и сообщил русским воеводам, что «мещане виленские приговаривали, что им царскому величеству добить челом и город здать и государевых бояр и воевод встретить с образы и с хлебом от города за 10 верст, потому что им против государевых людей сидеть в городе не в силу», однако «им не позволил учинить Радивил».

А на что надеялся сам гетман Януш Радзивилл?

Как выяснилось позднее, он надеялся на шведского короля и даже послал от себя лично, от «панов Рады» и от вильненского епископа посланника в Ригу…

Первыми к укрепленному лагерю гетмана подъехали казаки и отряды конных дворян и «детей боярских», за ними медленно стали подтягиваться солдатские полки, «наряд». После трудного похода русские воеводы дали войску трехдневный отдых. Все «ратные люди» разместились «на стану», в шалашах и шатрах. Готовились к бою, который обещал быть жарким. «Польских и литовских людей» сторожили передовой и «ертаульный» полки под командованием князя Черкасского, остальные полки разбили свои станы поодаль.

Польские гетманы старались оттянуть сражение. 26 июля к князю Черкасскому привели «поляка, да с ним два листа польского письма» – вильненский епископ предлагал переговоры. Нет сомнений, что это было сделано с ведома гетмана Радзивилла.

Однако утром 28 июля главные силы русского войска снялись со своих станов и двинулись вперед, на соединение с передовым отрядом князя Черкасского. Двигаться пришлось по бездорожью, форсировать две речки, и к польским позициям русские полки подошли только 29 июля. «А гетманы Родивил и Гонсевской со всеми польскими и литовскими и немецкими людьми стояли обозом в полумиле от Вилии».

Сражение продолжалось «от шестого часа дни до ночи», польско-литовские войска были сбиты с укрепленных позиций, понесли большие потери. Только казаки Ивана Золотаренко взяли двадцать знамен. Остатки гетманского войска отошли по мосту на другой берег реки Вилии, прикрывшись сильным пехотным заслоном. Немецких солдат, оставленных на смерть, русские полки перебили и по мосту устремились на другой берег реки – преследовать гетманов. Но пройти успели немногие – польские саперы подожгли мост. Остаткам войска Радзивилла и Гонсевского удалось спастись, потому что «река Вилея велика и глубока и кроме того иных мостов и бродов нет».

Между тем другие русские полки вступили в город Вильно. Сопротивления они не встретили – сведения о том, что «мещане виленские» не желали сражаться с русскими воинами, полностью подтвердились. Только в замке засел с небольшим отрядом пан Казимир Жеромский. Русские пехотинцы «приступали жестокими приступами», и последний очаг обороны был ликвидирован 31 июля. А 4 августа 1655 г. в Вильно торжественно вступил царь Алексей Михайлович.

Тем временем передовые русские полки продолжали наступление.

9 августа в царскую ставку пришли вести о взятии Ковно, 29 августа – Гродно. Казаки Ивана Золотаренко перешли через Неман, чтобы «промышлять под городом Брестом».

Такое быстрое продвижение русской армии в глубь Литвы вполне объяснимо: после сражения у реки Вилии у Януша Радзивилла осталось не более пяти тысяч «ратных людей», с которыми он поспешно отошел в Жмудь, открыв дорогу русским полкам.

Не менее успешно действовала и армия князя Трубецкого. Правда, его наступление было задержано тем, что в Могилев, куда пришли полки в июне 1655 г., не были вовремя доставлены боеприпасы. Затем южную группировку повернули на Старый Быхов, и весь июль Трубецкой осаждал этот сильно укрепленный город, последний оплот Речи Посполитой на Днепре, но безуспешно. Пожалуй, это было ошибкой русского командования, которую исправили только в конце июля. 26 июля Трубецкой получил наконец приказ оставить под Старым Быховом заслон и двигаться с остальными силами к Слуцку.

Началось стремительное движение полков Трубецкого и Долгорукова на запад.

Продвигаться пришлось с боями: наступление русских полков на собственно польские владения вызвало большое беспокойство в Варшаве.

28 августа 1655 г. в восьми верстах от Слуцка шляхетская конница и немецкие солдатские полки преградили дорогу русскому войску. Сражение было быстротечным и победоносным. Трубецкой доносил в царскую ставку, что «тех литовских людей и немцев побили многих и секли до города».

Губернатору Слуцка полковнику Петерсону было предложено сдаться, но тот, надеясь на многочисленный гарнизон и сильные городские укрепления, отказался. Оставив под Слуцком сторожевые заставы, Трубецкой немедленно двинулся дальше.

29 августа 1655 г. в местечке Тинковичи, в пятнадцати верстах от города Клецка, он наголову разбил еще один большой польско-литовский отряд. Воевода действовал умело и решительно. Рейтары и дворянская конница, натолкнувшись на противника, напали на него с разных сторон, связали боем до подхода солдатских полков и стрельцов, которые с ходу начали атаку. Затем отступающего противника преследовали и завершили разгром.

Польские военачальники допускали серьезную ошибку, выводя свои войска в «поле» и завязывая сражения на подступах к укрепленным городам. Под прикрытием городских стен они могли бы обороняться значительно эффективнее. Как бы то ни было, города оставались без воинского прикрытия, и в начале сентября полки Трубецкого почти без сопротивления взяли Клецк, Мышь, Ляховичи, Столбовичи, Миргородок и прошли «за Слоним верст по 20 и больше». Впереди был Брест.

Перешли в наступление и гетман Хмельницкий с воеводой Бутурлиным. В сентябре 1655 г. они уже воевали в окрестностях Львова.

В ставке русского войска царило радостное оживление. Алексей Михайлович писал своим сестрам в Москву: «Постояв под Вильно неделю для запасов, прося у бога милости и надеяся на отца нашего великого государя святейшего Никона патриарха молитвы, пойдем к Варшаве!»

Но честолюбивым планам царя не суждено было сбыться: в войну неожиданно вступила Швеция. Часть шведского войска вторглась в Ливонию и северные области Великого княжества Литовского, другая вошла в северную Польшу.

В результате «сеунщики» (от татарского слова «сеунч» – радостная весть) Алексея Трубецкого и Юрия Долгорукова, приехавшие 20 сентября 1655 г. к царю с радостным известием, что «взято пять городов литовских: Слоним, Мир, Клецк, Мыш, Столовичи», получили строгий приказ срочно возвращаться в Могилев. Такой же приказ был послан за Неман к атаману Ивану Золотаренко – возвратиться с казачьими полками к Старому Быхову. Богдан Хмельницкий и воевода Бутурлин сняли осаду Львова и тоже отступили. Осенью военные действия продолжались только под Слуцком и Старым Быховом, осажденными русскими и казачьими полками.

Вся Белоруссия во время летней кампании 1655 г. была освобождена, что явилось несомненным успехом. Несомненным, но не окончательным. Теперь, прежде чем возобновить наступление на Речь Посполитую, требовалось разобраться со «шведскими делами». В 1656 г. было заключено временное перемирие с Польшей. Россия готовилась к войне со Швецией, захватившей всю южную Прибалтику.

Планы войны со Швецией, разработанные русским командованием, отличались большой реалистичностью. Было принято решение просто вытеснить шведские войска из Лифляндии и северных областей Великого княжества Литовского, а также вернуть захваченные шведами после «Смутного времени» земли и города у Финского залива и в Карелии. Предполагалось, что главные силы русского войска из Смоленска через Витебск и Полоцк, где сидели русские гарнизоны, пойдут походом на Динабург и Ригу. Это была та центральная группировка русской армии, которая давно уже сложилась в ходе войны с Речью Посполитой, имела опорные крепости, необходимые запасы, хорошо налаженные коммуникации, давно назначенных воевод (во главе остался князь Черкасский). Сколько-нибудь значительной подготовки для новой кампании здесь не требовалось, да и район будущих военных действий вплотную примыкал к линии русских крепостей в Витебске, Полоцке, Невеле и Друе.

Иное дело, северная группировка, предназначенная для военных действий в восточной Лифляндии, у Финского залива, в Карелии и Ижорской земле. Здесь все приходилось создавать заново, так как Новгород уже стал тыловым городом, войска и военные запасы были вывезены в Великие Луки и дальше на запад. На командование будущей северной группировкой армии возлагались сложные и, главное, зачастую самостоятельные задачи. Понятно, что «большого воеводу» для будущего похода «на свейского короля, на немецкие городы» выбирали особенно придирчиво – он должен был действовать совершенно отдельно от главных сил, с которыми находился царь Алексей Михайлович.

12 февраля 1656 г. «большим воеводой» в Новгород назначили князя Трубецкого, а в «товарищи» к нему – князей Долгорукова, Чоглокова, Измайлова. С ними было ведено идти «служилым людям Новгородского разряду полку». Кроме того, в Пскове в «прибылом полку» должен быть князь Ромодановский.

Еще раньше в Новгород и Псков, по рассказу Павла Алепского, направили многочисленные обозы с боеприпасами и продовольствием; продовольствие доставлялось даже из Сибири. На Каспле и Белой строились флотилии мелких судов для армии.

Известно, что патриарх Никон предлагал послать Трубецкому донских казаков, чтобы они на своих стругах выходили в Финский залив и Балтийское море, громили и опустошали прибрежные города в Финляндии и Швеции, как они это делали на Азовском и Черном морях. По каким-то причинам этот фантастический план, несмотря на высокий тогда авторитет патриарха, не был принят.

15 мая 1656 г. царь Алексей Михайлович выступил из Москвы в Полоцк, где собрались полки для похода на Ригу. Взятие Риги отрезало бы группировку шведских войск, занявшую Лифляндию, от главных сил короля Карла Х и поставило бы ее под двойной удар – с запада, от Риги, и с востока армией Трубецкого.

17 мая 1656 г. Россия объявила войну Швеции.

Русская армия двигалась медленно, отягощенная большими обозами, а главное, тяжелой осадной артиллерией, предназначенной для штурма крепких каменных стен ливонских городов-крепостей. Первой такой крепостью стал Динабург, закрывавший речной путь по Западной Двине к Риге – по воде было легче всего доставить к Риге «стенобитный наряд».

Осада Динабурга началась 20 июля 1656 г. Тактика «градного взятия» была давно отработана русскими воеводами. Город заключили в тесное кольцо осады, к стенам и башням протянули шанцы, поставили батареи, и тяжелые пушки начали бомбардировку. Шведский гарнизон ничего не мог противопоставить умелым действиям осаждавших, и 31 июля Динабург был взят штурмом. По приказу царя город переименовали в Борисоглебск, как бы подчеркивая этим, что отныне он становится навсегда русским «градом». Ровно через две недели, 14 августа, русские полки взяли Кокенгаузен, другую сильную крепость на Западной Двине, на полпути к Риге, переименовав его в Дмитров. 21 августа 1656 г. царское войско подошло к Риге.

Наступление русской армии застало врасплох шведского коменданта графа Магнуса Делагарди. Он даже не успел вырубить густые сады, окружавшие городские укрепления, что являлось непременным условием подготовки крепости к осаде: для эффективного огня крепостных пушек необходим был свободный сектор обстрела. Оплошностью коменданта немедленно воспользовались русские воеводы. Под прикрытием садов они почти без потерь рыли шанцы под самыми стенами и устанавливали осадные батареи.

1 сентября 1656 г. начался обстрел Риги из шести батарей, который велся непрерывно, день и ночь. Немногочисленные вылазки шведов отражались с большими для них потерями. По существу, Делагарди посылал отряды своих солдат на верную смерть. При полном превосходстве русской армии в кавалерии лишь немногие успевали вернуться в крепость.

Но Рига имела мощные укрепления, и Магнус Делагарди рассчитывал отбиться. Шведский дворянин Ганс Айрман, проезжавший через Ригу спустя десять лет после осады, писал:

«Этот город имеет прекрасный вал, и ров с водой, и отличные бастионы… На стене имеется страшная башня, расположенная в сторону суши, которая может подвергнуть обстрелу вокруг всего города, особенно там, где можно приблизиться к нему с суши; и действительно, она могущественно помогала городу в последней Московитской войне, тем более что до сих пор заметно, какими огромными ядрами неприятель обстреливал эту башню и намеревался ее разрушить; но все было тщетно, и он не причинил ей вреда; с этой башни можно настигать далеко в поле, что русские, вероятно, хорошо испытали…»

Пробить бреши в городских стенах не удавалось, русское осадное войско несло потери. Начались измены иноземных офицеров, которые пробирались в Ригу и сообщали о намерениях осаждавших. Осень оказалась холодной, дождливой. Не хватало продовольствия.

Все эти трудности были преодолимы, если бы их не усугубило одно важное обстоятельство, обеспечившее решающее преимущество Магнусу Делагарди. Ригу плотно закрыли с суши, но море принадлежало шведам. В середине сентября король Карл Х на многих кораблях прислал в город подкрепление, боеприпасы, которых гарнизону уже не хватало, продовольствие. (Подобная ситуация повторится во время Первого Азовского похода 1695 г., когда осажденный турецкий гарнизон получал с моря непрерывные подкрепления, что в конце концов вынудило Петра I снять осаду Азова…) Престарелый генерал Лесли, руководивший осадными работами, советовал после прибытия шведских подкреплений отступить от Риги. Но царь был непреклонен: только штурм!

Началась подготовка к приступу. Солдатские полки и стрелецкие «приказы» тайно подтягивались к стенам. Назначили и день приступа – 2 октября. Но шведы, предупрежденные перебежчиками-иноземцами, опередили. Рано утром 2 октября они устроили неожиданную вылазку, точно направив удары своих солдат и рейтар на полки, которыми командовали полковники-иноземцы. Успех неожиданной вылазки, в которой приняла участие большая часть шведского гарнизона, был ошеломляющим. Разбитыми оказались полки Циклера, Ненарта, Англера, Юнгмана. Большие потери понес кинувшийся им на выручку «приказ» русских стрельцов. Шведы взяли семнадцать русских знамен, а потеря знамени всегда считалась великим позором. Русским воеводам удалось загнать шведов обратно в крепость, но штурм был сорван…

5 октября 1656 г. царь приказал снять осаду Риги. 12 октября русское осадное войско возвратилось в Полоцк.

Русские воеводы удержали сильные крепости на Западной Двине – Кокенгаузен и Динабург, но главная цель похода не была достигнута – Рига осталась за шведами.

Неблагоприятное впечатление от рижского похода было скрашено успешными действиями северной группировки под командованием Алексея Никитича Трубецкого и Юрия Алексеевича Долгорукова. Из Пскова они двинулись на Юрьев (Дерпт), самую сильную крепость на восточных рубежах Ливонии. Шведский дворянин Айрман писал, что Дерпт «собственно, центр всей Лифляндии и некогда был великолепным епископским престолом, знаменитым и великолепным местом», что в городе был «замок» и «красивая крепкая стена с мощными башнями».

В начале августа 1656 г. полки Трубецкого и Долгорукова подошли к Юрьеву и осадили город. Предстояла длительная и трудная осада. За речкой Мовжей воеводы начали строить укрепленный лагерь и «городок земляной против города зделали».

Следует обратить внимание на активный, наступательный характер действий Трубецкого. Начав осадные работы у Юрьева, он послал отряды дворянской конницы и рейтарские полки в глубь Лифляндии, всюду тесня шведов и разрушая их замки. Один из русских отрядов даже ходил к Колывани (Ревелю), «к морю».

25 августа «на стан под Ригу», в царскую ставку, приехали «из-под Юрьева Ливонского» гонцы от Трубецкого с известиями об успешных военных действиях в Лифляндии: «Генерала и немецких людей побили и языки поймали, а посылал на генерала и немецких людей товарища своего, окольничего и воеводу Семена Артемьевича Измайлова. Да он же боярин и воевода посылал на немецкий город Кастер голов с сотнями, и город Кастер взяли».

12 октября, после десятинедельной осады, пал Юрьев, хотя шведы и пытались оказать ему помощь. Но шведское войско, направлявшееся к Юрьеву, было разбито. «Сеунщики» от Трубецкого и Долгорукова сообщали об этих событиях кратко: «Город Юрьев Ливонский сдался, и которые немцы приходили к Юрьеву на выручку, и тех немец многих побили и языки поймали».

В таком виде сохранилась запись о взятии «Юрьева Ливонского» в дворцовых разрядах. Подробностей «градского взятия» разрядные дьяки не сообщают – к огорчению историков. Одно ясно – это событие стало самым значительным в военной кампании 1656 г., хотя русские успехи на севере этим не ограничились. Были захвачены сильные крепости Мариенбург и Нейгаузен. Русские отряды воевали в Ижорской земле и в Карелии. Это являлось частью стратегического плана князя Трубецкого: угрозой шведским владениям у Финского залива и в Финляндии оттянуть туда королевские войска.

На севере у Трубецкого военных сил было немного, действовали преимущественно отдельные отряды, но они опирались на полную поддержку местного русского и карельского населения и наносили шведам ощутимые удары.

В июне 1656 г. отряд Петра Пушкина осадил Корелу (Кексгольм). Русские ратники при помощи местного населения быстро построили острожки и «таборы», укрепили их рвами, частоколами и прочно заперли в крепости шведский гарнизон. Под Корелой Петр Пушкин оставался до сентября.

Другой русский отряд совершил смелый рейд в Финляндию, взял и сжег крепость Нейшлот.

Этот рейд и особенно блокада Корелы вызвали большое беспокойство шведского командования. В середине июля комендант Выборга с отрядом в тысячу сто пятьдесят человек пытался пробиться в осажденный город, но неудачно. В конце августа из Выборга же пошел к Кореле шведский полководец Левенгаупт с отрядом в тысячу шестьсот солдат. Немногочисленные ратники заперлись в своих острожках, которые шведы уважительно назвали «фортами», и отразили многочисленные приступы шведских солдат. Левенгаупт вынужден был уйти восвояси, оставив Корелу в блокаде. А Петр Пушкин, простояв под городом еще три недели, спокойно отошел в Олонец.

Другой русский отряд во главе с воеводой Петром Потемкиным успешно воевал на Неве. 3 июня он осадил Нотебург (Орешек), но не стал задерживаться под этой сильной крепостью. Все дороги из Нотебурга были блокированы русскими заставами, а сам воевода со своим полком направился к Ниеншанцу и 6 июня взял его с ходу. В руки русских попали большие запасы хлеба, которые сосредоточили здесь шведы. А ратники Петра Потемкина уже воевали на Финском заливе, где разбили шведский отряд у острова Котлина. Затем Потемкин возвратился к Нотебургу и продолжал осаду до середины ноября.

К этому времени Алексея Трубецкого уже не было на севере. 2 ноября, судя по записи в разрядах, «указал Государь боярину и воеводам Олексею Никитичу Трубецкому с товарищи из Юрьева Ливонского быть к себе (в Полоцк. – В.К.), а в Юрьеве Ливонском велел государь оставить стольника и воеводу Льва Тимофеева сына Измайлова». «Ливонская служба» Трубецкого закончилась. Как разворачивались здесь события дальше? Войну со шведами русское правительство рассматривало как досадную помеху в главном деле – в освобождении всей Белоруссии и в гарантиях воссоединения Украины. В феврале 1657 г. Боярская дума постановила: «Промышлять всякими мерами, чтобы привести шведов к миру». Меры были и военные, и дипломатические, причем первые оказались решающими. В начале 1657 г. шведы пытались организовать контрнаступление, даже подступали к Пскову, но были отбиты. В сентябре 1657 г. Магнус Делагарди с восьмитысячным войском осаждал Гдов. На выручку горожанам пришло войско во главе с воеводой Иваном Хованским. На речке Черми, в трех верстах от Гдова, шведы были разбиты и бежали, побросав в Чудское озеро пушки. Русская конница преследовала их пятнадцать верст. Шведы потеряли убитыми двух генералов, трех полковников, двадцать офицеров, две тысячи семьсот солдат-пехотинцев и восемьсот рейтар. Продолжая преследование остатков воинства Магнуса Делагарди, воевода Иван Хованский переправился через реку Нарову, взял и сжег посады города Нарвы, опустошил Нарвский, Ивангородский и Ямской уезды. Шведское наступление в этом районе провалилось полностью.

А на севере русские воеводы снова осадили Корелу, разгромили шведский отряд из семисот солдат, прибывший из Або, и в декабре 1657 г. вторглись в Выборгский уезд, ходили «изгоном» под крепость Канцы.

Неудачи заставили шведского короля Карла Х начать переговоры о перемирии. Центр военных событий вновь переместился в Белоруссию и на Украину, где после смерти Богдана Хмельницкого новый гетман Иван Выговской изменил России и признал власть польского короля.

Новая ситуация вызвала перемещение воевод. Алексей Никитич Трубецкой был послан на юг, а Юрий Алексеевич Долгоруков – в Белоруссию, где впервые стал не «товарищем», а самостоятельным воеводой, фактически командующим всей центральной группировкой русской армии. Это был крутой поворот в военной судьбе Долгорукова, выдвинувший его в первый ряд русских полководцев.

Зимой 1658 г. в дворцовых разрядах появились записи о Юрии Алексеевиче Долгорукове:

«Месяца февраля в 12 день указал Государь быть на своей государево службе в Менску (Минске) с полком от Литовских людей боярину и воеводе князь Юрью Алексеевичу Долгоруково…

Месяца февраля в 16 день указал государь быть в товарищах с боярином и воеводою князь Юрьем Алексеевичем Долгоруково стольнику Михаилу Семеновичу сыну Волынскому…»

Видимо, такое стремительное возвышение Юрия Долгорукова не всеми было понято и оправдано. Вновь назначенный «товарищ» «бил челом» царю, что в подчинении у Долгорукова «ему быть невместно», за что был посажен в тюрьму с грозной отповедью царя: «Михайло! Тебе не токмо что с боярином с князь Юрьем Алексеевичем быти мочно, но и с товарищем его быть мочно!»

Местнический спор разрешился, и когда 5 мая «послал Государь в Вилню с полком» воеводу Юрия Долгорукова, то «в товарищах» у него оказались стольники Михаил Волынский и Осип Сукин.

Приказ идти на Вильно был вызван тем, что туда со своими полками вышли гетманы Сапега и Гонсевский. Если бы их войска соединились, русский гарнизон в Вильно оказался бы в большой опасности. Именно в это время в Вильно направлялись русские послы для переговоров о продолжении перемирия. Дипломатические усилия требовалось подкрепить военной демонстрацией.

Силы у Юрия Долгорукова были не очень большие, восемь с половиной тысяч человек, но войска отличались высокими боевыми качествами. Основу армии составляли шесть полков нового строя (четыре тысячи шестьсот пятьдесят шесть солдат и рейтар); их удачно дополняли отряды белорусской шляхты, перешедшей на русскую службу (три тысячи восемьсот девяносто один человек), имевшей хорошую военную выучку и превосходно знавшей будущий театр военных действий. На многочисленную конницу воевода Юрий Долгоруков возлагал особые надежды.

В начале августа Долгоруков находился уже в Вильно и сразу вступил «в войну», направив в Ковно и Гродно конные отряды. Но польский король прислал посольство для переговоров, и 27 августа Долгоруков «поворотился» в Вильно.

Сложилась тревожная и не совсем понятная обстановка. Польские послы вели в Вильно переговоры о возможном избрании на польский престол царя Алексея Михайловича, а тем временем гетманы Сапега и Гонсевский под прикрытием переговоров стягивали свои войска к Вильно. Юрий Долгоруков доносил в Москву, что «весь Виленский уезд, по обе стороны реки Вилеи, гетманы Павел Сапега и Гонсевский заступили». Однако приказа начать активные военные действия воевода не получил: русское правительство все еще надеялось на благоприятный исход переговоров. У Юрия Долгорукова оказались связанными руки, и он вынужден был бездействовать, хотя гетманы находились совсем близко от Вильно.

Во второй половине сентября 1658 г. гетман Павел Сапега разбил свой воинский стан всего в десяти верстах от Вильно, а Гонсевский расположился еще ближе, на реке Вилие, в трех верстах от русских обозов.

Три недели русские и польско-литовские войска простояли друг против друга. Первым начал враждебные действия Павел Сапега. Его конница перехватила на походе небольшой русский отряд, двигавшийся в Вильно, и не пустила его к городу.

Юрий Долгоруков проявил большую выдержку, ничем не ответив на этот враждебный выпад, – переговоры в Вильно между русскими и польскими послами все еще продолжались.

Наконец, 9 октября 1658 г. переговоры были прерваны, и через два дня русское войско преподнесло гетманам жестокий урок.

Сражение, которое произошло 11 октября 1658 г., было хорошо задумано и умело проведено, что, безусловно, свидетельствует о полководческом искусстве Юрия Долгорукова.

Военные станы гетманов разделяли несколько верст, и это давало возможность разгромить их поодиночке. Неосмотрительностью противника воевода Долгоруков воспользовался в полной мере. Напротив лагеря Павла Сапеги он поставил сильный заслон – своего «товарища» Волынского с пехотными полками «для сбережения приходу гетмана Павла Сапеги». Гетманское войско так и не смогло принять участие в сражении, фланг и тыл русских был надежно прикрыт. Следовало позаботиться и о безопасности самого Вильно: гетман Сапега мог воспользоваться тем, что главные силы Долгорукова будут связаны боем с Гонсевским, и напасть на город. Чтобы этого не произошло, князь выделил сильный отряд под командованием своего «товарища» Сукина для прикрытия Вильно. Сукину предстояло крепко «стоять» со своими людьми «за обозом», чтобы неприятель «не учинил никакова дурна виленским слободам и обозу».

Расставив полки, Долгоруков с главными силами двинулся к селу Верки, где расположился Гонсевский. Гетман вывел в «поле» кавалерию и атаковал русских. Началась жестокая сеча, которая долго не приносила успеха ни той, ни другой стороне. Но поляки нигде не сумели прорвать русского строя. Если начинала отступать дворянская конница, на пути гусарских хоругвей стеной вставали солдатские полки, встречая врагов непрерывной пальбой из мушкетов и длинными пиками. Сражение принимало затяжной характер. Переломить ход его могли только свежие силы, а они у воеводы Долгорукова были. Он оставил в резерве два отборных московских стрелецких полка, дождался, пока кавалерийские атаки Гонсевского начнут выдыхаться, и двинул московских стрельцов в бой. Воинство Гонсевского не выдержало неожиданного удара свежих стрелецких полков и побежало. Началось преследование.

«А ратных людей его, гетмана Гонсевского, полку побили наголову, – доносил воевода Долгоруков о Москву. – И твои ратные люди его, гетмана Гонсевского, ратных людей секли на 15 верстах».

В руки победителей попал весь гетманский обоз, множество «полковников» и «ратных людей», знамена, пушки. И, что произвело особое впечатление на поляков, в плену оказался сам гетман Гонсевский!

Гетман Павел Сапега покинул свой укрепленный лагерь и начал поспешно отходить по направлению к Неману по Новогрудской дороге. Можно упрекнуть Юрия Долгорукова, что он не организовал преследования, но, вероятно, этот упрек был бы несправедлив. Сражение с Гонсевским оказалось затяжным и кровопролитным, еще для одной военной операции (а преследовать войско Сапеги, еще не побывавшее в бою, с «малыми людьми» было безрассудно!) у Долгорукова просто не было сил. Главного он достиг: польско-литовские войска отброшены от Вильно, город в безопасности. Видимо, так и расценили сложившуюся обстановку в Москве. В Вильно оставили сильный русский гарнизон, а самого Юрия Долгорукова уже 19 октября отозвали в Смоленск. Другое направление теперь беспокоило русское командование: часть казачьих полковников примкнула к изменнику Ивану Выговскому. Они захватили Старый Быхов, Мстиславль, Рославль.

Но громкая победа Юрия Алексеевича Долгорукова над гетманом Гонсевским имела продолжение – уже в Москве, куда воевода возвратился 27 декабря 1658 г. Ему были оказаны высшие почести. За городом его встречал «государев стольник» с «милостивым словом», и в тот же день был прием у царя Алексея Михайловича.

В дворцовых разрядах сохранилась такая запись:

«Декабря в 27 день были у государя у руки: боярин и воевода Юрья Алексеевич Долгоруково да стольник Михаил Семенов сын Волынской, а пришли с его государевы службы, побили гетмана польного Винцентия Карвина-Гонсевского, подскарбея Великого княжества Литовского, и самого гетмана Гонсевского взяли, и полковников и ротмистров и стольников королевских поймали, и бунчук гетманов взяли и обоз весь взяли.

Того же дни привели к Москве гетмана Гонсевского, полковников, и ротмистров, и стольников королевских, и языки многие, что взял боярин и воевода князь Юрий Алексеевич Долгоруково с товарищи. А гетмана Гонсевского вели Москвою пешего…»

За победу над Гонсевским воеводе были пожалованы: шуба бархатная золотая, кубок, сто рублей «придачи к окладу» и в вечное владение село Писцово с деревнями в Костромском уезде. В феврале 1659 г. Юрий Долгоруков впервые был записан в дворцовых разрядах в списке бояр, удостоенных чести быть у царского стола, первым, на месте отсутствовавшего Алексея Никитича Трубецкого, тем самым сравнявшись с ним «честью».

И, наверное, это было справедливо. Эти воеводы одержали самые громкие и значительные победы войны – на речке Шкловке над Радзивиллом и у села Верки над Гонсевским, победы, которые и определили успех всей кампании 1654 и 1658 гг. Царю было за что «жаловать» лучших своих воевод!

В 1659 г., весной, Юрий Долгоруков «сидел» вместе с думным дворянином Иваном Баклановским «в Пушкарском приказе». Излишне напоминать, каким важным был этот пост во время войны. Но недолго пробыл воевода в Москве. Летом ему снова предстояла «полковая служба», на этот раз – на южной границе.

А обстановка на юге становилась угрожающей. Осенью 1658 г. гетман Иван Выговской заключил Гадячский договор о передаче Украины под власть Польши. Король обещал прислать ему десять тысяч наемных солдат. Выговской договорился также о совместных военных действиях с крымским ханом. Почти стотысячное казацко-крымское войско подошло к Киеву. Целый день под городом шло ожесточенное сражение. Воевода Шереметев это сражение выиграл, казаки и крымские татары бежали, бросив сорок восемь знамен и двадцать пушек. Но гетман и его союзник крымский хан продолжали угрожать южной границе России. Казачьи «полковники», сторонники Выговского, удерживали Рославль, Мстиславль, Старый Быхов, Чаусы и другие города. Центр войны явно перемещался на юг. Потребовался опытный воевода, способный возглавить все военные операции на южном рубеже и разобраться в «украинских делах». Таким воеводой мог быть только Алексей Никитич Трубецкой.

Летом и осенью Трубецкой находился в Москве. По записям дворцовых разрядов, 6 июля, при приеме в царском дворце грузинского царя Таймураза, «в третьей встрече, вышед из Грановитой палаты в сенях у дверей, боярин князь Алексей Никитич Трубецкой», затем в Золотой палате он сидел вместе с двумя царями «в большом столе». Ему же было указано грузинского царя «потчивать у него на дворе». Фактически Трубецкой возглавил переговоры с грузинским посольством.

Тогда же Трубецкой вынужден был принять самое деятельное участие в конфликте между царем Алексеем Михайловичем и патриархом Никоном. Когда Никон, пытаясь воздействовать на царя, неожиданно и публично отказался от патриаршества, уговаривать и успокаивать строптивого патриарха отправился «самый сановитый боярин» Алексей Никитич Трубецкой. Никон вручил ему письмо к царю с изложением всех своих претензий и остался в соборе – ждать самого царя. Но снова пришел Трубецкой с устной просьбой Алексея Михайловича. Разобиженный Никон уехал в Воскресенский монастырь (Новый Иерусалим). 12 августа в Новый Иерусалим отправились доверенные царские послы – боярин Алексей Трубецкой и дьяк Ларион Лопухин. Как сумел уломать Трубецкой строптивого патриарха – неизвестно, но послы добились от Никона «благословения» не только царю, но и тому иерарху церкви, который будет поставлен на патриаршество. По существу, это стало полной капитуляцией недавно всесильного Никона.

Да, был и такой занятный эпизод в жизни боевого воеводы и ближнего боярина Алексея Никитича Трубецкого…

А после этого – назначение командующим всеми войсками на южных рубежах. Были составлены подробные «росписи разных чинов ратных людей», которые «в Черкасских городах с боярином нашим и воеводами, со князем Алексеем Никитичем Трубецким с товарищи были на нашей государевой службе». Был разработан подробный «наказ» Трубецкому, в котором стояла задача огромной военной и дипломатической сложности: твердо поставить Украину «под руку» царя!

В дворцовых разрядах 1659 г. записано:

«Месяца января в 13 день послал государь в Севск боярина и воеводу князя Алексея Никитича Трубецкого, да думного дьяка Лариона Лопухина, дьяка Федора Грибоедова. А ратным людям указал государь с ним быть дворянам московским и жильцам, и дворянам городовым; а срок указано им стать в Севску февраля 1 числа.

А собрався с ратными людьми, ведено итти в Переславль, уговаривать черкас, чтобы они в винах своих ему государю добили челом, а государь их пожалует по прежнему.

А будет добьют челом и вины свои принесут, ко кресту привесть и выбрать инаго гетмана; а будет они в винах своих ему государю не добьют челом и будут непослушны, итти на них войною…»

Ровно через два дня воевода Трубецкой с войском выступил из Москвы. Военные историки предполагают, что в его распоряжении находилось до ста пятидесяти тысяч пехоты и конницы, множество пушек; возможно, эти данные завышены, но то, что армию собрали большую, – несомненно, ведь ей предстояло идти в глубь Украины до самого Переславля, сражаться не только с казачьими полками гетмана Ивана Выговского, но и со стотысячной конницей крымского хана.

По зимним дорогам войска, обозы и пушки двигались быстро. 30 января 1659 г. Трубецкой достиг Севска, преодолев за две недели около пятисот верст!

Затем Алексей Трубецкой перешел в Путивль, где к нему присоединились полки воеводы Григория Ромодановского и казаки атамана Ивана Беспалого.

Начались переговоры с Выговским – Трубецкой надеялся без войны добиться от гетмана отказа от союза с Польшей. Грозная сила, стоявшая за спиной воеводы, казалось бы, должна была сделать гетмана-изменника сговорчивым. Но Выговской только тянул время, активно сносясь с крымским ханом и польским королем. Пожалуй, долгое «стояние» (больше месяца) у рубежей Украины было ошибкой опытного воеводы. Хотя возможно, что не совсем точной оказалась информация из украинских городов, и в донесениях лазутчиков преувеличивалось число «недругов» гетмана. Как бы то ни было, но воевода Трубецкой выступил в поход только в конце марта.

По другую сторону реки Сейм, закрывая дорогу в глубь украинских земель, стояла сильная крепость Конотоп, где заперся с многочисленным казачьим гарнизоном «наказной северский гетман» полковник Гуляницкий, верный сторонник Выговского.

19 апреля 1659 г. русские войска осадили Конотоп.

Больше двух месяцев длилась эта неторопливая осада: то ли Трубецкой надеялся, что полковник, устрашившись огромного русского войска, сдастся сам, то ли по-прежнему верил в возможность договориться с гетманом. А может быть, он просто следовал прямому указанию царя «уговаривать черкас», прежде чем переходить к активным военным действиям. Не будем гадать, для нас важен сам факт: подготовку к штурму города русские воеводы начали только в июне. Были сооружены батареи, и тридцать больших пушек начали непрерывный обстрел Конотопа. К крепостной стене подвели насыпной земляной вал. Но было уже поздно: гетман Иван Выговской с казачьими полками и крымской конницей пришел на выручку осажденному гарнизону.

27 июня казачьи полки неожиданно напали на русский лагерь. После короткого боя, в котором обе стороны понесли потери, казаки начали отступать за речку Сосновку. Трубецкой послал преследовать их большой отряд дворянской конницы с воеводами Пожарским и Львовым. Конные сотни быстро форсировали речку и попали под фланговые удары других казачьих полков и татарской конницы, спрятанных в засаде в прибрежных зарослях. Обычный тактический прием казаков: внезапная атака, притворное бегство, чтобы подвести преследователей под удары засадных отрядов. «Начальным людям» дворянской конницы конечно же были известны эти казачьи хитрости, но они пренебрегли осторожностью и были за это жестоко наказаны. Только немногие дворяне и «дети боярские» вырвались из сечи и возвратились за речку Сосновку. А за ними, буквально на плечах, накатывались на русский лагерь главные силы гетманского войска. Дело принимало нешуточный оборот.

Положение спасли пешие солдатские полки и пушкари. Из острожков, которыми русские ратники по обычаю окружили свои станы, из-за обозных телег по атакующей казачьей и татарской коннице они открыли пальбу из пищалей, картечью ударили пушки. Атака была отбита.

Но казаки и татары не ушли от русского лагеря, их конные отряды подъезжали к обозам, пускали стрелы. Все дороги оказались перерезанными. Осаждать Конотоп, имея за спиной сильное войско неприятеля, было бессмысленно, и Трубецкой приказал готовиться к отступлению, а точнее – к прорыву через кольцо окружения.

Именно в организации этого отступления еще раз проявилось военное искусство Алексея Никитича Трубецкого. До реки Сейм предстояло идти по открытой местности, удобной для действий быстрой казачьей и татарской конницы. И Трубецкой приказал отступать «таборами», в кольце обозных телег, которые, сомкнувшись, образовывали своего рода подвижные крепости. Пешие солдаты под прикрытием обоза отражали наскоки конницы ружейным и пушечным огнем. Из проемов между телегами выезжали отряды дворянской конницы, схватывались с неприятелем в рукопашной схватке и снова возвращались в «таборы», под защиту пехотинцев. Медленно, но непрерывно двигались русские «таборы» к реке, и Иван Выговской ничего не мог поделать.

Русское войско подошло к реке Сейм. Были наведены мосты. Составленные полукругом обозные телеги стали «предмостным укреплением», под защитой которого на правый, русский берег реки перевезли все пушки, обозы, в полном порядке отступили солдатские и рейтарские полки, дворянская конница. Опытный воевода Алексей Никитич Трубецкой в сложнейшей обстановке выбрал наилучший способ действий и сохранил армию, которая смогла вскоре укрыться за стенами Путивля.

Однако Иван Выговской на Путивль не пошел.

Военные историки упрекают Трубецкого за длительные остановки в Севске и Путивле и за нерешительную осаду Конотопа, задержавшую главные силы русской армии близ границы Украины. В этих упреках есть доля истины. Но если посмотреть на общую картину военных действий, то «конотопское стояние» имеет определенный смысл. Главные силы гетмана Выговского и его союзника крымского хана были отвлечены от Киева. Крымский хан, согласившийся только на кратковременный поход, увел обратно в Крым большую часть своей орды, с гетманом осталось всего пятнадцать тысяч татарских всадников. Выговской поспешно отступил в Чигирин, а затем в Белую Церковь – к польскому воеводе Андрею Потоцкому.

Но в Москве всего этого не знали. К воеводе Трубецкому было решено срочно послать подкрепления. Судя по записи дворцовых разрядов, 5 июля 1659 г. «велел государь сказать в Калугу с полком боярину и воеводам, князь Юрью Алексеевичу Долгоруково да стольнику князь Григорью Козловскому, а из Калуги, собрався с ратными людьми, итти на помочь к боярину и воеводе князь Алексею Никитичу Трубецкому с товарищи на крымского хана и на изменника Ивашка Выговского».

Но помощь не потребовалась. Положение на Украине изменилось. Русские отряды начали в августе решительное наступление. Воевода Шереметев доносил в начале сентября из Киева:

«Посылал он боярин и воевода товарищей своих, стольника князя Юрья Борятинского да Ивана Чаадаева, с государевыми ратными людьми на изменников на черкас под городы: под Гоголев, под Триполь, под Воронков, под Стайки, да под местечка: Макарова, под Быльцов, под Боровянку, под Горностаи поля, и под иные местечка посылал подполковников рейтарских Семена Скорнякова-Писарева да Ивана Шепелева, и голов с сотнями, и те города с местечка взяли, и выжгли и высекли.

Да боясь государевых ратных людей, полковник киевский Иван Екименко, полковники ж Заднепровские: Переяславской Тимофей Цецюра, Нежинской Василей Золотаренко, Черниговской Аникей Силин со всеми своими полками и в тех городах мещане и вся чернь Великому Государю добили челом и присягали, а изменников заводчиков, которые были с Ивашком Выговским, всех побили, а в гетманы обрали Юрья Хмельницкого (сына Богдана Хмельницкого. – В.К.)».

Авантюра гетмана-изменника Ивана Выговского закончилась провалом, сам он успел сбежать в Польшу, но жену и сына «изменника Ивашки» схватили и отправили в Москву.

Воеводы Алексей Трубецкой и Григорий Ромодановский из Путивля и Василий Шереметев из Киева пошли в Переяславль – принимать присягу у нового гетмана. 1 ноября 1659 г. от них приехали в Москву «сеунщики», которые сообщили, что «Юрья Хмельницкий, и с ним вся старшина и казаки и вся чернь в Переяславль приежали и ему Великому Государю в винах своих добили челом, потому ж и веру учинили на том, что им быть его Великого Государя под высокою самодержавною рукою навеки, неотступно, по всей его государской воле».

Главным действующим лицом этой второй Переяславской рады, о которой обычно даже не упоминают в популярных изданиях, был, несомненно, Алексей Никитич Трубецкой. Он стоял первым в списке воевод, удостоенных «государева жалованья» и «милостивого слова» за этот успех (кроме него «пожалованы» были воеводы Шереметев, Куракин, Ромодановский).

7 декабря Трубецкой с «товарищи» вернулся в Москву, и они, как специально подчеркнул разрядный дьяк, «были у Государя у руки сего ж числа».

Уже после возвращения Трубецкого в Москву, 11 декабря 1659 г., пришло известие еще об одной победе на Украине: «Ходил боярин и воевода Василий Борисович Шереметев с товарищами на Андрея Потоцкого и на польских людей, и Андрея Потоцкого побил, и обоз взял и языки поймал».

В целом успешными были и военные действия в Белоруссии, несмотря на попытки польских и литовских военачальников воспользоваться отвлечением значительных русских сил на Украину. Были возвращены захваченные «изменными полковниками» Рославль, Мстиславль и другие города. После многомесячной осады и жестокого штурма был взят Старый Быхов, доставлявший столько неприятностей русским воеводам в прошлые годы. «Сеунщики» воеводы Лобанова-Ростовского сообщали:

«Декабря в 4 число, в ночи, их полку ратные люди город Старый Быхов приступом взяли и изменника Ивашка Нечая, и шляхту, и казаков, и мещан живых многих поймали, а достальных многих же в приступное время побили».

Польско-литовские войска наступали в районе Нижнего Немана, пытаясь оттеснить русских «ратных людей» обратно к Березине. Они осадили Ковно и Гродно. Однако на помощь гарнизону Ковно весной 1659 г. двинулся из Вильно полк Михаила Шаховского. У Шаховского было немного людей, всего тысяча сто человек, но он «город Ковну от ратных людей очистил и из осады государевых ратных людей освободил». Однако Гродно после многонедельной осады поляки сумели взять. Этим и ограничились их успехи, несмотря на то, что главные силы русской армии находились на Украине. Отвоеванные в прошлые годы белорусские и литовские земли России удалось сохранить.

В целом правительство оценило итоги военной кампании 1659 г. как весьма успешные. Главное было сделано: Украина вернулась «под руку» русского царя. Руководителем военных действий на юге был воевода Алексей Никитич Трубецкой, он же принимал присягу от нового гетмана Юрия Хмельницкого. Досадная неудача воеводы под Конотопом была забыта. 23 февраля 1660 г., когда в Золотой палате чествовали победителей, Трубецкой получил высшие царские «милости» за свою службу.

В дворцовых разрядах записано:

«А после стола жаловал государь боярина и воеводу князь Алексея Никитича Трубецкого с товарищи, за их службы, своим государевым жалованьем, шубами и кубками и к прежним их окладам придачами: боярину и воеводе князь Алексею Никитичу Трубецкому шуба бархат золотой в 360 рублев, да кубок в 10 гривенок, да и к прежнему его окладу придачи 200 рублев, да прародительская их вотчина город Трубчевск с уездом». Трубецкой получил высший титул «Державца Трубчевского».

Но в свою древнюю вотчину Трубецкой не поехал. Сохранилась архивная выписка, в которой уточнялось: «Царь Алексей Михайлович 1660 г. за великие службы подарил город Трубчевск с уездом в вотчину князю Алексею Никитичу Трубецкому, но как он занимался военными делами и государственными, то вместо него управлял человек его Иван Федорович Нормацкий». Известно, что «управитель» трубчевской вотчины был стрелецким полковником.

В последующие годы Алексей Трубецкой, оставаясь формально командующим полками в «черкасских городах», постоянно жил в Москве, возглавлял посольские переговоры с грузинскими и «цесаревыми» послами, был «ближним боярином», военным и дипломатическим советником царя, «сидел» в важном Сибирском приказе. Современники признавали его «главное и верховное участие» во многих делах, но непосредственного участия в военных действиях Трубецкой больше не принимал.

Как ближний боярин и доверенное лицо царя, Трубецкой в 1672 г. стал крестным отцом царского сына Петра, будущего Петра Великого. Подарок крестного отца был поистине царским: Трубецкой «отказал» царевичу свое родовое Трубчевское княжество. Своего потомства он не имел.

Умер Алексей Никитич Трубецкой в 1680 г., в монашестве, под именем инока Афанасия. Бурная, богатая драматическими событиями жизнь – и тихая спокойная старость, скрашенная общим уважением и неизменной царской милостью – при Алексее Михайловиче и при Федоре Алексеевиче. Так бывает, и, наверное, это не худшее завершение жизни…

Когда Юрий Алексеевич Долгоруков сменил своего старшего «товарища» князя Трубецкого на посту фактического командующего армией? Пожалуй, это случилось в начале 1660 г., после торжественной встречи и многочисленных «милостей» за возвращение Украины «под руку» русского царя. Не Трубецкого, а Долгорукова теперь постоянно упоминают дворцовые разряды в связи с военными делами.

Военная кампания 1660 г. в Белоруссии началась для России удачно. Полки воеводы Ивана Хованского взяли в январе 1660 г. Брест и удерживали его до марта. Другие отряды осаждали Ляховичи и Несвиж. Под Слуцком Хованский разгромил войска панов Полубенского, Обуховича и Огинского; по его донесению, поляков «побили многих и поймали, и гоняли и побивали 15 верст от Слуцка». Но это событие не стало решающим. Русских войск в Белоруссии было мало, и царь призывал своего воеводу к осторожности, строго наказывая «к городам на приступы без нашего указа не посылать, а над польскими и литовскими городами промысел чинить всякими вымыслами оприч приступов, чтобы нашим ратным людям в том потери впредь не было».

Осторожность вполне оправданная. Весной 1660 г. Польша и Швеция заключили мирный договор, и король Ян Казимир мог перебросить все свои военные силы против России. И первым почувствовал на себе это изменение обстановки воевода Иван Хованский. В середине июня его пятитысячное войско было разбито превосходящими силами противника недалеко от Ляховичей и поспешно отступило к Полоцку. Двадцатитысячная армия Сапеги, Чернецкого и Полубенского двинулась к Вильно. Но вскоре они изменили направление похода, получив, вероятно, сведения о сосредоточении под Смоленском новой русской армии во главе с Юрием Алексеевичем Долгоруковым, который 18 июня 1660 г. выехал в Смоленск.

Русские войска собирались медленно. Только в августе князю Константину Щербатову было ведено быть «в товарищах» у Долгорукова. В самом начале сентября в Смоленск был послан «сходным воеводой» Петр Долгоруков, который прибыл к брату с отрядом в четыре с половиной тысячи солдат и рейтар только в начале ноября. С юга на помощь спешил атаман Василий Золотаренко с Нежинским, Черниговским, Стародубским и другими казачьими полками; ему предстояло соединиться с Долгоруковым в районе Шклова – Могилева.

Между тем польско-литовское войско наступало. Поляки осадили Борисов, два раза штурмовали город, но русский гарнизон отбился. Тогда польские военачальники, форсировав реку Березину, пошли дальше на восток, к Могилеву. В августе Сапега и Чернецкий осадили Могилев. Отдельные отряды шляхетской конницы прорвались за Днепр, внезапным ударом, «в ночи», взяли Мстиславль, после недельной осады овладели Кричевом.

Медлить было нельзя, под угрозой оказались все русские завоевания в Белоруссии, и 8 сентября 1660 г. воевода Юрий Долгоруков приказал выступать из Смоленска, так и не дождавшись обещанных подкреплений.

Долгоруков правильно оценил обстановку. Думать о решительных наступательных действиях не приходилось – для этого явно не хватало сил. Но оттянуть на себя все польско-литовские отряды и тем самым помочь осажденному Могилеву воевода надеялся. Кроме того, он прикрывал прямую дорогу на Смоленск. 24 сентября русские полки пришли к селу Господ, в сорока верстах от Могилева, и «учали строиться обозы». Юрий Долгоруков хотел использовать опыт прославленного воеводы Скопина-Шуйского и встретить королевскую армию на заранее укрепленных позициях. Значительную часть русского войска составляли солдатские полки, стойкие в обороне, имевшие на вооружении ружья и мушкеты, и Долгоруков надеялся на успех.

Действительно, выдвижение русской армии из Смоленска вызвало большое беспокойство польских военачальников. К четырехтысячному войску Паца, стоявшему на речке Басе, в десяти верстах от русского лагеря, поспешила из-под Могилева и Шклова конница Сапеги и Чернецкого. В тот же день, 24 сентября 1660 г., они предприняли отчаянную атаку с ходу на русские обозы, но были отбиты с большими потерями к селу Губареву, в тридцати верстах от Могилева.

Юрий Долгоруков доносил в Москву:

«Ратных людей гетманов и польских людей с поля били, и многих побили и переранили и от села Губарева гнали до их обозов до реки Баси».

Первую схватку русские полки выиграли.

25 и 26 сентября в «поле» между двумя лагерями проходили непрерывные стычки кавалерийских отрядов, в которых поляки несли большие потери.

27 сентября гетман Павел Сапега начал вторую большую атаку. На этот раз Долгоруков встретил противника в «поле», в версте от обозов, вывел не только конницу, но и солдатские пехотные полки. И опять лихие атаки конных шляхтичей разбились о стойкость русской пехоты. Потери польско-литовского войска, особенно от ружейного огня, были огромными, «болши дву тысяч человек и переранили многих». Поляки снова отступили.

10 октября в Москву приехали «сеунщики» Юрия Долгорукова «из села Губарева, от Могилева за 30 верст», и сообщили, что «приходили на их обоз гетман Павел Сапега со многими польскими и литовскими людьми с нарядом, и гетмана Павла Сапегу и польских и литовских людей побили и языки поймали».

В Москве еще не знали, что в тот же день, когда «сеунщики» принесли радостные вести о победе, под Могилевом разразилось новое большое сражение. Не знали и о том, что ослабленное прошлыми боями войско Юрия Долгорукова успеет получить крайне незначительное подкрепление: только полк Ртищева численностью в восемьсот девяносто три человека.

Сражение 10 октября 1660 г. Долгоруков выиграл, Павел Сапега начал отходить. А тут подоспели полки Золотаренко. Казацкая конница пошла «в догон». 20 октября Могилев был освобожден от осады.

Но дальше пройти не удалось. Наступающее русское войско со всех сторон окружили отряды Сапеги и Чернецкого, прервалась связь со Смоленском, откуда прибывали подкрепление и продовольствие. Возможно, воевода допустил ошибку, совершив поход за Днепр, – смелый замысел оказался не подкрепленным военными силами. Как бы то ни было, русское войско попало в тяжелое положение. Помог неожиданный демарш воеводы Ивана Хованского со стороны Полоцка. Против него Павел Сапега вынужден был двинуть значительные силы, и Долгоруков вырвался из окружения, со всеми обозами и пушками отошел к Могилеву. Русское войско было спасено от уничтожения и плена.

В конце ноября Юрий Долгоруков получил приказ, укрепив Можайск и Старый Быхов, возвращаться к Смоленску. Наступление зимы прервало военные действия. Планы короля Яна Казимира внести перелом в войну и оттеснить русских хотя бы до Смоленска провалились. Польско-литовское наступление остановилось на рубеже реки Днепра, крепости по Днепру по-прежнему оставались в руках русских.

Русское правительство считало военную кампанию завершенной, и 7 января 1661 г., судя по записи дворцовых разрядов, была «послана грамота к боярину и воеводе князь Юрью Алексеевичу и ведено с товарищи быть к Москве, а ратных людей роспустить по домам; а зимовать с полком указал Государь окольничему и воеводе князю Петру Алексеевичу Долгоруково да Максиму Ртищеву с своими полками, что были с ними». 2 февраля «ратные люди московского чина» вернулись в столицу.

В Москве действия Юрия Долгорукова, который выиграл несколько сражений, остановил польско-литовскую армию на Днепре и сумел благополучно вывести полки из окружения, получили достойную оценку. Об этом свидетельствуют очередные царские «милости»: воевода получил в награду бархатную золотую шубу в триста рублей, кубок, сто сорок рублей «придачи к окладу», десять тысяч «ефимков» на покупку вотчины.

Между тем новости с театра военных действий не радовали. Большие полки стояли на зимних квартирах, но польско-литовские отряды то там, то здесь наносили чувствительные удары. В феврале 1661 г. в Могилеве вспыхнул мятеж – сторонники польского короля захватили город и удерживали его до прибытия «королевских ратных людей». Россия потеряла важную крепость на Днепре. Правда, тогда же, в феврале, под Друей на Западной Двине воевода Хованский разгромил отряд полковника Лисовского, но развить успех не сумел. Польское войско медленно приближалось к Полоцку.

Русские гарнизоны еще удерживали Вильно и Борисов, но им угрожала серьезная опасность. Против Ивана Хованского, в войске которого насчитывалось более семи тысяч человек, действовала тридцатичетырехтысячная польско-литовская армия. Русское правительство опасалось и за центральный участок фронта. Именно этим, вероятно, и было вызвано решение снова послать туда Юрия Долгорукова. «Месяца августа в 17 день велел государь сказать в Смоленск, против польских и литовских людей боярину и воеводам князь Юрью Алексеевичу Долгоруково да столнику Осипу Иванову сыну Сукину, да дьяком». Но активных военных действий на Днепре поляки не начинали, и 17 сентября «говорил Государь с бояры о посылке боярина и воеводы князь Юрья Алексеевича Долгоруково с товарищи и ратных людей как ему итти с Москвы; и приговорил посылку отложить до первого зимняго пути». Впрочем, в «наказе» значилось дополнение: «Будет вестя про воинских людей будут и прежде пути, итти и прежде пути, тотчас».

Но вести о «воинских людях» на смоленском направлении не приходили. Вся королевская армия оказалась под Вильно. В ноябре 1661 г. после продолжительной осады город пал. С остатками гарнизона в замке заперся воевода князь Мышецкий и еще много месяцев выдерживал осаду, пока не были исчерпаны все возможности к сопротивлению. Позднее он писал своему сыну: «Сидел в замке от польских людей в осаде без пяти недель полтора года, принимал от неприятелей своих всяческие утеснения и оборонялся от пяти приступов, а людей с нами осталось от осадной болезни только 78 человек».

Но и тогда Мышецкий не пожелал сдавать замок. Он заготовил десять бочек пороху, чтобы взорваться вместе с замком, но иноземные офицеры связали своего непреклонного коменданта и выдали королю. Об этой героической обороне и о самом воеводе Мышецком, который предпочел славную смерть позорному плену, мало кто знает. А ведь это еще одна героическая страница российской военной истории!

Затем король взял Минск. Остатки северной русской группировки Ивана Хованского отошли в Великие Луки. Русские гарнизоны были выбиты из крепостей Дисна и Себеж. Но война все еще шла в «литовской земле», противник нигде не приблизился к довоенной границе. В тылу королевских войск продолжал держаться русский гарнизон города Борисова.

«Большому воеводе» Юрию Алексеевичу Долгорукову так и не пришлось выступить в поход в 1661 г.: наступательный порыв польско-литовской армии явно выдыхался…

1662 г. принес новые заботы. Лазутчики из Крыма принесли известия, что крымский хан кочует со своей ордой к русским границам. И сейчас же запись от 15 января в дворцовых разрядах: Юрию Долгорукову «сказано» быть с полком в Калуге «против крымского хана и крымских людей». А через несколько дней новая запись: «Не послан, потому что подлинной вести про крымских людей не было».

Весной польско-литовские отряды воюют на Верхней Двине, под Полоцком и Витебском. Юрий Долгоруков в Москве ведет переговоры со «свейскими послами». Окончательно договориться со шведами чрезвычайно важно, война и так тяжела, вмешательства Швеции допустить никак нельзя. Это дело государственной важности доверено князю Юрию Алексеевичу Долгорукову – самому ближнему боярину царя Алексея Михайловича.

9 июля 1662 г., после двухлетней осады, русским гарнизоном оставлен Борисов. Польские солдаты крепко засели в Могилеве.

В сентябре воевода Долгоруков снова послан с полками в Смоленск. Собирает «ратных людей», готовит обозы к походу, запасает продовольствие. А это нелегко. По стране прокатилась волна «медных бунтов», волнуются мужики, казна оскудела. Но ведь война, надобно крепиться…

В декабре пал Усвят, «королевские люди» пошли на Невель, а оттуда прямые дороги к Великим Лукам, Пскову, Новгороду. Уже и рейтарские полковники смотр своим полкам провели в Смоленске, и «дети боярские» в неурочное время, среди зимы, начали на коней садиться, но в Невельском уезде разбили местные «ратные люди» обнаглевшую литовскую конницу, и покатилась она прочь безоглядно. Видно, из последних сил шла, на одном шляхетском гоноре.

Тем же декабрем был отозван Долгоруков обратно в Москву.

Кампания 1663 г. была вялой, неяркой: обе стороны обессилели от бесконечной войны. А у России отнимали силы еще и украинские дела. За Левобережную Украину с королем сражались, а на правом берегу Днепра новый гетман объявился – Петр Дорошенко, замысливший отдельное гетманство собрать под покровительством турецкого султана. Тут крепко думать надобно: турецкие янычары с пушками вот-вот на Днепре появятся. И думать не только России, но и Речи Посполитой. Такое соседство королю ни к чему…

Потому и шла война в 1663 г. в Белоруссии и в Литве ни шатко ни валко, небольшими ратями, а то и просто конными загонами. «Ряд стычек без всякого общего руководства», – так невысоко оценили военные историки события этого года.

Наступало время не военных, а дипломатов.

В феврале 1664 г. приехал в Москву полномочный английский посол граф Карлейль – просить привилегий для английских купцов. «В ответе» с английским посольством был Юрий Долгоруков, но эти переговоры считались рядовыми и мало кого интересовали. Все ждали, когда Речь Посполитая, изнуренная войной, запросит перемирия.

Летом из Польши дали понять, что согласны начать переговоры.

1 июня 1664 г. боярин и воевода Юрий Алексеевич Долгоруков поехал в Дуровичи, что неподалеку от Смоленска, для переговоров с польскими «комиссарами». Переговоры были предварительными – только об условиях будущего мирного договора.

Русские дипломаты считали свою позицию прочной. Несмотря на отдельные неудачи прошлых лет, линия «фронта» проходила под Могилевом, Шкловом, Копысью, Витебском, Полоцком, на сотни верст западнее, чем в начале войны. И Украина теперь находилась не под Польшей, хотя бои там шли страшные. Гетманы лукавили, казачьи полковники перебегали то к одному, то к другому гетману, но все яснее становилось, что при любом исходе шляхетской власти над украинскими землями не восстановить.

Польские «комиссары» держались гордо, неуступчиво, требовали невозможного, и 10 июля послы разъехались. Одно могло убедить шляхтичей – победоносное русское оружие. Для Юрия Долгорукова снова изменилась «служба».

Сохранилась царская грамота Долгорукову, интересная тем, что в ней говорилось и о заслугах боярина при переговорах с польскими «комиссарами», и о его дальнейшей «службе»:

«Будучи ты на посольских съездах, служа нам, великому государю, радел от чистого сердца, о нашем деле говорил и стоял упорно свыше всех товарищей своих. Эта твоя служба и раденье ведомы от присылщиков ваших, также и товарищ твой, Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин, про твою службу и раденье нам извещал. Мы за это тебя жалуем, милостиво похваляем; а теперь указали тебе быть полковым воеводою и ты бы польскими и литовскими людьми промысел чинил бы, в которых местах пристойно по тамошнему».

Доверенному воеводе, таким образом, была предоставлена полная свобода действий – воевать, «в которых местах пристойно по тамошнему»! Случай это довольно редкий для того времени, обычно в царском «наказе» строго указывалась цель похода и способ действий. Но Долгорукову царь доверял полностью…

Полки князя осадили Шклов и переправились через Днепр, но дальше воевода благоразумно не пошел. Это была скорее военная демонстрация, чем настоящее наступление, и, надо сказать, демонстрация довольно успешная. Польша снова возобновила переговоры, которые были продолжены и в следующем году. В 1665 г. военные действия почти прекратились.

В апреле 1666 г. в деревне Андрусово начался заключительный этап русско-польских переговоров. Они шли медленно, трудно, часто заходили в тупик. Чтобы как-то «подтолкнуть» дипломатов, Россия предприняла новую военную демонстрацию. Летом 1666 г. русские полки под командованием воевод Черкасского, Прозоровского и Воротынского взяли Шклов и Копысь, подступили к Могилеву.

Наконец, 30 января 1667 г. был подписан Андрусовский договор. Россия возвратила себе города Смоленск, Дорогобуж, Белая, Невель, Красный, Велиж, Северскую землю с Черниговом и Стародубом. Польша признала, наконец, воссоединение Левобережной Украины с Россией, которая удержала за собой Киев с окрестностями. Все западнорусские земли, захваченные раньше Литвой, вернулись в состав России, но Полоцк и Витебск, освобожденные русскими войсками, пришлось вернуть Литве…

Итоги войны были расценены в Москве как большая военная и дипломатическая победа. Юрий Долгоруков получил высокое звание первого судьи Казенного приказа и Казенного двора. Вскоре он стал «наместником Тверским», поднявшись на самую вершину тогдашней иерархической лестницы. «Ближний боярин и наместник Тверской» – это внушало всем почтительное уважение.

Но военная служба старого воеводы (Юрию Алексеевичу Долгорукову шел седьмой десяток!) не закончилась, он по-прежнему оставался главным военным деятелем России, которого направляли на самые ответственные участки.

Перед нами записи дворцовых разрядов за 1668 г.:

«Февраля в 16 день писали к Великому Государю из Малороссийских городов воеводы, что вор и изменник гетман Ивашка Брюховской и черкасы изменили, и его государевых ратных людей, которые были у него гетмана, всех он, изменник Ивашка Брюховецкой, велел побить, и почали приходить в его государевы Малороссийские городы войною.

И по тем вестем указал Великий Государь быть на государеве службе с полком против изменников боярину и воеводам князь Юрью Алексеевичу Долгоруково с товарищи, а сбираться с ратными людьми в Белеве.

А с боярином и воеводы указал Великий Государь быть на своей государеве службе своему государеву двору, да дворяном и детям боярским разных городов, да полковникам рейтарским с рейтары, да головам стрелецким с девяти приказы и всяких чинов ратным людем, а срок учинил всем ратным людем стать в Белеве марта в 8 день.

Февраля в 17 день по черкасским же вестем указал Великий Государь быти в Белегороде с полком боярину и воеводе князь Григорью Григорьевичу Ромодановскому».

Фактически Григорий Ромодановский и повел полки на Украину, а самому Юрию Долгорукову «не указал Государь иттить с Москвы до весны, до больших вестей».

Очень интересная и многозначительная запись!

Представляется, что опытного и доверенного воеводу Долгорукова рассматривали в Москве как командующего всеми войсками, а непосредственно водить полки в сражения теперь предстояло другим.

Одним из таких способных воевод, быстро набиравшим силу и авторитет, был Григорий Григорьевич Ромодановский. О нем пойдет речь в следующей главе, так же, как и о войне на Украине в 1668 г. и в следующем десятилетии.

По-разному заканчивали жизнь русские полководцы. И от яда умирали, и на плахе, и в иночестве, с умиротворенной душой. Но, пожалуй, самым трагическим был конец Юрия Алексеевича Долгорукова.

А истоки этой трагедии следует искать в 1670 г., когда Юрию Долгорукову велена была новая «государева служба» – воевать против «мятежника и вора Стеньки Разина».

20 июля 1670 г. Степан Разин с войском вышел из Астрахани и начал свой победоносный поход вверх по Волге, к Москве, чтобы «с боярами повидаться».

1 августа самый опытный и заслуженный воевода Юрий Долгоруков получил царское повеление принять под свое командование московские войска, собравшиеся в окрестностях Арзамаса и Нижнего Новгорода. Связь между этими событиями очевидна – в Москве оценили, наконец, грозную опасность и выдвигали против восставших главные силы.

Для старого воеводы это была еще одна война, но война необычная – против собственного народа. Не будем идеализировать своего героя. Навряд ли князь и боярин Юрий Алексеевич Долгоруков, наместник Тверской, первый судья Казенного приказа, смотрел на эту «государеву службу» как на что-то постыдное. Перед ним были враги: «мятежники», «воры», «изменники». По-иному он и не мог рассуждать. И принялся за привычное «воинское дело» со всем искусством опытного «большого воеводы», умевшего охватить взглядом весь театр военных действий.

Сам Долгоруков с главными силами встал в Арзамасе, направив в стороны полки с боевыми воеводами. Думный дворянин Леонтьев и окольничий князь Щербатов отогнали отряды восставших от самого Арзамаса, а затем быстро пошли к Нижнему Новгороду. Под селом Мурашкино большой отряд разинцев был разгромлен, окрестности Нижнего Новгорода заняты правительственными войсками. Путь по Волге для Степана Разина прочно закрыли. Воевода Лихарев с полками двинулся на Темников и после жестоких боев захватил город.

В Казани сидел воевода князь Урусов, действовавший неумело и нерешительно. Вскоре его отозвали в Москву, а власть над всем Поволжьем перешла к Долгорукову.

Последовала целая серия быстрых походов, хорошо продуманных и согласованных во времени, – чувствовалась твердая рука «большого воеводы», умевшего мыслить стратегически.

Значительные силы восставших собрались под Алатырем. Туда с разных сторон двинулись полки воеводы Панина и князя Юрия Барятинского. Восставшие потерпели поражение и начали отступать к Саранску. Следом за ними шли правительственные войска. Другой Барятинский, князь Данила, захватил Ядрин и Курмыш, а князь Щербатов – Троицкий Острог и Пензу. Воевода Яков Хитрово отбил у восставших Шацк и Керенск. Затем Леонтьев и Данила Барятинский направились на северо-восток, на Козьмодемьянск, Ядрин, Курмыш, Ветлугу и Унжу. Разрозненные отряды восставших не могли сдержать планомерного наступления опытных воевод, стремительных атак дворянской и рейтарской конницы, «огненного боя» солдатских полков и стрелецких «приказов». Крестьянская война потерпела поражение, начались расправы и казни.

Многих свозили «на суд» в Арзамас, где находилась ставка Юрия Долгорукова. Да, «большой воевода» был жесток, взбунтовавшихся крестьян и казаков он считал врагами более, нежели литовских шляхтичей, польских гусарских ротмистров, шведских полковников и капитанов, с которыми воевали, но только до мирного договора, охотно принимая их в свою «службу», отпуская с личным оружием при капитуляции крепостей. Иное – восставшие «мятежники» и «воры», они несли гибель всему, чем жил и чем дорожил старый воевода. Законы воинской чести к ним не относились. Недаром один из иностранцев, проезжавший тогда через Арзамас, сравнивал город с преддверием ада: «Кругом стояли виселицы; на каждой висело человек сорок – пятьдесят. В другом месте валялось множество обезглавленных, плавающих в крови. В разных местах находились посаженные на кол…»

Ожесточение гражданской войны… С этим Россия еще встретится, и не раз…

Объяснить это как-то можно, но простить – нельзя. Не простит народ и Юрия Долгорукова. Только возмездие придет к нему через десять с лишним лет…

А служба державе продолжалась. Теперь боярин Юрий Алексеевич выступает как дипломат, самостоятельно ведущий переговоры с иноземными послами.

В конце 1671 г. он удачно вел «польское посольство», сумел добиться закрепления за Россией на вечные времена города Киева, почти ничего не пообещав взамен. Польские послы просили военной помощи против Турции, им же предложили изредка посылать против турок отряды донских казаков и ногайцев. Для Юрия Долгорукова это была дипломатическая победа, достойно венчавшая его многолетние военные труды во имя воссоединения Украины. В 1673 г. – переговоры со шведским послом графом Оксенштерном, в 1674 г. – снова с польскими послами. Не отпускали его и с военной службы. В сентябре 1674 г. ему было указано возглавить войска, которым предстояло выступить к южной границе: «В большом полку боярин и воевода князь Юрья Алексеевич», причем с ним находились отборные войска, восемь рейтарских полков и шесть «приказов» стрельцов. В 1675 г. Долгоруков назначен «дворовым воеводой в царский полк», так как ожидалось, что Алексей Михайлович сам возглавит поход «против салтана Турского и хана Крымского».

Но воевода был уже стар, служить становилось все труднее. Юрий Алексеевич просится на покой. Сохранилась запись в дворцовых разрядах: «Того же г. бил челом Великому Государю князь боярин Юрья Алексеевич Долгоруково, чтоб Великий Государь пожаловал, велел ему жить в Подмосковной своей деревне в селе Архангельском». Разрешение было дано, но совсем от «двора» царь своего ближнего боярина отпускать не захотел, «по присылке, и по праздникам, и на свои государские ангелы велел приезжать из деревни к себе, к Великому Государю». Были и не предусмотренные этой грамотой вызовы. Так, только в 1675 г. Долгорукова дважды звали в Москву для участия в переговорах с польскими и немецкими послами.

26 января 1676 г. умер Алексей Михайлович, поручив Долгорукову – своему самому доверенному человеку – опекунство над новым царем Федором, неопытным в государственных делах. Но старый воевода передоверил опекунство своему сыну, князю Михаилу Юрьевичу. Сын исполнял и многочисленные должности, оставленные «из чести» за Юрием Алексеевичем Долгоруковым: новгородского наместника, первого судьи Смоленского, Хлебного и Стрелецкого приказов. Так бы и дожил свои дни старший Долгоруков в почете и покое. Однако после смерти царя Федора Алексеевича в Москве вспыхнуло восстание стрельцов.

15 мая 1682 г. стрельцы с оружием и развернутыми знаменами, с барабанным боем ворвались в Кремль. Первой жертвой восставших был младший Долгоруков, глава Стрелецкого приказа. Затем стрельцы изрубили саблями и старого боярина Юрия Алексеевича.

Так, через много лет, догнала его месть замученных в Арзамасе разинцев…

Уход из жизни Алексея Трубецкого и Юрия Долгорукова как бы подвел черту под затянувшимся на многие десятилетия военным противоборством России и Речи Посполитой. Новый враг угрожал теперь России – султанская Турция. Далеко за пределы Великороссии ушли на юг русские полки, и вели их уже другие воеводы.

* * *

ТРУБЕЦКОЙ Алексей Никитич (? -1680) – русский политический, военный деятель и дипломат середины XVII века, князь, боярин (с 1645 г.). Возвышение Трубецкого связано с царствованием Алексея Михайловича. В 1646–1662 гг. возглавлял приказы Сибирский и Казанского дворца, а с 1661 г. и Полковых дел. В августе – сентябре 1647 г. участвовал в переговорах с польским и шведским посольствами, в марте 1654 г. – с посольством Б. Хмельницкого об условиях вхождения Украины в состав Русского государства. В русско-польской войне возглавлял в 1654–1655 гг. южную группировку русских войск, а в 1656 г. (в период русско-шведской войны) – армию, взявшую Юрьев. В 1659-м – начале 1660 г. руководил войском, действовавшим на Украине. Трубецкой принял активное участие в подавлении Московского восстания 1662 г. и в следствии над его участниками. В 1647–1648 гг. владения Трубецкого находились в восьми уездах, ему принадлежало тысяча сто четыре крестьянских и бобыльских двора. В 1660 г. ему был пожалован город Трубчевск с уездом и титул «державна Трубчевского». В 1672 г. был крестным отцом Петра I, которому и отдал при крестинах Трубчевск с уделом.

Советская историческая энциклопедия. 1973. Т. 14. С. 471.

ДОЛГОРУКОВ Юрий Алексеевич (настоящее имя – Софроний; Юрий – семейное прозвище) (? -15.05.1682), князь, – русский государственный деятель, родственник Б.И. Морозова по женской линии и Милославских. Начал службу в 1627 г. стольником, с 1643 г. – воевода в Веневе. 25 ноября 1648 г. пожалован в бояре и участвовал в составлении Соборного уложения 1649 г., с 1648 г. – первый судья Приказа сыскных дел, с 1651 г. – Пушкарского приказа. Будучи воеводой, одержал ряд побед во время русско-польской войны 1654–1667 гг. 1 августа 1670 г. возглавил войска, действовавшие в районе Арзамаса и Нижнего Новгорода против отрядов С.Т. Разина и жестоко подавил народное восстание. Был близок к царю Алексею Михайловичу, который назначил его опекуном над малолетним сыном Федором, но Долгоруков отказался от опекунства в пользу своего младшего сына Михаила Юрьевича. Убит вместе с сыном во время восстания стрельцов в Москве в 1682 г.

Советская историческая энциклопедия. 1964. Т. 5. С. 278–279.

Глава 10. Григорий Ромодановский

Все годы, пока на западе шла затяжная война с Польшей, на юге, на Украине, продолжались почти непрерывные военные действия. Не прекратились они и после заключения в 1667 г. Андрусовского договора о перемирии с Речью Посполитой, более того, «украинные дела» приняли неожиданный и опасный оборот – в войну ввязалась могучая султанская Турция. Эти события выдвинули на первый план еще одного известного русского полководца – князя Григория Григорьевича Ромодановского, героя так называемых «Чигиринских подходов».

Обычно в исторических сочинениях воеводы лишь «обозначались» по чинам и фамилиям в связи с отдельными походами и битвами. Григорию Ромодановскому повезло больше: русский историк С.М. Соловьев оставил потомкам описание внешности воеводы, основанное на впечатлениях современников:

«На военном же поприще чаще всего встречались мы с князем Григорием Григорьевичем Ромодановским. Одна отрасль князей Стародубских – знаменитые Пожарские, сходит со сцены, другая, Ромодановские, остается и сильно поднимается. Князь Григорий, как говорят, отличался свирепостию характера и телесною силою, он был больше солдат, чем вождь; превосходил всех военною пылкостию, неутомимою деятельностию, быстротою и львиным мужеством; в Малороссии… он приобрел расположение жителей»[20].

Можно добавить, что Григорий Ромодановский, в отличие от Алексея Трубецкого и Юрия Долгорукова, почти не принимал участия в придворных делах, не пользовался особым расположением царя. Он был воеводой, о котором вспоминали в трудное время, когда требовались быстрота и решительность действий, согласованные усилия больших ратей, когда появлялась необходимость разрубить саблей сложные дипломатические узлы или просто подкрепить военной силой хитроумные ходы посольских дьяков. А трудные времена обрушивались на Россию во второй половине XVII столетия гораздо чаще, чем выпадали мирные годы, и потому князь Григорий Григорьевич Ромодановский постоянно находился «в службе».

С самого начала своей «государевой службы» Григорий, восьмой сын князя Григория Петровича Ромодановского, оказался связанным с «украинными делами». Осенью 1653 г. в Переяславль поехало русское посольство во главе с боярином В.В. Бутурлиным, чтобы принять присягу у гетмана Богдана Хмельницкого. Среди стольников поименован и князь Григорий Григорьевич Ромодановский. Это было первое упоминание о нем в разрядах.

Весной 1654 г., в начале похода царя Алексея Михайловича к Смоленску, мы видим Григория Ромодановского головой в «царском полку». В августе 1654 г. из-под Смоленска был послан под Дубровну, занятую поляками, стольник князь Ф.Ф. Куракин с семью сотнями жильцов; в числе «голов сотен» был поименован Григорий Ромодановский. Как уже говорилось в предыдущей главе, русский отряд взял Дубровну, о чем «сеунщики» немедленно сообщили царю. Это была первая военная операция, в которой непосредственно участвовал молодой голова. Подробности его действий неизвестны – слишком малозначительная фигура сотенного головы, чтобы о нем специально упомянули дьяки Разрядного приказа!

Можно только предположить, что Григорий Ромодановский проявил себя неплохо, потому что его миновала обычная для служилых людей «школа воеводства» в каком-либо небольшом пограничном городе. 1 марта 1655 г. воеводы боярин и дворецкий В.В. Бутурлин и стольник Г.Г. Ромодановский были посланы с полками в Белую Церковь, на соединение с гетманом Богданом Хмельницким, чтобы вместе воевать «литовские города».

Поход начался в июле. Русские полки Бутурлина и Ромодановского и казаки Хмельницкого стремительно ворвались в Галицию. Один за другим сдавались польские крепости, «сеунщики» везли радостные вести в ставку царя. В сентябре «добил челом государю» (сдался) брат польского коронного гетмана Павел Потоцкий. Это был большой успех, о котором доложили царю Алексею Михайловичу.

А воевода Григорий Ромодановский и гетман Богдан Хмельницкий уже двигались на Львов. Коронный гетман Станислав Потоцкий не решился дать сражение на подступах к городу и отступил к Слонигородку. Это был обычный тактический прием польских военачальников: оставить в крепости гарнизон, а главные силы сосредоточить неподалеку, чтобы угрожать осаждающим с тыла, нарушать их коммуникации. По существу, судьба Львова зависела от того, удастся ли разбить и отогнать гетманское войско.

Богдан Хмельницкий начал осаду Львова, а вслед за Потоцким направил сильный отряд под командованием князя Ромодановского и миргородского полковника Лесницкого. Идти было недалеко – коронный гетман остановился в Слонигородке, всего в 4 милях от Львова. Но путь русским ратникам и казакам преграждало глубокое озеро. Обходный маневр тоже не сулил успеха: с двух сторон польское войско, вставшее укрепленным лагерем на берегу озера перед Слонигородком, прикрывали леса и тинистые протоки, были расставлены караульные заставы. Гетман Станислав Потоцкий чувствовал себя в безопасности.

Лунной ночью 18 сентября 1655 г. казаки разобрали хаты в близлежащих деревнях, построили из бревен плотины на протоках, через которые сначала скрытно переправились небольшие отряды смельчаков, вырезавшие караулы, а затем и все русские полки. Гетман Потоцкий явно недооценил опасности: он послал к месту переправы только небольшой отряд конницы, который был разбит казаками и в панике бежал. А по плотинам уже двигались полки воеводы Ромодановского и иноземного полковника Гротуса. Польские солдаты, сидевшие в укреплениях на берегу озера, побежали к городу – они боялись оказаться отрезанными от главных сил Станислава Потоцкого. Этим немедленно воспользовался Ромодановский. Он приказал своим «ратным людям» неотступно преследовать врага и на его плечах ворваться в Слонигородок. Так и получилось. Потоцкий покинул пылающий город и начал поспешно возводить укрепленный лагерь. Победу теперь предстояло искать в полевом сражении.

…Упорный бой продолжался более 3 часов. Солдатские роты Станислава Потоцкого давили на центр русского строя. Сменяя пехотинцев, атаковали русские полки гусарские хоругви, вооруженные длинными копьями. И вот уже русская пехота начала подаваться назад, правда, еще сохраняя боевой строй, но уже измученная непрерывными атаками. Но воевода Ромодановский успел сосредоточить на флангах конницу, неожиданные удары которой расстроили ряды воинства Потоцкого. Успех теперь явно клонился на сторону русских и казачьих полков, но гетман еще не терял надежды удержаться до темноты. Может, это ему бы и удалось, если бы не одно непредвиденное обстоятельство. Поляки увидели, что к месту сражения приближается какая-то новая рать. Кто-то крикнул: «Свежее войско идет на нас!» Началась паника, польские солдаты и гусары разбегались, бросая пушки и знамена. Когда же разобрались, что это подходит к ним на помощь «посполитое рушенье» из Перемышля, было уже поздно. Вся армия Станислава Потоцкого в панике отступала, и остановить ее не могли ни крики полковников и ротмистров, ни призывные вопли труб. Русская конница преследовала по пятам, не давая полякам остановиться и снова построиться для сражения. Только наступившая ночь спасла остатки воинства гетмана Потоцкого от полного уничтожения или плена.

Следует отметить, что Богдан Хмельницкий не воспользовался результатами этой победы. Окружив Львов, он не предпринимал решительных действий, начал длительные переговоры с горожанами, уговаривая их сдаться. Время было упущено. Гетман получил известие о нападении на Украину крымских татар и приказал отойти. Покинули Галицию и русские полки. Григорий Ромодановский уехал в Москву.

Победа над коронным гетманом Станиславом Потоцким прославила воеводу. В марте 1656 г. он принимал участие в торжественной встрече антиохийского патриарха Макария, «ездил со столом» к патриарху от имени царя – честь, которой удостаивались не все бояре. 29 апреля 1656 г. князь Григорий Ромодановский был «пожалован» из стольников в окольничие, приглашен к «государеву столу» и получил щедрые награды «за службу»: шубу, кубок и «придачу к прежнему окладу». Но главным были, конечно, не эти награды. Чин окольничего и царская «милость» открывали дорогу к самостоятельной воеводской должности. Так и случилось. Когда разрядные дьяки «расписывали» воевод «по городам», окольничему и воеводе князю Григорию Григорьевичу Ромодановскому было указано «на государеву службу в Белгород и быть в Белгороде от приходу крымского царя и крымских людей».

Новому окольничему доверили большой и важный участок обороны южной границы, так как город Белгород являлся центром целого военного округа, «Белгородского разряда», к нему приписывалось много близлежащих городов, воеводы которых фактически оказывались «под рукой» у Григория Ромодановского. Через Белгород шли и «украинские дела», что определяло особую ответственность воеводы.

В Белгороде князь Григорий Ромодановский пробыл больше года, до середины августа 1657 г., и покинул город для еще более важной, «полковой» службы.

На Украине начались дела непонятные и тревожные. В 1657 г. умер гетман Богдан Хмельницкий, и на его место, без согласования с Москвой, старшины избрали войскового писаря Ивана Выговского. В Москве об этом узнали только через пограничных воевод: А.В. Бутурлина из Киева и Г.Г. Ромодановского из Белгорода. Такое нарушение обычая царь Алексей Михайлович воспринял крайне болезненно. На Украину немедленно отправились любимец царя стрелецкий полковник Артамон Матвеев и дьяк Порфилий Оловенников. Царь через своих посланников передал Выговскому свое неудовольствие тем, что его не известили о смерти прежнего гетмана, и объявлял, что «для своих государевых дел посылает боярина и наместника казанского князя А.Н. Трубецкого и ржевского наместника Б.М. Хитрово, да дьяка Лариона Лопухина». Цель посольства была сформулирована крайне неопределенно («для своих государственных дел»), но сам его состав говорил о многом. Такие послы должны были обладать особыми полномочиями. Присутствие на Украине одного из высших сановников России – боярина Алексея Никитича Трубецкого – как бы ставило под сомнение сам факт выбора гетманом Ивана Выговского. Видимо, в Москве не ожидали добровольного подчинения Выговского, и тем же послам было поручено известить, что следом за посольством идет московское войско под командованием Г.Г. Ромодановского и В.Б. Шереметева, для которого в «Черкасских городах» велено приготовить «кормы» и подводы. Войско посылалось под предлогом помощи от набегов крымских татар, о чем будто бы просил еще покойный Богдан Хмельницкий. Но это объяснение вряд ли могло кого-либо ввести в заблуждение. Посольские требования явно подкреплялись значительными военными силами.

13 августа 1657 г. Ромодановский передал воеводство в Белгороде князю Львову и немедленно выступил с полками на Украину. С одним полком он встал в Переяславле, другой русский полк занял город Пирятин. Этот демарш нарушил все планы Ивана Выговского – об открытом разрыве с Москвой теперь не могло быть и речи.

7 недель Выговской тянул время, а затем все-таки явился в Переяславль к воеводе. Начались затяжные переговоры о совместных военных действиях против крымского хана. Ромодановский не спешил, отказываясь покинуть Переяславль и отойти за Днепр, чего добивался гетман. Ивану Выговскому пришлось смириться. Он подтвердил все прежние обязательства перед Москвой и даже согласился на утверждение московских воеводств по украинским городам. 1 февраля 1658 г. на раде в Переяславле Выговской был утвержден гетманом. «Неустроение» на Украине пока удалось уладить миром. Но сколько раз еще Ромодановскому придется спешить туда с полками!

В мае 1658 г. мы снова видим Григория Ромодановского полковым воеводой в Белгороде. Но гетман Выговской начал расправляться со своими соперниками (он взял Полтаву и убил полтавского полковника Пушкаря), вести тайные переговоры о союзе с крымским ханом. И вновь полки Ромодановского вошли в украинские города. Гетман настойчиво просил, чтобы русские полки были отозваны обратно, потому что-де опасности со стороны Крыма нет, и он сам может оборонять рубежи. Ромодановского отозвали в Белгород. Вероятно, это было ошибкой, потому что Выговской тут же впустил на Украину крымскую конницу и даже готовился к походу на Киев. Строгие «выговоры» из Москвы больше не помогали.

6 сентября 1658 г. Иван Выговской заключил Гадячский договор с Польшей, признав власть польского короля. В условиях продолжавшейся русско-польской войны это был откровенно враждебный акт. Московскому правительству пришлось принимать срочные меры.

26 сентября из Москвы была послана грамота ко всем полковникам и казакам о войне против Выговского и об избрании нового гетмана.

В октябре воеводы Ф.Ф. Куракин и Г.Г. Ромодановский получили приказ выступить с полками на Украину. Вот тут-то и выяснилось, что широкой поддержки гетман-изменник не имеет. Левобережная Украина стояла за Москву. Один за другим без боя сдавались русским воеводам украинские города (Лубны, Пирятин и др.), присоединялись верные Москве казачьи полки. Отряды «голоты» шли впереди русского войска и следили за всеми передвижениями мятежного гетмана. Приезжали и клялись в верности казачьи полковники, даже новый войсковой генеральный судья Иван Беспалый явился к Ромодановскому.

Под Лохвицей полки Ромодановского встали на зимние квартиры. В конце ноября 1658 г. по предложению Ромодановского казаки Левобережной Украины выбрали Ивана Беспалого «гетманом на время». Он активно включился в войну с Выговским, который, не получив обещанную помощь из Польши, снова начал переговоры с Москвой. Гетманское посольство явилось в Москву «с повинной». А тем временем по приказу Выговского наказной гетман Скоробогатенко напал на лагерь Ивана Беспалого в Ровнах и на лагерь Григория Ромодановского в Лохвице, но был отбит. Декабрьскими походами сторонников Выговского закончился смутный 1658 г.

А война России с Польшей и Швецией все продолжалась. Достаточных сил для похода на Украину в 1659 г. собрать не удалось, хотя во главе войска встал один из самых авторитетных воевод – боярин Алексей Никитич Трубецкой. В «товарищах» с ним оказался Григорий Ромодановский. Войско Трубецкого дошло только до Конотопа, затяжная осада которого не принесла славы заслуженному воеводе. В конце концов он вынужден был отступить с большими потерями, преследуемый казачьей и крымской конницей.

Но и в этой неудачной кампании Григорий Ромодановский сумел отличиться. Он действовал со своим полком отдельно от осадного войска и совершил по приказу Трубецкого два удачных похода: в мае 1659 г. напал на город Борзну, разгромил занимавший его казачий отряд и сжег крепость; множество пленных было отправлено в Москву. Затем вместе с князем Куракиным и казаками Ивана Беспалова подступил к Нежину. Казаки из войска Выговского и крымская конница были разбиты в упорном сражении под городом, среди пленных оказался сам наказной гетман Скоробогатенко, ближайший помощник Выговского.

Гетмана-изменника покидали союзники: переяславский полковник Цецюра, родной брат Данило Выговской, крымские люди. В конце концов ему пришлось бежать в Польшу, передав гетманские клейноды Юрию Хмельницкому, сыну бывшего гетмана. Москву такой оборот дела устраивал, русское правительство надеялось на традиционно дружеское отношение Хмельницких к России. На раде в Переяславле 17 октября 1659 г. Юрий Хмельницкий был утвержден гетманом. И снова, как бы подкрепляя этот акт, в Переяславле находился с полками Григорий Ромодановский, за что получил специальное «жалованье» царя: к нему приехал царский посланник стольник Лукьян Иванович Ляпунов «с государевым жалованием, с милостивым словом, о здоровье спрашивать и с золотыми».

В Москве полки Григория Ромодановского, возвратившиеся с Украины, встретили пышно и торжественно. 17 января 1660 г. сам царь Алексей Михайлович вышел для встречи за Калужские ворота и пожаловал воеводу «к руке». Такого еще не было. Обычно воеводу-победителя приветствовал за городом от имени царя кто-либо из ближних бояр, еще один ближний боярин встречал у дворцового крыльца и провожал к государю. 23 февраля воеводы получили приглашение к «государеву столу», им раздали награды. Григорию Ромодановскому пожаловали «шубу атлас золотой в 150 рублей», «кубок в 6 гривен», «к прежнему окладу придачи 80 рублей», «на вотчину 6000 ефимков».

Только три дня пробыл Григорий Ромодановский в столице, а затем вновь в Белгород «по прежнему в полковых и осадных воеводах». В «товарищи» к нему назначили стольника Петра Дмитриевича Скуратова.

Запись разряда о том, что Ромодановский назначался не только полковым, но и осадным воеводой, – очень многозначительна. Видимо, правительство склонялось к оборонительным действиям на южной границе, переключив основные военные усилия на запад – войну с Польшей пора было завершать. Такая постановка вопроса многое объясняет в дальнейших событиях.

А началось все с того, что новый гетман Юрий Хмельницкий тоже изменил. Григорий Ромодановский выдвинулся с полками в Сумы, прикрывая «украину», но дальше не пошел, несмотря на просьбы казачьих атаманов Самко и Золотаренко, оставшихся верными Москве. Он ссылался на строгий царский приказ: полкам стоять в Сумах… А затем, когда были получены «вести» о возможном набеге крымского хана, войско Григория Ромодановского вообще возвратилось в Белгород. Золотаренко и Самко пришлось одним сражаться с казаками Хмельницкого и конницей крымского хана Мехмет-Гирея.

В братоубийственной войне прошел весь 1661 г. Только в январе 1662 г. Юрий Хмельницкий и его союзник крымский хан ушли за Днепр. Почти вся Левобережная Украина была освобождена от сторонников гетмана. На раде в городе Козельце Юрий Хмельницкий был «отставлен» и объявлен изменником.

На избрание гетманом претендовало сразу несколько человек: Самко, Золотаренко, Брюховецкий. После долгих споров решено было отдаться «на волю царского величества, кого он, великий государь, пожалует в гетманы». Но Москва явно старалась уклониться от непосредственного вмешательства в «украинские дела». Самко звал на раду самого Ромодановского с войском, а тот прислал лишь стольника Семена Змиева, не имевшего достаточного авторитета. Только в середине лета 1662 г. было объявлено о предстоящем избрании в Переяславле «настоящего гетмана», но именно в это время перешел в наступление Юрий Хмельницкий, осадив Переяславль. Казаки Самко отбили все приступы, но освободить город от осады не смогли. Нужно было на что-то решаться. Ромодановский получил приказ – выступать…

25 июня 1662 г. русские полки подошли к Переяславлю, но Юрия Хмельницкого уже не застали. Узнав от пленных о приближении русского войска, он оставил осаду Переяславля и отступил на Днепр, к Каневу, где построил укрепленный лагерь. Уступать гетманство без борьбы он не собирался, тем более что кроме собственных полков у него оказался польский отряд и крымская конница.

Русские полки Ромодановского и казаки Самко тоже двинулись к Днепру. Конница воеводы неожиданно атаковала польский отряд и почти полностью вырубила его. Затем она обрушилась на крымских татар, стоявших отдельно от Юрия Хмельницкого. Особого сопротивления татары не оказали и поспешно отошли от Канева.

Возможность штурмовать укрепленный лагерь Юрия Хмельницкого воевода предоставил казачьим полкам Самко. 2,5 часа яростно приступали казаки к лагерю, но успеха не добились. Тогда в сражение снова вступила русская конница. Этой атаки сторонники мятежного гетмана не выдержали и побежали. Разгром был полным. Юрий Хмельницкий остался без войска. Самому ему удалось спрятаться в лесу и избежать плена.

Наказной гетман Самко тут же хотел объявить себя гетманом Украины, но Ромодановский воспротивился. Он заявил, что для избрания нужно собрать всех казаков и дождаться боярина из Москвы, уполномоченного царем принять присягу гетмана, а пока следует продолжать войну. Многие полковники поддержали воеводу.

Русское войско, не известив Самко, покинуло Канев и остановилось лагерем на берегу Днепра, в Богушевске. Воевода Приклонский переправился с полком на правый берег Днепра, а сам Ромодановский с главными силами пошел по левому берегу.

Действия воеводы Приклонского оказались очень успешными. Он взял Черкасы и двигался к Чигирину. Туда же направлялся и Ромодановский.

Дальнейшие события показали, что поход русского войска оказался своевременным: Юрий Хмельницкий собрал на Правобережье новые полки, к нему снова присоединилась крымская орда. Перед небольшим полком воеводы Приклонского теперь оказалось внушительное казацко-татарское войско, и он повернул от Чигирина к днепровским переправам.

Потеряв небольшое число ратников в арьергардных боях, воевода Приклонский вышел к Днепру точно к тому месту, где на противоположном берегу реки его ждали главные силы Ромодановского. Возле самой воды Ромодановский поставил батареи и, когда полк Приклонского начал переправляться, надежно прикрыл переправу огнем дальнобойных пушек.

Пожалуй, в данном случае воевода принял единственно правильное решение: иного способа помочь отступавшему полку не было. Ядра удержали крымскую конницу на почтительном расстоянии от берега. Приклонский переправился благополучно. После этого воеводы отошли в Лубны, полностью сохранив боеспособность войска.

Переправиться через Днепр Юрий Хмельницкий и его союзник крымский хан не решились. Вскоре Хмельницкий сам отказался от гетманства и удалился в монастырь, публично признав свое поражение. Все эти многозначительные события прошли мимо Самко, занятого бесконечными спорами со своими соперниками и интригами в Каневе из-за гетманства. Поэтому мало кого удивило, что на очередной раде в городе Нежине в июне 1663 г. гетманом был избран не он, а кошевой Запорожского войска Иван Брюховецкий. Сам Ромодановский при этом не присутствовал, еще зимой его отозвали в Москву.

Иван Брюховецкий оказался гетманом воинственным, но не очень удачливым. Осенью 1663 г. он вступил в борьбу с гетманом Правобережной Украины Тетерей, которого поддерживали польский король Ян Казимир и крымский хан. Вместо вторжения на Правобережье ему пришлось с трудом оборонять собственные владения. Григорий Ромодановский в это время находился в Белгороде. Напрасно Брюховецкий молил о помощи и даже жаловался на Ромодановского в Москву, тот ограничился лишь посылкой на Украину небольшого отряда с воеводой Хлоповым. Отвлечение главных сил королевской армии на Украину давало передышку в войне, а в то, что король там закрепится, в Москве не верили. Так и получилось. В январе 1664 г. король Ян Казимир пошел на север. Теперь он приближался к русским границам, и нужно было принимать срочные меры.

Русским воеводам стало известно, что на соединение с королем идут литовский гетман Сапега и польский гетман Нац. Наперерез им к Брянску вышли воевода Барятинский, а затем путивльский воевода князь Куракин и «большой воевода» Черкасский. Гетманов удалось остановить, их соединение с королевским войском не состоялось. Тогда король направился к Глухову, где стояли гарнизоном московские «ратные люди» под начальством Авраамия Лопухина и казаки глуховской сотни. Они оказали королевскому войску отчаянное сопротивление.

Вот тогда-то и наступило время действовать воеводе Ромодановскому. Он двинулся к Глухову с московскими полками. Сюда же спешили казачьи полки гетмана Брюховецкого, следовавшие за отступавшим королем.

Король Ян Казимир решил встретить русско-казацкое войско в «поле». Но давно прошли те времена, когда «королевские люди» имели преимущества в полевых сражениях. Солдатские и рейтарские полки Григория Ромодановского, быстрая казачья конница стали достойными противниками «шляхетству». Битва продолжалась весь день, королевское войско несло большие потери. Король приказал отходить, но планомерного отступления не получилось. Григорий Ромодановский привел свои полки в боевой порядок и начал преследование. У реки Десны он догнал польское войско. Королю пришлось переправляться по хрупкому льду, под пушечным обстрелом…

Григорий Ромодановский вернулся в Белгород, где пробыл до июня 1664 г. Две заботы были по-прежнему вверены воеводе: крепко оборонять южную границу от крымских набегов и внимательно присматриваться к украинским делам.

В 1665 г. князь Григорий Григорьевич Ромодановский был, наконец, пожалован из окольничих в бояре – давно заслуженная многочисленными военными победами награда. Три следующих года, до нового назначения «в службу», он провел в Москве.

В 1667 г. был заключен Андрусовский договор, завершивший войну на западной границе. Но Украина по-прежнему оставалась неспокойной. Гетман Иван Брюховецкий соперничал с гетманом Правобережной Украины Петром Дорошенко. После заключения Андрусовского договора он не мог рассчитывать на военную помощь России, т. к. по договору Правобережная Украина осталась за Польшей. Ходили слухи, что гетман ищет покровительства турецкого султана, обещая подчинить ему всю Украину. Вскоре эти слухи подтвердились; в январе 1668 г. «гетманские люди» начали изгонять из украинских городов московских воевод. Это был прямой вызов, и в Москве понимали, что в одиночку Брюховецкий на такое не решился бы. Зловещий призрак турецкой агрессии впервые возник над Украиной…

Как только в Москве получили вести об измене Брюховецкого, Григорию Григорьевичу Ромодановскому было приказано снова быть на государевой службе в Белгороде. Туда же отправился и верный соратник князя стольник Петр Дмитриевич Скуратов.

В марте Григорий Ромодановский находился уже в Белгороде, но поход на Украину пришлось отложить до мая. Весна запоздала, весь апрель стояла зимняя погода с морозами и глубокими снегами, не было корма для конницы. Ромодановский ограничился тем, что осадил городок Котельву, где засели запорожские казаки. Запорожцы были самой надежной частью войска Брюховецкого. Блокировав их в Котельве, воевода сразу же осложнил положение гетмана. Левобережные казачьи полковники не были надежны, и Брюховецкий решил сам идти на выручку запорожцам. Но по дороге его схватили люди гетмана Петра Дорошенко. 1 июня 1668 г. гетман Брюховецкий был убит, и Петр Дорошенко объявил себя гетманом обеих сторон Украины. Сам Дорошенко обосновался в Чигирине, а на Левобережье оставил бывшего черниговского полковника Демьяна Многогрешного, назначив его «наказным Северским гетманом». Своему брату Григорию Дорошенко он поручил ликвидировать русские гарнизоны, еще сидевшие в Нежине, Чернигове, Переяславле. Воеводы просили помощи.

В сентябре 1668 г. Григорий Ромодановский двинулся с полками к Нежину, где находился в осаде воевода Иван Ржевский, будущий герой Чигиринской обороны. Казаки немедленно сняли осаду города и бежали. На очереди был Чернигов, возле которого стоял сам «Северский гетман» Многогрешный. Здесь сложилась необычная ситуация: «новое место» и «старое место» города занимали казаки, в крепости же продолжал обороняться со своими людьми русский воевода Толстой. «Ратные люди» Ромодановского подожгли «новое место», вынудив казаков отступить в среднюю часть города («старое место»), по которой русские батареи тут же открыли огонь. Усилился обстрел и со стен крепости – воевода Толстой мстил за тяготы осады!

Многогрешный прислал гонцов, предложив сдать город без боя, на что Ромодановский согласился, дав возможность уцелевшим казакам покинуть Чернигов. Можно предположить, что Многогрешный принял на себя какие-то тайные обязательства, потому что вскоре в лагерь Ромодановского приехали два казачьих полковника – просить принять гетмана в подданство русскому царю. Для принятия присяги к нему отправились два московских полковника, а затем состоялась встреча «Северского гетмана» с Ромодановским.

В январе 1669 г. в Москву поехало посольство от Демьяна Многогрешного. Послам было объявлено, что избрание нового гетмана должно состояться на раде, в присутствии боярина Григория Ромодановского, стольника Артамона Матвеева и дьяка Григория Богданова. Местом рады избрали город Глухов. Видимо, русскому правительству надоела чехарда с гетманскими клейнодами, келейность в смене гетманов, и оно потребовало, чтобы рада была «черной», т. е. с участием не только старшин, но и «черни» – простых казаков. Но провести такую раду не удалось. Она состоялась 3 марта в Глухове на дворе Григория Ромодановского, где кроме старшин собрались только немногие выборные от мещан и простых казаков. Всенародного избрания в гетманы Демьяна Многогрешного не получилось, да и большим авторитетом у казаков он не пользовался. Но главное было достигнуто. На Левобережной Украине установился относительный порядок. Петр Дорошенко лишился титула гетмана «обеих сторон» Украины. Был снят вопрос о выводе русских гарнизонов из украинских городов, и посольство Демьяна Многогрешного просило в Москве, чтобы Григорий Григорьевич Ромодановский всегда был наготове с войском, чтобы прийти на Украину.

Вряд ли эта особая просьба требовалась: в прочности положения нового гетмана да и в его верности в Москве сомневались. Демьян Многогрешный рассматривался Посольским приказом как временная фигура.

В 1671 г. Ромодановский был переведен с полками в Курск, поближе к «украине». И очень своевременно. Вскоре на Украине снова началась «замятьня» (волнение). Среди старшин возник заговор. Войсковой обозный Петр Забелло, судьи Иван Домонтович и Иван Самойлович, генеральный писарь Карп Мокриевич, переяславский, нежинский и стародубский полковники обвинили Многогрешного в тайных сношениях с Петром Дорошенко и в намерении перейти в подданство к турецкому султану. Батуринский воевода Григорий Неелов поверил заговорщикам и в ночь с 12 на 13 марта 1672 г. приказал стрельцам арестовать гетмана. Связанного гетмана на санях отправили в Москву. Почти три месяца всеми делами на Левобережной Украине заправляли старшины, что, естественно, очень беспокоило Москву. Только сильный и верный гетман виделся надежным союзником в предстоящем столкновении с Турцией и Крымом. В первых числах мая старшины получили сообщение, что для участия в раде прибудет боярин и воевода Григорий Григорьевич Ромодановский, дворянин Иван Иванович Ржевский, дьяк, 4 подьячих, 8 московских дворян и переводчик. Местом рады был определен город Конотоп, поблизости от русской границы. Дьяки Посольского приказа спешили. Уже 18 мая Ромодановский получил подробный «наказ» и «отпуск», а 25 мая двинулся в путь – быстрота по тем неторопливым временам необыкновенная. 9 июня посольство было уже в Путивле.

Но спешили и старшины. Они сами выехали навстречу Ромодановскому из Батурина. Встреча состоялась верстах в двенадцати от Конотопа. В поле поставили «царский шатер», где и состоялась рада. Старшинам зачитали «статьи», по которым избирался новый гетман. В тот же день, 17 июня 1672 г., гетманом был избран первый генеральный судья Иван Самойлович, который принес присягу и «приложил руку» под «статьями». 19 июня гетман со старшинами уехал в Батурин.

Мало кто предвидел, что новым гетманом окажется именно Иван Самойлович. Душой заговора против Многогрешного был генеральный писарь Карп Мокриевич, второй человек в казачьем войске, и многие старейшины отдавали ему предпочтение. Вероятно, решающее слово оставалось за Ромодановским, а он мало считался со старшинской иерархией. Воеводе нужен был верный соратник в предстоящей войне, остальное его мало интересовало. Таким человеком представлялся Иван Самойлович, и Ромодановский не ошибся.

Хлопотливыми и непредсказуемыми были для Москвы «украинные дела», но не они определяли общую международную обстановку в Восточной Европе. С середины шестидесятых годов происходила постепенная переориентация турецкой агрессии со Средиземноморья на север: Трансильванию, Польшу, Россию. В 1664 г. Турция заключила мир с Австрией, в 1669 г. – с Венецией. Предложение гетмана Правобережной Украины о переходе в турецкое подданство представляло удобный предлог для вмешательства в дела Восточной Европы. Россия, связанная условиями Андрусовского договора, не могла послать свою армию за Днепр, а польский король ничего не мог поделать со своим непокорным гетманом – Петр Дорошенко засел с 6-тысячной армией в Чигорине и был неуязвим. Польша сама просила помощи у России, чтобы предупредить турецкое проникновение в Приднепровье. В этом же была заинтересована и Россия.

В 1672 г. русским посольством в Константинополе был предпринят серьезный дипломатический демарш с целью предотвратить турецкое нападение на Польшу. Толмач Василий Даудов и подьячий Никифор Ванюков вручили султану царскую грамоту, в которой предлагалось присоединиться к мирному договору между Россией и Польшей. В противном случае Россия вынуждена будет помогать Польше.

В ответной грамоте верховный визирь Аззем-Магомет-паша предложил России оставаться в стороне от «польских дел», угрожая в противном случае войной.

Перед Россией встал нелегкий выбор. Ввязываться в немедленную войну с Турецкой империей и Крымским ханством было безрассудно, но и допустить утверждение турок на Днепре тоже нельзя. Оставалось надеяться, что Польша какое-то время продержится. Но события развивались стремительно.

В марте 1672 г. турецкий султан прислал польскому королю грамоту с выговором, что поляки «беспокоят» владения гетмана Дорошенко, который вступил в число «невольников высокого порога нашего», т. е. стал подданным Турецкой империи. Это была открытая претензия на Правобережную Украину, оставшуюся по Андрусовскому договору во владении польского короля. Поляки ответили, что Украина «от веков была наследием наших предшественников, да и сам Дорошенко не кто иной, как наш подданный».

Весной огромная турецкая армия (по некоторым сведениям, 300 тыс. человек!) переправилась через Дунай. Впереди турецких колонн двигалась крымская конница. Она первая подошла к Южному Бугу. Здесь, при Батоге, ее разгромил 6-тысячный польский отряд Лужецкого. Но это был, пожалуй, единственный военный успех поляков. Лужецкому вскоре самому пришлось поспешно отступать к городу Ладыжину, где стояли главные силы гетмана Ханенка. Город был осажден, и польско-казацкое войско фактически оказалось блокированным. Между тем турецкая армия форсировала Десну и вторглась в Подолию. Польский король возлагал большие надежды на крепость Каменец. В августе турки подошли к Каменцу и после 1,5-месячной осады взяли город. Затем, почти не встречая сопротивления, турецкие янычары и крымская конница начали «воевать» Галицию. 28 сентября 1672 г. они захватили Львов. Польша оказалась перед военной катастрофой и запросила мира. 5 октября 1672 г. в Бугаче (Восточная Галиция) был подписан мирный договор. Султан Мухаммед IV мог торжествовать: меньше чем за полгода ему удалось утвердиться в Подолии и на Правобережной Украине. Польша уступила Турции Каменец с прилегающими землями, признала Петра Дорошенко подданным турецкого султана.

Приближавшаяся зима заставила Мухаммеда IV отвести свою армию за Дунай, но было совершенно ясно, что это не последний турецкий поход на север. На очереди были Левобережная Украина и Россия.

Тревожным сигналом об опасности прямого вторжения турок стало для Москвы падение Каменца. По всем русским городам разошлись царские грамоты, в которых объявлялось о надвигавшейся войне. В них говорилось о намерении султана пойти на Киев и иные «малороссийские города» и объявлялось о решимости России оборонять свои новые владения: «Мы решили, не щадя своей казны, послать на защиту Украины свои конные и пешие полки. Для пополнения казны и тем ратным людям на жалованье мы указали и бояре приговорили: взять с патриарших, архирейских, монастырских вотчин и поместий и вотчин бояр, окольничьих и всяких чинов людей против сбора 1670 г. по полтине со двора. С именитых людей Строгановых, с гостей, гостиной, суконной дворцовых сотен и слобод, с торговых, промышленных и ремесленных людей собрать десятая деньга».

Такие чрезвычайные сборы по всему государству проводились только в ожидании большой войны!

В начале января 1673 г. большое войско под командованием известного воеводы боярина Юрия Петровича Трубецкого двинулось на Украину. 13 февраля Трубецкой был уже в Киеве.

В Москву тайно приехал польский посланник, который просил прислать русские полки в Валахию и на Правобережную Украину, чтобы вместе с польскими войсками противодействовать султану, если тот снова начнет поход. Но в Москве разгадали нехитрый замысел польского короля – напрямую столкнуть лбами Россию и Турцию – и отказались. Был принят чисто оборонительный план войны: встретить турок на Днепре и, если удастся, склонить Петра Дорошенко к выходу из турецкого подданства.

Еще один наступательный план предложил гетман Самойлович. В марте в Москву приехало посольство: протопоп Симон Адамович и два сына гетмана – Семен и Григорий. От имени гетмана они били челом, чтобы царь прислал воеводу Григория Ромодановского, пушек, пороха, свинца и «ратных людей» для совместного с гетманом похода на Крым. Предложение это Москва категорически отвергла, послав гетману Самойловичу подробную инструкцию, как действовать в летней кампании 1673 г. Видимо, аналогичную инструкцию получил и Ромодановский.

Воеводе и гетману было ведено идти к Днепру и, став там лагерем, начать переговоры с гетманом Дорошенко о переходе в русское подданство, обещая ему прощение и защиту от турок. Если Дорошенко не согласится, постараться привести к присяге «заднепровских казаков» и выбрать им нового гетмана или, если станут просить, объявить гетманом обеих половин Украины самого Самойловича.

Русское правительство все еще надеялось обойтись без войны.

Русские полки и гетманское войско соединились близ Лохвицы только 22 мая. Ромодановский объяснял задержку весенней распутицей. 1 июня передовой отряд переправился через Днепр и пошел к Каневу. Одновременно поехали гонцы к Дорошенко – склонять его к присяге, но снова неудачно.

Даже этот небольшой рейд за Днепр вызвал гнев царя, который писал: «Разве вам велено было переправляться за Днепр? Вам велено было стоять у Днепра, где пристойно». У Ромодановского было всего 5 тыс., и он просил прислать московских «ратных людей», чтобы «не токмо в Азове, но и в Царьграде страх был великий». В июне 1673 г. на Дон действительно прибыли думный дворянин и воевода Иван Хитрово и стольник полковник Григорий Косагов, с ними находились 2 солдатских полка и 8 стрелецких «приказов» (всего 6098 ратных людей). С обозами привезли 6 пушек железных, 9 пушек верховых, 4 пушки голландские, да в Черкасском городке было 48 разных пушек. С такими силами можно было приступать к Азову, но воевода Иван Хитрово ограничился тем, что потребовал очистить от турецких гарнизонов Каланчинские башни, которые стояли «на прежней его царского величества земле», и добавил, что на сам Азов, а также морским путем на Крым и Черное море ему «ходить не приказано», если сам султан не начнет войну.

Только в ноябре 1673 г., когда переговоры с Дорошенко окончательно зашли в тупик, Григорий Ромодановский получил приказ готовиться к походу за Днепр.

В середине января 1674 г. русские полки и казаки Самойловича переправились через Днепр, сожгли Вороновку, Боровицу, Бужин. 27 января взяли город Крылов. Путь к Чигирину, где засел Дорошенко, был свободен.

Передовой отряд под командованием стольника Скуратова и переяславского полковника Дмитрашко-Раича 31 января подошел к самому Чигирину, разбил 2-тысячный отряд «заднепровских казаков», прикрывавший подступы к городу, и сжег посады. В это время главные силы продолжали захватывать правобережные города: Черкассы, Мошну, Канев, принимая присягу на верность от местных полковников.

На раде в Переяславле в марте 1674 г. Иван Самойлович был объявлен гетманом всей Украины. В раде приняли участие и полковники «Западной стороны». Дорошенко, оказавшись почти в полной изоляции (его поддерживали только татарские отряды, присланные крымским ханом), направил своего генерального писаря Мазепу в Турцию – просить помощи у султана. Но посольство перехватили запорожские казаки. Но другой посланник Дорошенко – полковник Евстафий Гоголь – все же сумел пробраться в Константинополь.

8 начале июня 1674 г. 40-тысячная турецкая армия перешла Днестр и двинулась к Чигирину. С другой стороны к городу спешила крымская орда. Турки взяли и сожгли Тульчин, Лодыжин, Умань.

Григорий Ромодановский и Иван Самойлович подошли к Чигирину 29 июля и сразу приступили к осадным работам: начали ставить шанцы, сооружать батареи. Вскоре заговорили пушки. Но взять Чигирин с ходу не удалось. 6-тысячный гарнизон яростно отбивался. На стенах и башнях стояло около сотни пушек. И что самое главное – Григорию Ромодановскому приходилось держать значительную часть войска в укрепленных станах для предупреждения неожиданного нападения турок и татар, которые подходили к городу.

9 августа первые конные разъезды крымцев появились в окрестностях Чигирина. Следом шла вся орда крымского хана. Где-то недалеко были и турки.

10 августа Ромодановский и Самойлович приказали сжечь свои «таборы» и отступать к Черкассам. Крымский хан пришел к Чигирину на следующий день, но уже не застал русского войска. Крымская конница начала преследование и вновь опоздала. 12 августа Ромодановский вошел в Черкассы, а татары «добежали» до города только 13 августа. Встретив крепкий отпор, хан увел свою орду в Умань, где стояли главные силы турецкой армии. Туда же, на поклон к великому визирю, отправился и Дорошенко со своими сторонниками.

Оставаться в Черкассах было теперь бесполезно да и опасно: турки и татары в любой момент могли двинуться дальше. И Григорий Ромодановский отвел полки за Днепр. Он построил укрепленный лагерь на левом берегу реки против Канева, чтобы не пустить противника в Левобережную Украину. Но в начале сентября турки ушли из-под Умани и Лодыжина обратно за Днестр. Вскоре, узнав о нападении донских казаков и калмыков на свои владения, покинул Украину и крымский хан.

Осенью царь разрешил Ромодановскому вернуться на воеводство в Курск, оставив в Переяславле полк «московских ратных людей» во главе с сыном воеводы, стольником Михаилом Григорьевичем Ромодановским. Служилые люди были распущены на зиму по домам – войску требовался отдых. Григорий Ромодановский писал в Москву: «Ратные люди Севского и Белгородского полков, будучи на службе в беспрестанных походах полтора года, изнуждались, наги и босы, запасов у них вовсе никаких нет, лошадьми опали, а многие от великой нужды разбежались и теперь бегут беспрестанно, а которых немного теперь осталось, у тех никаких запасов нет, оставить их долее на службе никак нельзя…» Не в лучшем положении оказались и полки гетмана Самойловича – с гетманом оставалось не более 15 тыс. казаков.

Тяжелый был год, не прибавивший славы ни воеводе Ромодановскому, ни его соратнику гетману Самойловичу. Не победами, а изнурительными походами, вынужденными отступлениями, разочарованиями отмечен он. Хорошо хоть, войско под турецкие ятаганы не подставили, вовремя отвели за Днепр и дорогу туркам и татарам на Левобережную Украину закрыли. Как бы вничью закончилась кампания. Поэтому не высказал государь своему верному воеводе царского милостивого слова, но и укорять не стал.

А следующий год принес облегчение. Турки навалились на Польшу. Новый король Речи Посполитой Ян III Собеский сражался отважно и умело и осенью 1675 г. отбил-таки султанское воинство от Львова.

Много усилий приложили польские посланники, чтобы и Россию втянуть в войну. Но только два полка армии Григория Ромодановского были переброшены через Днепр – полк генерал-майора Франца Вульфа и генерального есаула Ивана Лысенка. Но и этого оказалось достаточно, чтобы от Петра Дорошенко начали отъезжать многие казаки. Помощи от турок и татар он не мог получить – сами завязли в войне с Польшей.

И случилось то, к чему стремилось, оттягивая чисто военное решение вопроса, русское правительство: при посредстве кошевого атамана Запорожской Сечи Серка гетман Дорошенко начал переговоры с Москвой.

В начале января 1676 г. послы Дорошенко приехали в Москву, привезли бунчук и санджаки, врученные гетману Правобережной Украины от имени турецкого султана. Только гетманскую булаву оставил себе Дорошенко, сославшись, что без булавы ему неприлично будет ехать в Москву, если государь России дозволит «видеть свои царские очи». Послам было приказано, чтобы сам Дорошенко явился к Григорию Ромодановскому и Ивану Самойловичу для принятия присяги.

Но Дорошенко сдать гетманство Самойловичу отказался. «Не поеду, – сказал он, – и не сдам гетманства без войсковой рады: это бесчестно!» Возможно, дело было вовсе не в «чести». Дорошенко не мог не знать, что между Польшей и Турцией начались мирные переговоры (мирный договор был заключен позднее, 17 октября 1676 г.). Ситуация могла измениться, новая турецкая помощь Чигирину становилась реальностью.

Летом в Москве стало известно о движении турок к Днепру. Григорию Ромодановскому, стоявшему с полками в Курске, был отдан приказ выступать, несмотря на то что сбор «ратных людей» еще не закончился. По «наряду» в Севском, Белгородском, рейтарских и солдатских полках значилось 52 622 человека, а налицо оказалось лишь 32 258 «ратных людей», из них 20 673 конных и 11 585 пеших воинов. Планом предусматривались оборонительные действия на случай вторжения турецкой армии и наступательные против гетмана Дорошенко. Приказ нового царя Федора Алексеевича (Алексей Михайлович умер 30 января 1676 г.) был категоричен: «Идти за Днепр к Чигирину!»

Главные силы Григория Ромодановского продвигались медленно, отягощенные большими обозами и артиллерией. К войску присоединялись по пути отряды из других пограничных городов (Путивля, Рыльска, Белгорода, Нового Оскола). Нужно было торопиться, и за 100 верст до Днепра воевода послал вперед 15-тысячный отряд полковника Григория Косагова и 3 полка казаков генерального бунчужного Леонтия Полуботка. Они быстро переправились через Днепр и пошли к Чигирину. Дорошенко пытался задержать их на подступах к городу, но силы оказались неравными. После короткого боя многие сторонники правобережного гетмана разбежались, а сам он с 2 тыс. казаков заперся в крепости. Гетманские гонцы поскакали к крымскому хану – за помощью. Но на этот раз татарской конницы поблизости не оказалось. Далеко находились и турки – еще за Днестром. А в Чигирине уже обсуждали «увещевательную грамоту», присланную от имени царя, и настроение горожан складывалось явно не в пользу Дорошенко.

Тем временем войска Косагова и Полуботка окружили Чигирин, а главные силы Григория Ромодановского начали переправляться через Днепр под Крыловом. Не видя возможности обороняться, Дорошенко созвал чигиринцев на раду, которая решила отдаться на милость русского царя, о чем Дорошенко сам известил Косагова. 19 сентября гетман в сопровождении Косагова и Полуботка приехал в лагерь Ромодановского и передал знаки гетманского достоинства. Ему было разрешено возвратиться в Чигирин, чтобы приготовиться к сдаче города.

На следующий день гетман Иван Самойленко, стольник Михаил Ромодановский и черниговский полковник Василий Борковский приблизились к Чигирину. Встреча была торжественной. Прогремел салют из крепостных пушек. Дорошенко встретил гетмана далеко за городом, вручил городские ключи. Вскоре русско-казацкое войско ушло за Днепр, оставив в Чигирине 3-тысячный гарнизон.

Сначала Дорошенко жил в Батурине, под присмотром гетмана Самойловича, а затем его перевезли в Москву. Он был даже допущен «к царской руке» – в Москве проявили великодушие к своему давнему врагу. Дорошенко получил разрешение вызвать с Украины жену и детей.

Падение Чигирина имело большое военное и политическое значение. Россия получила сильную крепость, прикрывавшую днепровские переправы. «Двоегетманство» закончилось. Фактически русские владения, вопреки Андрусовскому договору, перешагнули через Днепр. Весть о падении Чигирина облетела всю Украину. Люди говорили: «При ком Чигирин и Киев, при том и казаки должны быть в вечном подданстве!» А оба эти города были теперь «при России»…

Но возникли новые обстоятельства, которые не могли не тревожить. Русские владения ныне соседствовали с причерноморскими владениями султанской Турции. Две великие державы стояли лицом к лицу, и это противостояние было чревато большой войной. Дорошенко предупреждал Ромодановского, что турецкий султан считает себя властителем Правобережной Украины, что он может назначить нового гетмана и поддержать его военными силами. К сожалению, предсказание бывшего гетмана сбылось. Султан выпустил из Семибашенного замка пленного Юрия Хмельницкого, сына знаменитого вождя освободительной войны украинского народа против шляхетского ига, пожаловал званием князя Малороссии и приказал готовиться к походу…

Первые сведения о готовившемся турецком походе на Украину в Москве получили через Польшу. В октябре 1676 г. польский король Ян III Собеский в беседе с русским посланником Тенкиным предупредил: «Пиши к царю, что следует ему немедленно послать более войска в украинные города, в Киев и Чигирин, и особенно инженеров и артиллерию, турки сильны умением действовать пушками и осаждать крепости».

Предостережение не было лишним. На Украине и в русских пограничных городах войска недоставало. У гетмана Ивана Самойловича было не более 20–25 тыс. казаков, у Ромодановского – 32 тыс. Обнадеживало только то, что 67 % русского войска составляли солдатские и рейтарские полки нового строя, отличавшиеся высокими боевыми качествами. Сильной оказалась и артиллерия – 126 пушек, среди которых много тяжелых, дальнобойных. Артиллерии в предстоящей войне выделялась особая роль. Полевые пушки и солдатские полки, вооруженные мушкетами, должны были выстоять против многочисленной турецкой и крымской конницы. А то, что «большой воевода» Григорий Ромодановский отлично умеет управлять «огненным боем», знали все…

Тревожные вести продолжали поступать. В апреле 1677 г. литовский гетман Михаил Пац вызвал русского посланника Василия Тенкина, находившегося в Польше, и сообщил, что турецкая армия переправляется через Дунай. Вместе с турками пришел Юрий Хмельницкий. Своих казаков у него немного, 150 или 160 человек, но он рассылает по всей Подолии свои «универсалы», обещает безопасность от турецких янычар, если горожане признают его своим гетманом и князем. Стало известно, что кошевому Запорожской Сечи Серко Юрий Хмельницкий послал специальное письмо, и будто бы кошевой атаман склоняется на его сторону, а турецкую армию возглавляет Ибрагим-паша, по прозвищу Шайтан, и у него не менее 60 тыс. людей, и другие паши тоже готовятся к походу…

На юг, к Григорию Ромодановскому, срочно посылались подкрепления. Весной 1677 г. русско-украинское войско располагалось таким образом: в Батурине, на реке Сейм, стоял заслоном гетман Самойлович с 20 тыс. казаков; главные силы во главе с боярином и воеводой Ромодановским (42 тыс. солдат, рейтаров и конных служилых людей) собрались в Курске; резерв составили полки Голицына и Бутурлина в Путивле и Рыльске (15–20 человек).

В июне 1677 г. Ибрагим-паша и присоединившаяся к турецкой армии орда крымского хана Селим-Гирея перешли Днестр. Польский резидент в Москве Павел Свидерский еще раз предупредил от имени своего короля: «Тягота войны турской валитца под Киев и под Чигирин». Но в Москве уже знали, куда будет направлен главный удар. В Чигирин срочно были посланы генерал-майор Афанасий Трауернихт, инженер-полковник фан Фростен и два стрелецких головы Титов и Мещаринов с «приказами» стрельцов. При обороне городов именно стрелецкая пехота проявляла большую стойкость. В конце июня Трауернихт прибыл в Чигирин и сразу начал готовить город к обороне.

Турецкий командующий «Шайтан-паша» явно недооценил трудности взятия Чигирина. По сведениям турок, гарнизон составляли всего 3 тыс. казаков и 1,5 тыс. русских «ратных людей».

Но Ибрагим-паша ошибался. Под командованием коменданта Трауернихта находилось не менее 10 тыс. «ратных людей»: 4 тыс. стрельцов в «замке» и 6 тыс. казаков в «нижнем городе» и на посаде. Затем подошли еще 1 тыс. стрельцов и 1 тыс. казаков, а перед самым приходом турок гарнизон был усилен еще тремя стрелецкими «приказами» и сводным полком казаков численностью до 4,5 тыс. Русский гарнизон не только не покинул город, но оказал туркам отчаянное сопротивление. Казаки отвергли призывы Юрия Хмельницкого и стойко обороняли «нижний город». Наконец, воевода Григорий Ромодановский решительно двинулся к Днепру, чтобы помочь осажденному городу, и это, в конечном счете, решило исход кампании.

Были захвачены пленные, от которых стало известно о составе и численности турецкой армии.

«По словам пленного турка Сулимана Ахмета, Ибрагиму-Шайтану-паше было подчинено 14 пашей… Кавалерии было 40 000 человек, янычар и остальной пехоты 20 000, валахов и молдаван 12 000 и татар 19 000…

По другим рассказам было всего 8 пашей… По третьему известию, Ибрагим-паша имел под своим начальством под Чигирином боснийского и силистрийского пашей, около 15 000 янычар и другой пехоты, 30 000 турок и валахов и около 20 000 татар. Пушек у них было не больше 28, из которых 8 стреляли ядрами от 30 до 36 фунтов, остальные же были легкими полевыми орудиями».

Все эти цифры – из реляции коменданта Чигирина генерал-майора Трауернихта.

По другим сведениям, численность только турецкой армии (без орды крымского хана) достигала – 100 тыс. человек. Под Чигирин шли 60 тыс. турецких солдат (в том числе – 10–15 тыс. янычар, отборной пехоты), 19 тыс. молдаван и валахов (вспомогательное войско), около 40 тыс. татар, 35 пушек и огромный обоз.

Отдавая должное мужеству и стойкости гарнизона Чигирина, следует все-таки признать, что решающую роль в снятии осады сыграл поход на правый берег Днепра воеводы Григория Ромодановского и гетмана Ивана Самойловича. Приближение русско-казацкого войска заставило Ибрагим-пашу, проигравшего полевое сражение у Днепра, бежать от Чигирина.

Об этом центральном эпизоде военной кампании 1677 г. – наш дальнейший рассказ.

В начале августа русские полки воеводы Григория Ромодановского стояли в Сумах, казачьи полки гетмана Ивана Самойловича – в Ромнах. 2 августа Ромодановский получил известие о том, что турки переправляются через Южный Буг, а 4 августа – о движении «Шайтан-паши» на Чигирин. Как и было предусмотрено военным планом, Ромодановский тут же выступил на соединение с гетманом Самойловичем. 10 августа они сошлись в Артаполоте и вместе двинулись к Днепру. Армия, обремененная огромными обозами и тяжелыми пушками, продвигалась медленно, делая только по 10 верст в день. Поэтому для срочной помощи Чигирину 17 августа туда вышел казачий пехотный Серденятский полк 1 тыс. русских драгун; это был тот самый «корпус», который благополучно переправился через Днепр и под музыку вошел 20 августа в осажденный город, вызвав большое беспокойство в турецком лагере.

25 августа главные силы Ромодановского и Самойловича вышли к Днепру в районе Бужинской пристани. Но правый берег был уже занят противником. В окопах и шанцах засели янычары с пушками, большие отряды крымской конницы стояли на флангах. Укрепились турки и на острове, который как бы прикрывал их главную береговую позицию. Впрочем, долго там турки не усидели. В течение дня артиллерийским огнем с русского берега они были рассеяны и покинули остров, что тут же использовал воевода Ромодановский. В ночь с 25 на 26 августа на остров доставили несколько десятков самых дальнобойных пушек, которые скрытно расставили в окопах. Григорий Ромодановский лично руководил этой расстановкой. В ту же ночь отряд казаков перешел Днепр выше места основной переправы, зашел туркам в тыл, отвлекая их внимание. А главные силы тем временем готовились к общей переправе. В передовой отряд вошли 2 солдатских и 2 казацких полка. Документы сохранили фамилии их командиров: подполковник Воейков, полковники Версов, Левенец, Барсук.

Переправа передового отряда началась в третьем часу ночи с 26 на 27 августа и обошлась почти без потерь. Турки были застигнуты врасплох, а когда по лодкам попытались ударить их пушки, на турецкие окопы обрушился ураганный огонь русских дальнобойных пушек с острова и с левого берега Днепра. Турецкие канониры почти не видели плывущих в темноте лодок десанта, а русские пушкари били точно: по приказу Ромодановского орудия навели на турецкие окопы засветло!

Ночная атака крымской конницы, попытавшейся сбить еще не закрепившийся на позиции сравнительно немногочисленный русский отряд, была отбита.

Под прикрытием прибрежного укрепления, занятого сильными пехотными полками, и огневой поддержки с реки русские саперы навели через Днепр три моста, по которым срочно переправлялись солдаты генерал-майора Кравкова. Он и генерал Шепелев станут героями этого дня.

Дело в том, что во второй половине дня 27 августа турецкие паши и крымский хан предприняли яростную атаку на русские позиции, пытаясь сбросить в воду переправившиеся войска. Янычарские роты, по описанию Патрика Гордона, вышагивали под «белыми знаменами с красными краями и полумесяцем посередине». С гиканьем и свистом неслись конные татарские тысячи. Но в лицо им ударили залпы тысяч мушкетов, картечью разверзлись пушечные дула. Как подрубленные, упали на днепровский песок меченые полумесяцем знамена; заметались, разбегаясь, янычары. Рассыпалась татарская конная лава. А из-за туров и шанцев, недосягаемые для татарских стрел и турецких пуль, стреляли из мушкетов русские ратники. Турецкая атака захлебнулась.

В турецкий лагерь поскакали гонцы. Паши и крымский хан доносили Ибрагим-паше, что больше «мочи нет» атаковать русскую армию, что убиты сын крымского хана, два сына турецкого паши, множество мурз и высших турецких офицеров.

Ибрагим-паша двинул к берегу Днепра свои главные силы – до 40 тыс. пехоты и конницы. Но было уже поздно. Григорий Ромодановский успел переправить за Днепр около 15 тыс. солдат и стрельцов под командованием «генерал-порутчика» Григория Косагова.

28 августа турки безуспешно атаковали русские позиции, неся большие потери. А затем русская пехота и казачья конница сами пошли вперед. Турецкая армия была разгромлена и побежала.

Чигирин был спасен, но война еще не закончилась. Многочисленная турецкая армия оставалась на Правобережной Украине, и дальнейшие планы Ибрагим-паши были неизвестны. Конечно, туркам нанесены тяжелые потери, около 20 тыс. воинов Ибрагим-паши полегло под Чигирином и близ берега Днепра, но ведь это составляло меньше 1/5 части турецкой армии…

Были подсчитаны и русские потери. В сражении на Днепре погибли 2460 русских ратников, около 5 тыс. получили ранения. Однако к Днепру уже подходило резервное войско князя Голицына – 15–20 тыс. человек. Ромодановский чувствовал себя достаточно сильным, чтобы перенести военные действия на Правобережную Украину.

Еще три дня продолжалась переправа через Днепр русских полков. Армия переправлялась со всем необходимым для дальнего похода.

Но за Днепр отвели не все войска.

15-тысячный гарнизон был оставлен в Чигирине.

Рейтарские и казачьи конные полки заняли Черкассы, Белоозеро и другие городки на Правобережье и должны были оставаться там до зимы, как бы прикрывая русские владения от возможных турецких вторжений.

Быстрый отвод главных сил русско-украинской армии за Днепр неоднозначно оценивался историками. Видимо, здесь сыграли свою роль политические соображения. Россия не хотела дальнейшего обострения отношений с Турцией, не стремилась к завоевательной войне. Под Чигирином и на Днепре султану преподали жестокий урок. Теперь следовало проявить сдержанность и посмотреть, какие выводы он для себя сделает…

Были и чисто военные соображения, на которые ссылался Ромодановский. Война настолько разорила Правобережье, что большую армию там попросту нечем было кормить. Наступала осень с дождями и распутицей. Следовало отводить войска «на зимние квартиры», что и сделал воевода, посчитав свою задачу выполненной. Так думали и в Москве. По царскому указу «за чигиринскую службу» все воеводы и иноземного строя генералы и офицеры получили в награду по паре соболей (ценой соответственно в 10 и 2 руб. пара). Московским стрельцам за «чигиринское осадное сиденье» было прибавлено к окладу по 7 руб., стрельцам иных городов – по 5 руб. Что касается драгун подполковника Тумашева, которые первыми пришли в осажденный Чигирин, то они получили в награду по золоченой копейке и «по портищу сукна» (два с половиной аршина), а служилые люди из дворян – «прибавку к жалованью» и по соболю.

«На зимние квартиры» Ромодановский встал в Курске, Голицын – в Путивле, гетман Самойлович – в Батурине. Войска с южной границы не распускались, потому что стало известно, что турки намерены повторить поход на Украину.

Первый Чигиринский поход – вершина полководческой деятельности воеводы Григория Ромодановского. При форсировании Днепра на виду у турок, занимавших сильную береговую позицию, воевода проявил большое военное искусство. Смелым решением стало размещение дальнобойной артиллерии на промежуточной позиции, на острове, расположенном против турецких позиций. Новинкой в военном деле явилось и широкое использование артиллерии в ночном бою, по целям, на которые пушки наводили еще до наступления темноты. Превосходно была организована переправа передового отряда, который сразу начал укрепляться шанцами и турами и дал возможность, по мере расширения линии укреплений, переправляться очередным полкам, занимавшим уже подготовленные позиции. В лучших традициях русского военного искусства того времени выиграли русские полки сражение у Днепра: сначала противника ослабили оборонительными боями у полевых укреплений русских, а затем разгромили смелой контратакой. Григорий Ромодановский в полной мере использовал сильные стороны русской армии: пушечный и мушкетный огонь, перед которым не смогли устоять ни роты турецких янычар, ни крымская конница. Победа была достигнута «малой кровью»: противник потерял воинов в несколько раз больше.

В 1678 г. султан сам хотел идти на Украину, но паши его отговорили. Было решено, что на Чигирин пойдет верховный визирь, а султан останется со второй армией на Дунае. Вместо Ибрагима-паши командующим будет Каплан-паша, по слухам, военачальник опытный и очень воинственный. Крымское войско возглавит новый хан Мурад-Гирей, сменивший на ханском престоле Селим-Гирея. Молдавский воевода Антоний уже получил приказ готовить для нового похода турецкой армии сено, овес и хлебные запасы и доставлять их в город Сороку на Днестре, где находились переправы.

Судя по всему, в январе 1678 г. Григорий Ромодановский находился в Москве, но уже собирался возвращаться к своим войскам на южный рубеж.

Выдвижение русских войск на Украину началось в 1678 г. необычно рано. Уже в марте Григорий Ромодановский выступил из Курска с Белгородским и Севским полками (более 30 тыс. чел.). Для обороны пограничных городов им были оставлены минимальные силы. Известно, что за Белгородским полком было закреплено 59 городов по «Черте» и за «Чертой», вплоть до самого Тамбова. В этих городах осталось немногим более 5 тыс. «ратных людей», из них 1243 пушкаря и 1 тыс. вооруженных посадских людей.

Можно предположить, что выступление ускорило вторжение крымской конницы в земли Переяславского полка. Хан Мурад-Гирей и «гетман» Юрий Хмельницкий произвели там страшные опустошения. Торопили и слухи, что турецкая армия будет под Чигирином в начале мая (они не подтвердились).

Тогда же генералу и воеводе Венедикту Андреевичу Змееву было приказано сосредоточиться со своим полком в Изюме, а воеводе Ивану Петровичу Лихареву – в Белгороде. Из Москвы на помощь Ромодановскому спешили полки касимовского царевича Василия Араслановича, окольничего князя Константина Осиповича Щербатова и стольника Семена Федоровича Толочанова.

Гетману Ивану Самойловичу, кроме гетманских казачьих полков, было приказано собрать ополчение, «посполитых людей», по одному ратнику от 3–5 семей. Это позволило довести численность гетманского войска до 50 тыс. человек.

Всего, по подсчетам военных историков, в распоряжении боярина и воеводы Григория Ромодановского к началу военных действий оказалось около 70 тыс. «ратных людей» и казачья конница. Необходимо отметить, что это были лучшие войска.

Так, из общей численности конницы в 85 тыс. человек было «иноземного строя» в 25 рейтарских и драгунских полках 30 тыс. кавалеристов. Для похода к Чигирину из них выделялось в распоряжение Григория Ромодановского 22 тыс. рейтар и 4,5 тыс. драгун, т. е. большая часть. Русская пехота насчитывала 20 тыс. стрельцов в полках русского строя и 38 солдатских полков иноземного строя (61 тыс. солдат). Судя по спискам «полковников», в распоряжении Ромодановского находились в основном солдатские полки иноземного строя, а из стрельцов – отборные московские «приказы».

Получается, что на юге сосредоточивалось более половины всех вооруженных сил России. Одно это свидетельствует, насколько серьезно оценивали в Москве опасность турецкого нашествия. О том же свидетельствует «наказ» боярину и воеводе Григорию Ромодановскому, требовавший осторожности и осмотрительности в действиях, допускавший даже отступление, в случае необходимости, на левый берег Днепра.

12 апреля 1678 г. в Москве собрался большой совет духовных и светских чинов, который в присутствии царя разработал подробные инструкции для Ромодановского. Еще раньше, 8 апреля, со «статьями» о будущей войне к Ромодановскому поехал стольник Семен Алмазов. Воеводе указывалось, что отдавать Чигирин «никоторыми мерами невозможно», потому что это приведет к потере всех «городов заднепровских» и отколу запорожцев, которые говорят: «Чей будет Чигирин, с тем будем и мы!» И под Киевом тогда туркам «промысел чинить будет способно». Для обороны Чигирина предписывалось послать дополнительно «государевых служилых людей» и казаков из полков гетмана, а самому Ромодановскому велено «всякое вспоможение чинить». Стольнику Семену Алмазову приказывалось передать воеводе Ромодановскому и гетману Самойловичу, чтобы они «сами пришли с войсками своими к Чигирину раньше неприятельских войск». Если так не получится – город разрушить, а гарнизон вывести в Киев, на соединение с воеводой князем Михаилом Голицыным. Прежде чем начинать военные действия, Григорию Ромодановскому предписывалось завязать переговоры с великим визирем и попробовать уладить дело миром, и лишь в случае неудачи – «чинить против наступающих неприятелей промысел».

Позже Ромодановского догнала еще одна строгая инструкция из Москвы: не переходить с армией реку Днепр, пока не подоспеет с резервным войском из калмыков и служилых татар князь Каспулат Черкасский, и без него не начинать решающего сражения.

Не позавидуешь полководцу, получившему столь противоречивые инструкции! «Никоторыми мерами» не отдавать Чигирин – и вывести гарнизон, если турки подойдут к городу раньше главных сил русского войска… «Против наступающих неприятелей промысел чинить» – и заниматься дипломатической игрой с великим визирем… Спешить к Чигирину и не ввязываться в сражения до подхода князя Черкасского…

А тут еще с Украины приходят вести, что гетманом не приготовлены в украинских городах запасы для войска, а сам он медлит с походом. Из своего Батурина он выступил с войском только 10 мая 1678 г.

17 мая русские и украинские полки соединились, наконец, в Артополоте. 12 июня воевода и гетман перешли в Лубны. Вперед был выслан корпус генерал-майора Григория Косагова, в котором, по одним сведениям, насчитывалось около 10 тыс., по другим – 12 тыс. человек. Генералу Косагову поручили важное задание: незаметно переправиться через Днепр и захватить плацдарм на правом берегу, чтобы обеспечить безопасную переправу всей армии. Ромодановский учел уроки прошлогодней кампании, когда Днепр пришлось форсировать под огнем турецких пушек.

Генерал Косагов вышел к Днепру возле Максимовского монастыря, где уже ждали лодки и плоты. Переправа прошла быстро и беспрепятственно – 21 июня Косагов уже построил укрепленный лагерь на правом берегу Днепра, в одной миле ниже Вороновки, и ждал, когда подойдут главные силы. И только тут выяснилось, что место выбрано крайне неудачно. Большими массами войска двигаться отсюда к Чигирину было очень неудобно, дорогу преграждали леса и болота.

Для того чтобы прояснить общую обстановку, представим себе театр военных действий под Чигирином диаметром примерно 50 верст, ограниченный с севера и востока рекой Днепром, с юга – рекой Тясьмином, с запада – непроходимым «Черным Лесом». Не говоря уже о самом Днепре, река Тясьмин представляла собой серьезное препятствие. Удобные броды находились только у Крылова. Вот сюда-то и предстояло выйти главным силам русско-украинского войска, чтобы затем пройти в Чигирин. От Днепра к бродам вели два пути: от Вороновки, места укрепленного лагеря генерала Косагова, узкая лесная дорога, почти на 2/3 пролегающая по лесисто-болотистому дефиле и непригодная для пушек и обозов, и широкий шлях от Бужинской переправы. Правда, шлях от Бужина запирали крутая Стрельникова гора и цепь возвышенностей, на которых мог закрепиться противник, но все же этот путь показался русским воеводам предпочтительней. Генералу Косагову было приказано срочно передвинуться к Бужинской пристани и там обеспечивать переправу главных сил. На все это требовалось время.

В конце июня генерал Косагов с копейным, рейтарским и Козловским пехотным полками закрепился на правом берегу Днепра против Бужинской переправы. 27 июня к Днепру подошли донские казаки, и атаманы Михаил Самарин и Фрол Миняев начали переправу, чтобы подкрепить отряд Косагова. Главные же силы успели к Днепру только 6 июля. К этому времени воинство верховного визиря Мустафы-паши находилось уже под Чигирином.

Оставалось надеяться только на то, что крепость Чигирин сумеет отразить первые приступы турок, а тем временем воевода Ромодановский и Самойлович успеют переправиться через Днепр и придут на помощь осажденным.

Эта надежда подкреплялась реальностью: для усиления гарнизона Чигирина было сделано много. Еще весной в город направили 5 стрелецких «приказов» с головами, Севский драгунский полк. Для руководства обороной назначили известного воеводу Ивана Ржевского и военного инженера полковника Патрика Гордона. Они прибыли в город в конце апреля и деятельно занимались подготовкой к обороне. 12 мая в Чигирин вошел Гадячский полк полковника Федора Криницкого, 17 июня – казаки из Нежинского и Лубенского полков, которые тут же были отправлены на земляные работы. Все казаки подчинялись наказному гетману Павлу Животовскому и заняли позиции в «нижнем городе».

Общая численность гарнизона Чигирина составляла 12 599 человек. Воеводы считали, что «таких сил было слишком мало для долговременной защиты города».

Недовольны были Ржевский и Гордон и состоянием городских укреплений. К началу осады строительные работы на валах и бастионах еще не были закончены, несмотря на помощь казаков. Недоставало пушек (их оказалось менее 100 и не все были исправны) и некоторых видов боеприпасов (например, бомб).

Кроме того, воевода Иван Иванович Ржевский жаловался, что с хлебом в городе плохо, обещанные припасы из Киева не доставлены, а самим заготавливать продовольствие трудно из-за татар, которые маленькими отрядами то и дело появляются в окрестностях города.

Верховный визирь Мустафа-паша привел к Чигирину 20 отрядов пашей (каждый из которых насчитывал по 3 тыс. солдат), 40 «орт» янычар, численностью от 100 до 300 человек каждая, войска «господарей» Молдавии и Валахии (15 тыс.), 7 тыс. сербов, 3 тыс. албанцев – почти 100-тысячная армия. Кроме того, 50 тыс. всадников привел крымский хан.

Особую опасность для осажденных представляла мощная турецкая артиллерия. По количеству пушек турки превосходили гарнизон Чигирина почти в 1,5 раза, а по самым разрушительным осадным орудиям и крупнокалиберным мортирам – почти в 4 раза.

Защитников Чигирина ждала трудная осада.

Переправа главных сил русской армии через Днепр началась только 6 июля 1678 г. А пока она продолжалась, гарнизон Чигирина был предоставлен только собственным силам. Турки непрерывно приступали к городу, стараясь овладеть им до подхода полков Ромодановского и Самойловича.

В Чигирине не знали достоверно, что происходит на холмистой равнине между городом и рекой Днепром, почему Григорий Ромодановский так долго простоял у днепровского берега, а победив Каплан-пашу, тут же не явился с полками на выручку гарнизона.

Попробуем ответить на эти непростые вопросы.

Полки Григория Ромодановского подошли к Днепру 6 июля и немедленно начали переправу, которая заняла несколько дней, и только 12 июля вся армия перешла на правый берег Днепра. На левом берегу, у Бужинской переправы, остался для прикрытия сильный отряд полковника Ронаера: полк пехоты и полк казаков.

Видимо, для турецкого командования решение Ромодановского идти на помощь Чигирину было неожиданным, и ответные действия оно предприняло с большим опозданием. Только 9 июля, когда значительная часть русской армии уже переправилась через Днепр, из осадного войска была послана 10-тысячная крымская конница. 10 июля татары напали на корпус генерала Змеева, прикрывавший левый фланг русской армии, но после кровопролитного боя потерпели поражение и отступили к реке Тясьмину. В тот же день генерал Косагов был послан со своим корпусом сопроводить до Чигирина подкрепление: Ахтырский полк и 1 тыс. казаков-сердюков. Выполнив приказ, Косагов возвратился в русский лагерь. Ромодановский и Самойлович уже укрепили свои позиции и были готовы встретить противника.

Между тем к Днепру двигались значительные турецкие силы – более 20 тыс. янычар и конных спагов. Верховный визирь послал туда и всю крымскую конницу. Предстояло генеральное сражение на Бужинских полях. Турки хотели прижать русские полки к реке и уничтожить.

12 июля турецкая конница Бекир-паши атаковала передовые русские посты, оттеснила их к лагерю, но после жестокого боя отступила.

На следующий день, по словам Гордона, «большая часть турецкой и татарской кавалерии показалась в виду христианского лагеря. Тогда бояре и гетман отдали своим армиям приказ выступить и построили их в боевом порядке перед лагерем. Увидев это, турки и татары при сильной стрельбе тотчас же напали на них со всех сторон, но христиане, благодаря сильной стрельбе из пушек и мушкетов, удерживали их на некотором расстоянии».

Наблюдения Гордона во многом разъясняют замысел сражения. Григорий Ромодановский не ограничивался пассивной обороной «обоза», а вывел все полки в «поле» и добивался решающего результата – полного разгрома турецко-татарской армии.

Сражение продолжалось с 8 час. утра до вечера. 5 турецких пашей и крымский хан безуспешно атаковали русских по всему фронту.

Были и опасные моменты. Генерал Змеев, стоявший на левом фланге русского строя, отразил все атаки крымской конницы, но когда на помощь крымцам пришли турецкие янычары и спаги, положение осложнилось. Некоторые роты копейщиков не выдержали натиска, попятились. Пришли в замешательство нестойкие в «прямом бою» дворянские и «жилецкие» конные сотни. Но Ромодановский, предвидя возможность таких ударов, выдвинул в боевые порядки многочисленные пушки. Командующий «нарядом» стольник Семен Грибоедов приказал ударить по атакующей турецкой и крымской коннице из всех орудий. Под градом картечи, свистящими ядрами и оглушительными разрывами гранат вражеская конница дрогнула и откатилась. Тем временем генерал Змеев привел в порядок свои полки и контратаковал. Поддерживая его порыв, перешли в наступление вся русская армия и казачьи полки. Турки побежали.

Победа была несомненной, но Ромодановский, пожалуй, поторопился доложить, что противник отступил «за Чигирин в обозы свои». 15 июля отряды турецкой и крымской конницы вновь появились у русского лагеря. Григорий Ромодановский «вышел из обоза» и двинул на них рейтарские и казачьи полки. Сражение в «поле» русская кавалерия выиграла, турок гнали до «бора», где они и укрылись. Ожесточенные стычки между «обозом» и «бором» продолжались и в последующие дни. Положение было достаточно напряженным.

Многие воеводы и казачьи полковники недоумевали, почему Григорий Ромодановский не предпринимает решительных действий, медлит.

18 июля возвратился из Чигирина стрелец Андрюшка Иванов, которого Ромодановский посылал за «достоверными вестями». Стрелец пробыл в осажденном городе 3 дня, все видел своими глазами, привез донесение от наместника Ивана Ржевского, который передавал, что обороняется успешно, часто делает вылазки и многих турок побил. От турок перебежал в Чигирин некий «валах», который в «распросе» сказал, что многие солдаты – турки и татары – от страха перед русскими бегут в тыл, а когда подойдет русская армия – снимут осаду.

Сам стрелец рассказал, что при нем гарнизон сделал три вылазки. Русские ворвались в турецкие траншеи, многих неприятельских людей побили и захватили пленных.

Андрюшка Иванов привез также письмо к гетману Самойловичу от казачьего полковника Карпова: «Господине гетмане, смилуйся, еще ли возможно нам пехоту дати сколько нибудь хоте вашей, хоте московской тысяч десять. Пойдем не токмо на шанцы, за помощью божиею и на наметы везирские. Зело боятся турки, во всю ночь в руках коней держат, а в день никогда не расседлывают. Нынешний вечер сербенин передался и сказывает, что янычане бегут, природные турские, а что есть крестьянцких у них войск, то все говорят меж собою, что хотят тут бы, токмо б пехота наша была и на шапнцы шла и на пушки и до самого везира…»

Казалось бы, обстановка под Чигирином благоприятствует немедленному наступлению. Но боярин и воевода Григорий Григорьевич Ромодановский продолжал стоять на Бужинских полях…

Немногие знали, что воеводу удерживает на месте строгий царский приказ: дожидаться прихода князя Каспулата Муцаловича Черкасского, который должен подойти ему на помощь с калмыками и служилыми татарами.

А турки тем временем усиливали приступы к Чигирину, начали разрушительную минную войну.

27 июля сообщение с Чигирином прервалось – турки заняли позиции под городом со стороны реки Тясьмина, отрезав его.

28 июля подошел наконец князь Черкасский, но привел он всего 4 тыс. всадников. Это была ничтожно малая подмога, ни в коей мере не оправдывавшая длительной задержки русской армии на берегу Днепра! Так приказ верховной власти способен связать руки даже многоопытному и решительному полководцу. А следом – еще один приказ, который вообще ставил под сомнение успех дальнейших операций: «Чтобы они в случае, если нельзя будет удержать город и замок Чигирин, разрушили замок и вывели гарнизон».

Но Ромодановский все-таки пошел на помощь Чигирину всей армией. Трудно сказать, надеялся ли он на то, что, как в прошлом году, турки сами снимут осаду при приближении русских полков, или решил дать еще одно полевое сражение. Как бы то ни было, русская армия двинулась…

Диспозиция Григория Ромодановского перед штурмом Стрельниковой горы представляет большой интерес. Перед нами – глубокое тактическое построение полков для наступления на сильно укрепленные позиции. Впереди – отборные пехотные полки, наносящие удары в лоб и по флангам. За ними – очень мощные резервы. И, наконец, общий резерв, главные силы Григория Ромодановского и гетмана, остававшиеся в каре, окруженном «обозами». В случае неуспеха передовые полки могли укрыться в укрепленном лагере. Полевая артиллерия поддерживала наступающую пехоту «огнем и колесами» – пушки везли «перед каждым пехотным полком». В полках находились переносные полевые заграждения – «испанские рогатки», которые можно было быстро установить перед атакующей конницей противника. Командиры полков лично вели солдат в атаку.

Позаботился Ромодановский и о прикрытии тыла: 3 полка были оставлены у Бужинской переправы на правом берегу Днепра, еще 4 стояли против них на левом берегу. Многочисленная конница прикрывала фланги.

Полки строем двинулись к Стрельниковой горе. С вершины по ним палили турецкие пушки, из кустов и из-за деревьев раздавались мушкетные залпы, дело доходило до рукопашных схваток. С обрыва турки сталкивали повозки, наполненные гранатами с зажженными фитилями, которые взрывались с оглушительным грохотом. Но русская пехота упорно карабкалась на гору…

Страшным и кровопролитным был этот бой. Особую доблесть проявляли солдаты генерал-майора Шепелева, атаковавшие турок с правого фланга. Ворвавшись на турецкие позиции, они стойко держались, несмотря на потери, приковав к себе главные силы Каплан-паши. Солдаты и полковые командиры свое дело сделали, теперь все зависело от своевременного и правильного решения полководца. И Ромодановский принял его: он двинул вперед резервы. В сражение была введена многочисленная русская и казачья кавалерия. Турки после нескольких нападений были вынуждены очистить поле, оставив свои пушки.

Решающую роль в сражении сыграли московские «выборные полки солдатского строя» во главе с генералами Шепелевым и Кравковым, московские стрелецкие полки и русские солдаты Белгородского полка, возглавляемые полковником Вестовым. На помощь окруженному отряду Шепелева первыми пришли драгуны генерала Змеева, их повели в сечу «драгунского строя полковники» Сафанбуховец, Юкмен, Купер. Все это были русские генералы и офицеры, «иноземцев» на важнейшие посты Григорий Ромодановский старался не ставить. Известны также русские генералы Кольцов-Мосальский, Репнин, Лукин, Лихарев.

Когда русские полки сбили турок с вершины Стрельниковой горы, туда немедленно подтянули артиллерию и начали из пушек расстреливать турецкие обозы, прятавшиеся за высотой, и колонны отступавших турецких войск. Поднялась паника, турки в беспорядке побежали к мостам через реку Тясьмин. Их преследовала конница. Мосты не вмещали массы бежавших турецких солдат, у переправы началась жестокая рубка. Около 8 тыс. янычар нашли здесь смерть – это во много раз больше, чем во время оборонительного сражения.

Русская конница угрожала прорваться на другой берег Тясьмина, но Каплан-паша приказал поджечь мосты…

Путь русским полкам преграждала глубокая река, мосты через которую были сожжены, а на другом берегу находились большие силы турецкой пехоты и крымской конницы. Нельзя сбрасывать со счетов и мощную осадную артиллерию, которую верховный визирь мог повернуть против переправы. А за береговыми укреплениями стояла вся турецкая армия. В таких условиях с боем форсировать реку Тясьмин было опасно, и Григорий Ромодановский решил придерживаться уже проверенной тактики: угрожать туркам главными силами своей армии, посылать подкрепления в Чигирин, чтобы усилить его оборону, измотать турецкие войска в боях под стенами крепости и только потом перейти в общее наступление, если турки не снимут осаду сами. Для успеха этого плана требовалось одно – чтобы Чигирин продолжал стойко обороняться!

На усиление чигиринского гарнизона Григорий Ромодановский отправил 1330 солдат, 409 стрельцов, 2,5 тыс. казаков. В свою очередь, гетман Иван Самойлович выделил в помощь гарнизону 2 тыс. казаков. Такой многочисленный отряд обеспечивал, по мнению воеводы, достаточную обороноспособность гарнизона. Если, конечно, новый комендант Чигирина Патрик Гордон сумеет этой силой правильно распорядиться…

8 августа к Григорию Ромодановскому приехал в лагерь у реки Тясьмин «с царским похвальным словом» стольник Афанасий Хрущев. От имени царя было приказано оборонять Чигирин, оказывать всякую помощь «осадным людям», но указание развязывать генеральное сражение с турецкой армией воевода не получил. Более того, царский посланник предупредил, что касимовскому царевичу Василию Арслановичу и воеводе Константину Щербатову со всеми конными и пешими «ратными людьми» ведено спешить на помощь Ромодановскому. Благоразумней дождаться этой помощи, прежде чем переходить в наступление на сильную турецкую армию.

Видимо, Григорий Ромодановский был не очень доволен действиями гарнизона Чигирина. 9 августа он направил в крепость отряд генерал-майора Франца Вульфа, чтобы тот убедил Гордона предпринять большую вылазку и разрушить турецкие шанцы, вплотную приблизившиеся к стенам «нижнего города». Вылазка была не очень удачной. Были взяты два шанца и три турецкие пушки, которые янычары вскоре сумели отбить. А Гордон продолжал умолять о помощи, хотя дальнейшее сосредоточение войск на ограниченной городской территории, насквозь простреливаемой турецкими осадными орудиями, привело бы только к лишним потерям.

Полководцев, потерпевших поражение, современники и потомки судят строго… Григорий Ромодановский допустил одну существенную ошибку – он переоценил способность гарнизона Патрика Гордона к дальнейшей обороне Чигирина. И эта ошибка обернулась бедой.

11 августа турки, взорвав минными подкопами стены, ворвались в Чигирин. До вечера продолжался бой на улицах города и у стен замка. А ночью Гордон приказал гарнизону покинуть Чигирин.

В замке ворвавшихся в покинутый Чигирин турок ожидал неприятный сюрприз: «Произошел взрыв порохового магазина, причем, как узнали позднее, было убито 4000 турок».

Солдаты генерала Матвея Кровкова и стрельцы Александра Карандеева прикрыли отступавший гарнизон от преследования турецкой конницы, позволили ему благополучно отойти к русскому лагерю с легкими пушками, казной, знаменами и полковыми запасами. В русский лагерь пришла не толпа беглецов, а полки при оружии и знаменах.

Теперь для Григория Ромодановского главным было отвести с минимальными потерями свою армию за Днепр, чтобы прикрыть от турецкого нашествия Левобережную Украину.

А что касается формальной стороны дела, то с самого начала летней кампании 1678 г. воевода Ромодановский имел разрешение вывести русский гарнизон из Чигирина. Ромодановский сделал больше: он предпринял попытку освободить Чигирин от осады, но не получилось. Теперь нужно было думать о спасении армии.

Отступать предстояло с боями: верховный визирь накануне успел перевести за Тясьмин значительную часть турецкой и крымской конницы. Воевода использовал тактический прием, неоднократно проверенный в сражениях с турками и татарами: русская армия двинулась единым каре, окруженным со всех сторон повозками. Сокрушить эту передвижную крепость неприятельская конница оказалась не в состоянии, а тяжелые пушки турки так и не успели подвезти. Русские полки отступали с минимальными потерями.

А 19 августа, возле Бужинской переправы, на правом берегу Днепра, Григорий Ромодановский сам атаковал неприятеля. После жестокого боя турки отступили в свой лагерь, а в ночь на 20 августа вообще отошли к Чигирину. 21 августа Ромодановский отправил донесение в Москву: «Встретив крепкое и мужественное стояние и в своих войсках уроны великие, августа против 20, в полночь, турского султана везирь с пашами с турскими и иных разных земель с войсками из окопов своих и хан крымский с ордами побежали назад…»

В Москве сразу не поверили в поспешное отступление турецкой армии, прислали гонца с приказом точно выяснить, «действительно ли они пошли в свои земли и не чает ли от них в том какова лукавства?»

Почти неделю простоял Ромодановский у Бужинской переправы, посылая вперед разъезды казаков и рейтар. Разведчики сообщали, что на несколько дней пути турок нигде не видно, разрушенный Чигирин пуст. 27 августа русская армия начала переправу на левый берег Днепра.

5 сентября 1678 г. полки Григория Ромодановского двинулись к городу Сумы, а казаки гетмана Ивана Самойловича – в Переславль. Полководцы считали, что на этом летняя кампания 1678 г. закончилась. Пора было подводить итоги.

По «росписи», представленной Григорием Ромодановским в Разрядный приказ, главные силы армии потеряли в сражениях с 13 июля по 19 августа убитыми – 3123 человека, умершими от ран – 63 человека, без вести пропавшими – 56 человек, пленными – 45 человек, а всего безвозвратные потери русской армии составили 3287 человек. 5400 «ратных людей» получили ранения. Потери весьма скромные, если учесть масштабы и накал военных действий против огромной турецкой армии.

Еще более скромными представляются потери гарнизона Чигирина, если вспомнить непрерывные бомбардировки, многочисленные взрывы турецких мин, неоднократные приступы. За время осады убиты 2 офицера (один из них – Иван Иванович Ржевский) и 330 рядовых «ратных людей», ранено 20 офицеров и 1027 рядовых.

Воевода Григорий Ромодановский сохранил, таким образом, боеспособную армию, и это сыграло решающую роль – через Днепр великий визирь Мустафа-паша перейти не решился.

Он отступил от Бужинской переправы, предоставив русским воеводам возможность без помех перевести свои войска на Левобережную Украину. Стратегически кампания была турками проиграна, от наступления на Левобережную Украину и тем более на Россию пришлось отказаться. Потери турок оказались очень большими. По русским данным, Мустафа-паша потерял от 30 до 60 тыс. человек. Неудивительно, что военные операции турок на Правобережной Украине носили частный характер.

Небольшие отряды крымской конницы появлялись под Киевом, грабили окрестности, но к городу даже не приступали, хотя, по донесениям киевского воеводы Михаила Голицына, в его распоряжении тогда находилось всего 106 солдат!

Были взяты и разграблены несколько небольших правобережных городков: Канев, Черкасы, Корсунь, Немиров.

На помощь киевскому воеводе немедленно вышли генерал Вульф с 1 тыс. солдат и полковник Ротерт с 5 тыс. драгун. За столицу Руси теперь можно было не беспокоиться.

А в октябре 1678 г. стало известно, что великий визирь со своей армией ушел за Буг, крымский же хан покинул его и спешит обратно в Крым. Воеводе Ромодановскому было приказано вернуть московских стрельцов и солдатские полки, а «служилых людей» распустить на зиму по домам. В Москве считали кампанию оконченной.

Есть основания полагать, что турки сами расценивали второй поход к Чигирину как неудачный. В случае успеха следом за армией великого визиря должен был двинуться сам султан, но он так и простоял все лето на Дунае…

Турецкий историк Фундуклулу писал, что в войне с русскими турки выбились из сил и неоднократно заявляли верховному визирю о невозможности продолжать войну. На военном совете было прямо заявлено, что турецкое победоносное войско может погибнуть и потерять пушки.

Пленные турки единодушно говорили о русском войске, что таких «крепких полков» они еще не встречали. Особенно высоко оценивалась русская пехота. Пленные утверждали, что против 100 русских пехотинцев не решалась выступать и 1 тыс. турецких солдат. Особенно удивила турок храбрость русских солдат, штурмовавших неприступную, как они считали, Чигиринскую гору; они называли русских людьми, которые «записываются на смерть». Тяжелое впечатление произвело на янычар ранение Каплан-паши, самого известного полководца султанской армии. И, конечно, отрезвляюще подействовали огромные людские потери. Только под Чигирином было убито 12 тыс. турок. Посольскому гонцу Василию Даудову турки рассказывали в Каменце, что в Чигиринском походе погибло 60 тыс. человек, т. е. едва каждый третий возвратился домой…

В январе 1679 г. в Москву пришло известие, что весной султан и великий визирь вновь собираются в поход на Киев. Русское правительство начало готовиться к новой кампании.

По «росписи» Разрядного приказа в распоряжение «большого воеводы» князя Михаила Черкасского выделялось 113 тыс. «ратных людей»: 71 тыс. конницы и 42 тыс. пехоты. Полки должны были стоять в Переяславле, Киеве, Путивле, Сумах. Численность казачьих полков доходила до 40 тыс. Таким образом, 150-тысячная армия была готова встретить противника далеко за пределами России.

Но турецкий султан на новый большой поход не решился.

В мае 1679 г. он при посредничестве господаря Валахии Дука начал переговоры с Москвой. Турки предлагали провести границу по Днепру, причем Киев оставался за Россией. Московское правительство в принципе было согласно, но требовало, чтобы на Правобережной Украине не стояли турецкие войска. А это не устраивало турок. Переговоры затягивались.

В декабре в Константинополь поехало полномочное русское посольство. Русские послы соглашались на границу по Днепру, но к России должны перейти кроме Киева большая территория с Чигирином и все Запорожье.

Длинными и трудными были эти переговоры. Но русские послы были настойчивы, за ними стояла сила! Наконец, 3 января 1681 г. был подписан мирный договор. На правом берегу Днепра кроме Киева за Россией оставались города Васильков, Триполь, Тайки. Крымский хан обязался больше не нападать на русские владения. Вопрос о подданстве запорожцев оставался пока открытым, но в Сечи явно преобладало русское влияние.

9 сентября 1682 г. русский посол Возницын привез в Москву из Константинополя утвержденную султаном «договорную грамоту».

Чигиринские походы и огромные жертвы закончились для турецкого султана ничем.

Но происходило все это уже без Григория Григорьевича Ромодановского. Второй Чигиринский поход оказался концом его военной карьеры. Сдача Чигирина, несмотря на общий успех кампании 1678 г., была очень болезненно воспринята в России, и Ромодановский чувствовал это.

В делах «Белгородского стола» сохранился любопытный документ, озаглавленный так: «Просьба князя Ромодановского о смене его и сына его князя Михаила за службы, за многия его кровавые нужные службишки». Написан он осенью 1678 г. и фактически содержит просьбу об отставке:

«Милости у тебя, великий государь, прошу, умилосердись над холопом своим за многие службишки, вели, государь, меня и сынишка моево Мишку переменить и об отпуске ис Курска к Москве свой великого государя милостивый указ учинить…»

Просьба старого воеводы была удовлетворена – его отозвали в Москву. У опального воеводы сразу появилось множество недоброжелателей, которые постарались обвинить его в падении Чигирина. Патрик Гордон разглагольствовал о медлительности воеводы, будто бы не пославшем вовремя помощь гарнизону. Гетман Самойлович вдруг объявил, что «у нас с Ромодановским людей было много, а на боях было их мало: только солдатские полки да стрелецкие приказы; да и стрельцов было немного, прочее все пряталось в обозе, в телегах; от рейтар, городовых дворян и детей боярских только один крик! Гетман много раз посылал к ним, а они не шли, и гетман вынужден был посылать в бой свои казацкие полки». По любопытному совпадению, эти клеветнические измышления передавал в Малороссийском приказе гетманский посланец Иван Мазепа, изменивший России накануне Полтавской битвы! Были пущены слухи об измене самого Ромодановского. В плену у крымского хана находился его сын, Андрей Ромодановский, и хан будто бы обещал князю отпустить сына, если он сдаст великому визирю Чигирин…

Григорию Григорьевичу Ромодановскому пришлось защищать свою честь, и он сделал это весьма остроумным способом.

После первого Чигиринского похода воевода получил в награду вотчину – село Ромоданово. Предки Григория Ромодановского были владетельными удельными князьями и именно от этого села получили свою фамилию, называясь ранее князьями Стародубскими. Восстановление древнего удельного прозвища сразу возвысило бы воеводу, заставило бы замолкнуть недоброжелателей, т. к. такое жаловалось только в случае особой царской милости. И воевода подал челобитную царю Федору Алексеевичу:

«До твоего указа я писаться не стану, а прежде писался я для того; тебе, великому государю, известно, князишки мы Стародубские, а предки мои и отец мой и дядя писались Стародубские-Ромодановские. Умилосердись, не вели у меня старой нашей честишки отнять!»

Царь «умилосердился», поддержав честь заслуженного воеводы, и все встало на свои места: недоброжелатели притихли.

Правда, нового назначения воевода не получил, но его фамилия продолжает упоминаться в дворцовых разрядах, причем на почетном месте. 9 сентября 1679 г. Григорий Ромодановский оказался среди ближних бояр, которые сопровождали царя в его «походе» в село Хорошево. 12 января 1682 г. Ромодановский участвовал в Соборе по вопросу об отмене местничества, и его подпись стоит под «соборным деянием». 2 мая 1682 г. князь «дневал и ночевал» при гробе царя Федора Алексеевича. Был он в Кремле и во время стрелецкого бунта 15 мая 1682 г. Тогда и погиб князь Ромодановский вместе с другими боярами, сторонниками Нарышкиных, родственников матери будущего российского императора Петра Великого. Смерть старого воеводы была ужасной.

Стрельцы схватили Григория Ромодановского напротив Посольского приказа и потащили к Разряду. По описанию одного из современников, «ведуще его за власы и браду, зело ругательно терзаху и по лицу бивше», а затем подняли на копья и, опустив на землю, зарубили. Труп был брошен на Лобное место с приговорами: «Любили величаться, вот вам и вознаграждение!»

Слепа и безжалостна ярость толпы…

Но навечно имя Григория Григорьевича Ромодановского соединилось с Чигиринскими походами – славной страницей русской истории, а проложенную им большую дорогу к Чигирину от Путивля мимо Конотопа, Ромен и Хорола на протяжении двух столетий народ называл просто «Ромоданом».

Глава 11. Алексей Шеин. Борис Шереметев

Чигиринские походы воеводы Григория Ромодановского остановили турецкую агрессию на днепровском рубеже. Огромная цена, уплаченная турецкой армией лишь за развалины Чигирина, заставила султанских стратегов и дипломатов серьезно задуматься. Россия оказалась недосягаемой для османского воинства – сражения прогремели далеко от коренных русских земель. Дальнейшее наступление в этом направлении показалось султану бесперспективным, и он пошел на заключение мира с Российским государством. Над Польшей и Австрией, ничем не помогавшими России во время нашествия на Правобережную Украину, вновь нависла турецкая угроза.

Польский король Ян Собеский в 1683 г. заключил союзный договор с империей Габсбургов для совместной войны против Турции. И Польша, и Австрия всячески старались привлечь на свою сторону военные силы России, вдруг вспомнив о братстве «христианских государей». В Москву зачастили польские и «цесарские» посольства.

Русское правительство рассматривало договор с султанской Турцией как временную передышку. По-прежнему Украине и всем южным уездам России угрожал крымский хан, вассал турецкого султана. Турецкие гарнизоны стояли в многочисленных крепостях на северном побережье Черного моря. Турки и крымские татары напрочь отрезали Россию от Черного моря, и только быстрые струги донских и запорожских казаков изредка ухитрялись прорваться на морские просторы. Никакая великая нация не могла долго терпеть такую изоляцию от морских путей. Таким образом, долговременные стратегические интересы подталкивали Россию к сближению с антитурецкой «Священной лигой», в которую вошли Австрия, Польша и Венеция.

Но этому сближению мешала неуступчивость польского короля, который никак не желал закрепить заключением «Вечного мира» воссоединение Украины с Россией и возвращение смоленских и других западнорусских земель. Русским посланникам в Варшаве И. Чаадаеву и Л. Голосову был дан категорический «наказ»: «Без вечного мира и без уступки городов и всей Украины и Запорожия чинить ныне союз невозможно!»

Политическая близорукость и эгоизм польского короля обернулись трагедией для самой «Священной лиги». В августе 1683 г. турецкие полчища вторглись в Австрию, осадив Вену. Правда, польско-имперским войскам во главе с Яном Собеским удалось 12 сентября разгромить осадную армию, но Турция быстро оправилась от поражения и продолжала войну.

В 1684 г. в Москву прибыло императорское посольство – посредничать в заключении мира между Россией и Польшей. Приезжали и польские посольства. Но переговоры шли туго. Русские дипломаты не отступали от своих требований, поляки не шли на уступки. Так, в бесплодных переговорах, прошел 1685 г.

В начале 1686 г. в Москву прибыли полномочные польские послы К. Гримультовский и М. Огинский. Несколько месяцев продолжались переговоры, которые с русской стороны возглавлял князь В. Голицын, фаворит царевны Софьи и фактический правитель государства. Наконец, 6 мая 1686 г. «Вечный мир» был подписан. Условия его в обобщенном виде содержатся в сочинении Франца де ла Невиля «Любопытные и новые известия о Московии»:

«Поляки отказались от своих притязаний на Украину, или казацкие земли, на герцогство Смоленское и другие области, завоеванные московитами, а цари обязывались за то напасть на перекопских татар и препятствовать их вторжениям в Польшу».

Фактически это было обязательство начать войну с Крымским ханством и стоявшей за его спиной султанской Турцией…

80-е гг. XVII столетия обычно представляются из исторических сочинений как время внутреннего «неустроения государства Российского», обусловленного правлением царевны Софьи, захватившей власть при законных царях Иване и Петре Алексеевичах, и связанной с этим борьбой придворных группировок за власть, как время стрелецких мятежей и обострения классовой борьбы. Все это имело место. Но одновременно это был период военных реформ, создания современной европейской армии, из которой выросла регулярная армия Петра I. К тому моменту, когда Россия должна была вступить в войну с Крымским ханством и Турцией, эти реформы уже принесли свои плоды.

В русской армии произошли весьма существенные изменения. От прежней системы полков (большой полк, полки правой и левой руки, сторожевой и «прибылый» полки) завершился переход к системе «разрядов» – военно-территориальных округов. В них формировались воеводские или генеральские полки (которые можно сравнить с позднейшими дивизиями), в свою очередь включавшими в себя рейтарские, драгунские, солдатские и стрелецкие полки во главе с полковниками и стрелецкими головами (позднее – тоже полковниками). Эти полки и формировали действующую армию. Например, армия князя Черкасского в 1679 г. состояла из большого полка в составе 3 воеводских полков, из 4 «разрядов» (Новгородского, Казанского, Рязанского и Белгородского) по 2 воеводских полка в каждом и из отдельных отрядов.

Прежняя сотенная система решительно заменялась на новую, полковую и ротную, с соответствующими чинами командиров. В 1680 г. был издан указ, по которому ведено «быть из голов в полковники, из полуголов в полуполковники, из сотников в капитаны», и служить «против иноземного чину, как служат у гусарских и у рейтарских, и у пеших полков тех же чинов, которыми чинами пожалованы ныне, и впредь прежними чинами не именоваться». Стрельцы, городовые казаки и «дети боярские» «расписывались» по полкам. Общее количество дворян и «детей боярских» в сотенной службе сократилось в 2,5 раза, их в массовом масштабе записывали в рейтары. Стрельцы (за исключением московских) стали использоваться в основном для гарнизонной службы, в боевых действиях они почти не участвовали.

Изменилось и центральное управление. Все «ратные люди» переходили в ведение трех военных приказов: Разрядного, Рейтарского и Иноземного. Правда, еще сохранялись Стрелецкий, Пушкарский, Оружейный и Казачий приказы, но прежнего значения они не имели.

Улучшилось и вооружение армии. Тяжелые фитильные пищали заменялись более удобными и дальнобойными мушкетами (в пехоте) и карабинами (в коннице), вместо фитильного вводился ударно-кремневый замок. Усилили артиллерию. По данным Разрядного приказа, в крепостях насчитывалось более 3500 пушек. Полевую армию обычно сопровождали в походах 300–350 орудий, причем артиллерию имел каждый полк. Появились «винтовальные» (нарезные) и «органные» (многозарядные) орудия, «пушечные гранаты». В «разрядах» требовали, чтобы у «ратных людей» было единообразное и хорошее оружие, чтобы «у гусар было по гусарскому древку да по паре ж пистолей, а у рейтаров по карабину да по паре ж пистолей, у всех свои добрые и к бою надежные кони, у стрельцов, солдат и у иных чинов пехотного строя людей мушкеты и бердыши были добрые». Полки имели единообразное обмундирование, различавшееся цветом воротников, шапок и сапог, свои знамена.

В полном смысле слова регулярной армией русское войско 80-х гг. назвать нельзя, потому что после походов рядовых и даже часть офицеров распускали по домам, оружие сдавалось на хранение в «государеву казну», а лошади – «на корм» в монастырские вотчины. Однако существенные шаги к созданию такой армии уже сделали.

Остро стоял вопрос о командном составе. В русской армии по-прежнему было около тысячи иностранных генералов и офицеров, но на ведущие командные должности они, как правило, уже не назначались, а использовались для обучения солдат. В 1682 г. было отменено местничество, что открыло доступ к военной карьере способным неродовитым людям. Реформы Петра I только ускорили эти процессы, заметные еще в последней четверти XVII столетия. Тем не менее явно не хватало военачальников, способных стратегически мыслить, пользующихся авторитетом и у правительства, и у «ратных людей». Сошли со сцены «большие воеводы», совсем недавно прославившиеся в войнах с Польшей, Швецией, Турцией: одни состарились и умерли естественной смертью, другие погибли во время стрелецкого мятежа 1682 г., третьи не пользовались доверием царевны Софьи.

Вопрос о высшем командовании особенно остро встал накануне Крымского похода. Казалось естественным, что походную армию возглавит фактический правитель государства князь Василий Васильевич Голицын, который к тому же, по свидетельству де ла Невиля, уже занимал «место начальника Иноземного приказа, т. е. управление войсками, устроенными на иноземный манер, как-то: солдатами, кавалерийскими и драгунскими полками». Нелишне отметить, что именно эти полки составляли главную боевую силу армии. О князе де ла Невиль был самого высокого мнения: «Этот князь Голицын, бесспорно, один из искуснейших людей, какие когда-либо были в Московии, которую он хотел поднять до уровня остальных держав. Он хорошо говорит по латыни и весьма любит беседу с иностранцами…»

Но все эти качества не могли заменить способностей и призвания полководца. «Выбор полководца длился несколько времени. Князь Голицын многих назначал на эту должность, но все говорили, что если он заключил мир и союз с Польшею, то он должен взять на себя и труды похода, чтобы таким образом доказать, что завоевание Перекопа было действительно так легко, как он представлял его себе».

Видимо, князь достаточно трезво оценивал свои полководческие способности, опасался, что «вся ответственность за неудачу падет на него», и долго отказывался от почетного назначения.

Как бы то ни было, но «после многих и зрелых прений в военном совете определили послать многочисленное войско в Малую Татарию и выбрали князя Голицына большим воеводою, или генералиссимусом».

Это было почетное назначение, но кто же в действительности осуществлял военное руководство Крымским походом?

В документальных материалах названо несколько воеводских фамилий, но преимущественно в связи со сбором войска и с частными эпизодами войны. Так бывало всегда, когда армию возглавлял царь: все распоряжения отдавались от его имени, ему приписывалась и честь победы. Так случилось и на сей раз. Только вместо оставшихся в Москве малолетних «царей» Ивана и Петра все скрывала фигура «правителя» князя Василия Васильевича Голицына. Мы можем только гадать, кто были действительными военными советниками генералиссимуса.

Несколько яснее обстоит дело со Вторым Крымским походом. Царевна Софья торжественно встречала своего любимца у Серпуховских ворот, и с ним были удостоены встречи боярин Алексей Семенович Шеин, боярин князь Владимир Дмитриевич Долгоруков, стольник и воевода Василий Михайлович Дмитриев-Мамонов. Можно предположить, что именно они составляли «штаб» князя Голицына.

Помимо перечисленных имен в документах о Крымских походах чаше других упоминается воевода Борис Петрович Шереметев, будущий генерал-фельдмаршал петровской армии.

Если окинуть взглядом всю военную историю последних двух десятилетий XVII в., то становится ясно, что именно А. Шеин и Б. Шереметев заметны более других. «Последние могикане» XVII в., которых вскоре сменят «птенцы гнезда петрова…»

Борис Петрович Шереметев происходил из древнего московского боярского рода. Предком его считают боярина Андрея Кобылу, который упоминается в летописи 1347 г. в числе придворных московского князя. Сын Андрея Кобылы – Федор Кошка – был боярином князя Дмитрия Донского. Его потомки – Белозубцевы – получили впоследствии фамилию Шереметевых.

С Шереметевым связаны многие страницы русской военной истории XVI и XVII столетий. Иван Васильевич Большой был воеводой при Иване Грозном, участвовал в походах на Крымское ханство, Казань, Ливонию. Его брат, Иван Меньшой, пожалованный в бояре за ратные заслуги, участвовал во всех Ливонских походах. Сын Меньшого – Федор – прославился освобождением Пскова от шведских интервентов в начале XVII в. Василий Шереметев принимал активное участие в русско-польской войне 1654–1667 гг.

Ратный, служилый род, каких много было в России в те времена…

Борис Петрович Шереметев родился 25 апреля 1652 г., долго жил в Киеве, где воеводствовал его отец, посещал Старую киевскую школу. Потом, по обычаю того времени, служил при дворе, в 1667 г. пожалован «комнатным стольником». С 1671 г. неоднократно сопровождал царя Алексея Михайловича в «походах» по монастырям, был рындой на торжественных приемах – обычное начало карьеры знатного молодого человека.

Весной 1678 г. молодому стольнику впервые пришлось выполнять обязанности воеводы. Его отцу, боярину и воеводе Петру Васильевичу Шереметеву, с «товарищи» было велено поспешить из Мценска в Рыльск, где собирались для похода к Киеву дворяне и «дети боярские» рязанских и «заоцких» городов, Севский полк и 3 солдатских полка, пушкари и драгуны, 5 «приказов» московских стрельцов – готовилось войско для отражения турецкого нашествия на Левобережную Украину.

Далее разрядная книга продолжает:

«А в Рыльску боярину и воеводе оставить сына своего стольника Бориса, и велеть ему в Рыльску сбиратца рязанских и заоцких городов с ратными людьми с конными, а собрався из Рыльска итти к Киеву к нему ж».

Как «ходил» воевода рязанских и «заоцких ратных людей» к Киеву и «ходил» ли вообще, разрядная книга не сообщает. Но, видимо, действовал он энергично и успешно, потому что в 1679 г. Борис Шереметев был назначен «товарищем» в большой полк боярина и воеводы князя Черкасского, назначение важное и почетное. Напомним, что ему исполнилось только 27 лет…

А спустя 2 года Борис Шереметев возглавил только что образованный Тамбовский городовой «разряд» – целый военный округ. Вскоре ему предстояло боевое крещение: крымский хан напал на «украины». Во главе 3 рейтарских и 7 солдатских полков новый разрядный воевода поспешил в Козлов, навстречу татарам, и отогнал противника.

Успешные действия на южной границе были высоко оценены в Москве. В 1682 г., при восшествии на престол малолетних царей Иоанна и Петра, Борис Шереметев был неожиданно пожалован в бояре. «Служба» его круто изменилась: из воеводы Борис Шереметев надолго превращается в дипломата.

Он активно участвует в многочисленных переговорах с австрийскими и польскими посольствами в 1685–1686 гг. о военном союзе и «Вечном мире». После заключения мира он пожалован званием ближнего боярина и наместника Вятского и вместе с окольничим Чаадаевым направлен к польскому королю «для явственного и совершеннейшего выразумения о договоре»; именно ему поручено получить от короля «подтверждающую грамоту» и проехать дальше, в Вену, к императору Леопольду I.

В декабре 1687 г. боярин и воевода Борис Шереметев был назначен главой Белгородского «разряда», командующим войсками, собранными для обороны южной границы. 17 декабря он выехал в город Севск, поближе к своим полкам. Первый Крымский поход обошелся без него, но готовить новый поход предстояло воеводе Шереметеву…

Алексей Семенович Шеин, правнук героя Смоленской обороны, был на 10 лет моложе – он родился в 1662 г. Мальчика очень рано «взяли ко двору», и с 1672 г. его имя постоянно упоминается в разрядных книгах при описании различных придворных церемоний: он «наряжал вина», «смотрел в государев стол» при торжественных обедах, стоял рындой на приемах иноземных послов, сопровождал царя в «походах» по пригородным селам и монастырям. В этом нет ничего удивительного: Шеины принадлежали к одному из 16 знатнейших родов России, представители которых имели право получать боярские чины, минуя обычную ступень окольничего. В 1680 г. Алексей Шеин упоминается уже среди «комнатных стольников». Это была вершина юношеской придворной службы, после которой они отправлялись «в полки», или, как исключение, воеводами в маленькие города.

Алексей Шеин стал таким исключением. В 1680 г. он получил назначение воеводой в Тобольск. Пожалуй, лучшую жизненную школу трудно было найти. За тысячи верст от Москвы, от въедливой опеки приказных дьяков, тобольский воевода являлся полновластным правителем огромного края. Помощи и подсказки ждать не от кого, надеяться можно только на себя. Шеин пробыл воеводой в Тобольске почти 2 года.

Вернувшись в Москву в начале 1682 г., он сразу занимает почетное место в государственной и придворной жизни. 12 января вместе с другими придворными «чинами» подписывает соборный приговор об отмене местничества. Весной поднимается на ступень, которой достигали очень немногие, – получает чин боярина.

Через 17 дней умер царь Федор Алексеевич, но Алексей Семенович Шеин остался «ближним человеком» и при новых правителях. В коронационных торжествах он занимает видное место.

Великая честь – стоять рядом с государями во время венчания на царство, блестящие перспективы придворной карьеры сулила эта близость. Но Алексей Семенович Шеин был прежде всего воеводой, и именно так на него смотрели «сильные мира сего». И еще оценивали как верного человека, которому можно поручить самое ответственное и щекотливое дело. Осенью 1682 г., когда царевна Софья покинула Москву, оказавшуюся во власти восставших стрельцов, и начала собирать дворянское ополчение, воевода Шеин был послан в Коломну – собрать и возглавить коломенских, рязанских, тульских и каширских дворян и «детей боярских». В 1683 г. Шеин поехал воеводой в Курск, и не с обычным «наказом». Ему предстояло «устроить слободами» на южном рубеже несколько стрелецких полков, высланных из Москвы. В таком деле мало быть только воеводой, требовались и способности политика, потому что стрельцы, крайне недовольные отправкой из столицы, еще помнили те времена, когда они диктовали свою волю боярам и даже самой царевне Софье. Алексей Шеин выполнил это поручение и возвратился в Москву.

В 1684 г. мы вновь видим его на южной границе. Алексею Семеновичу Шеину поручено осмотреть пограничные крепости, оценить их состояние, подготовить к обороне. Такие «объезды» поручались самым опытным и доверенным воеводам, таким, например, каким был в прошедшем столетии Михаил Воротынский. Но за плечами Воротынского стояли десятилетия службы на «крымской украине», а Шеину едва исполнилось 22 года.

В исторических источниках нет данных, которые объясняли бы столь стремительный взлет юного воеводы. Может, рано проявившиеся способности полководца выделяли его из множества отпрысков знатных боярских фамилий?

Не будем гадать, личность проявляется через деяния, а об этом свидетельства современников, пусть и скупые, сохранились…

Для Алексея Шеина, как и для Бориса Шереметева, первой большой войной стали Крымские походы. В дальнейшем их судьбы, причудливо переплетаясь, пройдут через все военные события последнего десятилетия XVII в.

О предстоящем походе было объявлено в сентябре 1686 г. Всем «ратным людям» приказано готовиться и ждать указа о выступлении на сборные пункты. В октябре прошло назначение воевод в полки. Главнокомандующим стал князь Голицын с громким титулом «Большого полка дворового воеводы, царственные большие и государственных великих дел сберегателя и наместника Новгородского». В «товарищах» у него оказались воеводы А.С. Шеин, князь В.Д. Долгоруков и окольничий Л.Р. Неплюев. «Ратные люди» получили приказ собираться в полки в Ахтырке, Сумах, Хотмышске, Красном Куге. Посланы были грамоты на Дон и в Запорожскую Сечь: казачьи полки должны были действовать на флангах.

Русская армия состояла из большого полка и четырех разрядных: Севского, Низового (Казанского), Новгородского и Рязанского.

Новгородским разрядным полком, состоявшим из нескольких солдатских, драгунских, рейтарских и стрелецких полков, а также сотенной дворянской конницы, командовали боярин и воевода А.С. Шеин и князь Д.А. Барятинский.

Первый Крымский поход был неудачным, русская армия даже не дошла до Перекопа, хотя ее численность была значительной (до 100 тыс. человек). Имена Алексея Шеина и Бориса Шереметева в «разрядах» этого похода не упоминались: видимо, воеводы еще не играли самостоятельной роли. По-иному было во время Второго Крымского похода (1689 г.).

Если в Первом Крымском походе, который фактически обошелся без крупных полевых сражений, воевода Алексей Семенович Шеин почти незаметен, как, впрочем, и другие русские воеводы (все они находились при главнокомандующем, внутри подвижной крепости), то во втором, когда к Перекопу приходилось пробиваться с боями, Алексей Семенович Шеин, возглавлявший авангард, и Борис Петрович Шереметев, получивший под свое командование Белгородский «разряд», имели возможность проявить свои полководческие способности. Пожалуй, именно чаще всего упоминались при описаниях похода.

Авангард Алексея Шеина неоднократно отбивал «наезды» многочисленной крымской конницы, умело и отважно сражался с крымцами и Борис Шереметев.

Второй Крымский поход тоже закончился неудачей, однако царевна Софья пыталась представить его победоносным, воеводы были встречены в Москве с великой честью, розданы щедрые награды и пожалования. По-иному встретил их молодой царь Петр Алексеевич, он даже отказал в приеме В.В. Голицыну, А.С. Шеину и другим «большим» воеводам. Алексей Шеин мог вызвать особое нерасположение Петра, потому что до конца оставался в ближайшем окружении царевны Софьи. Когда 29 августа она отправилась в Троице-Сергиев монастырь (куда ушел из Преображенского царь Петр), чтобы в последний раз попробовать договориться с ним, царевну сопровождали ближние бояре В.В. Голицын, В.Д. Долгоруков, М.Я. Черкасский, А.С. Шеин…

Как известно, тогда царевна Софья была отстранена от власти, а потом заключена в Новодевичий монастырь. Ее сторонники подверглись опале.

Однако среди «опальных» не оказалось боярина и воеводы Алексея Семеновича Шеина. В октябре 1689 г. он вдруг упоминается в свите царя Петра во время поездки в Преображенское, в ноябре того же года едет с ним в Саввино-Сторожевский монастырь. В 1690 г. воевода плывет с царем на судах по Москве-реке в Коломенское. В 1693 г. мы видим А.С. Шеина в сравнительно немногочисленной свите Петра во время путешествия в Архангельск, а в 1694 г. ему было «указано» во дворце «кормить» патриарха, служившего заупокойную молитву по царице Наталье Кирилловне, матери Петра. Но серьезных государственных и военных поручений Шеин в эти годы не получает. Молодого, но уже прославившегося воеводу как бы держали «в запасе», сохранив за ним почетное место при дворе.

По-иному сложилась судьба боярина и воеводы Бориса Петровича Шереметева. Бурные события государственного переворота не коснулись его. Шереметев оставался в своей прежней должности – воеводой Белгородского «разряда», «ведя войну от курсов обыкновенную» – отбивал на «украине» многочисленные набеги крымских татар. Привычная служба для «пограничного воеводы», беспокойная, но не считавшаяся какой-то особой заслугой. Много было таких воевод на тысячекилометровой степной границе России. Пограничный быт только однажды, в 1692 г., был нарушен приближением большой крымской орды. Воевода Шереметев выступил навстречу с 40-тысячной армией, и татары вернулись обратно в степи.

Изредка Шереметев наезжал в Москву, на свой столичный двор. Во время одного из таких приездов, в мае 1693 г., у него на дворе обедал царь Петр. Это была великая честь. Видимо, всех способных и заслуженных воевод молодой царь держал в поле зрения, потому и посчитал нужным специально показать Борису Шереметеву свое благорасположение.

Действительно, опытные воеводы вскоре понадобились – Петр I готовился к походу на турецкую крепость Азов. Чтобы непрерывно угрожать хану, необходимо было иметь опорный пункт в непосредственной близости от Крыма, обеспечить свободный выход в Азовское и Черное моря быстрых казачьих флотилий, набегов которых так боялись и крымский хан, и турецкий султан. Обладание Азовом обеспечивало России большие военно-политические преимущества. Закрепившись здесь, можно было думать и о войне за выход к Балтийскому морю…

План похода был утвержден 6 февраля 1695 г. военным советом на Пушечном дворе. Он предусматривал нанесение двух ударов: основного – на крепость Азов, вспомогательного – на турецкие крепости в низовьях Днепра, по традиционному маршруту прошлых Крымских походов.

Во главе азовской армии была поставлена «консилия» (военный совет) из трех генералов: А.М. Головина, Ф.Я. Лефорта и П.И. Гордона. Но реальной властью «консилия» не обладала, ее решения вступали в силу только после утверждения «бомбардиром Преображенского полка Петром Алексеевым» (под этим именем находился в армии царь). Таким образом, армия оказалась лишенной единого командования. Молодой и нетерпеливый царь властно вмешивался во все мелочи, сам стрелял из пушек, с киркой и лопатой работал в траншеях под огнем неприятеля, подолгу и шумно пировал со своими любимцами. Горячие и малоопытные советники предлагали непродуманные решения, и царь часто соглашался с ними. Он надеялся, что с Азовом можно справиться легко и быстро, ведь к крепости двигалась отборная, сформированная им самим армия численностью в 31 тыс. человек, в состав которой входили Преображенский, Семеновский, Лефортовский и Бутырский полки, многочисленная артиллерия.

Однако поход закончился неудачей, взять сильную крепость Азов лихим «наездом» не удалось. После 3-месячной осады города и неоднократных приступов русская армия отступила.

Петр I покинул армию в Валуйках и несколько дней прожил возле Тулы на железоделательном заводе своего дяди Льва Кирилловича Нарышкина. Можно только догадываться, какие мысли обуревали молодого царя. Неудача под Азовом была несомненной. Но, по мнению выдающегося русского историка С.М. Соловьева, «… благодаря этой неудаче и произошло явление великого человека: Петр не упал духом, но вдруг вырос от беды и обнаружил изумительную деятельность, чтоб загладить неудачу, упрочить успех второго похода»[21].

Из неудачи следовало извлечь уроки. Первый урок был ясен всем: нельзя надеяться на взятие сильной приморской крепости, не обеспечив блокаду ее с моря. С подобным столкнулся еще царь Алексей Михайлович, который пробовал осаждать Ригу при полном господстве на Балтийском море флота противника. Пробовал – и заплатил поражением!

Выводы Петр I сделал немедленно: он приступил к строительству в Воронеже собственного флота. Широко известны его слова: «Всякий потентат (облаченный властью. – В.К.), который только сухопутные войска имеет, одну руку имеет, а который и флот имеет, обе руки имеет!»

Второй урок был обиднее. Царь не справился с командованием осадной армией, любимцы – Лефорт и Головин – оказались способными только к пирам и «потешным» походам! Патрик Гордон, более опытный генерал, не имел достаточного авторитета у русских воевод. Требовался опытный, способный и достаточно авторитетный главнокомандующий. Но полководцы складываются не годами – десятилетиями. Петр не очень-то доверял старым воеводам из знатных боярских и княжеских родов, которые были связаны с ненавистной «сестрицей», царевной Софьей, но для молодого царя дело оставалось превыше всего…

Обидно, конечно, что единственный успех первого похода был связан с именем именно такого боярина – Бориса Петровича Шереметева. Как уже говорилось, ему было поручено нанести отвлекающий удар по турецким крепостям на Нижнем Днепре. Для этого, по разрядным записям, в феврале 1695 г., «стольникам, и стряпчим, и дворянам московским, и жильцам, сказана великих государей служба в Белгород, в полк к боярину Борису Петровичу Шереметеву». Шумное дворянское воинство собиралось в Белгороде и Севске открыто, общая численность его превышала 100 тыс. человек. Так и задумывалось: отвлечь внимание турецких пашей от Азова, куда должны пойти отборные пехотные полки вместе с самим царем. Под командованием Шереметева оказались только войска старого строя и украинские казаки, которые по своим боевым качествам явно уступали солдатским полкам. Возможно, сам Шереметев не очень надеялся на успех своего разношерстного и плохо организованного воинства, но приказы воевода привык выполнять…

В июне 1695 г. войско Бориса Петровича Шереметева выступило в поход, соединилось с казачьими полками гетмана Мазепы. В конце июня он подошел к Кызы-Кермену, турецкой крепости на Днепре, занятой сильным гарнизоном. Возле крепости расположились крымские татары под начальством Нуреддина и Ширим-бея.

Шереметев действовал осторожно, стараясь избежать лишних потерь. Свой лагерь он поставил поодаль от крепости, вне пределов огня турецких пушек. Против янычар, пытавшихся сделать вылазку, воевода послал отряды городовых и украинских казаков. Янычар опрокинули и загнали обратно в город. После этого русские и украинские полки окружили Кызы-Кермен и сразу же приступили к энергичным осадным работам. К вечеру город окружили шанцами, установили батареи. 4 дня продолжалась бомбардировка, но стены крепости, сооруженные из очень твердого камня, выдержали обстрел. Одновременно русские умельцы рыли подкоп под городскую стену: осаждать «крепкие грады» на Руси умели!

30 июля, когда взрыв подземной мины пробил широкую брешь в городской стене, турки прекратили сопротивление и сдали Кызы-Кермен. Сильная турецкая крепость была взята почти без потерь.

Вскоре очистили от турецких гарнизонов еще три крепости: Мустрит-Кермен, Ислам-Кермен, Мубарек-Кермен. Но удерживать крепости в низовьях Днепра воевода Шереметев не стал, да и ввязываться в широкие военные действия с султанскими армиями ему не поручалось. Разрушив до основания каменные стены Кызы-Кермена, он приказал отступать. Только в Мустрит-Кермене еще недолго оставался русский гарнизон, прикрывая отступление армии. Впрочем, ее никто и не преследовал…

Известие об успехах воеводы Шереметева было получено под Азовом 19 августа, через 2 недели после неудачного штурма, в обстановке общего уныния, непрерывных вылазок янычар из города и налетов крымских татар на обозы и тылы русской армии.

Очень показательна реакция царя и его окружения на «сеунч» воеводы Шереметева. Генералы и все полковники были созваны в царскую палатку, где им торжественно зачитали грамоты с Днепра. «Затем мы стали пить, – рассказывает Патрик Гордон, – за здоровье его величества, а также боярина (Шереметева. – В.К.) и гетмана, и, наконец, всех верных слуг в армии, причем при каждом тосте был даваем залп из крупных и мелких орудий во всех трех лагерях и в траншеях, что беспокоило турок». Видимо, царю очень нужен был хоть какой-то военный успех!

В Польше, во Львове, напечатали специальную поздравительную брошюру по случаю взятия Кызы-Кермена. Заслуги победителей на аллегорической картинке были перераспределены следующим образом: первым в распахнутые ворота Кызы-Кермена въезжает на колеснице, запряженной двумя львами, сам… Петр I, за ним скачет на коне с булавой в руке гетман Мазепа, и только позади них – воевода Шереметев в окружении других всадников. Трудно сказать, чем руководствовались создатели этой «аллегории». Возможно, излишнее прославление воеводы показалось властям чрезмерным.

В декабре того же года из войска Б.П. Шереметева было выделено для нового «донского похода» 7 пехотных полков, 15 тыс. запорожцев и значительная часть дворянской конницы. В феврале 1696 г. боярин приезжал в Москву. Все приличия были соблюдены: на Калужской дороге его встретил стольник царя – спросить о здоровье. Встречу организовали торжественно, но продержали Шереметева в Москве недолго и вернули в Ахтырку на прежнюю должность белгородского воеводы…

Показательно, что вопрос о главнокомандующем был фактически решен еще до приезда Бориса Петровича Шереметева в Москву, причем его кандидатура даже не называлась. 14 декабря 1695 г. во дворце у Лефорта собрались царь Петр I, Головин, Гордон и другие генералы. На военном совете решили назначить генералиссимусом боярина князя М.А. Черкасского, а если он по болезни не сможет принять командование – то боярина и воеводу А.С. Шеина.

Ссылка на болезнь не случайна. Князь Черкасский был выше Шеина по старшинству и возрасту, значительно раньше получил боярское звание, но боевым воеводой не являлся. Единственный возглавляемый Черкасским поход в Киев в 1679 г. обошелся без единого сражения, полки «на отпор к неприятельскому приходу были во всякой готовности», но турки на Киев не пошли…

«В службах» Черкасского значились должности стольника при царском дворе, воеводы в Великом Новгороде и Казани, различные поездки в свите царя. Такой ли главнокомандующий требовался армии для трудного (как оказалось) похода на Азов?

Видимо, вопрос о назначении Алексея Семеновича Шеина уже тогда был предрешен. Русский историк XIX в. Н.Г. Устрялов писал по этому поводу: «От Петра не могло укрыться, что недостаток единоначалия, при разномыслии и несогласии генералов, был одной из причин неудачи первого Азовского похода. Для устранения зла он счел необходимым назначить над всеми сухопутными войсками одного главного вождя со званием генералиссимуса или Воеводы Большого полка. Генералиссимусом был наименован боярин А.С. Шеин»[22].

Но прежде чем перейти к рассказу о главной военной кампании А.С. Шеина, следует разобраться еще в одном вопросе. В дореволюционных энциклопедиях, в «Русском биографическом словаре» указывается, что Шеин участвовал в Первом Азовском походе. Эта же точка зрения некритически воспринята и советскими изданиями (например, «Советской исторической энциклопедией»). Соглашается с этим и советский историк Н.Н. Сахновский, правда оговариваясь, что «неизвестно, что он там конкретно делал»[23]. Это уже само по себе вызывает сомнения. Такой видный воевода, как Алексей Семенович Шеин, не мог оставаться на второстепенных ролях, без генеральского назначения. А в подробнейших описаниях первой осады Азова, где упоминались не только многие офицеры, но даже рядовые солдаты и бомбардиры, его фамилия вообще отсутствует. Поэтому я склонен согласиться с Н.В. Томенко, который убедительно доказывает, что А.С. Шеин в Первом Азовском походе вообще не участвовал («Вопросы истории», 1988, № 5). Не стоит приписывать известному воеводе, первому русскому генералиссимусу лишние заслуги – в этом он не нуждается.

Официальное назначение на пост главнокомандующего Алексей Семенович Шеин получил 9 января 1696 г. В дворцовых разрядах сохранился царский указ, по которому Шеину с «товарищи» ведено «быть на своей, великих государей, службе для промыслу под турским городом Азовом». Тогда же был сформирован многочисленный штаб при главнокомандующем: «у большого полкового знамени воевода» стольник князь П.Г. Львов, «генерал-профос» (судья) князь М.Н. Львов, трое «посыльных воевод» (адъютантов), «у ертаула воевода», «у большого наряда и зелейной и свинцовой казны и у всяких полковых припасов воевода». К штабу прикомандировывалось множество московских дворян на разных должностях: 174 «завоеводчика», 108 «есаулов», 8 «обозных», 5 «дозорщиков», 6 «сторожеставцев», 8 «заимщиков» и другие. 18 января к боярину Шеину была «отпущена» из приказа «святыня» – полковое знамя с ликом Христа, с которым царь Иван Грозный ходил в свой славный поход под Казань в 1552 г. (Знамя это хранится в Оружейной палате.) Шеину «отпущены» были также «чудотворный нерукотворенный спасителев образ; святой животворящий крест господень, в нем же власы его спасителевы, которого святого и животворящего креста силой благочестивый царь Константин победил нечестивого Максентия».

Для «письменных дел» в распоряжение генералиссимуса выделялось три дьяка: из Разрядного приказа – Иван Уланов, из Стрелецкого приказа – Михаил Щербаков, из Пушкарского приказа – Иван Алексеев. При Шеине складывалась настоящая походная канцелярия.

Из Посольского приказа прислали переводчика и толмачей с разных языков, из Аптекарского приказа – «дохтура», 17 лекарей, 2 «костоправов» и даже сторожа «при аптеке».

Напрасно некоторые историки намекают, что Алексей Семенович Шеин был вроде «декоративной» фигуры, за спиной которой Петр I фактически руководил военными действиями. Не умаляя достоинств «преобразователя России», хочется все-таки обратить внимание на то, что весь реальный аппарат управления армией находился в руках воеводы Шеина. А «святыни» должны были подчеркнуть в глазах всех его высокое положение…

С этой же целью, как правильно предположил Н.В. Томенко, боярину и воеводе Алексею Семеновичу Шеину было присвоено необычное для тогдашней России высшее воинское звание генералиссимуса.

А подготовка армии к новому походу началась задолго до назначения главнокомандующего. 27 ноября 1696 г. в кремлевской церкви Чудова монастыря появился «сын боярский» из Разрядного приказа и «пошел по церкви кричать, чтобы все стольники, стряпчие, дворяне и жильцы шли в Верх к сказке. Там на Постельном крыльце дьяк Артемий Возницын прочитал им указ: собираться на царскую службу, запасы готовить и лошадей кормить». По всей стране проходил усиленный набор в солдаты и рейтары, причем в царском селе Преображенском записывали даже крепостных крестьян. Всем полкам было приказано собраться к 20 марта в Валуйках и Тамбове.

Армия, предназначенная для похода на Азов, на этот раз состояла примерно из 75 тыс. человек. Подробные сведения о ней имеются в «Описании похода боярина Шеина» (Спб., 1773). Под знамя с «образом Спасовым» становились 30 солдатских полков (38 800 человек), 13 стрелецких полков (9597 человек), 6 «малороссийских» полков (15 тыс. человек), донские пешие и конные казаки (5 тыс. человек), калмыки (3 тыс. человек), яицкие казаки и низовые конные стрельцы (500 человек). В армии также находилось около 4 тыс. московских дворян. Из солдатских и стрелецких полков сформировали 3 дивизии под командованием генералов Головина, Гордона и Ригемана. 3 солдатских полка были выделены Лефорту, назначенному адмиралом. Донскими казаками командовал атаман Фрол Минаев, украинскими – наказной атаман черниговский полковник Яков Лизогуб. Так выглядел командный состав армии А.С. Шеина. И, конечно, важную роль играл и в подготовке, и в самом походе царь Петр I, не занимавший официально «генеральской» должности.

Сразу же после назначения Шеин активно включился в военные дела, обсуждал с царем подробности похода. Петр I был болен, но постоянно сносился со своим главнокомандующим.

23 февраля выздоровевший царь уехал в Воронеж, где строился флот и собирались запасы для войны. Оттуда Петр I пишет письма своему главнокомандующему, интересуется делами, сообщает о состоянии дорог и мостов.

Сохранилось ответное письмо А.С. Шеина в Воронеж, которое дает представление о том, чем занимался оставшийся в Москве воевода:

«Государь мой милостивой, многодетно здравствуй! За присланное от милости твоей письмо и о ведомостях пути и рек, приняв, благодарственно челом бью. И зело сокрушаются, чтоб, не упустя зимнего времени, поспешить на указное место. Доношу милости твоей: толко задержание мое – пехотные полки; отправя с Москвы последние марта 6-го числа, с поспешением буду ускорять до Воронежа, оставя все. А ваша милость в деле своем управляй, как господь вразумит, и Титову[24] прикажи, чтоб все готово было. Во сем предаюся милости твоей. Алешка Шеин стократно челом бью».

Действительно, уже 15 марта в Воронеж выступил из Москвы сам «воевода большого полку» Алексей Семенович Шеин, проследив за тем, чтобы все его генералы с полками начали движение к месту сбора. 31 марта, «во втором часу ночи», он был уже в Воронеже.

К этому времени строительство флота в основном завершилось. Два 36-пушечных корабля («Апостол Петр» и «Апостол Павел»), 23 галеры, 4 брандера, 1300 стругов, 300 морских лодок, 100 плотов – это была внушительная сила, способная решить две стратегические задачи: обеспечить перевозку по реке Дон «ратных людей», «наряда» и необходимых военных запасов и, главное, блокировать крепость Азов с моря.

С 1 апреля началась погрузка на струги пушек, пороха, свинца, ядер, бомб, хлебных запасов. Затем на судах распределили солдатские и стрелецкие полки. За этим следил сам генералиссимус Шеин, решая споры между генералами. Он же инспектировал готовую к отплытию «судовую рать». 10 апреля боярин «пришел к Воронежской пристани к берегу на будары (струги. – В.К.) и устроясь во всем к плавному ходу по воинской обыкности в назначенный военный путь».

23 апреля отправился в плаванье генерал Гордон с Бутырским и 2 стрелецкими полками. 25 апреля отбыл генерал Головин с Преображенским, Семеновским и 3 стрелецкими полками. Наконец, 26 апреля двинулся в путь вниз по Дону главнокомандующий. Шеин плыл на струге «чердачном дощатом косящетом с тремя чердаки (каютами. – В.К.) и с чуланы»; еще 9 стругов было выделено для его людей, поварни и запасов. Генералиссимуса сопровождал только его штаб, а «полков с ним никаких не было».

Второй Азовский поход начался.

Петр I отплыл из Воронежа на галере «Принципиум» 3 мая, о чем тут же сообщил в письме, посланном вдогонку плывущему по Дону боярину Шеину. Впрочем, 12 мая он обогнал струги Шеина и прошел вперед. Царь спешил к устью Дона, чтобы в морских баталиях отогнать турецкий флот и блокировать Азов с моря.

Ранним утром 27 мая русский галерный флот вышел в море и выстроился поперек Таганрогского залива, окончательно блокировав Азов.

Турецкий султан послал на помощь Азову большую эскадру, на которой кроме боеприпасов и продовольствия для осажденных находился 4-тысячный десант янычар, но пройти к Азову ему не удалось.

Иные заботы были у боярина Шеина. Вся махина надвигавшейся на Азов армии лежала на его плечах, а «морские баталии» близ устья Дона были лишь малой частицей войны.

Алексей Семенович Шеин прибыл в Черкасск 19 мая вместе с генералом Головиным, которого нагнал в пути. За 2 версты от города его встретил наказной атаман Илья Зернщиков со знатными донскими казаками. В Черкасске Шеину как главнокомандующему представился генерал-майор Ригеман. 2 из 3 командиров дивизий, таким образом, прибыли на место. Генералы незамедлительно получили приказ выступать к Азову. Это был первый боевой приказ генералиссимуса: «Устроясь обозом, воинским ополчением итти под Азов сухим путем со всяким бережением, а пришед к Азову, стать обозом в тех же местах, где стояли в прошлом году московских войск ратные люди, и под Азовом промысел чинить, сколько милосердный бог помощи подаст, смотря по тамошнему делу».

В придонских степях по-прежнему господствовала крымская конница, и опытный воевода предписывал использовать ту же организацию марша, которая оправдала себя в Крымских походах: двигаться большими каре, в окружении обозных телег, чтобы обеспечить безопасность людей от возможных нападений конницы. С той же целью генералам предписывалось и под Азовом «стать обозом», т. е. в укрепленных лагерях. Ни на какие активные действия до полного сосредоточения армии у Азова генералиссимус своих генералов не подталкивал. Они должны были «промысел чинить», только «смотря по тамошнему делу».

Воевода сохранял лучшие традиции русского военного искусства XVII столетия: осмотрительность, последовательность, тщательную подготовку каждого действия, внимание к укреплениям – и на марше, и на стоянках. Горячим петровским генералам пришлось приноравливаться к требованиям опытного воеводы, облеченного высшей воинской властью…

Ушел из Черкасска генерал Ригеман со своими полками, полки дивизии Головина (сам генерал оставался пока в городе), донские казаки и калмыки под начальством атамана Савинова. Прибыл в Черкасск адмирал Лефорт.

Наконец, Шеин известил письмом царя: «Я пошел от Черкаского в надлежащий путь сего жь числа. Слуга вашей милости Алешка Шеин. Майя 24 день».

26 мая генералиссимус встречал в Новосергиевске войска, прибывшие в судах по Дону. Полковникам было приказано «с пушками и со всякими воинскими полковыми припасами с водяных судов сходить на берег реки Дону на сухой путь, на азовскую сторону и к походу под Азов со всем строиться и готовиться без всякого мотчания неотложно». Одновременно было отдано распоряжение об инженерном обеспечении марша: «От Каланчей и от Сергиева города через луг по топким и грязным местам и чрез речку Ерик сделать для переправы на азовскую сторону мосты из готового леса, что с Воронежа для всякого воинского промыслу и к полковому делу приплавлен в плотах и на бударах».

Первыми 28 мая подошли к Азову солдатские полки Белгородского «разряда» под командованием генерал-майора Карла Ригемана (10 тыс. человек) и 400 донских казаков походного атамана Лукьяна Савинова. Турецкая кавалерия из крепости пыталась устроить вылазку, но была легко отбита казаками. Белгородские полки начали окапываться в своем лагере. Больше турки их не беспокоили. 2 июня пол Азовом стали 3 тамбовских полка, 4 июня привел Бутырский полк генерал Гордон. Тогда же, по всей вероятности, прибыли Петр I и боярин Алексей Семенович Шеин. Во всяком случае, вечером этого дня, по сообщению Гордона, провели «обсуждение, как расположиться перед городом и как его осаждать». Обсуждение было предварительным, потому что только на следующий день, 5 июня, Шеин и Гордон объехали укрепления Азова для личной рекогносцировки.

Крепость выглядела внушительно. В ней было три линии обороны: земляной вал со рвом и палисадами, каменная крепостная стена с бастионами и внутренняя стена каменного замка, примыкавшего к Дону. Протяженность каменных стен Азова составляла более 1000 м, ширина достигала 6 м. Перед стеной пролегал ров, выложенный для прочности камнем, шириной 8 м и глубиной 4 м. На 11 каменных башнях и на бастионах насчитали около 400 пушек. Твердыня!

Полки занимали назначенные им места.

Крайний левый фланг, примыкавший к реке Дон ниже Азова, прикрывала донская казачья конница атамана Савинова. Численность ее доходила до 4 тыс. всадников.

Рядом заняли позиции полки генерала Ригемана. Со стороны степи их прикрывали таборы украинского гетмана Мазепы (10 тыс. пехоты и 6 тыс. конницы).

В центре стоял большой полк генералиссимуса Шеина (15 тыс. пехоты и 10 тыс. конницы).

Рядом с большим полком расположились полки генерала Головина, а еще правее, примыкая к реке Скопинке, – Гордона.

Наконец, на противоположном берегу Дона, напротив форта, встали 4 солдатских полка под командой полковника Левинсона (1800 человек пехоты при 12 пушках и 17 мортирах).

40 казачьих стругов вошли в устье Дона, их тоже прикрывали с берега войска.

Через Дон протянули цепь, а на берегах поставили батареи. Выше Азова перекинули через реку наплавной мост на судах – для удобства маневра войсками.

К осаде Азова генералиссимус Шеин готовился обстоятельно и продуманно. Взять хотя бы его приказ полковникам занять прошлогодние позиции. Оказалось, что турки не удосужились зарыть русские траншеи и разрушить до конца шанцы, и это облегчало осадные работы.

Сам генералиссимус со штабом перебрался под Азов, когда позиции были уже достаточно укреплены. «Июня 7-го в день недельный (воскресенье. – В.К.) большого полку боярин и воевода Алексей Семенович, устроясь под Азовом обозом, воинским ополчением, в окопах от Сергиева города от каланчей со всеми воинскими припасы пришел в обоз большого полку своего». Здесь, в центре русских позиций, расположилась ставка главнокомандующего.

В тот же день был отдан общий приказ по армии, определявший большие масштабы осадных работ. Генералиссимус «велел генералам Петру Ивановичу Гордону, Автоному Михайловичу Головину, генерал-майору Карлусу Ригимону полков их с ратными людьми чинить над турским городом Азовом ко взятию того Азова всякий промысел днем и ночью, и для того промыслу к Азову вести, шанцы и в шанцах делать раскаты, а на раскатах ставить большие пушки: галанки и мозжеры (монтиры. – В.К.) и полковые пищали».

Крымские татары, как и в прошлом году, пытались мешать осадным работам. На рассвете 10 июня Нуреддин-султан с 1 тыс. всадников приблизился к русскому лагерю. Но сторожевая служба у Шеина была поставлена хорошо, и навстречу своевременно вышла русская конница. Против крымцев были посланы конные московские дворяне и иные «московские чины», имевшие хорошее защитное вооружение, умелые в рукопашных схватках и единоборствах. В «стройном бою» или «градных приступах» дворянская конница была почти бесполезна, но рубиться с татарами она умела превосходно. Опытный воевода в полной мере использовал эти ее качества – в коротком бою орда Нуреддин-султана была опрокинута и бежала.

Представим начало осады глазами Петра I так, как он «отписал» 11 июня 1696 г. в Москву:

«А о здешнем возвещаю, что, слава богу, все идет добрым порядком, и обозом город обняв кругом и после в шанцы в одну ночь вступили так блиско, что из мелкого ружья стрелятца стали; а за рекою еще нет. Черкасы (украинские казаки. – В.К.) пришли в Черкаской и ждем их вскоре. Вчерашнего дня Народын-салтан с тысячею татарами под утро ударили на обоз наш, где наша конница такой ему отпор дала, что принужден был бегством спасение себе приобресть и до Коголника гнан со всеми татарами, и конечно был бы взят, толко дятко его, пересадя на свою лошадь, упустил; а сам, против гонителей его став и бився, в руки нашим за спасение ево отдался, того для, дабы тем временем, как он бился и как ево брали, он ушел; однако от Дигилея калмыченина помянутой Народын меж крылец (лопаток. – В.К.) ранен. На котором бою несколько их убито да 4 взято, а наших – 8 ранено».

Можно не без оснований предположить, что «добрый порядок», о котором писал Петр I, в немалой степени обеспечивался единством командования и воинским опытом Шеина.

Сам Петр вел себя так, как привык, как ему нравилось: плавал на галере по морю, часто бывал «в передовых траншеях и на батареях, под неприятельским огнем, рисковал жизнью без необходимости, что очень беспокоило придворных и родственников (царевна Наталья Алексеевна в письме просила брата, чтобы он берег себя, Петр ответил шутливым письмецом: „Сестрица, здравствуй! А я, слава богу, здоров. По письму твоему я к ядрам и пулькам близко не хожу, а они ко мне ходят. Прикажи им, чтоб не ходили; однако, хотя и ходят, только по ся поры вежливо…“), подолгу находился на своей галере „Принципиум“, занимался государственными делами, вел обширную переписку, устраивал шумные пиры».

К 16 июня осадные работы завершились. На предложение сдаться турки ответили выстрелами по парламентеру, который приблизился к стенам с белым флагом. Тогда начался обстрел из всех пушек и мортир.

Первая линия азовской обороны оказалась изрядно разрушенной. Осыпался земляной вал, под тяжкими ударами русских ядер рухнули палисады, сметены были с вала турецкие батареи. В городе от взрывов бомб разрушились многие дома, то и дело вспыхивали пожары. Но по-прежнему несокрушимыми оставались каменные стены и башни, с высоты которых турецкие пушкари непрерывно обстреливали русские траншеи и батареи. Широкий и глубокий ров, облицованный камнем, преграждал дорогу штурмующим. Да и стрелять по турецким укреплениям снизу вверх было неудобно, замок вообще оставался вне досягаемости пушечного огня.

Генералиссимус Шеин видел, что штурмовать Азов, несмотря на многодневную непрерывную бомбардировку, бессмысленно, это приведет лишь к потерям. Он решил применить осадную тактику, давно известную русским «градоимцам»: насыпать вокруг города высокий вал и, продвигая его к стенам, «по примету» преодолеть ров и взойти на стены. Эта гигантская насыпь должна превышать по высоте городские стены, и батареи, установленные на ней, могли бы расстреливать внутреннюю часть города. Земляные работы шли непрерывно, несмотря на обстрелы из крепостных пушек.

Турки предпринимали многочисленные вылазки, то и дело на тылы русской осадной армии из степи нападала крымская конница, но гигантский вал продолжал неуклонно приближаться к крепости. Батареи, установленные на его гребне, в упор расстреливали город. Осажденные несли большие потери, в городе было много раненых и больных, ощущался недостаток боеприпасов. Об этом рассказал бежавший из Азова русский пленный, который добавил, что половина азовского гарнизона стоит за сдачу крепости, но другая половина с «начальными людьми» – против…

«Все это побудило генералиссимуса, – писал в своем дневнике Гордон, – послать парламентера с обещанием хороших условий и с объявлением, что его величество принимает такую меру ради своих именин».

29 июня за крепостную стену было перекинуто на стреле письмо на турецком языке с предложением сдачи:

«Мы, христиане, крови вашей не желаем. Город Азов нам сдайте с ружьем и со всеми припасы без крови, а вам всем и с пожитками даем свободу, куды похочете. А есть ли о каких делах похочете с нами пересылаться, и вы пересылайтесь и договаривайтесь безопасно, а нашему слову перемены не будет».

Турки ответили усиленной стрельбой из пушек и ружей.

Снова гремели русские осадные батареи, и солдаты и стрельцы продолжали «валом валить». 1 июля земляная насыпь сравнялась по высоте с турецкими укреплениями, а кое-где оказалась даже и выше. В предвидении близкого штурма русские «градоимцы» начали подводить под стены подземные мины. Развязка приближалась.

3 июля Петр I написал в Москву князю Ромодановскому:

«А о здешнем возвещаю, что вал валят блиско и 3 мины зачали. Приезжие бранденбургцы[25] с нашими непрестанно труждаютца в брасании бомбов. Татары мало не по вся дни с нашими бьютца; только, слава богу, кроме одного бою, где погнавшись наши, по прадедовским обычьем, не приняв себе оборонителя воинского строю, несколько потеряли, но, когда справились, паки их прогнали, всегда прогнаны от наших бывают…»

11 июля в осадную армию прибыли «цесарцы» – нанятые Петром военные специалисты из Франции и Италии, опытные инженеры и минеры. Даже они поразились масштабам осадных земляных работ, которые проводились под Азовом. И неудивительно, ведь над возведением вала посменно работали 15 тыс. человек.

Батареи, расставленные по их советам, действовали еще успешнее. Вскоре был совершенно разбит угловой бастион против позиций генерала Гордона.

В середине июля сооружение земляной насыпи фактически закончилось. «Великороссийские и малороссийские войска, во облежании бывшие около города Азова, земляной вал отовсюду равномерно привалили и, из-за того валу ров заметав и заровняв, тем же валом чрез тот ров до неприятельского азовского валу дошли и валы сообщили толь близко, еже возможно было с неприятели, кроме оружия, едиными руками терзаться; уж и земля на их вал метанием в город сыпалась».

17 июля казаки, численностью до 2 тыс. человек, предприняли неожиданный штурм одной из турецких крепостных башен. Они легко перешли вал, сбили турецких янычар с их позиций, а потом долго удерживали башню. Ночью казаки отступили в свой лагерь, увозя турецкие пушки.

В некоторых исторических сочинениях встречаются рассуждения о том, что если бы нападение казаков поддержали остальные полки, то участь Азова решилась бы в тот же день, и что успех казаков оказался неожиданным для командования и оно не успело принять меры. Думается, это не так. Происходило то, что позднее стало называться «разведкой боем», и казаки свою задачу выполнили. Выяснилось, что крепостные укрепления, вровень с которыми встал земляной вал, больше не являются непреодолимым препятствием и легко прорываются сравнительно малыми силами, что условия для общего штурма уже созданы. Что же касается «нерасторопности» русского командования, то этот упрек несправедлив. Генералиссимус Шеин внимательно следил за ходом боя и в опасный момент поддержал казаков. Как сообщает Гордон, «чтобы воспрепятствовать туркам обрушиться на них со всею силою», генералы пододвинули полки к городу, «как будто мы хотим предпринять штурм», а «ночью мы отрядили гренадеров поддержать черкас» и помочь вывезти захваченные турецкие орудия.

Не менее важен и тот факт, что и турецкий гарнизон убедился в уязвимости своих позиций. Это сыграло в дальнейшем решающую роль.

Генералиссимус Шеин вновь проявил мудрость и осмотрительность – на неподготовленные, импульсивные действия он не пошел. Даже успешный прорыв в город привел бы к кровопролитным уличным боям, а это было неразумно. И, как показали события, он оказался прав.

Утром 18 июля состоялся военный совет, на котором было принято решение об общем штурме. Штурм назначили на 22 июля, а пока батареи получили приказ возобновить бомбардировку крепости.

Но штурмовать Азов не пришлось. В полдень того же дня на крепостной стене появилось множество турок. Они махали шапками и преклоняли знамена, давая знать, что хотят вступить в переговоры. Смолкла канонада. Ворота азовской крепости распахнулись, и из них вышел знатный турок Кегей-Мустафа. Подойдя к позициям генерала Головина, он передал письмо на имя главнокомандующего русской армии Алексея Семеновича Шеина. Турки просили генералиссимуса принять капитуляцию на тех условиях, которые он предлагал ранее, и подтвердить согласие письмом с его печатью.

Донской казак Самарин немедленно отвез в Азов требуемое письмо.

Вскоре в ставку Шеина явился турецкий военачальник Гассан-бей. Об основных условиях сдачи договорились быстро. Азов переходил в руки русских со всеми орудиями и боеприпасами. Туркам разрешалось покинуть город с личным оружием, с семьями и имуществом. Победители даже согласились перевезти турок на своих судах до устья Кагальника, где стояла крымская конница. Только одно вызвало спор: непременное требование Шеина выдать изменника «немчина Якушку» (голландца Якова Янсена, перебежавшего в Азов во время прошлогодней осады), невзирая на то, что он успел «обусурманиться» и был записан в янычары. Именно на это напирал Гассан-бей, возражая против русских требований. Дело чуть не дошло до срыва переговоров, Шеин пригрозил начать штурм крепости. В конце концов турки уступили. Янсена связанным доставили в русский лагерь.

Утром 19 июля 8 русских солдатских полков выстроились рядами от ворот Азова до берега реки Дон, где были приготовлены струги. Беспорядочной толпой потекли горожане вперемешку с янычарами по живому коридору, между двумя шеренгами солдат. Всего их вышло из Азова более 3 тыс. Последним покинул город Гассан-бей – со знаменами и свитой из высших «чинов» азовского гарнизона. Его подвели к генералиссимусу, сидевшему на коне. 16 турецких знамен упали к ногам коня полководца, Гассан-бей с поклоном протянул городские ключи. Церемония сдачи крепости завершилась. Это был миг высшего счастья полководца…

А турецкий командующий и офицеры сели в лодки и поплыли вниз по реке. «Наши галеры были выстроены в порядке на якорях, и лодки были пропущены мимо них по узкому проходу при залпах из крупного и мелкого оружия. В этом было несколько тщеславия для нас и слишком много чести для тех», – замечает Гордон.

Русские полки вступили в город. Крепость долго могла еще выдерживать осаду: крепостные стены и башни уцелели, запасов оставалось много. Город вынудила к сдаче сила русского оружия, а не истощение осадных запасов.

Об этом свидетельствует официальное письмо в Посольский приказ, перечислявшее и захваченные трофеи:

«А в Азове городе белом каменном принято 92 пушки, 4 пушки мозжерных огнестрельных и всякого оружия много; пороху много в трех погребах; олова множество, свинцу малое число; хлебных запасов: муки и пшеницы премножество, рыбы вяленой, икры паюсной много ж; мяса копченого и иных снастей много».

20 июля 1696 г. в шатре Алексея Семеновича Шеина генералы и полковники русской армии праздновали победу. В тот же день генералиссимус отправил официальную «отписку» о завершении военных действий в Разрядный приказ, а царь Петр I послал короткое письмо в Москву наместнику князю Петру Ромодановскому: «Известно вам, государю, буди, что благословил господь оружия наша государское, понеже вчерашнего дня молитвою и счастием нашим государским, азовцы, видя конечную тесноту, здались; а каким поведением и что чево взято, буду писать в будущей почте. Питер. 3 галеры Принцыпиум, июля 20 дня».

Петр I не присутствовал на церемонии сдачи Азова, когда к ногам победителей склонялись турецкие знамена. Не было его и на торжественном пире в шатре генералиссимуса. В эти радостные дни царь не покидал борта своей галеры «Принципиум», как бы намеренно подчеркивая, что честь победы над Азовом принадлежит Алексею Семеновичу Шеину. Более того, царь пишет письмо в Москву об организации торжественной встречи. Во время торжественного вступления полков в Москву 30 сентября 1696 г. генералиссимус Алексей Семенович Шеин ехал верхом, перед ним шли 2 роты трубачей, несли большое царское знамя, а сам Петр в скромном мундире морского капитана, с протазаном в руке шел пешком за каретой адмирала Лефорта, как бы подчеркивая, что его заслуги сводятся лишь к участию в морских сражениях на подступах к Азову. Наверное, это было справедливо.

Именно такая оценка роли генералиссимуса во взятии Азова содержалась в письме Петра I, направленном патриарху Андриану: осада велась «промыслом и усердно-радетельными труды боярина нашего и большого полку воеводы Алексея Семеновича Шеина», и «азовские сидельцы боярину нашему и большого полку воеводе Алексею Семеновичу Шеину город Азов со знамены, и с пушки, и с пороховою казною, и со всем, что в нем было припасов, отдали». Оценка, как говорится, не вызывающая двойственного толкования.

26 декабря 1696 г. в Кремлевском дворце состоялось торжественное награждение победителей. Генералиссимусу А.С. Шеину и генералам была прочтена «сказка» с царскими «похвалами» за их «службы» в Азовском походе и объявлены «жалования». Алексей Семенович Шеин получил золотую медаль в 13 золотых червонцев, кубок «с кровлею» (крышкой), кафтан «золотный» (парчовый) на соболях, «придачу» к денежному жалованью в 250 руб. и Барышскую слободу в Алатырском уезде. Так щедро больше никто не был награжден; даже Лефорт, любимец царя и адмирал (сравнимый чином с командующим сухопутной армией), получил почти вдвое меньше: золотую медаль в 7 червонцев, кубок, кафтан и 140 дворов в вотчину. Генералы Гордон и Головин, тоже отличившиеся под Азовом, должны были удовлетвориться золотыми медалями в 6 червонцев и сотней крестьянских дворов в вотчину, а рядовые солдаты и стрельцы – «золотой копейкой».

Как сложилась дальнейшая судьба генералиссимуса Шеина, вдруг оказавшегося на самой вершине воинской славы?

Правительство предполагало, что Турция попытается вернуть Азов, поэтому на следующий же день после сдачи крепости по приказу Петра I инженер де Лаваль начал составлять план восстановления и создания новых укреплений по всем правилам тогдашнего военного искусства. Через 3 дня план был готов и представлен на утверждение царю. Предполагалось возвести 5 каменных бастионов с равелинами, а на противоположном берегу реки Дона, против Азова, отдельный форт. Немедленно начались строительные работы, в которых приняла участие вся армия, и к середине августа Азов, теперь уже русская крепость, был готов встретить врага.

После ухода армии в Азове остался сильный гарнизон из выделенных полков дивизий Лефорта, Гордона, Головина и Ригемана. Покорители Азова стали его защитниками. Всего гарнизон насчитывал 5597 солдат и 2709 стрельцов – этого было вполне достаточно для защиты крепости. Воеводой в Азове оставили стольника князя П. Львова, а с ним дьяков В. Русинова и И. Сумороцкого.

Но Петр I считал, что для прочного закрепления в низовьях Дона и на Азовском море необходимо окружить Азов цепью крепостей и построить морскую гавань в Таганроге (место для гавани он выбрал лично). Кроме того, летом ожидался демарш турецко-татарской армии – примириться с потерей Азова султан конечно же не сможет.

Следовательно, нужно готовиться к летней кампании 1697 г. и вновь посылать к Азову сильную армию.

На этот раз не было сомнений в выборе главнокомандующего – им мог стать только Алексей Семенович Шеин. 6 января 1697 г. назначение состоялось. Учитывая предстоящие большие и сложные фортификационные работы, в помощь генералиссимусу был придан генерал Гордон, опытный военный инженер. Шеин возглавил Пушкарский приказ, а затем еще два военных приказа – Иноземный и Рейтарский, получив, таким образом, всю полноту военной власти в стране.

Сборы проходили быстро, без пресловутой московской волокиты, в чем не без оснований можно увидеть твердую руку нового командующего.

10 января 6 московским стрелецким полкам было «сказано» идти в Азовский поход.

22 января был объявлен поход в Азов московскому дворянству.

Готовились к походу солдатские полки.

Всего армию Шеина предполагалось составить из 37 475 человек, фактически же в ней оказалось тысячи на 4 меньше: дворянская конница – 6419 человек, 2 московских выборных солдатских полка Лефорта и Гордона – 9625 человек, 5 полков городовых солдат – 4500 человек, 6 стрелецких полков – 4881 человек, 2 смоленских полка – 936 человек, казаков и калмыков – 7892 человека.

Значительное количество конницы (немногим меньше половины армии) вполне объяснимо: именно конница нужна была для войны в степях с крымскими татарами, для охраны дорог и обозов. Штурмовать новые турецкие крепости никто не собирался, война предполагалась чисто оборонительного характера: прочно закрепить за Россией Приазовье.

Генералиссимус получил приказ закончить укрепления Азова, построить против города на северной стороне Дона новую крепость, устроить гавань в Таганроге и соорудить для защиты города крепость Троицы и форт Павловский на Петрушинской косе.

Был еще один «наказ», грандиозный, но, к сожалению, неосуществимый: прорыть канал между Волгой и Доном на месте старинного казачьего «волока». Весной 1697 г. для этого строительства было даже собрано 20 тыс. землекопов, назначен инженер – иностранец Бреккель.

Еще одна армия, под командованием князя Я.Ф. Долгорукова, формировалась в Белгороде. Ей предназначалась вспомогательная роль – отвлекать на себя силы крымского хана и турецких пашей, стоявших гарнизонами в приморских городах. Такой же приказ получил гетман Мазепа.

Генералиссимусу Шеину предстояло действовать совершенно самостоятельно: в марте 1697 г. Петр I отбыл в Европу с Великим Посольством. Но царь постоянно интересовался азовскими делами и получал донесения от Шеина. 8 апреля в Риге царь получил почту из Москвы, датированную 26 марта 1697 г., в которой сообщалось, что генерал Гордон выступит в поход на следующий день, что царские распоряжения о постройке Таганрога приняты к исполнению, что сам Шеин собирается в путь, но Большая казна скупится на деньги для «ратных людей», что полтавские казаки разгромили большую крымскую орду, приблизившуюся к русским владениям.

Русская армия во главе с воеводой Шеиным подошла к Азову в середине июня и расположилась «обозами» на тех же укрепленных местах, где стояли полки во время осады. Сразу же были выделены большие отряды для строительства новых укреплений; все работы проводились под охраной солдатских полков и конницы. 20 июня на горе за Азовом, над Доном, был заложен земляной городок Алексеевский, 4 июля – Петровский на Каланчинском острове. Множество людей работало в Таганроге и на строительстве форта Павловского в 5 верстах от него, на Петрушинской косе. Вытягивался в море мол для гавани: в огромные деревянные ящики насыпали камни, которые затем погружали в воду.

По степям ездили казачьи сторожевые станицы, предупреждающие неожиданное нападение турок и крымских татар: опытный воевода не верил, что султан и хан будут спокойно смотреть, как закрепляются русские на отвоеванной приазовской земле. Так оно и случилось. Нападение последовало, но не со стороны Крыма, а со стороны Кубани, из турецких владений на Северном Кавказе и Черноморском побережье.

20 июля из степи вдруг показалась большая конная орда. 2-тысячный отряд татарской конницы с налета ворвался в лагерь, смертоносным вихрем промчался между палатками и почти без потерь вырвался обратно в степь.

Но главные силы турецко-татарского войска, насчитывавшего до 12 тыс. конницы и 5 тыс. пехоты, русская армия встретила во всеоружии. Дело даже не дошло до рукопашной схватки – все решил «огненный бой».

В безуспешных атаках турки и крымцы потеряли около 2 тыс. человек и поспешно отступили в степь. Это была единственная попытка противника помешать фортификационным работам.

В том же году русские полки из Белгородского «разряда» ходили походом на Кызы-Кермен и Таван, в низовья Днепра. Оба городка были взяты, в них оставлены русские гарнизоны.

Петр I сразу понял все значение Тавана, занятого русским гарнизоном: взятие Азова отняло у султана Дон, утверждение в Таване позволило бы держать под контролем устье Днепра.

Другая забота Петра – новые гавани на Азовском море. Дело это было поручено боярину А.С. Шеину, которому посланы специальные «статьи», одобрявшие выбор для гавани устье реки Миус.

Но планам создания гавани на Азовском море тогда не суждено было сбыться. Весной 1698 г. начались волнения стрельцов, и боярин А.С. Шеин как фактический глава военного ведомства задержался в Москве.

…11 июня 1698 г. в Разрядный приказ явились 4 капитана из 4 стрелецких полков, которые были переведены из Азова на литовскую границу. Они сообщили, что 6 июня, дойдя походом до реки Двицы в Торопецком уезде, стрельцы взбунтовались.

Со знаменами и пушками взбунтовавшиеся полки двинулись по Московской дороге; тех стрельцов, которые не хотели нарушать приказ, повели с собой насильно, под караулом.

Бояре приговорили: против мятежников идти из Москвы с войском Алексею Семеновичу Шеину.

Между тем 17 июня стало известно, что стрелецкие полки с «нарядом» уже подошли к Волоку Дамскому, что в 90 верстах от столицы, и было их более 2 тыс.

Быстрыми маршами воевода повел свое войско по Волоколамской дороге. Встреча произошла 18 июня в 46 верстах от Москвы, около Воскресенского монастыря (Новый Иерусалим). На одном берегу реки Истры раскинулся стрелецкий лагерь, окруженный телегами, к другому берегу подступили солдатские полки, выкатили вперед 25 пушек. В исходе сражения воевода не сомневался. В его распоряжении были отборные, закаленные в сражениях полки, полное превосходство в артиллерии. Но все-таки Шеин попробовал уладить дело миром. К стрельцам для переговоров выезжали генерал Гордон, князь Кольцов-Масальский…

Тщетно!

Стрельцы уже строились в боевые порядки, выкатывали вперед пушки, явно готовясь к сражению…

Тогда Алексей Семенович Шеин приказал канонирам открыть огонь…

Потребовалось всего четыре пушечных залпа, чтобы стрельцы в беспорядке побежали. Следом пустилась дворянская конница. Беглецов ловили и сгоняли в лагерь.

Боярин Шеин сам проводил розыск зачинщиков. По словам современника, он «разбирал и смотрел у них, кто воры, и кто добрые люди и которые в Москве бунт заводили; и после того были розыски великие и пытки им, стрельцам, жестокие и по тем розыскам многие казнены и повешены по дороге; остальных разослали в тюрьмы и монастыри под стражу».

Казалось, боярин сделал все возможное: разгромил мятежников и наказал зачинщиков, недаром уцелевшие стрельцы шептались «по шинкам», что боярина Шеина надо поднять «на копья»…

Но срочно возвратившийся из-за границы царь проявил недовольство. Современник писал, что Шеин «находится в величайшем страхе, так как состоит у его царского величества в подозрении, потому что он слишком быстро подверг смертной казни мятежных стрельцов и тем устранил возможность дальнейшего допроса».

Карьера боярина Шеина была подорвана, хотя формально он и оставался главой Разрядного, Пушкарского, Иноземного и Рейтарского приказов. В «боярском списке» его фамилия числилась среди бояр, которым «велено жить в деревне до указу». В марте 1699 г. он, правда, был вызван для похода в Воронеж. Однако, когда в Турцию отправился посол думный дьяк Е.И. Украинцев, воевода оказался не у дел. Командовал экспедицией генерал-адмирал Головин, его заместителем стал адмирал Крюйс, нанятый в Голландии. Шеин просто сопровождал царя в свите других знатных бояр. Положение для известного полководца унизительное…

Миссия Е.И. Украинцева, отправившегося в Константинополь на 46-пушечном корабле «Крепость», как известно, окончилась успешно. 3 июля 1700 г. был заключен мирный договор с Турцией, закрепивший Азов за Россией. Создались внешнеполитические условия для войны со Швецией за выход к Балтийскому морю.

Но Алексей Семенович Шеин до Северной войны не дожил. 12 февраля 1700 г. он неожиданно умер и был похоронен в Троице-Сергиевой лавре. На надгробии полководца не нашлось места для записи его последнего, высшего воинского звания – генералиссимуса…

Борис Петрович Шереметев, последний крупный русский полководец XVII столетия, дожил до Северной войны и даже принимал в ней активное участие, с его именем связаны первые победы русского оружия над шведским. Однако военными делами во второй половине 90-х гг. он почти не занимался. Роль его во Втором Азовском походе 1696 г. оказалась более чем скромной. Шереметев командовал Белгородским «разрядом» и должен был действовать в низовьях Днепра, удерживая занятые русскими гарнизонами городки и отвлекая от Азова крымские и турецкие силы. Лучшие его полки были отозваны под Азов. Правда, 25 апреля 1696 г. Шереметев получил царский указ о походе: «По совету с гетманом (Мазепой. – В.К.) идти плавным путем» по Днепру с 2500 «ратными людьми» под турецкий город Очаков. Однако силы для такого похода были явно недостаточными, и опытный воевода это отлично понимал. Действовал он осторожно и неторопливо. Только 6 июля белгородские полки соединились с казаками на реке Коломаке, прошли вместе до реки Берестовой и там остановились окончательно. В середине августа Шереметев получил приказ возвращаться и распустить «ратных людей» по домам.

В 1697 г. Б.П. Шереметев вернулся к дипломатической деятельности. Петр I снабдил боярина рекомендательными письмами и отправил в Европу «ради видения мореходных противу неприятелей Креста Святого военных поведений, которыя обретаются во Италии, даже и до Рима и до Малтийского Острова, где пребывают славные в воинстве кавалеры». Показательно, что на длительную заграничную поездку Шереметев не просил денег из казны и потратил из собственных средств 25 550 руб. – сумму по тем временам огромную. Сделал он это для «чести и славы имени царского величества и в память своей Шереметевых фамилии».

Это военно-дипломатическое поручение боярин выполнил успешно. Он вернулся в Москву 10 февраля 1699 г., а на следующий день на банкете у Лефорта представился царю в немецком платье, с Мальтийским крестом на груди, и был обласкан Петром.

Впрочем, милость царя оказалась мимолетной: Шереметеву по-прежнему не доверяли полностью. В дневнике иноземца Корба 13 марта 1699 г. записан следующий многозначительный эпизод: «На вопрос царя, кому за его отсутствием поручить управление Москвою, один из бояр дал совет, что эту обязанность можно возложить на Бориса Петровича Шереметева. Так как царь знал, что этот советчик противится его начинаниям, то дал ему пощечину и спросил гневным голосом: „Неужели и ты ищешь его дружбы?“» По «боярскому списку» Шереметеву ведено быть «у города Архангельского» – подальше от Москвы. Впрочем, весной 1700 г., когда царь готовился к плаванию в Азов, «боярин и военный кавалер мальтийской свидетельствованный Борис Петрович Шереметев» был вызван вместе с другими знатными боярами в Воронеж, но какой-либо военной должности он не получил.

Приближалась война со Швецией, и о воеводе Б.П. Шереметеве вспомнили. Он был назначен командовать «нестройной поместной конницей», а нанятые за границей генералы и любимцы царя возглавили дивизии регулярной армии, двинувшейся в августе 1700 г. к шведской крепости Нарве.

И воевода Шереметев начал воевать – так, как умел и как привык, и как умели и привыкли воевать его лихие, но «нестройные» дворянские и казачьи полки. В августе 1700 г. конница Бориса Петровича Шереметева стремительно ворвалась в занятую шведами Ливонию. В записках И. Желябужского указывалось, что «боярин… Борис Петрович Шереметев, с конницею, с царедворцы, и с смолняны, и с черкасы ходил от Ругодива под Колывань (Ревель. – В.К.) и с шведы был у него бой, и шведов многих побил и в полон побрал». Главные силы русской армии (34 тыс. человек) в середине сентября 1700 г. осадили Нарву.

Шведский король Карл XII в начале октября высадился с гвардией и 3 полками в Пернове (Пярну) и двинулся на выручку осажденной крепости; в его распоряжении находилось 23 тыс. отборного войска. Немногочисленная конница Шереметева (5–6 тыс. человек) отступила к Нарве.

18 ноября шведская армия была уже в 10 верстах от Нарвы. Петр I уехал в Новгород, передав командование иностранцу фельдмаршалу герцогу де Кроа.

На военном совете Шереметев предлагал оставить под Нарвой небольшой осадный отряд, а главные силы вывести из лагеря и дать сражение шведам в «поле», на удобных позициях. Предложение русского полководца было единственно разумным в той обстановке. Боевые порядки русской армии оказались растянутыми, артиллерийские батареи находились на внутренней линии, обращенной к крепости, полки сидели в своих траншеях, и маневрирование силами во время сражения было почти невозможно. Инициатива заранее отдавалась шведам: они могли наносить концентрированные удары по любым участкам растянутых русских позиций.

Предложение опытного русского полководца не приняли. Герцог де Кроа сомневался, сумеют ли офицеры удержать в повиновении русских «варваров», если их вывести из-за укреплений, и решил оставить осадную армию на прежних позициях…

Расплата наступила немедленно. Утром 19 ноября, после 2-часовой артиллерийской подготовки, шведы атаковали русский лагерь.

Конница Шереметева стояла на крайнем левом фланге, рядом с дивизией генерала Вейде, на которую и направила удар шведская армия. Фронт русской обороны был прорван, солдат Вейде начали теснить влево, прямо на позиции Шереметева. Дворяне погнали коней к реке, под огнем шведов начали переправляться на другой берег. Более тысячи человек утонуло во время переправы…

Организованной обороны уже не существовало, каждый полк отбивался отдельно. Командующий герцог де Кроа и другие офицеры-иноземцы поспешили сдаться шведскому королю. Де Кроа даже приказал русским генералам и офицерам прекратить сопротивление, ссылаясь на свои права командующего.

Солдаты генерала Головина, стоявшие на правом фланге, начали отступать к мосту через реку Нарову. Однако Преображенский и Семеновский полки, дивизии Вейде и Трубецкого продолжали отбиваться. Сражение становилось затяжным, и король Карл XII предложил «почетную капитуляцию»: шведы обязались пропустить все русские войска с оружием, знаменами и 6 полковыми пушками на другой берег Наровы.

Гвардейские полки и полки генерала Головина действительно перешли реку с оружием и знаменами, но когда начали переправляться потрепанные полки дивизии Вейде, шведы нарушили соглашение, разоружили русских солдат, а самого генерала и многих офицеров взяли в плен.

Поражение русской армии было тяжелым, она потеряла более 7 тыс. человек и всю осадную артиллерию (145 орудий).

Борис Петрович Шереметев принял командование над полками, отступавшими по лесным дорогам к Пскову. Не царское благорасположение, а сама война поставила его во главе потерпевшей поражение армии (генералы Головин и Вейде оказались в плену, генералы-иноземцы изменили). При общем недоверии к командирам-иноземцам не было в армии авторитетнее полководца, чем Борис Петрович Шереметев.

В Пскове воевода привел в порядок полки, подготовил город к обороне. Но Карл XII не решился идти в глубь России. Он увел армию, оставив в Прибалтике сильный корпус генерала Шлиппенбаха.

Когда миновала угроза шведского вторжения, Борис Петрович Шереметев сам перешел к активным действиям, выйдя «изо Пскова под Печерский монастырь с полками». Вновь русская конница вторглась в пределы Ливонии.

О боевых действиях Бориса Петровича Шереметева на «свойском рубеже» подробно рассказывает в своих записках думный дворянин Иван Желябужский. Они начинаются как раз с выдвижения полков Шереметева в Печерский монастырь в начале зимы 1700 г.:

«А из Печерского монастыря посылал от себя под Репину, шведскую мызу, сына своего Михаила Борисовича Шереметева с полками, и под тою мызою был бой, и на том бою шведов, конницу и пехоту, побили, и взяли у них 2 пушки чугунные, да 3 знамя драгунских, да в полон взяли майора, да 30 человек драгун. Всего их было полторы тысячи. А пехоты нашей не было».

Как видим, речь идет не о мелкой стычке, а о настоящем бое, выигранном русской конницей. Первом победоносном бое русско-шведской войны!

«Того же году декабря с 21 числа генваря по 5 число нынешнего 1702 г., ходил из Пскова с полками генерал и фельдмаршал Борис Петрович Шереметев вниз устья Великия реки за Свейской рубеж под мызы шведские Перлы и Еверстовы (к югу от Дерпта. – В.К.), и у тех мыз был с шведами бой.

А у шведов был генерал их Шлиппенбах, а с ним было войска 8500 человек конницы и пехоты. А с боярином Борисом Петровичем было войска, одной конницы 8 полков драгунских, колмык, уфимских татар, саратовских стрельцов, всего 500 человек, также и псковичи были.

И на том бою шведов побили, пушки и знамена взяли, 8 пушек, 18 знамен, 150 человек языков. В том числе взят их полковник, да ротмистр, генеральский сын, и иные прочие начальные люди. А генерал их Шлиппенбах с бою ушел с немногими людьми.

А сам боярин с немногими людьми дрогуны за те их мызы пошел к Юрьеву Ливонскому, все мызы их велел жечь. И не дошед за 10 верст Юрьева Ливонского, он боярин вернулся назад. А из Юрьева стрельба была пушечная великая, и на шведов страхование, и от такова ужаса они сами посады свои выжгли.

А пехота наша к бою не поспела, пришла после бою.

А как боярин Борис Петрович с полками пришел из походу свойского, вначале перед ним ехал драгунского полку нового полковник Никита Полуехтов, а перед ним везли 16 знамен шведских, а за полковником везли 8 пушек, 10 телег с припасы полковыми и барабаны».

Победа была громкой. Генерал Шлиппенбах потерял 3,5 тыс. солдат, почти половину своего корпуса, а Петр I, узнав об этом, воскликнул: «Славу богу! Мы уже до того дошли, что и шведов бить можем!»

«А на Москве на Красной площади для такой радости сделаны государевы деревянные хоромы и сени для банкету, а против тех хором, на той же Красной площади, сделаны разные потехи».

В Псков «прислан был с Москвы к боярину Борису Петровичу Шереметеву с милостивым словом и с золотыми Александр Меншиков февраля в 14 день ныняшнего 1702 года. По указу государеву раздаваны полковником и начальным людям золотые, а драгуном и солдатом всякому человеку дано по рублю».

Особенно щедро наградили Бориса Петровича Шереметева. Он первым из русских генералов был пожалован чином фельдмаршала, орденом Андрея Первозванного и царским портретом, осыпанным бриллиантами. Но что самое важное для Шереметева, ему было возвращено полное доверие царя, который оценил по достоинству полководца и стал прислушиваться к его советам. Пример тому – подготовка к походу под Орешек. Ободренный победой, Петр I тут же приказал новому фельдмаршалу готовиться к новому походу. Но Шереметев не согласился с поспешным наступлением и предложил целую программу реорганизации своего корпуса: надо сформировать драгунские полки, придать им конную артиллерию, организовать штаб, укомплектовав его опытными и знающими офицерами. И наступление было отложено до следующей весны…

Впереди у последнего крупного русского полководца XVII в. фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева будут новые победы над генералом Шлиппенбахом, осады и штурмы крепостей Копорья, Дерпта и Риги, участие в знаменитой Полтавской битве и в Прутском походе, военные кампании в Померании и Мекленбурге, но все эти деяния его относятся уже к следующему, XVIII столетию.

Иллюстрации

Речной ушкуй

Река Вычегда

Плавание по сибирским рекам. Миниатюра из Ремизовской летописи

Хан Ахмад

Сигизмунд I Старый

Стефан Баторий

Ян III Собеский

Снаряжение русского воина и дорожная утварь (илл. Базельского издания «Записок» Сигизмунда Герберштейна)

Стояние на реке Угре

Иван III получает известие о победе над Литвой

Даниил Щеня

Михаил Воротынский

Выход Ивана IV на Казань

Казань. Рисунок А. Олеария

Покорение Казани

Осада Пскова польским королем Стефаном Баторием

Михаил Скопин-Шуйский

Князь М.В.Скопин-Шуйский умирает на пиру

Дмитрий Пожарский

Нижегородские послы у князя Дмитрия Пожарского

Ивангород. Современный вид

Осада Смоленска в 1609–1611 гг.

Стрельцы

Стрелецкий бунт

Пушка. 1467 г.

Аркебуза

Пищаль ручная. XVII в.

Фузея

Кремневый замок мушкета XVI в.

Кремневый замок мушкета XVII в.

Мушкет фитильный. Последняя четверть XVII в.

Алексей Шеин

Борис Шереметев

Крепость Орешек. Современный вид

Крепость Копорье. Современный вид

Примечания

1

Нуми-Торум – медведь, верховное божество вогулов, по преданию, спустился с неба и поселился в Уральских горах.

2

Опас – охранная грамота для иноземных послов.

3

Аркебуза – фитильное ружье с широким раструбом дула.

4

После 31 июля 1514 г. ни разрядные книги, ни летописи о Данииле Васильевиче Щене не упоминали.

5

Поминки – подарки, посылавшиеся московским правительством в XV–XVII веках татарским ханам с целью предотвратить набеги их орд на русские земли.

6

Розмыслы – инженеры в Русском государстве XVI–XVII вв., руководившие, главным образом, строительством укреплений и изготовлением артиллерийских орудий.

7

Если царь присутствовал в войске, все объявлялось от его имени, хотя конкретные решения принимались опытными воеводами, советниками царя – таков был обычай.

8

Пятигорцами в польской армии называли кавалерийские отряды, составленные из литовской шляхты. Пятигорцы отличались от польских гусаров более легкими панцирями, короткими копьями-дротиками, имели на вооружении луки по образцу татарской (пятигорской) конницы.

9

Великий Новгород делился на пять частей, «концов», во главе которых стояли старосты.

10

Из Новгорода воевода Скопин-Шуйский вывел в этот поход примерно 3 тыс. воинов, остальные были ранее посланы в Вологду, Руссу и другие города.

11

Хоругвь – одно из значений: подразделение в польско-литовской армии, соответствовавшее роте.

12

Станица – здесь отряд всадников, высылавшихся для предотвращения внезапного нападения.

13

Скрынников Р.Г. На страже московских рубежей. – М., 1986. С. 89.

14

Скрынников Р.Г. Минин и Пожарский. Хроника Смутного времени. – М., 1981. С.177.

15

Скрынников Р.Г. Минин и Пожарский. Хроника Смутного времени. – М., 1981. С. 348.

16

Рында – оруженосец-телохранитель при великих князьях и царях Русского государства XV–XVII вв.

17

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. – М., 1961. Кн. 5. Т. 9. С. 102–103.

18

Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII век. – М., 1955. С. 475.

19

В военное время одного солдата набирали с двадцати пяти и даже с двадцати крестьянских дворов, но это были уже меры чрезвычайные.

20

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. – М., 1961. Кн. 6. Т. 12. С. 620.

21

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. – М., 1961. Кн. 7. Т. 14. С. 530–531.

22

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. – СПб., 1858. Т. 2. С. 263.

23

Сахновский Н.Н. Первый отечественный генералиссимус // Вопросы истории. 1987. № 7. С.180.

24

Стольник Г.С. Титов следил за постройкой флота в Воронеже; видимо, речь идет о том, чтобы все суда были готовы ко времени подхода пехотных полков.

25

Немецкие «огнестрельные художники», приехавшие под Азов 25 июня.

Content

Вадим Викторович Каргалов
Русские воеводы XVI–XVII вв

Предисловие

Глава 1. Федор Курбский Черный и Иван Салтык-Травин

Глава 2. Даниил Щеня

Глава 3. Михаил Воротынский

Глава 4. Иван Шуйский

Глава 5. Дмитрий Хворостинин

Глава 6. Михаил Скопин-Шуйский

Глава 7. Дмитрий Пожарский

Глава 8. Михаил Шеин

Глава 9. Алексей Трубецкой. Юрий Долгорукий

Глава 10. Григорий Ромодановский

Глава 11. Алексей Шеин. Борис Шереметев

Иллюстрации

Примечания