«Синдром публичной немоты» История и современные практики публичных дебатов в России

© Авторы, 2017

© Н. Вахтин, Б. Фирсов, составление, 2017

© ООО «Новое литературное обозрение», 2017

Предисловие

Николай Вахтин, Борис Фирсов

© Н. Вахтин, Б. Фирсов

15–17 января 2013 года в Европейском университете в Санкт-Петербурге прошла конференция «Российское общество в поисках публичного языка: вчера, сегодня, завтра».

Идея конференции сводилась к следующему (процитируем call for papers, распространенный весной 2012 года):

После революционной российской трансформации 1991 года прошло 20 лет, но в стране до сих пор не выработаны эффективные механизмы публичного обсуждения насущных проблем. Организаторы конференции исходят из того, что не последнюю роль здесь играет «синдром публичной немоты», вызванный недостаточной развитостью того, что можно назвать «публичным регистром» русского языка.

В современном русском языке хорошо разработан «официальный регистр»: языковые, стилистические и жанровые особенности официальных речей целиком унаследованы от советской эпохи, когда жесткая регламентация и высокая ритуализованность сочетались с предельной мерой ответственности за произнесенное публично, а результат «обсуждения» был известен заранее. Ничуть не хуже – а может быть, и лучше – разработан у нас и «приватный регистр»: дружеские, доверительные разговоры «на кухне» составляют отличительную черту позднесоветской и постсоветской российской культуры. Однако регистр, который обслуживал бы ситуации публичной речи перед незнакомой и не обязательно дружественной аудиторией, помогал бы доносить свою позицию до оппонентов и добиваться сближения позиций, в современном русском языке практически отсутствует.

В этих условиях роль публичного регистра в ситуациях, когда он должен бы быть востребован, играют либо официальный, либо приватный регистры. Использование официального регистра в публичных дискуссиях немедленно вызывает у участников ассоциации с «заорганизованностью», избыточной формализацией и заранее предрешенным результатом. Использование же приватного регистра, с другой стороны, ассоциируется с необязательностью получения какого-либо результата вообще и с необходимостью скорее одолеть противника в споре, чем участвовать в совместных поисках компромисса.

Дефицит навыков цивилизованного участия в общественных обсуждениях, ограниченное владение публичным регистром ощущаются как реальный барьер на пути развития гражданского общества в современной России: люди оказываются неспособны совместно и в ограниченное время прийти к консолидированному мнению, не готовы участвовать в публичных поисках взаимоприемлемых компромиссов.

Организуемая ЕУСПб конференция посвящена обсуждению очерченной выше проблемы и преследует как научную, так и общественную цель: научная цель конференции – разобраться в причинах и истоках «синдрома публичной немоты», а ее общественная цель – начать академическую дискуссию о методах лечения этой социокультурной «болезни».

Эта книга[1] строится на идеях, высказанных в некоторых из докладов на этой конференции[2]. Жанр книги хорошо описывается известным советским оксюмороном «коллективная монография»: тексты, написанные разными авторами, но объединенные общей идеей и единым планом.

Обсуждаемая в книге проблема состоит в следующем. После крушения коммунистической системы в России на месте «единомыслия» возникла какофония мыслей и мнений. Однако публичные дискуссии этого периода не принесли ожидаемых плодов, отчасти потому, что россиянам, воспитанным на «партийном новоязе» как единственной дозволенной форме публичной речи, оказалось не на чем говорить. Дело не только в том, что потенциальные ораторы не владели соответствующим регистром русского языка, но еще и в том, что те, к кому ораторы обращались, этот регистр не понимали. В советскую эпоху право гражданина на публичное слово регулировалось партийными инстанциями, «компетентными органами», официальной цензурой – и самоцензурой. «Советский народ» знал только два варианта речи: приватный («кухонный») и официальный советский; в конце 1980-х – начале 1990-х годов этого оказалось недостаточно.

Корни этого социального явления уходят как в историю Российской империи, так и в советские времена, в область взаимодействия власти и общества, официальной (имперской или советской) идеологии и групповых социальных отношений[3].

Сегодня социологи, антропологи, лингвисты остро чувствуют неспособность российского населения к консолидации различных мнений, неготовность к деятельному участию в публичных поисках взаимоприемлемых компромиссов. Это – последствия хронического и запущенного социально-культурного заболевания «эпохи развитого социализма», последствия десятилетий властвования «тоталитарного языка».

Тоталитарному языку (newspeak, langue de bois, LTI и др.) и тоталитарному дискурсу посвящены как классические работы, так и более недавние исследования [Заславский, Фабрис 1982; Karpinski 1984; Seriot 1985; Thom 1989]. Многие авторы обращались к анализу «языка большевиков» [Wierzbicka 1990; Young 1991; Epstein 1991; Купина 1995; 1999; Земская 1996; Dunn 1999; Gorham 2003; Гусейнов 2003, 2004; Poppel 2007; Чудакова 2007], однако детальный анализ по-прежнему встречается нечасто. В последнее время появилось несколько книг, анализирующих советские и постсоветские речевые практики [Gorham 2014; Koteyko 2014; Petrov, Ryazanova-Clarke 2015], однако подходы этих исследований отличаются от нашего[4].

Наш подход использует понятие публичного регистра. Мы пытаемся объяснить механизмы, препятствующие модернизации и демократическим реформам в России, через устойчивость «советского» типа аргументирования, предлагая широкий исторический и синхронный обзор проблемы, возможный только в коллективном научном труде.

Книгу открывает вводная глава 1 (Николай Вахтин. Дискурс убеждения в тоталитарном языке и постсоветские коммуникативные неудачи), в которой автор, используя понятие тоталитарного языка, обобщает теоретическую рамку книги и демонстрирует различия между русской и американской практиками публичных дебатов на примере знаменитого «кухонного спора» 1959 года между Хрущевым и Никсоном. Во второй части главы суммируются методы и приемы обучения граждан ведению публичных дебатов в англоязычных странах и обсуждается вопрос о том, возможно ли прямое заимствование этих приемов или требуется создание собственных методик.

В главе 2 (Дмитрий Калугин. «Много спирашася, не обретоша истинны», или Поэтика коммуникации власти и общества в России древней и новой) показано, что отсутствие в русском языке публичного регистра – это результат сознательной стратегии сначала имперских, затем советских, а теперь и путинских властей, целью которой являлось сделать социальный диалог невозможным. Эта стратегия глубоко укоренена в русской истории, что автор показывает на примере нескольких ее эпизодов: полемики в древнерусской литературе XI–XVI веков; знаменитой переписки Грозного с Курбским; публичных дискуссий XVIII века под патронажем Екатерины Великой; политических дискуссий XIX века, и, наконец, общественного отношения к судебным реформам 1860-х годов и введению суда присяжных.

Следующие четыре главы представляют собой очерки из разных периодов русской истории.

В главе 3 (Литература правовой популяризации и употребление языка (конец XIX – начало XX века)) Мишель Тисье продолжает с того исторического момента, на котором останавливается глава 2, и анализирует разные попытки создать популярный язык для описания юридических понятий на рубеже XIX и XX веков, в зависимости от того, как «элиты» относились к «народу», и от способности последнего воспринять юридический дискурс. Следует ли объяснять юридические понятия простыми словами, чтобы «народ» мог их понять? Или следует постепенно просвещать и обучать «народ», развивая его юридическое сознание через употребление сложных юридических терминов?

В главе 4 («Как писать в газету»: язык и власть на заре советского публичного языка) Катриона Келли описывает важный жанр в истории русского публичного языка («письма в редакцию») в контексте ранней советской культуры. Попытки заставить всех «говорить по-большевистски» (если воспользоваться известным выражением Стивена Коткина) менее характерны для двадцатых годов, чем различные попытки модернизировать язык, используя зарубежный опыт. «Письма в редакцию» призваны были привлечь советские массы к политическим дискуссиям, но поставили вопрос о языке: ведь западные «письма в редакцию» (ведущие отсчет с XVIII века) традиционно были написаны на языке образованного класса. Эта проблема так и не была решена, и «письма в редакцию» в конце концов слились в жанровом отношении с языком советского политического «мейнстрима».

В главе 5 (Между улицей и кухней: риторика с(о)ветского собрания в литературе и кино) Валерий Вьюгин показывает, что «советское собрание», в которое включаются и массовые митинги, и партсобрания, и другие формы публичных сборищ, имеет вполне конкретные дискурсивные и пространственные особенности. В главе с позиций пространственного и дискурсивного символизма власти проанализирован образ такого собрания, как он предстает в литературе и в кино начиная с двадцатых годов, через годы зрелой советской власти и до последних десятилетий ее существования.

Глава 6 (Борис Фирсов. Был ли советский официальный дискурс гегемоническим?) демонстрирует, как «новояз» вытеснял «человеческий язык» из идеологических дискуссий начиная с 1930-х годов. Массовое идеологическое оболванивание, вездесущий псевдомарксизм, преследования за малейшие отклонения от «линии партии» оказали влияние не только на массы, но и на партийных лидеров. На материале дневника Анатолия Черняева автор показывает, какими лингвистически и интеллектуально беспомощными становились Брежнев и его окружение, если им приходилось выступать «без бумажки»: хозяева официального дискурса, они утрачивали дар человеческой речи.

Следующие пять глав предлагают для рассмотрения конкретные случаи коммуникативных удач (и неудач) современной России.

Глава 7 (Борис Гладарев. Опыты преодоления «публичной немоты»: анализ общественных дискуссий в России начала XXI века). Причиной неспособности к публичной дискуссии, по мнению автора, является не только отсутствие соответствующего регистра, но и отсутствие опыта. Автор показывает это, используя результаты трех социологических исследований: «Социальная история петербургского движения за сохранение историко-культурного наследия», 2007–2009; «Environmental Activism in St. Petersburg and Helsinki: Comparing Analyses of Political Cultures», 2010; и «Городские движения в современной России: в поиске солидарных практик», 2011–2012. Данные, собранные методом включенного наблюдения, ярко демонстрируют беспомощность участников, независимо от их социального положения и добрых намерений: люди не умеют превратить полифонию мнений в разумный консенсус. В главе детально разбираются признаки и причины этой беспомощности.

В главе 8 (Александра Касаткина. Садоводческие товарищества в поисках нового смысла: анализ дискурса общих собраний в СНТ) приведены результаты исследования методом включенного наблюдения общих собраний «садоводческих товариществ»: небольших, формально самоуправляемых коллективов горожан – владельцев дачных участков. «Общее собрание» такого товарищества формально является его высшим руководящим органом. В главе показано, как отсутствие регистра публичной речи и неумение слушать другого разрушают ход собрания и делают его бессмысленным.

В главе 9 (Капитолина Федорова. «Дистанция огромного размера…»: официальный vs. публичный язык) исследуется материал протестных движений 2012 года и показывается, как существенно различаются заседания оргкомитетов антипутинского и пропутинского митингов: если второе проходит целиком в рамках «официального» регистра речи, то первое старается выработать и использовать новый, публичный регистр.

Главы 10 и 11 рассматривают основной вопрос книги на примере СМИ.

В главе 10 (Юлия Лернер, Клавдия Збенович. Нутро на публику: публичный разговор о личном в постсоветской медиакультуре (на примере передачи «Модный приговор»)) авторы показывают, каким мощным инструментом реформирования языка и создания новых языковых регистров является телевидение. В главе описывается появление нового языка, нового «терапевтического» дискурса, создаваемого телевизионными ток-шоу, прежде всего программой «Модный приговор» – публичным обсуждением моды, переопределяющим принятые границы приватного.

Глава 11 (Лара Рязанова-Кларк. Деформация речи и немота в сатирическом контрдискурсе) продолжает линию предшествующей главы, описывая язык сатирических интернет-видео периода «либерального» правления президента Медведева и показывая, как речевые деформации и немота используются в качестве орудия сатиры в клипах Олега Козырева «Рулитики».

Книгу завершает глава 12 (Олег Хархордин. Прошлое и будущее русского публичного языка). Она начинается с описания знаменитого руководства для публичных обсуждений в США – «Robert’s Rules of Order»; затем переходит к анализу попыток создания аналогичных процедур на первых заседаниях русской Думы (1905–1917), далее – к большевистским и позднесоветским дебатам и завершается обсуждением перспектив публичных дискуссий в современной России. Основной проблемой здесь является то, что отсутствие публичного регистра, неясные правила ведения дискуссий, характерные для современной России, помогают правящим элитам сохранять свое доминирующее положение в обществе.

* * *

Эта книга адресована всем, кому интересны актуальные проблемы современного российского общества, историко-культурные и социальные причины их порождения. Тема, которой посвящена наша книга, взята из реальной жизни. Российское общество, уставшее в советский период своего развития от принуждения к единодушию и раболепию, бурно отреагировало на предоставленные права и свободы несговорчивостью, конфликтами ценностей, демонстрацией разноголосицы и фатальной неспособностью едва ли не всех социальных и политических субъектов разного калибра к разумным компромиссам.

Авторы книги не ставили перед собой задачи успокоить бушующее море общественного несогласия. Их миссия – в том, чтобы указать на ресурс, который может понизить степень диссонанса жизни российского социума. Этим ресурсом является язык в той особой своей роли, когда он перестает раскалывать соотечественников на несоединимые части, помогает им ограничивать индивидуальный эгоизм и способствует консолидации социума. Язык может стать тем средством, которое позволяет людям договориться, преодолевая «синдром публичной немоты». Этот вывод построен на хорошо известном положении, что роль языка не сводится к отражению социальной реальности. Язык конструирует реальность, выступая своеобразной основой полноценного и всестороннего взаимодействия людей.

Чтобы не заканчивать предисловие на пессимистической ноте, завершим его цитатой из главы Бориса Гладарева:

Приобретение коммуникативной компетенции, освоение «манер» и правил публичного поведения – все это скорее культурные, чем политические процессы, а культура меняется медленно. Тем не менее недавние эмпирические наблюдения за дискуссиями различных инициативных групп, собраний и общественных движений позволяют различить стремление людей преодолеть привычные коммуникативные барьеры, найти нужные слова и обнаружить то общее, что делает нас обществом.

Литература

Гусейнов Г. (2003). Советские идеологемы в постсоветском дискурсе 1990-х. М.: Три квадрата.

Гусейнов Г. (2004). Д. С. П. Советские идеологемы в русском дискурсе 1990-х. М.: Три квадрата.

Заславский В., Фабрис М. (1982). Лексика неравенства: к проблеме развития русского языка в советский период // Revue des études slaves. Vol. 54. № 3. P. 387–401.

Земская Е. (1996). Клише новояза и цитация в языке постсоветского общества // Вопросы языкознания. № 3. С. 23–31.

Кронгауз М. А. (2015). Русский язык и новояз: между мифом и реальностью // Кронгауз М. А. Слово за слово: о языке и не только. М.: ИД «Дело» РАНХиГС.

Купина Н. А. (1995). Тоталитарный язык: словарь и речевые реалии. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та.

Купина Н. А. (1999). Языковое сопротивление в контексте тоталитарной культуры. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та.

Чудакова М. О. (2007). Язык распавшейся цивилизации: материалы к теме // Мариэтта Чудакова: новые работы: 2003–2006. М.: Время. С. 234–348.

Brooks J. (1973). Vekhi and the Vekhi Dispute // Survey. Vol. 19. № 1. P. 21–50.

Dunn J. A. (1999). The Transformation of Russian from a Language of the Soviet Type to a Language of the Western Type // Language and Society in Post-Communist Europe / Ed. J. Dunn. Basingstoke; New York: McMillan. P. 3–11.

Epstein M. (1991). Relativistic Patterns in Totalitarian Thinking: an Inquiry into the Language of Soviet Ideology. Kennan Institute for Advanced Russian Studies. Occasional Paper. № 243. Washington: The Woodrow Wilson International Center for Scholars [http://www.emory.edu/INTELNET/ideolanguage2.html].

Gorham M. S. (2003). Speaking in Soviet Tongues: Language Culture and the Politics of Voice in Revolutionary Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press.

Gorham M. S. (2014). After Newspeak: Language Culture and Politics in Russia from Gorbachev to Putin. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Karpinski J. (1984). Mowa do ludu: szkice o jezyku polityki. London: Puls.

Koteyko N. (2014). Language and Politics in Post-Soviet Russia: A Corpus Assisted Approach. London: Palgrave Macmillan.

Petrov P., Ryazanova-Clarke L. (eds.) (2015). The Vernaculars of Communism: Language, Ideology and Power in the Soviet Union and Eastern Europe. Abingdon: Routledge.

Poppel L. (2007). The Rhetoric of Pravda Editorials: A Diachronic Study of a Political Genre. Acta Universitatis Stockholmiensis. Stockholm Slavic Studies 33.

Seriot P. (1985). Analyse du discours politique soviétique. Paris: Institut d’études slaves.

Thom F. (1989). Newspeak: The Language of Soviet Communism (La langue de bois). London; Lexington: The Claridge Press.

Wierzbicka A. (1990). Antitotalitarian Language in Poland: Some Mechanisms of Linguistic Self-Defence. Charlottesville: University of Virginia Press.

Young J. W. (1991). Totalitarian Language: Orwell’s Newspeak and Its Nazi and Communist Antecedents. Virginia: University of Virginia Press.

Глава 1. Дискурс убеждения в тоталитарном языке и постсоветские коммуникативные неудачи

Николай Вахтин

© Н. Вахтин

В середине 1970-х годов я познакомился с молодым шведским аспирантом, прикомандированным, кажется, к Пушкинскому Дому и прожившим к тому времени в Ленинграде уже несколько месяцев. Он хорошо говорил по-русски, подружился за эти месяцы с половиной города, и его постоянно звали в гости – то в одну компанию, то в другую. Однажды он сказал мне фразу, которую я помню до сих пор:

– Как странно вы, русские, спорите. Вот у нас в Швеции, когда спорят, то один говорит, а другие слушают и стараются понять, что он имеет в виду. А у вас – один говорит, а другие ждут своей очереди.

Точность формулировки меня поразила. Это было мое первое – неосознанное – столкновение с явлением, названия которого я узнал лет через двадцать: анализ коммуникативного взаимодействия, конверсационный анализ, этнография речи [Hymes 1962], последовательность реплик, смена очереди [Hudson 1990: 116–121], overlap [Tannen 1982: 219] и т. д.

Данная глава посвящена именно этому: традиционным особенностям «русского спора», современным особенностям российского дискурса аргументации и последствиям этих особенностей для нашего общего будущего.

В самом начале необходимы две оговорки:

(1) То, о чем пойдет здесь речь, носит в социолингвистике название регистр. Этот термин иногда используется строго, иногда – довольно широко, в качестве синонима таких терминов, как жанр, стиль или тип текста. В общем виде регистр – это вариант языка, обусловленный ситуативно: субъекты коммуникации переключают регистры своей речи в зависимости от того, в какой ситуации (то есть где, с кем, о чем) им приходится говорить. Носители любого языка обычно владеют несколькими регистрами в пределах этого языка и способны свободно переключаться с одного на другой в зависимости от ситуации; этим регистр отличается от (социального) диалекта, так как последний привязан к социальной группе говорящих более жестко (см. подробно: [Biber 1994]).

(2) В главе пойдет речь только о том типе коммуникации, целью которого является вначале привести группу людей к общему мнению по какому-либо вопросу, а затем, возможно, побудить группу к совместным действиям. В классической риторике (и в заимствовавшей этот термин теории дискурса) такой тип коммуникации называется Argument(ation) [Connors 1981: 444], по-русски – «спор», «убеждение», «аргументирование»; его задача – побудить слушающего согласиться с тем, что говорится, приводя доказательства своей правоты и убеждая собеседника с использованием логики, фактов, иллюстраций, экспертных заключений, а также эмоций. Важно, что задача Argument – не только убедить, но и заставить поступать в соответствии с новым убеждением[5].

* * *

Можно выделить несколько параметров классификации вариантов дискурса указанного типа[6]. Эти параметры касаются как ситуации и собеседников, так и целей и формы коммуникации.

1. Знакомы ли участники коммуникации (оратор и публика) друг с другом? Точнее – релевантен ли для данной ситуации факт знакомства участников коммуникации друг с другом? Варианты тут скорее бинарные: релевантен либо нет.

2. В какой степени конечный результат обсуждения известен заранее? Здесь могут быть разные варианты, от полной неизвестности конечного результата через разделяемый в общих чертах общий его абрис и вплоть до заранее подготовленной итоговой формулировки, отступление от которой невозможно.

3. С предыдущим параметром связана степень важности достижения конечного результата в виде общего мнения по обсуждаемому вопросу (хотя бы на уровне большинства): от абсолютной необходимости добиться результата, то есть достичь компромисса, и до полной нерелевантности этого обстоятельства.

4. Мера ответственности говорящего за свои слова. Здесь снова шкала варьируется от полной безответственности, когда говорящий может противоречить сам себе, менять позицию в ходе дискуссии и т. п., и до высокой степени ответственности за каждое слово.

5. Степень ритуализованности обсуждения, наличие или отсутствие жесткого регламента. Дискуссия может иметь или не иметь председательствующего с разными полномочиями; дискуссия может подчиняться или не подчиняться требованиям определенного регламента и т. п.

По этим параметрам можно попытаться описать те варианты дискурса типа Argument, которые существовали в советское время.

1. Первый вариант: «собеседники» (оратор и публика) не знакомы друг с другом (а если и знакомы – это для ситуации нерелевантно); конечный результат (вывод) обсуждения известен заранее и важен в высокой степени (не допускается ни малейшего отступления от заранее сформулированной «резолюции»); ответственность за свои слова у каждого выступающего очень высокая (не дай Бог сказать что-то не так!); форма выступления настолько ритуализованная, что иногда даже не важно, есть ли какой-либо смысл в том, что человек говорит, важно соблюдение определенных лексических, стилистических и интонационных норм и правил; диалог происходит в соответствии с жестким регламентом.

Назовем этот вариант официальным дискурсом.

2. Второй вариант: все говорящие не просто знакомы, но хорошо знакомы друг с другом, доверяют друг другу; конечный вывод (результат) спора не просто не известен никому из говорящих, но на самом деле и не важен, а важно «поговорить» и «обсудить»; ответственности за свои слова нет (от любого утверждения можно отказаться: «я этого не говорила», «вы меня не так поняли», «не передергивайте» и т. п.); форма диалога ритуализована в очень низкой степени; никакой регламент не регулирует речевое поведение говорящих: последовательность реплик не выдерживается, число прерываний (interruptions) очень велико.

Назовем этот вариант приватным дискурсом.

Некоторые признаки одного и второго типов можно представить в таблице 1.

Официальный дискурс. Официальные публичные выступления могли быть устными или письменными.

Таблица 1. Официальный и приватный дискурс

Например, это могла быть статья в «Правде» о сандинистской революции, диктаторе Сомосе и американском империализме. Следом за этой статьей проводилось «собрание коллектива» какого-либо завода или научно-исследовательского института с обязательным докладом о положении в Никарагуа. Этот доклад целиком базировался на статье, часто – просто состоял в чтении вслух исходной статьи и содержал большое число оценочных высказываний; за ним следовали заранее подготовленные выступления членов коллектива, в которых все выступавшие соглашались со всеми оценками, и завершалось собрание единогласным голосованием зала, осуждающим американский империализм и выражающим солидарность с борьбой сандинистов за свободу.

Внешние признаки Argument налицо: целью описываемых выступлений, письменных и устных, было убедить читателей и слушателей в правоте официальной точки зрения на события; в результате все участники соглашались с аргументацией статьи или доклада, принимали приведенные в них факты и логику изложения, присоединялись к их эмоциональному настрою и готовы были совершать поступки в соответствии со своими убеждениями – как минимум голосовать поднятием рук.

Однако любому мало-мальски искушенному наблюдателю ясно, что тут что-то не так. Это – не настоящий Argument, поскольку единогласное одобрение аудитории заведомо гарантировано: оно получено задолго до публикации статьи или начала собрания, причем получено совершенно другими средствами. Сами же статья или доклад не преследуют цели убедить: их задача – имитировать убеждение и получить заранее известный результат – единогласное голосование. Если выступающий соблюдает определенные стилистические, лексические и интонационные нормы и правила, содержание статьи или устного выступления в общем несущественно.

Алексей Юрчак приводит такой пример:

Когда на комсомольских собраниях Леонид [секретарь комсомольской организации] ‹…› предлагал голосовать, они [комсомольцы] отвечали утвердительным поднятием рук. Когда он заканчивал выступление, они отвечали аплодисментами. Мы знаем также, что большинство сидящих в зале комсомольцев не воспринимало слов Леонида буквально. Их утвердительная реакция была не выражением согласия с буквальным смыслом заявления Леонида, а подтверждением того, что они понимают необходимость участвовать в чисто формальном воспроизводстве этого ритуала [Юрчак 2014: 251].

На этом эффекте построен сюжет знаменитой песни Александра Галича «О том, как Клим Петрович выступал на митинге в защиту мира»: героя – записного оратора – привозят на собрание, суют ему в руку бумажку, которую он должен зачитать с трибуны, он начинает читать, и оказывается, что бумажка – не та: ему дали выступление от имени женщины:

Вот моргает мне, гляжу, председатель:

Мол, скажи свое рабочее слово!

Выхожу я

И не дробно, как дятел,

А неспешно говорю и сурово:

«Израильская, – говорю, – военщина

Известна всему свету!

Как мать, – говорю, – и как женщина

Требую их к ответу!

Который год я вдовая,

Все счастье – мимо,

Но я стоять готовая

За дело мира!

Как мать вам заявляю и как женщина!..»

Тут отвисла у меня, прямо, челюсть,

Ведь бывают же такие промашки! –

Этот сучий сын, пижон-порученец

Перепутал в суматохе бумажки!

И не знаю – продолжать или кончить,

В зале, вроде, ни смешочков, ни вою…

Первый тоже, вижу, рожи не корчит,

А кивает мне своей головою!

Ну, и дал я тут галопом – по фразам

(Слава Богу, завсегда все и то же!)

А как кончил –

Все захлопали разом,

Первый тоже – лично – сдвинул ладоши [Галич 1968].

Что говорит выступающий – не важно; важно, чтобы в тексте присутствовали привычные ключевые слова вроде «израильской военщины» или «дела мира». Все аплодируют; и если после собрания люди, проголосовав «за», остались в глубине души каждый при своем мнении, на оценку результата это не влияет. Это, другими словами, не Argument.

В уже цитированной книге Юрчак точно описывает это явление как «перформативный сдвиг»: в период позднего социализма констатирующая функция высказывания становится относительно несущественной, а на первый план выходит его перформативная функция: «создание ощущения того, что именно такое описание реальности, и никакое иное, является единственно возможным и неизменным, хотя и не обязательно верным» [Юрчак 2014: 161][7].

Приватный дискурс. Ярким примером его является всем известный «спор на кухне». Участвуют люди, хорошо знакомые друг с другом, даже близкие; между собеседниками царит доверие, все высказываются откровенно. Спор эмоционален, собеседники перебивают друг друга. Предметом спора может быть, например, то же самое положение в Никарагуа. Одни говорят, что сандинисты – бандиты, готовые перебить полстраны ради торжества абстрактных идей, другие – что никакой нормальный человек не может жить при сомосовской диктатуре и что вооруженная борьба с ней, пусть и жестокими методами, неизбежна. Одни кричат, что раз газета «Правда» за сандинистов – то они против; другие – что раз американцы за Сомосу – значит, для России лучше сандинисты. В результате такого спора собеседники, как правило, не приходили к общему мнению: каждый оставался при своем[8].

Этот тип коммуникации тоже отразился в поэзии, на этот раз – в поэме Юлия Кима «Московские кухни»:

Русский ночной разговор

– «Россия, Россия, Россия» – ну прямо шизофрения!

– «Россия, Россия, Россия» – какой-то наследственный бред!

– Ведь сказано было, едрена мать:

«Умом Россию не понять,

В Россию можно только верить».

Или нет.

– А я поверить рад бы, но из газеты «Правды»

Не вижу я, во что же мне верить, сэр!

Религия ликвидирована, крестьянство деградировано,

А вместо России – Эресе – Эфесе – Эр?!

Но я не могу любить аббревиатуру,

Которую я не в силах произнести!

– Отдай народу землю, отстрой ему деревню – И завтра все воскреснет на Руси!

– Никита так и начал, да бес его подначил.

– А этому, с бровями, вообще на все начхать!

– Земля землей, а ты сперва подай мне главные права –

Вот вам «что делать» и «с чего начать»!

– Отдай народу землю – и он ее пропьет!

– Как будто раньше меньше пили, что ли!

– Сначала давайте условимся, что такое «народ».

– Ну-у, это не просечь без алкоголя!

– А раньше, между прочим, меньше пили!

– Ребята! Кончайте вы этот базар!

– Зачем Столыпина убили??!!

– Всё!

– Всё!

– Всё Достоевский предсказал [Ким 1988].

В «споре на кухне» снова все признаки Argument, казалось бы, налицо: говорящие пытаются побудить слушателей согласиться со своей точкой зрения «с использованием логики, фактов, иллюстраций, экспертных заключений, а также эмоций». Неудача не должна смущать: нигде ведь не сказано, что дискурс типа Argument обязательно должен быть успешным.

Однако и в этом случае любому мало-мальски искушенному наблюдателю ясно, что это не настоящий Argument, поскольку он только внешне преследует цель убедить, а на самом деле его целью является что-то другое: возможно, сам факт откровенного разговора, возможно, – поддержание самоидентификации участников, прояснение позиций и границ между ними. Тут допустимы разные варианты ответа; важно, что недостижение единого мнения никак не влияет на оценку результата этого типа Argument: «хорошо посидели» – и достаточно.

Ни тот, ни другой вариант дискурса типа Argument не приводит к изменению позиции участников: в первом случае позиция, выраженная единогласным поднятием рук, совершенно не обязательно ведет к изменению тех мнений участников, с которыми они пришли на собрание; никто и не пытался всерьез никого убедить. Во втором случае изменение или неизменность мнений участников спора также совершенно нерелевантны, хотя и по другим причинам: и в этом варианте спора никто не стремится убедить, выработать единое мнение. Ни в первом, ни во втором случае говорящие не пытаются «побудить слушающего согласиться с тем, что говорится, приводя доказательства своей правоты и убеждая собеседника с использованием логики» – см. определение в начале главы.

Иными словами, оба варианта дискурса типа Argument не соответствуют стандартному определению Argument в теории дискурса: теория, разработанная для классификации типов дискурса (преимущественно на материале англоязычных текстов), не подходит для описания советских вариантов.

* * *

В чем отличие советских типов Argument от того, что описывает теория аргументативного дискурса? Каким материалом можно было бы воспользоваться, чтобы ответить на этот вопрос?

Лучше всего, конечно, было бы взять магнитофонную запись спора между двумя собеседниками времен «застоя» (советским и американским, например), проанализировать ее с использованием методик discourse analysis и посмотреть, чем отличается способ аргументации одного собеседника от способа аргументации второго. Проблема состоит в том, что таких материалов крайне мало: возможно, в архивах ФСБ и существуют подобные записи, но ученым они недоступны. Тем не менее одну такую запись все-таки можно продемонстрировать.

В 1959 году в Сокольниках открылась Американская выставка, на которой Америка демонстрировала свои технические достижения, в частности бытовую технику, включая цветной телевизор, холодильники и разное другое кухонное оборудование. Впервые после войны в этот период появилась надежда на потепление отношений между СССР и США, поэтому привез выставку в Москву Ричард Никсон, тогда вице-президент США. Перед началом выставки в павильон приехал Хрущев; разговор между Никсоном и Хрущевым был записан американскими телевизионщиками. Этот разговор вошел в историю под именем Kitchen Debate [Nixon – Khrushchev 1959a].

Я разберу здесь только один фрагмент (в моем переводе английской расшифровки оригинальной записи)[9].

В этом фрагменте Никсон реагирует на довольно длинную и бессвязную реплику Хрущева, в которой тот явно использует многое из того, что ему подготовили помощники:

Никсон: ‹…› Ваши замечания – в традиции, которой мы ожидали: широковещательные и спонтанные. Позже у нас будет возможность поговорить, поэтому я не стану комментировать те разнообразные вопросы, которые вы подняли, а лучше скажу, что этот цветной телевизор – одно из самых передовых технических достижений в коммуникации, которые у нас есть.

Я могу только сказать, что, если мы хотим, чтобы соревнование, в котором вы планируете нас перегнать, оказалось благотворно для наших народов и для всех народов мира, необходим свободный обмен идеями. В конце концов, вы знаете не все.

Хрущев: Пускай мы не все знаем, но и вы ничего не знаете о коммунизме, только боитесь его.

Обратим внимание на определения sweeping [огульные, широковещательные] and extemporaneous [неподготовленные, спонтанные] – именно такое впечатление производит на Никсона речь Хрущева.

Продолжим:

Н.: Наверное, есть области, где вы нас обогнали, например, в развитии ракетных двигателей для исследования космоса; а есть области, в которых мы впереди, например, цветное телевидение.

Х.: Нет, тут мы с вами тоже идем ровно. Мы опередили вас и в той области, и в другой.

Н.: Видите, вы никогда ничего не признаёте.

Х.: Я никогда не сдаюсь.

Н.: Хорошо, давайте проведем еще переговоры на эту тему. Мы все с этим согласны. Согласны? Согласны?

Х.: Ладно. [В сторону: С чем согласны?] Ладно, я согласен. Но я хочу подчеркнуть, с чем именно я согласен. Я знаю, что имею дело с очень хорошим адвокатом… Вы – адвокат капитализма, а я – адвокат коммунизма. Давайте сравним.

Н.: То, как вы давите в разговоре, показывает, что из вас получился бы отличный адвокат. В Сенате США вас обвинили бы в filibustering.

Удивительно, как быстро Никсон нашел точное слово: filibustering, согласно словарю, – «тактика умышленного затягивания хода сессии, к которой прибегают американские законодатели, чтобы оттянуть принятие неугодного им решения или вообще не допустить его. Наиболее распространенным методом является продолжительное выступление не по существу» [Dictionary n.d.].

Никсон воспринимает реплики Хрущева именно как сознательное затягивание спора, как выступление не по существу. С точки зрения Никсона, тот постоянно «промахивается», говорит не по делу, не отвечает на вопрос, уходит в сторону – с ним невозможно спорить, он не соглашается даже с очевидным. Для Хрущева же совершенно не важно и не интересно «услышать» аргументы Никсона: у него иная задача – «никогда не сдаваться». Он заранее знает окончательную истину, и он работает не на Никсона – это хорошо видно на видеозаписи, – а на публику, ждет (и получает) ее аплодисменты.

Одна сторона спора старается быть услышанной, стремится к аргументации своей позиции, к тому, чтобы достичь компромисса; вторая старается одержать верх, победить, подавить, заслужить одобрение публики.

* * *

Здесь уместно вспомнить знаменитый рассказ Василия Шукшина «Срезал». В гости к матери в деревню приезжает сын – кандидат наук с женой, тоже кандидатом наук. В избу приходят гости – местные мужики – и среди них Глеб:

…толстогубый, белобрысый мужик сорока лет, начитанный и ехидный. ‹…› И как-то так повелось, что… когда к знатному земляку в избу набивался вечером народ… тогда-то Глеб Капустин приходил и срезáл знатного гостя.

Вот отрывок из рассказа. Глеб спрашивает «кандидата»:

– Как сейчас философия определяет понятие невесомости?

– Как всегда определяла. Почему – сейчас?

– Но явление-то открыто недавно. – Глеб улыбнулся прямо в глаза кандидату. – Поэтому я и спрашиваю. Натурфилософия, допустим, определит это так, стратегическая философия – совершенно иначе…

– Да нет такой философии – стратегической! – заволновался кандидат. – Вы о чем вообще-то?

– Да, но есть диалектика природы, – спокойно, при общем внимании продолжал Глеб. – А природу определяет философия. В качестве одного из элементов природы недавно обнаружена невесомость. Поэтому я и спрашиваю: растерянности не наблюдается среди философов?

Кандидат искренне засмеялся. Но засмеялся один… И почувствовал неловкость. Позвал жену:

– Валя, иди, у нас тут… какой-то странный разговор!

Валя подошла к столу, но кандидат Константин Иванович все же чувствовал неловкость, потому что мужики смотрели на него и ждали, как он ответит на вопрос.

– Давайте установим, – серьезно заговорил кандидат, – о чем мы говорим.

– Хорошо. Второй вопрос: как вы лично относитесь к проблеме шаманизма в отдельных районах Севера?

И так далее. В итоге мужики

…расходясь от кандидатов, говорили:

– Оттянул он его!.. Дошлый, собака…

– Срезал.

– Откуда что берется!

И мужики изумленно качали головами.

– Дошлый, собака, причесал бедного Константина Иваныча… А? [Шукшин 1973].

Так и в «кухонном споре»: задача Хрущева – именно срезать собеседника, выиграть любой ценой, но никоим образом не услышать собеседника, не принять даже частички чужой правоты. Никакой диалог в таком стиле невозможен, никакой компромисс в этой ситуации выработан быть не может. Собеседники не просто пользуются разными регистрами и могут при необходимости дать перевод с одного на другой – собеседники вообще не владеют регистрами друг друга: цели диалога, правила дискуссии у них прямо противоположные.

* * *

Тут необходима одна оговорка. «Официальный вариант» упомянутой выше стилистики «кухонного спора» называется по-французски langue de bois [Seriot 1985], по-немецки LTI (Lingua Tertii Imperii) – см.: [Клемперер 1998], по-английски newspeak (термин придуман Джорджем Оруэллом [Orwell 1949]; см. также: [Thom 1989; Young 1991]) – и лежит в основе любой тоталитарной системы [Левин 1994]. Он ни в коем случае не является специфически «русской болезнью», то есть характерной модальностью именно русского (советского) языка.

Один короткий пример. В романе «Возвращение» Бернхард Шлинк описывает, как герой – немецкоязычный швейцарец – присутствует на заседании кафедры в Восточном Берлине; действие происходит в 1989 году, вскоре после падения Берлинской стены:

И тут встал и заговорил какой-то человек, которого я не знал. Сначала я слушал его с безразличием, потом с восхищением. Он говорил, но говорил ни о чем. Его речь была структурирована, фразы были хорошо построены от начала до конца и удачно связывались друг с другом, цитаты из Маркса и Ленина были вполне уместны, и все, что он вспоминал и над чем предлагал подумать, звучало так, словно имело глубокое содержание. Однако он не выдвинул ни одного тезиса, не сформулировал ни одной мысли, ни за, ни против. В своей речи он не высказал ни одного утверждения или суждения, за которое можно было бы уцепиться, из-за которого он мог бы попасть под огонь критики и которое вынудило бы его затем выступить с самокритикой. Это была та разновидность речи, которая, подчиняясь своим специфическим законам, часто выступала в неумелой, дилетантской форме, здесь же она была поднята на уровень искусства. Но искусства какого-то абсурдистского. Если оно исчезнет вместе с миром, который его породил, я по нему не заплачу. Хотя мне было грустно думать, что искусство может так вот запросто исчезнуть [Шлинк 2010: 73].

Тем, кто жил в советскую эпоху – не важно, в какой из стран советского блока, – подобные ситуации хорошо знакомы по собственному опыту.

* * *

Как я постарался показать, оба известных в СССР варианта дискурса типа Argument оказываются непригодными для реального диалога, для выработки совместной позиции, для поисков компромисса. В официальном варианте все предрешено заранее, модель коммуникации вообще не настроена на обмен мнениями; в приватном варианте участники не ставят своей целью достижение общей позиции: «хорошо поговорили» – это когда каждый остался при своем мнении.

Это и есть, на мой взгляд, то наследство, с которым в конце 1980-х годов мы в России пришли к ситуации, когда вырабатывать общие позиции, слушать аргументы собеседника, учитывать разные интересы и находить компромиссное решение вдруг оказалось жизненно необходимо.

В конце 1980-х годов перед российским обществом встали совершенно новые задачи: потребовалось обсуждать сложные политические, идеологические, экономические проблемы в незнакомой аудитории, в которой заведомо существовали разные взгляды; при этом результат обсуждения не был заранее известен, но был очень важен: ради него, собственно, такие обсуждения и проводились. Потребовалось быстро научиться регламентировать ход дискуссии, ограничивать время и стилистику выступления, вводить выступающих в рамки регламента. Потребовались председатель собрания, секретарь и протокол – все то, что в сознании людей ассоциировалось исключительно с официальным дискурсом. Потребовалось, иными словами, то, что можно назвать публичным дискурсом. Этот вариант должен был объединять ряд признаков обоих описанных выше, официального и приватного вариантов. См. таблицу 2: она построена на базе таблицы 1, релевантные для публичного дискурса конца 1980-х – начала 1990-х годов параметры выделены полужирным шрифтом, нерелевантные – курсивом.

Таблица 2. Публичный дискурс

Публичный дискурс, как можно видеть по указанным признакам, представляет собой своего рода гибрид между официальным и приватным: владеющие им должны уметь говорить перед незнакомой и не обязательно дружественной аудиторией, результат обсуждения важен и неизвестен, ответственность за результат высокая, форма требуется не столь ритуализованная, как в официальном, но и не столь свободная, как в приватном, и регламент должен быть достаточно жесткий.

Такого варианта речевого взаимодействия в репертуаре советских людей не было: его нужно было создавать заново.

* * *

Понятно, что все новое всегда создается по модели известного; однако попытки создать и использовать новый публичный дискурс тут же натолкнулись на проблему: по какому из известных «советских» дискурсов его следует моделировать – по официальному или по приватному?

Слишком большое сходство нового варианта с официальным («председатель, регламент») приводило, например, к тому, что собрание автоматически воспринималось как имеющее заранее известный, предрешенный результат и потому недостаточно «свободное» и не подходящее к новой демократической действительности. Аудитория такого собрания заранее не доверяла его организаторам и председателю, считая, что они обманывают ее, что у них «в рукаве» уже есть готовое решение, а само собрание призвано лишь имитировать «демократическое обсуждение». Как правило, из такого собрания ничего не получалось.

Слишком большое сходство нового варианта с приватным («давайте просто обсудим») сводилось к бесконечным дискуссиям и невозможности выработать совместную позицию, кончалось криками и ссорой, и участники оставались при своем мнении.

Третьего варианта не было. В массе своей люди оказались не готовы к «вызовам времени»: им очень редко удавалось найти «общий язык». Выработка регламента превращалась в мучение. Вот как описывает заседание первого демократически избранного (1989) Ленинградского городского совета один из его депутатов:

Демократия – это процедура! Сразу же после того, как был утвержден временный регламент, ряд депутатов принялся внимательнейшим образом следить за его соблюдением. Главным образом это были те депутаты, у которых вследствие их невысокого рейтинга не было шансов подняться на место сопредседателя. В результате ведущий сессию превращался в объект постоянных нападок, ибо в каждом его отступлении от регламента кто-нибудь из депутатов непременно находил злой умысел. То и дело возникали перепалки между ведущим сессию и кем-нибудь из «процедурщиков» (какое характерное слово! Курсив мой. – Н. В.). Это создавало атмосферу возбужденную и несколько агрессивную… [Винников 1998: 195].

Приведенная цитата может многое рассказать внимательному читателю о коммуникативных трудностях, атмосфере подозрительности, борьбе самолюбий и амбиций в первом за много десятилетий реально избранном органе исполнительной власти города.

Конечно, нашлись люди, от природы одаренные талантом публичного общения, которые быстро поняли, что и как следует делать. Существенно, что большая часть тех, кто сумел выработать новую (и жизненно важную) манеру общения, кроме таланта, обладали еще одним преимуществом: знакомством с тем, что можно назвать академическим дискурсом. Они обладали опытом выступления на публичных обсуждениях в исследовательских институтах или в университетах: выступлений на ученых советах, на семинарах, и главное – они обладали преподавательским опытом. Не случайно именно университетские профессора (такие, как Анатолий Собчак) и «младшие научные сотрудники» (такие, как Егор Гайдар) оказались той средой, из которой демократы конца 1980-х рекрутировали своих лидеров. Но академический вариант дискурса типа Argument, во-первых, был недоступен широкой публике, то есть той самой аудитории, к которой он должен был быть обращен; и, во-вторых, хорошо им владели буквально единицы, а основная «академическая масса» оставалась в рамках двух описанных выше вариантов – официального для одних ситуаций, приватного для других.

Я полагаю, вслед за Мэри Маколи [Маколи 2010: 260], что одной из главных причин поражения демократии в России в середине 1990-х годов было именно отсутствие публичного языка, которым хорошо владели бы лидеры демократического движения, которым умели бы пользоваться (и необходимость которого признавали бы) образованные люди в России и который был бы хотя бы отчасти понятен «широким народным массам».

* * *

Возникает естественный вопрос: если собрать вместе людей, не умеющих добиваться совместного результата речевыми средствами в публичном пространстве, и поместить их в условия, когда им необходимо договориться, принять консолидированное решение, прийти к компромиссу, сколько времени у них займет процесс выработки публичного дискурса и его правил? Как скоро они придут (и придут ли) к мысли о необходимости иметь регламент, ограничивать свою собственную речь по времени, по форме и по теме? Иными словами, возможна ли (и если да, то сколько времени занимает и как проходит) «естественная эволюция» «двухчленной» советской системы с официальным и приватным вариантами дискурса типа Argument сначала в трехчленную, состоящую из приватного, официального и публичного вариантов, и далее снова в двухчленную: приватный и публичный варианты, с отмиранием официального – или хотя бы уходом его на периферию?

Определенные основания полагать, что подобная эволюция может произойти, дают некоторые главы данной книги (см. исследования Гладарева, Федоровой, Касаткиной). Однако процесс этот идет очень трудно и медленно; необходимы сознательные и целенаправленные усилия по обучению правилам публичного дискурса, прежде всего школьников и студентов, вообще – граждан России этой науке: науке говорить и слушать, аргументировать и принимать чужие аргументы, находить компромисс и приходить к общему мнению. Для такого обучения можно, как это неоднократно было в истории России, воспользоваться чужим опытом (это быстрее, но менее основательно) или выработать что-то свое (это дольше, зато прочнее). По-видимому, этот вопрос – заимствование или развитие своего собственного – и есть главный вопрос, на который нам предстоит ответить.

* * *

В последней главе этой книги Олег Хархордин подробно разбирает те возможности, которые предоставляет российская история для самостоятельного развития публичного дискурса – в той мере, конечно, в какой вообще можно говорить о «самостоятельном развитии» чего бы то ни было. Рассмотрим здесь альтернативный вариант: заимствование.

Если попытаться заимствовать чужой опыт, то логично обратиться к опыту стран с самой долгой и самой прочной демократической традицией, то есть стран англоязычных. Материал здесь вряд ли обозрим, но имеет смысл показать несколько примеров.

Замечу, что, имея довольно большой опыт общения с людьми, родившимися и выросшими в англоязычных странах, я далек от того, чтобы идеализировать их навыки публичной речи. И там тоже, конечно, встречается нетерпимость к иному мнению, неумение слушать собеседника, и там тоже случаются собрания с заранее известным результатом. Однако в среднем ситуация в англоязычных странах все-таки совсем иная.

Обучение навыкам публичной дискуссии во многих англоязычных странах начинается уже в младших классах. Вот пример из австралийского руководства для начальной школы Джереми Фаррелла [Farrell n.d.]. Инструкции типа «Не используй случаи из жизни знакомых как аргументы в споре»; «Не отвергай бездумно аргументы другой стороны»; «Придумай для своих аргументов ясные заголовки, чтобы слушающие и соперники могли уловить логику твоего выступления» сопровождаются забавными картинками и назидательными историями.

В старших классах школы обучение продолжается: умение организовать и вести публичную дискуссию – часть курса «Американское общество» (American Civics). В отличие от традиционных советских учебников обществоведения, эта книга (в пересчете на российскую систему образования – для 10–11-х классов) дает знание не об «обществе как таковом», а о конкретном устройстве современного американского общества. Помимо прочих, в учебнике есть раздел «Гражданские навыки», а в нем – следующее практическое занятие «Работа в группах» [Hartley 2005: 373]:

Вполне возможно, что вам почти ежедневно на протяжении всей жизни придется работать совместно с группой людей. Это может быть ваша семья, ваши соученики, друзья или сотрудники. Важно, чтобы вы умели результативно работать в качестве члена этих групп.

Как работать в группах

1. Определите цель данной группы. Группы, как правило, формируются для достижения той или иной цели. Например, ваш учитель может разбить класс на группы для выполнения какого-либо задания. Чтобы избежать путаницы, важно, чтобы каждый член группы понимал цели или задачи группы.

2. Сформируйте повестку дня. Повестка дня – это упорядоченный список тем, которые необходимо обсудить на собрании группы. Полезно следить, чтобы члены группы не отвлекались от задания. Повестка должна также включать индивидуальные задания.

3. Выберите лидера группы. Повестка дня первого собрания группы может включать выборы лидера группы. Лидер может помочь удержать обсуждение в рамках задачи группы и повестки дня. Лидер группы также обеспечивает всем членам группы возможность высказать свои соображения.

4. Будьте хорошим собеседником [Be a good communicator]. Для общения в группе нужно не только говорить, но и слушать. Приведите в порядок свои мысли, прежде чем взять слово. Не перебивайте других членов группы. Когда говорят другие члены группы, внимательно слушайте, что они хотят сказать. Если что-то неясно – задайте вопрос.

5. Компромисс для принятия решения. Группы состоят из разных людей, которые обычно по-разному представляют себе, как нечто следует делать. Как группе договориться об общих действиях? Члены группы идут на компромисс, чтобы принять решение. Чтобы достичь компромисса, каждая сторона должна убедиться, что вторая сторона получает что-то взамен. Таким способом все члены группы согласятся с предложением, даже если оно никого полностью не удовлетворяет.

И в конце – вопросы для контроля понимания.

Вот несколько примеров еще из одной книги, используемой в американских школах:

До начала урока обе команды расставляют столы лицом друг к другу в передней части класса. Каждая команда должна написать свое название, свою позицию в споре и формулировку своей позиции в споре на доске позади своего стола. Обратите внимание: не допускается абсолютно никаких изменений в формулировке вашей заявленной позиции. Вы должны отстаивать именно то, что сформулировано!

Хотя команда не обязана использовать все время, отведенное на каждый элемент обсуждения, выступающие обязаны немедленно остановиться, когда отведенное время закончилось. Членам команды запрещается обращаться к аудитории или к команде оппонентов за пределами специально отведенного для этого времени. Таким образом, не допускается спонтанный обмен репликами между командами. Последовательность итоговых заключений по позициям определяется жребием. Обратите внимание: запрещается вводить новую информацию в заключительных замечаниях. Нарушение этого правила может привести к дисквалификации команды-нарушителя [Leuser 2003].

Еще одно университетское руководство по ведению дебатов, на этот раз австралийское [Greenwell et al. 2001]. В этом руководстве детально разработаны правила и методы ведения дискуссии и, главное, регламент обсуждения: кто, когда, в каком порядке, сколько времени, о чем имеет и о чем не имеет права говорить[10].

Например, учебник говорит, что после вводного доклада по проблеме полагается минимум одно выступление «за» и одно «против», и рассматривает последовательно примерные схемы выступлений первого «за» и первого «против», второго «за» и «против» и третьего «за» и «против»; важно, что каждое следующее короче предыдущего. При этом

третьи по счету выступающие не имеют права вводить в дискуссию какой-либо новый материал.

Еще пример – раздел «Возражения» [Ibid.]:

Возражение – один из самых важных компонентов обсуждения. Оно обозначает реплику, которую предлагают спорящие в ответ на аргументы оппонентов ‹…› Во-первых, тематическое возражение всегда эффективнее, чем возражение пункт за пунктом ‹…› Например, допустим, что утверждающая команда предлагает следующие аргументы в подтверждение тезиса «Физическое воспитание [в школе] должно быть предметом по выбору»:

1. Студенты имеют право выбирать другие предметы, тогда почему не физкультуру?

2. На занятиях физкультурой студенты подвергаются ненужному риску травмы.

3. Заниматься спортом студенты могут вне школы, в качестве дополнительных занятий.

4. Даже математика и естественно-научные предметы финансируются недостаточно, что уж говорить о физкультуре. Другие предметы должны иметь приоритет.

5. Не хватает квалифицированных учителей физкультуры.

Вместо того чтобы отвечать на эти аргументы по одному, лучше сгруппировать их в две темы: например, интересы студентов (аргументы 1, 2 и 3) и проблемы школы (аргументы 4 и 5).

Существуют и руководства «для взрослых», например американское практическое руководство по дебатам для законодателей [Congressional Debate n.d.].

Выступление. Обсуждение каждого законодательного акта начинается с выступления, которое представляет его палате и называется «авторство», если выступает студент или класс, его написавший, или «спонсорство», если выступает студент из другого класса (в этом случае присутствующие студенты из класса автора имеют право отклонить привилегию авторства). Вслед за таким первым выступлением по каждому законодательному акту следует двухминутный период вопросов. Время вопросов и ответов отмеряется подряд (то есть часы не останавливаются после того, как задан первый вопрос). ‹…› Ссылайтесь на конкретный аргумент, высказанный оппонентом. НИКОГДА не нападайте на личность говорящего (ошибка ad hominem). В своих замечаниях будьте добрыми, снисходительными и вежливыми, [говоря, например]: «Хотя, несомненно, намерения выступавшего были благими…» ‹…› Отвечая, скрупулезно следите за тем, чтобы отвечать точно на вопрос – не более, но и не менее. Не оставляйте вопросы без ответа. Старайтесь ответить наиболее точным образом. ‹…›

И в заключение руководство дает некоторые «полезные выражения»:

• Внести предложение… «I move that (or to)…»

• Выйти из комнаты (в туалет и т. п.)… «Motion! Personal privilege. To leave the room».

• Внести поправку… «Move to amend».

• Закрыть обсуждение текущего вопроса… «I move for the previous question».

• Задать вопрос об ошибке… «Motion! Parliamentary inquiry…»

• Поддержать предложение… «Second!»

• Внести в повестку дня… «I move to lay the question on the table».

• Снять с повестки дня… «I move to take from the table…»

Число примеров можно было бы увеличить, однако и по этим немногим примерам ясно, что в англоязычном мире образованные люди проходят целенаправленное обучение искусству публичной речи – в начальной школе, через среднюю школу, вуз и далее, если их профессия требует специальных навыков в этой области. Американцы, австралийцы, британцы не полагаются на природные таланты и способности своих граждан, специально готовят их к ситуациям, когда тем придется обсуждать сложные политические и экономические проблемы в незнакомой аудитории, убеждать, сводить к компромиссу разнообразные, часто противоположные интересы, вырабатывать совместные решения.

* * *

Ничего подобного в России нет. В советское время в школе и в университете учили отстаивать единственно верную точку зрения, «никогда не сдаваться», как Хрущев в приведенном выше примере. В постсоветское время искусству дискуссии, правилам публичной речи тоже не учат ни в школе, ни позже.

Единственное исключение – вузовский предмет «Теория и практика аргументации», однако курсы по этому предмету посвящены в основном традиционной риторике. Согласно стандарту, прослушавший такой курс «должен уметь: выявлять структурные компоненты аргументации… правила и логические ошибки в отношении аргументов доказательств… ориентироваться в различных видах аргументации; создавать логически организованные устные и письменные тексты различных жанров; предъявлять аргументированные доказательства». Он должен также «владеть: навыками эффективного использования типов и приемов аргументации в рамках технологии убеждения; навыками выступления перед аудиторией; навыками организации и ведения дискуссий в различных сферах деятельности». При этом лишь одна лекционная тема из шести включает обучение «аргументации в условиях дискуссии»; остальное – это история и теория логики и риторики (см., например: [Программа 2014]).

Следует ли заимствовать правила публичной речи из других традиций или вырабатывать собственные на базе академического дискурса – ответ на этот вопрос мне неизвестен. Один из вариантов ответа дает последняя глава книги, написанная Олегом Харходиным. Однако понятно, что двигаться в этом направлении необходимо, если Россия претендует на статус цивилизованной страны – иначе мы так и будем, как П. Керженцев в 1919 году, удивляться, что на английских митингах и заседаниях все терпеливо выслушивают выступления других, не перебивая[11].

Литература

Винников А. Я. (1998). Цена свободы. СПб.: Библиополис.

Галич А. А. (1968). О том, как Клим Петрович выступал на митинге в защиту мира [http://www.bards.ru/archives/part.php?id=4071].

Ким Ю. Ч. (1988) Московские кухни [http://www.bards.ru/archives/part.php?id=19148].

Клемперер В. (1998). LTI. Язык Третьего рейха. Записная книжка филолога. М.: Прогресс-Традиция (сокращенный перевод немецкого издания: Klemperer V. LTI. Notizbuch eines Philologen. Berlin: Aufbau Verlag, 1947).

Левин Ю. И. (1994.) Истина в дискурсе // Семиотика и информатика. Вып. 34. C. 124–164.

Маколи М. (2010). Говорить и действовать: политический дискурс в России (1989–1992) // Разномыслие в СССР (1945–2008). СПб.: Изд-во Европейского университета. С. 260–296.

Программа (2014). Программа дисциплины «Теория и практика аргументации» / Сост. М. Б. Казанский. (Приволжский) федеральный университет. Отделение философии и религиоведения. Казань [http://kpfu.ru/pdf/portal/oop/48406.pdf].

Рис Н. (2005). Русские разговоры. Культура и речевая повседневность эпохи перестройки. М.: НЛО.

Шлинк Б. (2010). Возвращение. М.: Азбука-классика.

Шукшин В. М. (1973). Срезал (рассказ) [http://lib.ru/SHUKSHIN/srezal.txt].

Юрчак А. (2014). Это было навсегда, пока не кончилось: Последнее советское поколение. М.: НЛО.

Biber D. (1994). An Analytical Framework for Register Studies // Sociolinguistic Perspectives on Register / Douglas Biber, Edward Finegan (eds.). New York; Oxford: Oxford University Press. P. 31–56.

Congressional Debate n.d.: Congressional Debate // Wikipedia: The Free Encyclopedia [https://en.wikipedia.org/wiki/Congressional_Debate].

Connors R. (1981). The Rise and Fall of the Modes of Discourse // College Composition and Communication. Vol. 32. № 4 (Dec.). P. 444–455.

Dictionary n.d.: Dictionary.com [http://www.dictionary.com/browse/filibuster].

Farrell J. (n.d). Learning to Debate. A Guide for Primary School Students [http://munga2012.wikispaces.com/file/view/primary_debating_guide.doc].

Greenwell H. et al. (2001). Greenwell H., Driscoll R., Byrne E., Moss M. Tips for Debaters April 2001 [http://www.actdu.org.au/docs/tips_for_debaters.html].

Hartley W. H. (2005). Holt American Civics: Annotated Teacher’s Edition. New York: Holt, Rinehart and Winston.

Hudson R. A. (1990). Sociolinguistics. Cambridge: Cambridge University Press.

Hymes D. (1962). The Ethnography of Speaking // T. Gladwin, W. C. Sturtevant (eds.). Anthropology and Human Behavior. Washington, DC: Anthropology Society of Washington. Р. 13–53.

Leuser D. M. (2003). Classroom Debates. Plymouth: Plymouth State University.

Nixon – Khrushchev (1959a). The Kitchen Debate (Nixon and Khrushchev, 1959). Part I of II [http://www.youtube.com/watch?v=D7HqOrAakco].

Nixon – Khrushchev (1959b). The Kitchen Debate: An Exploration into Cold War Ideologies and Propaganda [http://www3.sympatico.ca/robsab/debate.html].

Orwell (1949). Nineteen Eighty Four. A Novel. London: Secker & Warburg.

Seriot P. (1985). Analyse du discours politique sovietique. Paris: Institut d’etudes slaves.

Tannen D. (1982). Ethnic Style in Male-Female Conversation // Language and Social Identity / Ed. by John Gumperz. Cambridge: Cambridge University Press.

Thom F. (1989). Newspeak: The Language of Soviet Communism (La langue de bois). London; Lexington: The Claridge Press.

Young J. W. (1991). Totalitarian Language: Orwell’s Newspeak and Its Nazi and Communist Antecedents. University of Virginia Press.

Глава 2. «Много спирашася, не обретоша истинны», или Поэтика коммуникации власти и общества в России древней и новой[12]

Дмитрий Калугин

© Д. Калугин

1

В последнее время, после присоединения к России Крыма, начала антироссийских санкций и усиления имперской риторики в связи с ситуацией в Украине, произошла радикализация конфликта между различными сегментами российского общества, что не могло не вылиться в напряженные дискуссии между людьми, исповедующими диаметрально противоположные взгляды. При этом все более очевидным становится тот факт, что достижение компромисса невозможно и споры ни к чему не ведут: по сути дела, они превратились во взаимные обвинения, попытки оскорбить оппонента и заодно продемонстрировать его неблагонадежность. Все это делает актуальным не только исследование публичной коммуникации, но и анализ механизмов обсуждения политических вопросов или, иными словами, характера дискурсивных форм политического участия.

Уже общим местом стали указания на дефицит в России навыков обсуждения политических проблем, который имеет исторически обусловленный характер, – см., например, конференционный сборник [Разномыслие 2010]. Постоянно констатируемая неспособность вести диалог создает ощущение, что основной причиной этого и является отсутствие «публичного языка», неумение спорить и приходить к согласию. При этом нельзя отрицать того, что люди могут успешно взаимодействовать в остальных случаях, демонстрируя не только навыки ведения дискуссии, но и возможность признать правоту другого, если его аргументы окажутся убедительными. Почему же сплошь и рядом, как только начинается публичный спор о государственной политике, вместо конструктивного обсуждения и цивилизованной дискуссии речь оппонента дискредитируется, уподобляясь «воплям», «крику» или «вою»[13], что автоматически блокирует саму возможность диалога? И дело здесь не только в непреодолимых противоречиях между «либералами» и «консерваторами», «патриотами» и «пятой колонной». В данном случае мы сталкиваемся с определяющими моментами русской публичности, которая с самого момента своего появления в начале XVIII века, с одной стороны, является пространством общения людей, а с другой – стремится к деполитизации языка, отказываясь признать в высказывании форму политического участия. И в силу того, что «слово» и «дело» оказываются отделены друг от друга, продолжает сохранять актуальность общественный договор между властью и обществом, в соответствии с которым одни наделяются правом «действовать», а другие – «говорить».

Основной тезис этой статьи состоит в том, что в проекте «публичности», подразумевающем начиная с момента ее появления в Петровскую эпоху внедрение «европеизированных» форм взаимодействия и нового типа политического общения[14], кроется важное противоречие между изначальным, исторически и культурно обусловленным монологизмом российской власти и ее модернизационными устремлениями. Создавая сферу публичной коммуникации, то есть демонстрируя свое желание вступить в диалог, – Российское государство каждый раз предлагает такие модели, которые либо не могут быть реализованы вообще, либо могут быть реализованы не в полной мере. Воплощая свои представления о том, каким должно быть общество, как оно должно пользоваться языком и предоставленной ему свободой выражать собственное мнение, власть неспособна зайти настолько далеко, чтобы полностью утратить свои патерналистские устремления и превратиться в партнера, собеседника, одного из участников спора. И в этом случае нарушение «хрупкого равновесия» между властью и обществом есть не что иное, как такое переформатирование пространства коммуникации, в котором делигитимируется сам принцип диалогизма.

2

Одним из основных модусов существования общества и, соответственно, публичной сферы является спор, столкновение противоположных мнений [Habermas 1989][15]. Недавние социологические опросы ФОМ показали, что россияне с недоверием относятся к разного рода спорам и дискуссиям [Корсунов 2014][16]. Это имеет свои основания, поэтому здесь уместен экскурс в историю культуры и языка: он мог бы прояснить как особенности самой практики спора в русском контексте, так и специфический характер тех форм, которые она приняла в современную эпоху.

Древнерусское слово «съпоръ», а также семантически смежные понятия (например, «пьрѣние», «<сопротивоборныя> бесѣды» и т. д.) имеют два основных значения, одно из которых – «несогласие, высказывание противоположных мнений», а другое – «судебная тяжба» (состязание, ссора, распря)[17]. В целом сама ситуация спора мыслится как негативное проявление человеческой природы, и древнерусская дидактическая литература настаивала на необходимости демонстрировать смирение, обуздывать гнев, проявлять терпение, а также предписывала избегать словесной конфронтации. В «Изборнике 1076 года» можно найти рекомендации, согласно которым человеку следует «не скоро въ смѣхъ въпадати, соромяживу быти, долу очи имѣти, а не горѣ, не противу отъвѣщавати» [БЛДР 1999a: 470][18].

Как правило, споры бесполезны, не приводят ни к какому результату. В «Повести временных лет» новгородцы отказываются признать Святополка или сына его своим князем: «Святополкъ же многу имѣ прю с ними, онѣмь же не восхотившимъ, поемьше Мьстислава, поидоша Новугороду» [БЛДР 1997: 289][19]. Львовский летописный свод 80-х годов XV века сообщает о споре, возникшем при отправлении церковных обрядов, участники которого «много спирашася, не обретоша истинны» [БЛДР 1999b: 430][20]. Можно привести немало и других примеров в том же роде, но очевидно, что спор ставится в один ряд с такими практиками, как ссора, разлад, где проявляются отрицательные качества человека – гордость, заносчивость, честолюбие, которые надлежит смирять скромностью и аскезой. Такой христианизирующий взгляд, в соответствии с которым любые вербальные формы взаимодействия, за исключением внутреннего диалога с богом посредством молитвы, – это проявления человеческой слабости и привязанности к миру, препятствует развитию коммуникации и делает невозможным институционализацию спора в виде диспутов и публичных прений.

За всем этим стоит принципиальная установка на единство истины, которая дана человеку изначально и не может родиться в результате его усилий или сомнений. Рассуждая об этой особенности средневекового сознания, Д. С. Лихачев пишет:

Раз истина одна и познана, следовательно, споры не нужны. Полемика, в нашем смысле этого слова, не нужна, возможно только «разоблачение» противника как носителя злой воли. То, что мы называем полемикой, в древнерусской литературе и публицистике XI–XVI веков, а отчасти и позднее в большой мере носит именно этот характер. По существу, с точки зрения авторов XI–XVI веков, ошибочных, неправильных мыслей нет – есть только злая воля, которая и должна быть обнажена перед читателем в своей сущности. Чужое сознание, чужое убеждение, по существу, отрицалось, и к нему не было чувства уважения ‹…› Суть дела только в том, что каждая точка зрения объявляла себя единственно ортодоксальной и не признавала права на существование за другой. И это сознание отсутствия права на существование другой точки зрения опиралось не на доводы логики или на практический опыт, а исключительно на убежденность в собственной ортодоксальности [Лихачев 1987: 138–139].

Эта антитеза «знание» – «воля» (и, например, очевидная с этой точки зрения абсурдность словосочетания «воля к знанию») является механизмом, который, объединяя вещи различных порядков, блокирует возможности диалога, поскольку вводит момент относительности в любое высказывание, рассматривая его лишь как частные устремления конкретного человека. Воля подозрительна, если это человеческая воля, своеволию человека положен предел, и поэтому он вынужден прибегать к разного рода ухищрениям, чтобы утвердиться в пространстве истины[21]. Эта общая установка выражается в неприятии риторики, благодаря чему искусство спора, обсуждения – в отличие, например, от традиции Западной Европы с ее богатой богословской и университетской культурой – оказывается связано с теми враждебными началами, которые воплощаются европейским пониманием ratio. Вопрос о риторике оказывается здесь неотделим от концепции персональности, где человек мыслится как носитель автономной воли, концепции, которую можно было бы назвать индивидуалистической. Антириторический характер русской культуры уже становился предметом исследования (см. об этом, например: [Лахманн 2001; Живов 1996]), и здесь стоит коснуться лишь двух моментов: это переписка Ивана Грозного с князем Курбским и религиозные споры XVII века, связанные с церковной реформой.

3

Переписку Грозного с Курбским трудно назвать спором, если рассматривать его как обмен аргументами, призванными доказать правоту одного из участников: речь может идти скорее о демонстрации позиции в отношении главного вопроса, а именно отправления царской власти. Обвиняя Грозного в том, что он «ныне же грѣх ради наших сопротивне обрѣтеся» [Переписка 1979: 7], Курбский исходит из такого понимания власти, в соответствии с которым царь, будучи помазанником божьим и превосходя остальных людей, должен подчиняться законам, установленным богом для всех. Царь, нарушивший законы, ставший «спротивным», утрачивает харизму и вместе с тем свои исключительные права [Живов, Успенский 1996: 213–214]. Точка зрения Ивана Грозного принципиально иная: царь неподотчетен человеческому суду, его деяния «не нуждаются в оправдании, подобно действиям Бога: в отношении своих подданных царь выступает как Бог, и лишь в его отношениях с Богом проявляется его человеческая природа» [Там же: 215]. Курбский не может судить о вине царя, и само это стремление вызывает у Грозного недоумение: «Кто убо тя поставити судию или владетеля надо мною?» [Там же: 19]. Царь обладает всей полнотой власти и может распоряжаться ею по своему произволению, творя суд над неправыми[22].

В типологии эпистолярных жанров послание Курбского соответствует «посланию к недругу», включающему в себя момент ссоры и обличения. В первом древнерусском письмовнике дается общая схема таких посланий, вполне соответствующая истории отношений Грозного и Курбского[23]. Однако если непосредственное знакомство Курбского именно с этим текстом вызывает сомнения [Демин 1964], то его знание латинской эпистолографии бесспорно: текст лаконичен, имеет четкую структуру, соответствует основным требованиям разворачивания тезисов, которые амплифицируются риторическими элементами (вопросами, восклицаниями) [Калугин 1998: 135–145][24]. Послание Грозного, напротив, характеризуется принципиальным отказом от риторики. Помимо того что ответ царя превышает послание Курбского по объему почти в двадцать раз, он очевидным образом не принимает его структуры, то есть на аргументы своего оппонента отвечает в произвольном порядке или не отвечает вовсе. Так, например, в начале письма Грозный отвечает на вступительную часть письма Курбского, где содержатся лишь риторические обращения к царю, а ответ на первую часть послания прерывает лирическими воспоминаниями о своем детстве и первых годах царствования, и все это перебивается пространными цитатами из святоотеческой литературы. Многочисленные бранные выражения, которыми пользуется Грозный, выполняют схожую функцию: они радикализируют жанр «послания к недругу», вводят в него элементы, разрушающие саму ситуацию переписки и диалога. Отказ Грозного от риторических условностей понятен: он репрезентирует отказ от спора вообще, невозможность вести диалог по правилам. Его, по выражению Андрея Курбского, «широковещательное и многошумящее» послание, огромное по объему, должно продемонстрировать мощь и величие власти, которую невозможно одолеть никаким способом, в том числе и дискурсивным.

Очевидно, что за перепиской Ивана Грозного с Курбским, где политические и религиозные категории не могут быть отделены друг от друга, стоит модель спора религиозного, который, особенно в русской традиции, не имеет другого разрешения, кроме как раскаяние упорствующего в своем заблуждении или, если речь идет о язычнике, его обращение. Коммуникативное пространство структурировано здесь таким образом, что истинное знание вписано в него изначально; оно доступно лишь обращенным, превышает человека и рассматривается как дар или благодать[25]. Споры с теми, кто находится внутри этого пространства, – опасны и могут поколебать человека в вере[26]; с теми же, кто находится вне его, – невозможны, поскольку в этом случае другой – иноверец, тот, с кем не существует общего языка. В «Житии Феодосия Печерского» Нестор говорит об одном «обычае» святого, который «многашьды въ нощи въстая и отай вьсѣхъ исхожааше къ жидомъ, и тѣхъ еже о Христѣ прѣпирая, коря же и досажая тѣмъ, и яко отметьникы и безаконьникы тѣхъ нарицая, жьдаше бо еже о Христовѣ исповѣдании убиенъ бытии» [БЛДР 1997: 418][27]. Перед нами не спор, а безапелляционное утверждение истины, которая может быть выражена исключительно в модусе «обличения» и «корения», указывающем в первую очередь на ее абсолютный статус, не нуждающийся ни в каких обоснованиях. Участники этой ситуации изначально находятся не в равном положении, и если Феодосий открыл для себя истинную веру, то за нее можно и умереть, продемонстрировав таким образом нерушимость коммуникативных границ[28].

4

Схожие установки реализуются в полемиках, вызванных книжной «справой» и унификацией обряда, приведшими в XVII веке к расколу русской Церкви. При этом следует подчеркнуть, что неприятие риторики, отказ от возможностей, которые дает знание риторических приемов, приобретает особую значимость благодаря актуализации противопоставления ложная мудрость vs. истинная вера, вызванной самим характером церковной реформы. Определяя свою позицию в отношении «внешней мудрости», протопоп Аввакум пишет, обращаясь к единомышленникам: «Не ищите риторики и философiи, ни краснорѣчiя, но здравымъ истиннымъ глаголомъ послѣдующе, поживите. Понеже риторъ или философъ не можетъ бытии христианинъ ‹…› От того бо раждается гордость, мати пагубѣ» [Памятники 1927: 547–548]. Споры о вере, которые вели между собой сторонники старого и нового обряда, отличались непримиримостью, где за словами шло физическое противостояние, а последним словом была мученическая смерть[29]. Показателен с этой точки зрения эпизод, описанный в житии одного из первых старообрядцев, Корнилия Выговского, который на момент никоновской реформы был уже глубоким стариком. Увидев, что в церкви, где он был пономарем, священник собирается служить по новому обряду, Корнилий, «имея в руках своих кадило с углием разженным, удари попа по главе и разби кадило о попову главу» [Брещинский 1985: 83–84] (см. также: [Плюханова 1996: 384–390]). И в этом случае показательно, что Аввакум, когда речь заходит о никонианах, говорит не о «прении», а о «бранях», то есть о ссоре и войне[30].

При этом отказ от риторических форм аргументации не означает, например, их незнания или неумения их использовать. В 1673 году в Москве произошло известное «разглагольство», в котором принимали участие Епифаний Славинецкий и Симеон Полоцкий. Предметом дискуссии стало пресуществление святых даров во время божественной литургии (цит. по: [Ротар 1900: 389]). Симеон обращается к Епифанию с провокативным вопросом: «Как, отче, святыня твоя верует о пресуществлении хлеба и вина на божественной литургии в тело и кровь Христову, словами ли Христовыми „приимите, ядите“ и следующими или – молитвою священника „сотвори убо хлеб сей честное тело и т. д.“» [Там же: 390]. Епифаний отвечает на это следующим образом: «Я верую, и мудрствую, и исповедую так, как верует и проповедует святая кафолическая восточная церковь. Силлогизмам же, в особенности латинским (хотя и в них я силен – „доволен есмь в тех“), я не следую, потому что святой Василий повелевает уклоняться от силлогизмов, как от огня, а Григорий Богослов называет силлогизмы (в 37 слове, о Св. Духе) „веры развращением и тайны истощением“» [Там же: 390–391] (курсив издателя текста. – Д. К.). Сознательный отказ от использования силлогизмов тождественен прекращению спора, демонстрации предела, где кончается обмен мнениями и открывается бесспорная истина – при том что подобные разрывы коммуникативной ткани совершенно необязательно приводят к последствиям, описанным в житии Корнилия Выговского.

Другим примером «правильной» полемики со всеми характерными моментами, присущими именно русской ситуации, является текст XVII века «Прение литовского протопопа Лаврентия Зизания с игуменом Илиею и справщиком Григорием по поводу исправления составленного Лаврентием Катехизиса» [Прение 1859: 80–100]. Текст включает в себя много маркеров, указывающих на «нормализацию» практики спора. Так, отправляя справщиков, которые должны разрешить догматические моменты в книге «протопопа из Литвы» Лаврентия Зизания, патриарх Филарет предписывает им говорить «любовным обычаем» и со «смирением нрава» [Там же: 81]. В какой-то момент страсти накаляются и справщики «по ревности веры с яростию глаголахом» [Там же: 83]. Но это не приводит к ссоре, и Лаврентий соглашается, убежденный своими оппонентами, что в своих рассуждениях о Троице он «виноват есть, проступился: прямо де Отец ни от когож начало имат» [Там же: 89]. В конечном счете Лаврентий признает поражение: «А яз для того сюды и приехал, что мне от вас здеся лутчая наука прияти» [Там же: 99]. Конец спора знаменует примирение его участников, которые «прощение друг другу с игуменом Илиею давше, и разыдошася с миром» [Там же: 100]. Спор блокируется в том случае, когда Лаврентий отказывается руководствоваться внутренней логикой диалога, имплицитно признающей право на обладание истиной тех, кто обладает истинной верой, и пытается апеллировать к специализированным знаниям. Так, например, речь заходит о понимании одного места в «Отче наш»: Лаврентий переводит с греческого «да освятится», в то время как его оппоненты настаивают на канонической форме «да святится» (речь в данном случае идет о различных видах глагола). После обмена репликами Лаврентий ссылается на греческий оригинал: «По греческому языку так говорится, что освятится имя твое. Кто у вас умеет по гречески? Мыж рехом ему: Умеем по греческии столко, что не дадим ни у каковы речи никакова слога не убавити, ни приложити» [Там же: 95–96].

Переход в филологическую область, связанную с грамматическими нюансами передачи модальности высказывания, тотчас же пресекается, по сути дела, абсурдным заявлением, что подлинное знание состоит в том, чтобы оставлять текст в неизменности, не подвергая его никаким исправлениям. Основным аргументом здесь является апелляция к традиции, которая выше человеческого понимания. Спор в данном случае бесполезен: «Да что нам о том и многословити? Долго, уже тому осмое столетие идет, как на рускои язык гречаская грамота переложена и часто на Руси бывают греческого языка философы, а не слыхано не от каво, чтобы кто говорил: да освятится» [Там же: 96]. Обмен мнениями становится невозможным, когда можно просто прекратить дискуссию, заняв позицию «знающего истину». По большому счету, происходит отказ от собственного голоса и речь начинает идти от лица власти (религиозной или политической), обладающей правотой и не приемлющей саму возможность спора.

В этом разделе речь шла в первую очередь о двух, по сути дела, конфликтующих моментах. С одной стороны, это специфические черты русской религиозности, которая не позволяет не только выражать хоть какие-то сомнения в истинности догматов (в этом нет ничего особенного), но, что гораздо более существенно, делать их предметом собственных размышлений или тем более спора. С другой стороны, в XVII веке благодаря польскому и украинскому посредничеству на Русь начинает проникать европейская схоластическая культура с университетской традицией диспутов на богословские темы. Эта встреча, надо признать, не привела к радикальному изменению русской культуры. Православие продолжало сохранять свою монологичность в последующие два столетия. И если в Европе богословие, особенно начиная с Реформации, постепенно сделало религиозные проблемы частью общественного дебата, что и способствовало возникновению религиозной терпимости, то в России религиозные вопросы так и не стали предметом публичного обсуждения, а оригинальная богословская традиция, возникшая во второй половине XVIII века, оставалась глубоко специализированной областью знания.

5

Изменение самого характера «словопрений» в XVII веке проходило благодаря сильному влиянию западноевропейской традиции, и можно сказать, что важной чертой этой эпохи, ознаменованной кризисом традиционных институтов, разрушением средневековой социальной системы и появлением новых литературных жанров, становится рефлексия над «самой идеей спора» [Панченко 1996: 199][31]. Важнейший момент описываемой здесь истории коммуникации – Петровские реформы, одной из основных задач которых было перенесение в русский контекст западноевропейского цивилизационного проекта [Элиас 2001: 111][32]. «Спор», «полемика» должны были подвергнуться «нормализации» и стать частью новой культуры, которая основана на владении собой, демонстрации вежливости и хороших манер[33]. В главном педагогическом тексте Петровской эпохи, «Юности честное зерцало» (1740), имеются предписания, касающиеся того, как надо разговаривать и вести дискуссию. «В прямом деле и в постоянном, быть постоянну, – говорится в тексте, – и других людей разсудков отнюдь не презирать и не отметать. Но ежели чие мнение достойно и годно, то похвалять и в том соглашаться. Еже ли же которое сумнительно, в том себя оговорить, что в том ему разсуждать не достойно. А еже ли в чем оспорить можно, то учинить с учтивостию и вежливыми словами, и дать свое рассуждение на то, для чего» [Юности честное зерцало 1740: 30]. Полемизм становится основным модусом существования общества, что можно рассматривать как важный момент секуляризации, очищения вербальных взаимодействий от христианского морализирующего взгляда на человеческое общение. Наиболее значимым моментом этого процесса стало возникновение и легитимация мнения в отношении вещей, находящихся за пределами религиозной сферы, знание о которых не укоренено в традиции и производится непосредственно человеком.

Возникновение новых форм общения стало одним из наиболее существенных сдвигов, произошедших в начале XVIII века и определивших все значимые моменты социальной и политической жизни. Прежде всего речь идет о самой конструкции власти, которая, с одной стороны, сохраняла идею богоустановленности, а с другой – задействовала формы, связанные с влиянием западноевропейских политических теорий, и в первую очередь теории общественного договора[34]. При этом, по словам В. М. Живова, специфика русской ситуации состояла в том, что, будучи «метаморфозой европейских теорий полицейского государства (Polizeystaat)», петровская концепция власти не подразумевала существования общества как «контрагента государства» [Живов 2009: 55]. Создавая «общество» западноевропейского типа, власть фактически ограничивала его задачи лишь овладением навыками «светского» поведения и демонстрацией лояльности. Таким образом, возможность вести спор становилась маркером цивилизованного общества, не оказывая никакого влияния на власть, которая оставалась исключена из тех коммуникативных форм, которые сама же активно насаждала[35].

Несмотря на то что складывалась автономная область, допускавшая дискуссии и обмен мнениями, власть так или иначе определяла характер полемик и удерживала их в определенных рамках. Это относится в первую очередь к литературе – новой области с еще не сложившимися собственными формами авторитета, открывавшей возможность принимать участие в обсуждении актуальных вопросов всем образованным людям[36]. Участники литературных споров первой половины XVIII века широко использовали такие присущие литературным полемикам жанры, как сатира, эпиграмма и т. д., в которых высмеивалась манера литературных противников (пародии Сумарокова на Ломоносова, Петрова на Новикова) или они сами. С другой стороны, чисто литературные споры об оде, русской силлаботонике сопровождались не только взаимными оскорблениями, что является вполне ожидаемым при еще не сформировавшихся навыках вести дискуссию, но и постоянными апелляциями к власти как главному арбитру и потенциальному гаранту нарушенного status quo[37]. Это можно объяснить слабой самостоятельностью литературного поля, где положение автора определялось отношением с патроном, стратегиями и интересами последнего, а также его возможностями способствовать продвижению автора по карьерной лестнице. Уже в конце XVIII века характер литературных споров принципиальным образом изменился, что является прямым следствием устранения внешней инстанции, автономизации поля и формирования собственных ставок, в результате чего становится возможным его преобразование и перераспределение[38].

Основные усилия власти, так или иначе вмешивающейся в литературные споры, были направлены на то, чтобы придать им «нормализованный» характер и превратить литературу в один из инструментов воспитания общества[39]. Наиболее показательным примером здесь является знаменитая полемика новиковского «Трутня» и «Всякой всячины», издававшейся при негласном участии императрицы. Основным предметом полемики была сатира – разоблачительный жанр, провоцирующий обиду, ссору и вызывающий ответную реакцию, жанр, который в силу самой своей природы балансирует на грани допустимого – недопустимого[40].

Классическая традиция знала два противоположных типа сатиры, которые были связаны с именами Ювенала и Горация, где первая безжалостно бичует пороки, в то время как вторая – высмеивает их, избегая резких характеристик и перехода на личности[41]. В споре о сатире, разгоревшемся в конце 60-х годов XVIII века, можно увидеть общее стремление государственной власти навязывать, правда уже не при помощи законов и указов, а как бы изнутри, формы публичной коммуникации (говорить «в общем», проявлять рассудительность, избегать конкретики и не допускать колкостей). Необходимо отметить, что сами установки власти существенным образом меняются на протяжении всего этого периода, и в Екатерининскую эпоху власть уже ведет разговор с подданным не «назидательным тоном», а запросто, убеждая дружески, ласковыми словами. Благодаря этому она расщепляется, как оставаясь внешней инстанцией по отношению к человеку, так и действуя изнутри[42]. И не случайно Екатерина, в том или ином виде принимая участие в создании статей во «Всякой всячине», не афиширует свое участие, а действует как обычный человек[43]. Именно в этот момент обществу, вернее частным лицам, делегируется право транслировать установки власти.

6

Стремление устраниться от непосредственного участия в полемике и одновременно руководить ею определяет позицию Екатерины, когда она пытается вовлечь своих подданных в обсуждение нового законодательства. Речь идет о созыве комиссии по составлению нового уложения (Манифест от 14 декабря 1766 года) и обсуждении статей «Наказа». Екатерина тщательнейшим образом разработала процедурные аспекты, регламентирующие законотворческий процесс и общий порядок, составив «Обряд управления уложенной комиссией», после чего демонстративно устранилась от участия в ее работе. Тем не менее в многочисленных письмах и инструкциях, предназначенных для председательствовавшего на собраниях А. И. Бибикова, императрица, демонстрируя исключительную осведомленность, постоянно формулирует новые требования, которые должны привести к желаемому результату – консенсусу по обсуждаемым вопросам.

Наиболее существенными моментами, составлявшими предмет постоянного внимания императрицы, были порядок и форма дискуссии: депутаты не имели опыта работы в подобных комиссиях и навыков законотворческой деятельности. Смысл предписаний, составленных Екатериной и касающихся проведения заседаний, очевиден: заставить депутатов говорить по существу, «не отклоняться от материи» и сдерживать эмоции[44]. Поведение участников обсуждений вызывало пристальное внимание императрицы, для чего в зале присутствовали специальные люди, которые должны были как можно более точно фиксировать не только то, что говорится в заседаниях, но и как это говорится, каким тоном и т. д. [Мадариага 2002: 271]. Такая жесткая регламентация, особенно в том, что касается ведения дискуссии, должна была способствовать взвешенному участию депутатов, основная задача которых состояла в том, чтобы руководствоваться разумом, а не чувствами или частными соображениями. Записи обсуждений проектов наглядно демонстрируют, что, несмотря на огромное желание «принести пользу всему обществу», члены комиссии оказались фактически не способны к конструктивному обсуждению положений «Наказа», что определялось разным уровнем их образования и отсутствием навыка вырабатывать консенсус, используя «общие понятия»[45].

Попытка Екатерины представить в комиссии по составлению нового уложения как бы в миниатюре все русское общество – яркий пример просветительского отношения к реальности и ее моделированию. Создавая такое «общество», Екатерина предложила набор ключевых понятий и способы достижения консенсуса, так что текст «Наказа» можно рассматривать как своеобразный вокабулярий политических терминов, то есть общий язык, а инструкции по проведению собраний – как поведенческий код. Это «общество», представленное депутатами, должно было производить впечатление, будто оно действует само по себе, при том что императрица, остававшаяся за сценой, контролировала и направляла каждый его шаг. Когда она перестала это делать, работа Комиссии, по сути, остановилась.

Исследование записей работы Комиссии показывает, что в конечном счете дебаты сводятся к обсуждению отдельных понятий, а основная трудность (непреодолимая в большинстве случаев) заключалась в невозможности согласовать друг с другом различные точки зрения на объем и содержание этих понятий[46]. Осознавая это, Екатерина пыталась сделать текст «Наказа» доступным даже совершенно неподготовленным людям. По словам императрицы, она старалась использовать самые простые «понятия»: «Изо всего МНОЮ здесь (в «Наказе». – Д. К.) сказанного о государственном строительстве, – говорится в одном из примечаний, – видно, что разделение [это] самое простое и самое естественное, что собрание и связь понятий, всякому ясных и всем общих, ведут ко прямому определению слова, столь для всего общества важного» [Чечулин 1907: 166]. Здесь становятся понятными рекомендации Екатерины, касающиеся того, каким образом депутаты должны высказываться по обсуждаемым вопросам: предписывая выступающим говорить ровным голосом, не поддаваться эмоциям и проявлять сдержанность, императрица хотела избежать тех контекстуализаций, которые приобретают слова в реальной человеческой речи[47].

Слово «понятие», используемое Екатериной, когда она пишет о языке «Наказа», имеет особую значимость для уяснения не только концептуального аппарата публичной риторики XVIII века, но и русской интеллектуальной культуры в целом. Речь идет о характере и статусе абстрактной лексики в Петровскую эпоху, имевшей в основном заимствованный характер, при помощи которой оформлялся новый политический и социальный порядок. Новые понятия были инкорпорированы в тексты законов, например их можно найти в «Генеральном регламенте», они являлись объектами риторических амплификаций в проповедях Феофана Прокоповича или содержались в специальной юридической литературе. Значение того или иного слова читатель мог узнать из словника, который часто прилагался к тексту, то есть в самом общем виде словарной статьи [Вомперский 1986][48]. Описывая эту ситуацию, можно сказать, что интерпретативный механизм, определявший объем содержания понятий, их контекстуализацию, оказывался отделен от самих понятий и составлял часть специального знания, доступного немногим. Постепенное развитие книгоиздательства, появление моральной журналистики во второй половине XVIII века, возникновение сферы частной жизни привели к тому, что сформировалась категория «мыслящих людей», стремившихся предложить собственное понимание политических процессов, благодаря чему создавались параллельные толкования основополагающих понятий. И «раскол» между «властью» и «обществом» в XVIII веке, если использовать выражение П. Н. Милюкова [Милюков 1918], был, помимо всего прочего, связан именно с тем, что стали складываться различные способы объяснения жизни через толкования набора основных понятий.

Частная переписка и дневниковая литература XVIII – начала XIX века наполнена рассуждениями о словах, необходимости их «прояснения»[49]. Часто мы находим сетования на то, что абстрактные понятия ничего не говорят человеку. Ассоциирующиеся с формальным и безжизненным «официальным» языком, темным и непригодным ни для выражения чувств, ни для неформального дружеского общения, они вызывают неприятие. В результате возникает стремление переосмыслить общие слова или по крайней мере задуматься о том, что они значат. Так, И. В. Лопухин пишет раздраженное письмо А. М. Кутузову о «хулителях масонства»: «Они воспевают власть тогда, когда, пользуясь частичкой ея, услаждаются и величаются над другими ‹…› Кричат: верность, любовь к общему благу! Полноте – хуторишки свои, чины да жалованье на уме. А кабы спросить этих молодцов хорошенько, что такое верность, любовь, благо – так бы в пень стали» [Барсков 1915: 24]. В другом письме А. М. Кутузов, рассказывая Лопухину об истории А. Н. Радищева, рассуждает о слове «вольность». А. М. Кутузов убежден, что вольность Радищева – неправильная, она разрушительна для людей и общества. Кутузов пишет: «Признаюсь, я люблю вольность, сердце мое трепещет от радости при слове сем; но при всем том уверен, что истинная вольность состоит в повиновении законам, а не нарушении оных, и что не имеющие чистого понятия о вольности неудобны наслаждаться сим сокровищем» [Там же: 21].

Приведенный фрагмент из письма А. М. Кутузова следует рассматривать как парафраз V главы «Наказа», где «вольность» определяется как «право все то делать, что законы дозволяют; и если бы где какой гражданин мог делать законами запрещенное, там бы уже больше вольности не было» [Чечулин 1907: 8]. Формулируя свою позицию таким образом, Кутузов через апелляцию к авторитетному дискурсу доказывает лояльность государственной власти и противопоставляет себя политическому радикализму.

Таким образом, в последней трети XVIII века с либерализацией публичной сферы в 1780-е годы, ростом книгоиздательства, ослаблением цензуры происходит своеобразная дифференциация публики, которая отныне представляет собой не гомогенную, искусственно созданную среду, где люди реализуют правила цивилизованного поведения, а среду, в которой существуют разные страты или, иначе говоря, в которую вписано различие, необходимое для обмена информацией, диалога и, в конечном счете, спора [Каплун 2007]. Власть присутствует в этом пространстве как нормативное начало, реализует себя опосредованно через определенные понятия, клише, цитаты, при помощи которых человек формулирует свою позицию. Или, противоположным образом, отказываясь говорить на заданном языке, человек утверждает правомочность альтернативных власти концепций существования.

7

Основная работа, связанная с формированием новых взглядов на человека и социальные процессы, шла в интеллектуальных кружках первой трети XIX века, которые были противопоставлены салонам с их кодом светского поведения и в типологическом смысле напоминали скорее масонские ложи второй половины XVIII века[50]. Однако, в отличие от предыдущей эпохи, для кружков XIX века, начиная с московских любомудров и вплоть до кружка Герцена – Огарева и Станкевича, определяющим был интерес к немецкой идеалистической философии (Шеллингу, Фихте и, позднее, к Гегелю)[51]. Исключительная роль философии состояла в том, что она не столько предлагала «ответы на теоретические запросы ума», сколько давала возможность отвечать на вызовы жизни: по словам В. В. Зеньковского, «это не было устранение теоретических проблем, а была потребность целостного синтеза, аналогичного тому, который дает религия» [Зеньковский 2001: 115][52]. Работу мысли, идущую в кружках, поиски синтеза на качественно иных основаниях, связанных в первую очередь с проблематикой личности[53], можно обозначить как другой вид «просветительского проекта», как своеобразное «немецкое Просвещение», противопоставленное французскому Просвещению XVIII века с его материализмом и рационализмом[54]. В конечном счете речь идет о воспитании «аристократии духа», людей наиболее образованных и просвещенных, открывших возможности гармоничного соотношения в этой экономике единичного и всеобщего и претендующих на то, чтобы играть ключевую роль в обществе[55]. В этом случае именно «общество» предлагало свое собственное видение преобразования социальной жизни.

В интеллектуальных кружках первой трети XIX века точно так же шла работа по «прояснению» и «очищению» понятий[56]. Но в отличие от предыдущего поколения, искавшего модели для самосовершенствования в рамках тех дидактических текстов, которые им предлагались воспитательной литературой, – кружкам 30–40-х годов XIX века было присуще стремление изменить всю систему представлений и критически осмыслить то, что досталось в наследство. Путь к новому синтезу, открытию общности лежал исключительно через спор, постоянные дискуссии и корректировку собственной позиции[57]. Это позволяло достичь единства и взаимопонимания внутри группы единомышленников (как, впрочем, показала история этих кружков, взаимопонимания достаточно неустойчивого), но и создавало непреодолимые противоречия, когда речь шла о публичных дискуссиях.

Журнальные полемики второй трети XIX века продемонстрировали принципиальное расхождение в понятиях, которые участники дискуссий вырабатывают в результате собственных усилий. П. В. Анненков в критической статье, посвященной только что опубликованному роману И. С. Тургенева «Дворянское гнездо» (1859), пишет о последствиях этого рассогласования:

Каждый человек у нас есть единственный руководитель, оценщик и судья своих поступков. Мы не можем согласиться друг с другом ни в одном, самом простом и очевидном нравственном правиле, мы разнимся во взглядах на первоначальные понятия, на азбуку, так сказать, учения о человеке. Представления о дозволенном и недозволенном в различных кругах нашего общества до такой степени разнородны и противоречивы, что поступок, выставляемый на позор одною стороной, дает повод похвастаться им на другой стороне [Анненков 2000: 228].

Любое высказывание, таким образом, оказывается не более чем частным мнением, базирующимся на произвольных допущениях и противоречащим тем основаниям, которые могут быть названы «общими». Право устанавливать эти основания является прерогативой государственной власти как главного инициатора модернизации, который берет на себя ответственность за единство общества[58].

Поэтому каждый раз, когда речь идет, например, о государственных реформах, более или менее радикальных, то под этим понимается, помимо всего прочего, передача части властных полномочий обществу, за счет чего неизменно возникает напряжение между монологическим характером власти, определяющим сложившийся порядок вещей, и тем видом производства авторитета, который имеет чисто языковой, то есть релятивистский характер. Власть, легитимирующая существующий порядок вещей, приходит в противоречие с властью рационального аргумента – коллизия, имеющая много разных аспектов, но здесь мы остановимся только на одном: введении в России суда присяжных (1864), ставшего наряду с отменой крепостного права кульминацией реформ эпохи конца 1850-х – начала 1860-х годов.

8

Привлечение «общества» к участию в отправлении правосудия не только потребовало кардинальных изменений в порядке судопроизводства, но и было немыслимо без своеобразной реабилитации практики обсуждения и спора. При этом, допуская идею, что в результате обмена мнениями может быть открыта истина, государственная власть приводила в действие механизмы, противоречащие ее собственным устоям.

Инициаторы судебной реформы в полной мере осознавали те трудности, с которыми придется столкнуться новому институту, но считали тем не менее, что они вполне преодолимы. Так, например, участники обсуждения высказывали опасения относительно сильной фрагментации общества: «…нигде, может быть, историческая жизнь народа не положила таких резких разграничений между различными слоями общества, как у нас, от чего между понятиями, обычаями и образом жизни наших постоянных судей, принадлежащих вообще к высшему сословию, и подсудимых из низших сословий замечается большое различие» [Журнал 1862: 184]. Преодолеть эти различия между сословиями призвано обсуждение обстоятельств дела, благодаря чему присяжные заседатели должны прийти к взвешенному, «усредненному» решению: «Конечно, между осуждением и оправданием не может быть ничего среднего, но самая встреча противоположных мнений должна побудить каждого, придерживающегося одного из сих мнений, одуматься: взвесить точнее свои впечатления и доводы и отказаться от мнения, которое не выдерживает этого испытания и не может устоять против возражений» [Там же: 316]. Именно «по взаимному влиянию одного мнения на другое, неосновательные увлечения или ошибочные взгляды будут устранены», и присяжные, «придерживаясь благоразумной середины», вынесут справедливый приговор [Там же].

Полемика вокруг суда присяжных, непрерывно шедшая на всем протяжении его существования, касалась множества вопросов, например обладает ли общество достаточной зрелостью для того, чтобы ему были делегированы функции, всегда принадлежавшие государственной власти. Сторонники нововведения настаивали на том, что общество в состоянии участвовать в судопроизводстве, и с этой точки зрения новый суд должен был стать своеобразной «школой общественного согласия». Процедура предполагала участие представителей разных сословий, тех, кто знает «нравы, обычаи и образ жизни той общественной среды, к которой подсудимый принадлежит»; при этом «проницательность, сметливость русского ума, простота здравых суждений и более верное взвешивание соотношения виновности подсудимого, принадлежащего к их сословию, с кругом его понятий» [Журнал 1862: 316] должны были стать условиями вынесения справедливого решения. Таким образом, получив возможность конвертировать слова в действие, русское общество обрело мощный стимул для своего развития и более широкого участия в управлении государством. Оппоненты этого проекта приводили свои аргументы, суть которых состояла в том, что сама процедура, лежащая в основании работы суда присяжных, имеет неустранимые изъяны. Речь шла не только о различном уровне образования присяжных заседателей, их неискушенности в юридических тонкостях, но и о неэффективности самой процедуры обсуждения, которая не может быть основанием для определения виновности.

Одно из наиболее существенных возражений, выдвигаемых противниками нового судопроизводства, состояло в том, что суд присяжных присваивает себе ту власть, которая в действительности может принадлежать только монарху. Подобные соображения высказывались с самого начала обсуждения судебной реформы и активно воспроизводились на протяжении последующих десятилетий консервативными публицистами. Юрист Виктор Фукс так, например, пишет по этому поводу: «В произнесении вердикта присяжные не стеснены ни законом, ни даже фактом: они облечены такою дискреционною властью, которой не имеет ни одно учреждение во всей Российской империи. Этой самостоятельности присяжных из неразвитых и полуграмотных слоев населения придано у нас еще особенное значение. Избираемые помимо всякого участия органов государственной власти, они являются независимыми, хотя и крайне изменчивыми, органами местного самоуправления; но облеченные правом смягчения участи подсудимых, и даже правом совершенного помилования, посредством признания подсудимых невиновными вопреки фактической очевидности, они в то же время оказываются носителями таких прерогатив, которые доселе были присущи только верховной власти» [Фукс 1889: 171]. Суд присяжных в этом случае мыслится не как юридический, а скорее как набирающий влияние политический институт.

Ключевым вопросом здесь становился вопрос о помиловании. В функции суда присяжных входило лишь установление вины, факта совершения преступления, в то время как определение наказания было прерогативой суда, который мог подать прошение о помиловании на высочайшее имя. Однако, по словам юриста и публициста В. Ф. Дейтриха, подача таких прошений происходит редко, поскольку присяжные, движимые естественным состраданием к участи виновного, сами смягчают приговор либо частичным признанием вины подсудимого, либо вынося оправдательный вердикт. Таким образом, «присяжные заседатели, лишенные по закону возможности возбудить пред верховною властью такое ходатайство (о помиловании. – Д. К.) непосредственно и будучи не уверены в том, что коронный суд воспользуется предоставленным ему правом, присваивают себе сами не принадлежащую им власть миловать и оправдывают таких подсудимых в ущерб справедливости и обстоятельствам дела» [Дейтрих 1895: 13–14].

Очевидно, что право помилования преступников монархом не является юридическим правом: оно предстает как исключительное проявление верховной власти, возможности отменить или скорректировать закон. Русское законодательство четко фиксировало этот момент, и, как гласила статья 148-я уголовного законодательства, «помилование не может быть даровано судом. Оно исходит единственно от Верховной Самодержавной Власти и МОНАРШЕГО милосердия. Оно не обращается в закон, но составляет из закона изъятие, коего сила и пространство определяются в том же Высочайшем указе, коим помилование даруется» [Свод Законов 1832: 50–51][59].

Высокий процент оправдательных приговоров, выносимых судом присяжных, о чем говорили его критики, вполне соответствовал действительности (средний процент репрессивности суда присяжных ниже аналогичного показателя приговоров коронного суда на 12 % (61,3 % и 73,3 %) [Афанасьев 1988: 60], хотя причины этого могли быть самыми разными[60]. Но дело не только в большом количестве оправдательных приговоров, их непредсказуемости, невозможности достичь консенсуса из-за «разницы понятий»: вынесение судебного решения представляет собой, с точки зрения консервативных авторов, сговор частных лиц, наделенных чрезмерными полномочиями, которые разрушают монополию государственной власти на истину, открывая ее посредством обсуждения, дискуссии, спора. Так, в статье «Суд присяжных» К. П. Победоносцев, размышляя о будущем русского судопроизводства, сетует, что вместо «крепкой руководящей силы… есть быстро образовавшаяся толпа адвокатов, которым интерес самолюбия и корысти сам собою помогает достигать вскоре значительного развития в искусстве софистики и логомахии, для того чтобы действовать на массу; где действует пестрое, смешанное стадо присяжных, собираемое или случайно, или искусственным подбором из массы, коей недоступны ни сознание долга судьи, ни способность осилить массу фактов, требующих анализа и логической разборки; наконец, смешанная толпа публики, приходящей на суд как на зрелище посреди праздной и бедной содержанием жизни; и эта публика в сознании идеалистов должна означать народ» [Победоносцев 1993b: 155–156].

Образы «пестроты» и «смешения» здесь показательны: они репрезентируют отсутствие единства и целостности, многоголосый хор участников[61], каждый из которых наделен даром речи. И не случайно в «Московском сборнике» перед статьей о суде присяжных идет статья «Великая ложь нашего времени», посвященная демократии и парламентаризму. Суд присяжных, по сути дела, и является демократией, возникшей внутри монархического правления и постепенно лишающей верховную власть ее неотъемлемых прав. В этом плане либеральная (демократическая) идея того, что язык может создавать единство помимо традиционных форм власти и социального авторитета, оказывается лживой точно так же, как «одно из самых лживых политических начал есть начало народовластия» [Победоносцев 1993а: 31]. И с этой точки зрения вполне закономерно, что история суда присяжных в России как до революции, так и после 1993 года, когда начался новый этап его истории, представляет собой постепенное ограничение его юрисдикции, которое и в первом, и во втором случае было связано с угасанием реформаторского импульса, отказом от радикальной модернизации и усилением контроля государства над обществом.

9

Суд присяжных с его многоголосием, спором, суд, представляющий разные сословия в XIX веке или разные группы конца ХХ – начала XXI века, которые вынуждены, часто против своего желания, коммуницировать друг с другом, можно рассматривать как метафору социальной жизни. Изображение работы суда присяжных в литературе и кино – один из способов репрезентации общества с его практиками, противоречиями и формами господства. Именно так и воспринимается вышедший в 2007 году на экраны фильм Никиты Михалкова «12», представляющий собой ремейк знаменитого фильма «Двенадцать разгневанных мужчин» Сидни Люметта («12 angry men», 1957). Сохранив общую сюжетную канву (жюри должно вынести вердикт о виновности подростка, убившего своего отца), Михалков качественно иным образом показывает саму работу суда присяжных, создавая новые символические импликации этого сюжета (в фильме 2007 года речь идет об убийстве чеченским подростком своего приемного отца – русского офицера). Сопоставление фильмов Сидни Люметта и Никиты Михалкова позволяет увидеть разницу в понимании роли этого института и, соответственно, общества в целом.

В американском фильме присяжные, несмотря на тесноту, жару (дело происходит летом), неработающий вентилятор и естественное желание поскорее закончить неприятное дело, стремятся вести диалог друг с другом, апеллируя к процедуре, задавая вопросы, получая ответы, опровергая аргументы собеседника или соглашаясь с ним. Показателен один из эпизодов обсуждения: когда десятый присяжный (владелец гаража) начинает агрессивно настаивать на осуждении обвиняемого (у Люметта это пуэрториканский подросток, выросший в трущобах), стараясь заставить замолчать уже сомневающихся в виновности подсудимого членов жюри, его осаживает пожилой присяжный (№ 9, МакАрдл): «№ 10: Только не говорите, что мы должны ему верить, зная, откуда он. Я жил среди таких всю жизнь. Нельзя верить ни единому их слову. Вы это знаете. № 9, обращаясь к № 10, очень медленно: Я не знаю этого. Как же нам ужасно сложно поверить! И с каких это пор мы руководствуемся принципом нечестности?! Ни у кого нет монополии на истину!» [Rose 1955: 16]. Истина не принадлежит никому, она должна открыться в ходе обсуждения, что становится возможным благодаря желанию услышать друг друга и признать правоту другого в том случае, если его аргументы будут убедительны. С этой точки зрения оправдательный приговор мотивируется всем ходом обсуждения дела и предстает результатом усилий всех членов жюри.

В фильме «12» эта ситуация радикально трансформируется. Само пространство (у Люметта это небольшая комнатка с плохо открывающимися окнами) организуется принципиально иначе: работа жюри происходит в большом спортивном зале школы. Теснота, скованность в движениях в американском фильме противопоставляется свободе и раскованности у Михалкова, открывающим, казалось бы, больше возможностей персонажам. Кроме того, спортивный зал – это одновременно место состязаний и выступлений, зрелища, что вводит метафорику суда присяжных как спектакля, разыгрываемого на публике[62]. Тем не менее никакого соревнования в фильме не происходит: герои фильма постоянно разговаривают на повышенных тонах, стараются задеть, уколоть друг друга и при этом все время отходят от обсуждаемой проблемы, разражаясь прочувствованными историями из собственной жизни. Все эти монологи, по сути дела, обращены к самому главному персонажу – председателю жюри. Именно он в весьма демоническом виде красуется на официальной афише фильма, и понятно, почему он так загадочно смотрит на все происходящее: ему, единственному из всех (бывшему офицеру), истина известна с самого начала. Все остальные должны до нее дорасти, пройдя череду бессмысленных разговоров, после которых он скажет, что с этой истиной надо делать.

В фильме Михалкова председатель жюри (в отличие от люметтовского, где председатель, тренер футбольной команды, озабочен лишь соблюдением процедурных моментов) воплощает патерналистскую власть. И в этом смысле показательно, что подсудимый – чеченец. С одной стороны, перед нами классический сюжет усыновления юноши-горца русским офицером, сюжет, составляющий, если отвлечься от его проблематизации в русской литературе (об этом сюжете см.: [Лейбов 2000]), значимую часть государственной идеологии времен завоевания и присоединения Кавказа к России. С другой стороны, члены жюри, куда входят представители самых разных национальностей и социальных групп, представлены как ничего не понимающие, беспомощные люди, погруженные в свои частные дела и обстоятельства; можно сказать, что перед нами фрагментированное, слабо организованное и с трудом коммуницирующее общество, которое ничего не может сделать без опеки и руководства. В финале фильма, когда невиновность юноши устанавливается и выясняется криминальный подтекст всей истории (убийство было совершено людьми, заинтересованными в сносе дома), герой Михалкова предлагает отправить мальчика-чеченца в тюрьму, где он в полной безопасности будет дожидаться того момента, когда будет проведено новое расследование и подлинные убийцы будут найдены. К счастью, у присяжных, а также у председателя жюри и самого создателя этого фильма хватило здравого смысла, чтобы согласиться все же на оправдательный вердикт. В финале председатель усыновляет оправданного героя, что демонстрирует непрерывность опеки, неустранимость патерналистской власти.

Очевидно, что перед нами художественный вымысел и работа жюри присяжных может проходить совершенно иным образом, чем это показано в фильме. Но очевидно также и то, что перед нами метафора общества, которое может обрести единство лишь в той мере, в какой в него вписана власть, берущая на себя ответственность за достижение консенсуса, зримо или тайно пронизывая все отношения и высказывания. Необходимость этого присутствия объясняется монополией на истину, присваивающей себе право действовать во благо людей без их участия. Но в той же мере за этим скрывается страх перед языком, который, с одной стороны, создает единство, позволяя людям общаться друг с другом, а с другой – все время его подрывает. Можно обеспечить людей правилами, инструкциями, как говорить и что делать, предложить ясные для всех понятия или наделить их правом карать и миловать. Но как только весь этот механизм начинает действовать сам по себе, в стройный хор немедленно вторгаются непонятные, крикливые голоса, слова теряют прозрачность, внутри однородного пространства вычленяются группы, движимые страхом, тщеславием или нечистой совестью, которые начинают преследовать собственные интересы, грозясь подчинить себе всех остальных. И эти процессы чем дальше, тем все больше приобретают неконтролируемый характер, и с этой точки зрения спор, словесное состязание, обмен аргументами несут лишь бессмысленную пролиферацию понятий, бесконечное умножение смыслов и таят в себе угрозу существующему порядку вещей.

Литература

Анненков П. В. (1857). Николай Владимирович Станкевич. Переписка его и биография. Ч. II. М.: Унив. тип.

Анненков П. В. (2000). Критические очерки. СПб.: Изд-во РХГИ.

Аронсон М., Рейсер С. (2001). Литературные кружки и салоны. СПб.: Академический проект.

Афанасьев А. К. (1988). Деятельность суда присяжных в России 1866–1885 гг. // Труды Гос. Ист. музея. М.: Изд-во ГИМ. Вып. 67.

Барсков Я. Л. (1915). Переписка московских масонов XVIII века. 1780–1792. Петроград: Отделение рус. яз. и словесности Имп. Акад. наук.

Берков П. Н. (1936). Ломоносов и литературная полемика его времени. 1750–1765. М.; Л.: Изд-во АН СССР.

БЛДР (1997). Библиотека литературы Древней Руси / Под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, А. А. Алексеева, Н. В. Понырко. Т. 1. СПб.: Наука.

БЛДР (1999a). Библиотека литературы Древней Руси / Под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, А. А. Алексеева, Н. В. Понырко. Т. 2. СПб.: Наука.

БЛДР (1999b). Библиотека литературы Древней Руси / Под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, А. А. Алексеева, Н. В. Понырко. Т. 7. СПб.: Наука.

БЛДР (2000). Библиотека литературы Древней Руси / Под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, А. А. Алексеева, Н. В. Понырко. Т. 9. СПб.: Наука.

Брещинский Д. Н. (1985). Житие Корнилия Выговского пахомиевской редакции: тексты // Древнерусская книжность. По материалам Пушкинского Дома: Сб. научных трудов. Л.: Наука. С. 62–107.

Буланин Д. М. (1991). Античные традиции в древнерусской литературе // Slawistische Beiträge. Bd. 27. München.

Бумаги (1872). Бумаги Императрицы Екатерины II. Сб. РИО. Вып. 10. Ч. 2.

Бурдьё П. (2005). Поле литературы // Социальное пространство: поля и практики / Пер. с фр. Отв. ред. перевода, сост. и послесл. Н. А. Шматко. М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя. С. 365–473.

Вомперский В. П. (1986). Словари XVIII века. М.: Наука.

Гинзбург Л. Я. (1999). О психологической прозе. М.: INTRADA.

Глинка-Янчевский С. (1899). Пагубные заблуждения. СПб.: Тип. Э. Арнгольда.

Голубев И. Ф. (1971). Встреча Симеона Полоцкого, Епифания Славинецкого и Паисия Лигарида с Николаем Спафарием и их беседа // ТОДРЛ. Л.: Наука. Т. 26. С. 294–301.

Государственное учение (1888). Государственное учение Филарета, митрополита Московского. М.: Б.и.

Гурвич Г. (1915). Правда воли монаршей Феофана Прокоповича и ее западноевропейские источники. Юрьев: Тип. Матиссена.

Дейтрих В. Ф. (1895). О суде присяжных. Вопрос о его реорганизации. СПб.: Тип. Правительствующего Сената.

Демин А. С. (1964). О литературном значении древнерусских письмовников // Русская литература. № 4. С. 165–170.

Деррида Ж. (2005). Разбойники / Пер. с фр. Д. Калугина, под ред. А. Магуна // НЛО. № 72. С. 39–62.

Достоевский Ф. М. (1873). Среда // Гражданин. № 2. 8 января. С. 32–36.

Достоевский Ф. М. (1994). Собрание сочинений: В 15 т. Т. 12. Дневник писателя. 1873. Статьи и очерки. 1873–1878. Л.: Наука.

Живов В. М. (1996). Религиозная реформа и индивидуальное начало в русской литературе XVII века // Из истории русской культуры. Т. III. (XVII – начало XVIII века) / Сост. А. Д. Кошелев. М.: Школа «Языки русской культуры». С. 460–486.

Живов В. М. (1997). Первые русские литературные биографии как социальное явление: Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков // НЛО. № 25. С. 24–84.

Живов В. М. (2009). Время и его собственник в России Нового времени // Очерки исторической семантики русского языка раннего Нового времени / Под ред. В. М. Живова. М.: Языки славянских культур. С. 27–101.

Живов В. М., Успенский Б. А. (1996). Царь и Бог (Семиотические аспекты сакрализации монарха в России) // Б. А. Успенский. Избранные труды. Т. 1. Семиотика истории. Семиотика культуры. М.: Школа «Языки русской культуры». С. 184–205.

Житие Аввакума и его другие сочинения (1991). М.: Советская Россия.

Журнал (1862). Журнал соединенных департаментов Государственного Совета об основных положениях преобразования судебной части в России. Б.м.: Б.и.

Заметки (1884). Заметки присяжного заседателя. СПб.: Типография Товарищества «Общественная польза».

Зеньковский В. В. (2001). История русской философии. М.: Академический проект; Раритет.

Кагарлицкий Ю. В. (1997). Текст Св. Писания в проповедях Феофана Прокоповича // Известия АН. Серия литературы и языка. Т. 56. № 5. С. 39–48.

Калугин В. В. (1998). Андрей Курбский и Иван Грозный: (Теоретическая техника и литературные взгляды древнерусского писателя). М.: Школа «Языки русской культуры».

Калугин Д. (2011). История понятия «общество» от Средневековья к Новому времени: русский опыт // От общественного к публичному / Науч. ред. О. В. Хархордин. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге. С. 342–352.

Каменский З. А. (1980). Московский кружок любомудров. М.: Наука.

Каменский З. А. (2003). Философия славянофилов. Иван Киреевский и Алексей Хомяков. СПб.: РХГИ.

Каплун В. Л. (2007). Жить Горацием или умереть Катоном: российская традиция гражданского республиканизма (конец XVIII – первая треть XIX) // Неприкосновенный запас. № 5. С. 197–219. Более полный вариант статьи доступен по адресу: [http://magazines.russ.ru/nz/2007/55/ka16.html].

Киселев М. А. (2012). Правда и закон во второй половине XVII – первой четверти XVIII века: От монарха-судьи к монарху-законодателю // Понятие о России: К исторической семантике имперского периода. Т. I. М.: Новое литературное обозрение. С. 49–65.

Клейн И. (2005). Литература и политика. Недоросль Фонвизина // Иоахим Клейн. Пути культурного импорта / Издатель А. Кошелев. М.: Языки славянских культур. С. 478–489.

Клейн И. (2010). Русская литература в XVIII веке. М.: Индрик.

Клибанов А. И. (1960). Сборник сочинений Ермолая Еразма // Труды Отдела древнерусской литературы. Выпуск XVI. Л.: Наука.

Корсунов П. В. (2014). В России спорщик не считается уважаемым человеком // Коммерсантъ. 02.07.2014 [http://www.kommersant.ru/doc/2503923].

Лахманн Р. (2001). Демонтаж красноречия: Риторическая традиция и понятие поэтического. СПб.: Академический проект.

Лейбов Р. (2000). Генеалогия кавказских пленников // Пушкинские чтения в Тарту 2: Материалы международной научной конференции 18–20 сентября 1998. Тарту. С. 91–104.

Лихачев Д. С. (1987). Человек в литературе Древней Руси // Лихачев Д. С. Избранные работы: В 3 т. Т. 3. Л.: Художественная литература.

Мадариага И. де. (2002). Россия в эпоху Екатерины Великой. М.: Новое литературное обозрение.

Милюков П. Н. (1918). Очерки по истории русской культуры. Ч. 1. М.: М. и С. Сабашниковы. С. 337–431.

Муравьев-Апостол И. М. (2002). Письма из Москвы в Нижний Новгород / Под ред. В. А. Кошелева. М.: Наука.

Памятники (1927). Памятники истории старообрядчества / Под ред. Я. Л. Барскова и П. П. Смирнова. Кн. 1. Вып. 1. (РИБ. Т. 39). Л.: Академия наук СССР.

Панченко А. М. (1996). Русская культура в канун Петровских реформ // Из истории русской культуры. Т. III (XVII – начало XVIII века). М.: Школа «Языки русской культуры».

Переписка (1979). Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским / Подгот. текста Я. С. Лурье и Ю. Д. Рыкова. Л.: Наука.

Платон (1994). Государство // Платон. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 3. М.: Мысль.

Плотников Н. С. (2008). От индивидуальности к идентичности (история понятий персональности в русской культуре) // НЛО. № 91. С. 64–83.

Плюханова М. Б. (1996). О национальных средствах самоопределения личности: самосакрализация, самосожжение, плавание на корабле // Из истории русской культуры. Т. III (XVII – начало XVIII). М.: Школа «Языки русской культуры». С. 380–454.

Победоносцев К. П. (1993а). Великая ложь нашего времени // Победоносцев К. П. Великая ложь нашего времени. М.: Русская книга. С. 31–59.

Победоносцев К. П. (1993b). Суд присяжных // Победоносцев К. П. Великая ложь нашего времени. М.: Русская книга. С. 151–157.

Прение (1859). Прение литовского протопопа Лаврентия Зизания с игуменом Илиею и справщиком Григорием по поводу исправления составленного Лаврентием Катехизиса // Летописи русской литературы и древности: В 5 т. Т. 2. Отд. 2 / Изд. Н. С. Тихонравов. М.: Типография Грачева и К. С. 80–100.

Разномыслие в СССР и России (2010). Разномыслие в СССР и России (1945–2008): Сборник материалов научной конференции 15–16 мая 2009 / Под ред. Б. М. Фирсова. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге.

Ротар И. (1900). Епифаний Славинецкий, литературный деятель XVII века // Киевская старина. № 12.

Свод Законов (1832). Свод Законов Уголовных. СПб.: Тип. II отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии.

Сергеевич В. И. (1878). Откуда неудачи екатерининской законодательной комиссии // Вестник Европы. № 1.

Серман И. З. (1973). Русский классицизм. Поэзия. Драма. Сатира. Л.: Наука.

Словарь (2008). Словарь русского языка XVIII века. Вып. 19. Пенат-Плангерд. СПб.: Наука.

Смит Д. (2006). Работа над диким камнем: масонский орден и русское общество в XVIII веке / Авториз. пер. с англ. К. Осповата, Д. Хитровой. М.: Новое литературное обозрение.

Срезневский И. И. (2003). Материалы для словаря древнерусского языка. Т. III. М.: Знак.

Стенник Ю. (1985). Русская сатира XVIII века / Отв. ред. Г. Н. Моисеева. Л.: Наука. С. 12–64.

Тамарин Д. (2013). Академик вранья // Газета «Своим именем». 2013. № 20. 14 мая [http://coollib.com/b/244161/read].

Успенский Б. А. (1996). Раскол и культурный конфликт XVII века // Успенский Б. А. Избранные труды. Т. 1. Семиотика истории. Семиотика культуры. М.: Школа «Языки русской культуры». С. 333–367.

Фонвизин Д. И. (1959). Опыт российского сословника // Фонвизин Д. И. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 1 / Под ред. Г. П. Макогоненко. М.; Л.: Гос. изд-во художественной литературы. С. 222–235.

Фукс В. Я. (1889). Суд и полиция: В 2 ч. Ч. 1. М.: Университетская типография.

Хархордин О. В. (2011). От засилья общественности к силе публичного действия? // От общественного к публичному / Науч. ред. О. В. Хархордин. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге. С. 504–522.

Черная Л. (1989). Концепция личности в русской литературе второй половины XVII – первой половины XVIII века // Развитие барокко и зарождение классицизма в России XVII–XVIII веков / Отв. ред. А. Н. Робинсон. М.: Наука. С. 220–231.

Черных П. Я. (1999). Историко-этимологический словарь современного русского языка. Т. II. Панцирь-Ящур. М.: Изд-во «Русский язык».

Чечулин Н. Д. (1907). Наказ императрицы Екатерины II, данный Комиссии о сочинении проекта нового Уложения. СПб.: Тип. Императорской Академии наук.

Чижевский Д. И. (2007). Гегель в России. СПб.: Наука.

Элиас Н. (2001). О процессе цивилизации. СПб.: Университетская книга.

Юности честное зерцало (1740). Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению. СПб.: Императорская Академия наук.

Ястребцов И. М. (1833). О системе наук, приличных в наше время детям, назначаемым к образованнейшему классу общества. 2-е изд. М.: Университетская типография.

Calhoun C. (1992). Habermas and the Public Sphere / Ed. by C. Calhoun. London: The MIT Press.

Gleason W. J. (1981). Moral Idealists, Bureaucracy and Catherine the Great. New Brunswick, New Jersey: Rutgers University Press.

Habermas J. (1989). The Structural Transformation of the Public Sphere: An Inquiry into a Category of Bourgeois Society. Cambridge: Polity Press.

Jones W. G. (1982). The Polemics of the 1769: A Reappraisal // Canadian-American Slavic Studies. Vol. 16. № 34. Fall – Winter.

Raeff M. (1985). Understanding Imperial Russia: State and Society in the Old Regime. New York: Columbia University Press.

Rose R. (1955). Twelve Angry Men: Stage Version by Sherman L. Sergel. Chicago: The Dramatic Publishing Company.

Глава 3. Литература правовой популяризации и употребление языка (конец XIX – начало XX века)

Мишель Тисье

© М. Тисье

Что такое публичный язык? Какие элементы, семантические и стилистические, необходимы для такого языка? Если принимать противоположность двух преобладающих регистров языка в российской социальной действительности – официального и приватного регистров[63], – какое отношение с каждым из них может иметь публичный язык? С одной стороны, понятно, что важно задать эти вопросы в поисках эффективной коммуникации в общественных обсуждениях в современной России. С другой стороны, не менее важно рассмотреть, как сложилась сама противоположность между официальным и приватным регистрами и когда и как впервые в российской истории возник вопрос о возможности установить нечто похожее на публичный язык.

С этой точки зрения интересно изучать дореволюционный период российской истории: конец XIX – начало XX века, когда легитимность самодержавия становилась все менее очевидной. Это было время быстрых перемен и растущей критики существующих иерархий в социальном и культурном отношениях, с использованием представлений о демократии и о необходимости окончательного освобождения «народа». Тем не менее вряд ли наше современное понятие о «публике» – и, следовательно, о так называемых публичных дебатах – может совпадать с преобладающими в ту эпоху представлениями о «народе», его жизни и его культурном уровне. Как это ни парадоксально, само понятие «общество» оставалось еще тесно связанным с теми строгими иерархиями, которые так сильно критиковались образованной частью населения, считавшей себя «обществом». Кажется, что определенный уровень образования был непременным условием, позволявшим принимать участие в «общественных» дискуссиях. Поэтому противоположность официального и приватного регистров вряд ли была самым важным различием в связи с развитием и проведением подобных дебатов. Важнее был доступ к определенному уровню образования, даже по мнению тех, кто видел в «простом народе» основу желаемого преобразования политического и социального порядка.

С этих позиций можно рассмотреть различные формы деятельности второй половины XIX века в области образования, инициированные как государством, так и обществом. В этой области не существовало государственной монополии. При этом, хотя инициаторы негосударственных проектов воспитания «народа» часто видели свои действия как противоположные правительственной политике, их содержанием была скорее общая забота о росте образованности «народа» и о необходимости преодоления ощущаемой отсталости российского населения в сравнении с европейскими странами. Оппозиция тому, что ассоциировалось с официальным миром, не обязательно значила явное и систематическое отвержение официального регистра. Данный регистр был языковым орудием не только для тех, кто принадлежал к официальному миру, но и для тех, кто имел более или менее близкие отношения с этим миром – по профессии или образованию, по желанию или необходимости добиться чего-либо от него или сопротивляться ему тем или иным образом.

Здесь мы предлагаем обратить особое внимание на один существенный компонент официального регистра, а именно на то, что можно назвать юридическим, или правовым, языком. Безусловно, в российской истории XIX век имеет большое значение для анализа того, как юридический язык и юридические подходы к управлению все больше и больше включались в официальную практику [Wortman 1976; Уортман 2004]. Однако язык права развивался и как совокупность средств для альтернативных политических и социальных дискурсов, что ярко проявилось во время революции 1905 года и позже, в 1917 году [Figes, Kolonitskii 1999; Steinberg 2001; Tissier 2007; Борисова 2011]. Кроме того, юридический язык мог бы быть орудием не только для освобождения российского общества в целом, но и для каждого человека в его личной жизни, в отношениях с властями и с другими людьми. Принимая во внимание это разностороннее использование правового языка в российском обществе на рубеже XIX и XX веков, можно ли сказать, что он каким-то образом был в состоянии стать эффективным компонентом публичного языка?

Исходный пункт дальнейшего анализа – вопрос о роли юридического языка в развитии официального регистра в Российской империи и вместе с тем о его – потенциально публичной – роли как ресурса для преобразования политического и социального порядка того времени через преодоление неравного доступа к праву и, в частности, к правовому языку. Основная часть статьи будет посвящена анализу предпринятых некоторыми авторами усилий по популяризации права, прежде всего на первых порах их развития, до революции 1905 года.

Неравный доступ к правовому языку: трактовка вопроса в связи с понятием о «правосознании народа»

Доступ к юридическим средствам и ресурсам был неравно распределенным среди населения из-за преобладающих социальных различий, в том числе (хотя не только из-за этого) в рамках сословного строя российского общества того времени. Это положение осознавалось разными наблюдателями, которые стали видеть в нем проблему для дальнейшего развития страны, особенно после отмены крепостной зависимости в 1861 году и после так называемых Великих реформ 1860-х годов. Следует отметить, что в пореформенной судебной системе в большинстве случаев «народ» – то есть, по мнению современников, крестьяне – зависел от отдельного правосудия волостных судов [Земцов 2007]. Эти волостные суды находились под постоянным надзором государственного управления для сохранения «общественного» порядка. В 1870–1880-х годах наблюдатели – представители правительства, правоведы, публицисты – тоже обращали специальное внимание на конкретное функционирование этого сословного правосудия и подвергали критике многочисленные замеченные ими недостатки.

Основная цель наблюдателей состояла в попытке определить отношение «народа» к праву и оценить результаты реформ юридической системы 1860-х годов. Многие наблюдатели того времени критиковали расхождение между общим правосудием и правосудием крестьян и хотели установить единое правосудие для всех во имя принципа гражданского равенства перед законом, смотря на него как на единственный способ развить уважение к праву среди крестьян. Тем не менее некоторые правоведы и публицисты защищали волостные суды. Они полагали, что крестьянские судьи – разумные и сознающие важность своей должности, а недостатки, шокирующие русскую общественность, просто объясняются особенностями крестьянских бытовых условий. Третьи даже представляли волостные суды как образец для общего правосудия. По их мнению, свойственное русскому народу чувство справедливости стоит выше норм письменного права и выражается в обычаях [Frierson 1986; 1993: 64–69].

Все эти наблюдатели использовали представление о «правосознании», чтобы определить отношение «народа» к праву, хотя сложно найти в литературе того времени точное определение данного понятия.

Можно лишь выделить две главные характеристики употребления понятия правосознания в это время[64]. Во-первых, правосознание мыслилось как понятие коллективное, социальное. Знание и уважение права зависят от принадлежности к определенному классу. Во-вторых, правосознание есть понятие относительное. Оно может быть более или менее развитым внутри различных классов, и следовательно, можно сравнить уровень правосознания разных социальных групп. Многие наблюдатели – правда, не все[65] – соглашались в том, что «правосознание» народа было развито слабо (хотя они и не сходились в оценке причин этого положения и, следовательно, в оценке необходимых перемен в юридической системе).

С этой точки зрения неудивительно, что идея о необходимости развивать «правосознание народа» стала интегральной частью всеобщего проекта просвещения и воспитания крестьянства. Уже в 1880-х годах некоторые авторы и издатели, в основном в Петербурге и Москве, специализировались на литературе, посвященной популяризации права[66]. В ту эпоху народное образование находилось в центре внимания общества [Brooks 1978; 1985]: «народ» был избранной категорией читателей, к которой обращалась эта литература. Разные общественные деятели с интересом следили за развитием этой литературы. Тем не менее в начале ХХ века некоторые юристы и публицисты – в частности, среди общественных деятелей так называемого либерального толка – смотрели скептически на результаты попыток объяснить право народу. Правда, до революции 1905 года их критика в основном не касалась публики, которой предназначалась эта литература. Она прежде всего касалась самого понятия права, представленного якобы «народным» читателям различными авторами [Тисье 2005; Tissier 2007]. Это значит, что идея о необходимости юридического просвещения народа была достаточно распространена, но наиболее бурные споры касались самого содержания этого просвещения, в частности – политического вопроса об уважении к действующему праву Российской империи.

Вместе с тем нельзя не отметить, что существовал еще один спорный вопрос, который можно считать не менее интересным с точки зрения возможного влияния этой литературы на население. Вопрос этот касается формы литературы правовой популяризации, точнее языка, использованного в работах с целью популяризации правовых понятий. Важность этого языкового вопроса, конечно, связана с многочисленными спорами того времени о социальной и культурной дистанции между образованными классами и «народом» и о специфической роли «интеллигенции» в деле сокращения этой дистанции.

Какой язык лучше для популяризации правовых понятий: авторы и их воображаемые читатели

Николай Петрович Дружинин был, несомненно, самым активным и плодовитым из тех авторов, которые специализировались на популяризации права в последнее десятилетие XIX века. Дружинин стал известным в основном благодаря своим многочисленным произведениям, специально написанным как бы «для народа» (см., например: [Дружинин 1898b; 1900]). В этом он следовал примеру других писателей, таких как Николай Блинов [Блинов 1881; 1882] или С. М. Архангельский [Архангельский 1895]. Среди прочего Дружинин принимал участие в издании пособий, составленных для Харьковской частной женской воскресной школы под руководством Христины Даниловны Алчевской. Он опубликовал книжку «Азбука законоведения» в серии под названием «Книга взрослых» [Дружинин 1902], а также писал рецензии в третьем выпуске рекомендательного сборника «Что читать народу? Критический указатель книг для народного и детского чтения» [Что читать 1906: 435–470][67]. Можно сказать, что на рубеже XIX и ХХ веков Дружинин соперничал за первенство на рынке правовой популяризации с Виктором Александровичем Гольцевым, правоведом по образованию, выдающимся общественным деятелем, видным членом редакции московского журнала «Русская мысль»[68]. Книга Гольцева о податях была опубликована «для народа» впервые анонимно в 1887 году издательством «Русская мысль» и имела большой успех[69]. Она была перепечатана несколько раз, в конце концов с указанием фамилии автора [Гольцев 1903а; 1903b].

Наряду с собственными популяризаторскими трудами Дружинин и Гольцев пытались в некоторых статьях составить программную основу для популяризации права [Дружинин 1897; 1898а; Гольцев 1899]. Оба автора сталкивались здесь со сходными трудностями. Особенно интересно рассмотреть, как они определяли тип читателей, которым популяризаторская литература должна была быть адресована, и как при этом был поставлен названный выше «языковой вопрос»: во-первых – в связи со стилем, в частности с использованием разговорной формы, будто бы более близкой к народной реальности; во-вторых – в связи с использованием технической юридической терминологии.

В основном авторы (и их издатели) имели в виду в конечном счете правосознание самого «народа», то есть непросвещенного большинства населения, живущего в деревне. Так, Гольцев говорил, что из всех рецензий на свои труды самое большое удовольствие ему доставила рецензия на его книжку о податях, напечатанная во втором выпуске рекомендательного указателя «Что читать народу?» [Что читать 1889: 822–823]. Он гордился тем, что «южнорусские» крестьяне, которым сотрудники Х. Д. Алчевской читали его брошюру, интересовались ею и положительно ее оценивали [Ветринский 1910: 46–47].

Тем не менее Гольцев эксплицитно адресовал несколько своих популярных книжек не «народу», а «народн[ым] учител[ям] и учительниц[ам]», «которые должны содействовать распространению в народе разумного правосознания» [Гольцев 1900: 3; 1901]. Эти книжки должны были преследовать одновременно две цели: во-первых, популяризовать правовые понятия для читателей, уже получивших определенное образование, но незнакомых с правом; во-вторых, рассматривать проблемы и средства самой популяризаторской работы, имея в виду читателя, который сам вызвался принять участие в данной работе. Поэтому в подобных трудах Гольцев не всегда четко различал собственно популяризаторское изложение права и размышления о популяризации. Подобным же образом в статье, опубликованной в 1897 году, Дружинин объяснил, что популяризация права должна была быть направляема не только к народу, но и «пока даже преимущественно» к «образованным классам» того времени, так как последние «не обладают еще у нас в желаемой степени юридическими знаниями и не располагают соответствующими пособиями» [Дружинин 1897: 270]. Дружинин публиковал свои статьи о популяризации в журналах для учителей и педагогов (например, «Образование», «Русская школа», «Педагогический листок»); издательства педагогического направления также напечатали несколько его популяризаторских брошюр (см.: [Дружинин 1900], в серии «Учительская библиотека» педагога и издателя Д. И. Тихомирова; [Гольцев 1900; 1901]).

Особенно интересно, что авторы настаивали в своих популяризаторских усилиях на научной обоснованности и на необходимости систематического подхода. При этом они стремились подчеркнуть научный статус – наравне с другими дисциплинами – именно правовых понятий и учений, которые предстояло изложить (например: [Дружинин 1897: 266]). Для них было важно отличать чисто популяризаторскую работу от многих более или менее дешевых справочных изданий о законодательстве в той или иной области права, в которых часто просто-напросто перепечатывали текст действующих законов без особых объяснений. Касаясь самого вопроса об отношении между формой и существом популяризации, Гольцев настаивал на том, что

должно упрощать изложение идей, а не сами идеи. Иногда популяризация сводится на то [так!], что богатая содержанием мысль сокращается до того, что остается лишь одна ея сторона, и притом не всегда самая важная. Затем популяризации придается чересчур утилитарный, справочный характер. При этих условиях знакомство с правом и законами, разумеется, полезно, но не ведет к достаточно плодотворным результатам, мало содействует живому росту правосознания и чувства законности [Гольцев 1900: 5–6; курсив в оригинале].

Дружинин высказал свои взгляды на средства изложения юридических понятий для народа несколько по-другому:

…право и само по себе не требует особо доступной формы изложения. Излагать его просто не более трудно, чем всякую иную науку, чем, например, физику, химию, геологию. К тому же, читателями юридических книжек, в конце концов, должны являться, большею частью, люди взрослые, имевшие дело и с законами, и с более или менее серьезными книгами [Дружинин 1897: 271].

Вопрос о специфической форме изложения правовых знаний «для народа» и о возможности использовать как бы «народный язык» был поставлен уже в 1860-х годах [Муллов 1863: 65]. В свою очередь, Дружинин считал, что «разговорная форма» вполне допустима, но предупреждал, что «стремление к особо доступной и легкой форме изложения права может привести поэтому к излишней пространности изложения и ослаблять впечатление» [Дружинин 1897: 271].

Здесь следует заметить, что разнообразие целей и в какой-то мере противоречие между ними оказываются основной характеристикой тогдашней популяризаторской литературы о праве и во многом объясняют трудность для определения действующих читателей этой литературы. Эта трудность вообще свойственна популяризации как отдельному развитому жанру на книжном рынке и в печати в XIX веке. В некоторых западных странах популяризация научных знаний имела значительный коммерческий успех. Однако это не значит, что популяризаторская литература была действительно прочитана, и вообще очень сложно определить, в какой мере она читалась в этих странах [Béguet 1997: 54–55, 59]. В России научно-популярная литература также отчетливо выделилась в жанровом отношении в конце XIX века [Лазаревич 1984; Andrews 2003: 17–35]. Популяризация права развилась в самую новую и небольшую часть этой литературы на рубеже XIX и XX веков. Кроме того, в России коммерческие результаты популяризаторского жанра оставались скромными и публикация подобных трудов считалась рискованным делом для издателей, и особенно в области правовой популяризации, о чем пишет известный библиограф и популяризатор Н. А. Рубакин [Рубакин 1904: 156–158]. Поэтому нельзя считать образцовым пример чтения популяризаторских произведений крестьянам в контексте, созданном редакторами указателя «Что читать народу?». Также нельзя преувеличивать масштабы распространения этой литературы не только среди «народа», но даже среди интеллигентных читателей, которые должны были стать посредниками в деле пропаганды юридических знаний. Тиражи были маленькими, и, если судить по личным деловым бумагам самого Дружинина, было довольно сложно распродать эти издания, что вполне подтверждает оценку Рубакина[70].

Альтернативная модель для популяризации права с помощью альтернативного использования языка

Можно сказать, что недостаточная определенность целей популяризаторской литературы не способствовала ее распространению, даже если не принимать во внимание непосредственно политический вопрос о ее содержании, который вряд ли был второстепенным для интеллигентного читателя или для современных авторов отзывов и рецензий о популярных изданиях. Самый критический отзыв принадлежит знаменитому юристу и публицисту «либерального» направления Иосифу Владимировичу Гессену. В статье, опубликованной в 1901 году в юридической газете «Право» (основанной в 1898 году), Гессен обрушился на ошибки, поверхностные и наивные утверждения в трудах различных авторов, в том числе Дружинина и Гольцева. Рецензент (не совсем справедливо) упрекает Гольцева в неясности и запутанности его изложения, как будто не замечая, что рецензируемая книжка предназначалась не «народу», а интеллигентному читателю [Гессен 1901: 2164–2165, по поводу: Гольцев 1900]. Гессен не пощадил и Дружинина, который, кстати говоря, не имел университетской юридической подготовки. Гессен высмеивал попытки Дружинина придать своим юридическим очеркам беллетристическую форму, типичную для «народных» изданий того времени. Он иронически замечал, что у Дружинина крестьяне не говорят народным языком и что в его книгах разговоры звучат неестественно [Гессен 1901: 2093–2094; см. сходную критику о «выдуманных крестьянах» Дружинина: Синицкий 1900: 31–32]. Правда, по мнению Гессена, у других авторов, как, например, у С. М. Архангельского [Архангельский 1895] или даже у Гольцева [Гольцев 1903а], попытки использовать «разговорный стиль» в форме беседы между крестьянами или «в форме беседы барина с крестьянином» [Гессен 1901: 2095–2097, 2163] были более успешными.

Хотя Гессен дал своему критическому разбору популяризаторской литературы название «Юридическая литература для народа», он считал рецензируемые произведения вообще непригодными для «народа» ни по форме, ни по содержанию. В частности, он возражал против систематического употребления юридических терминов [Гессен 1901: 2097]. Правда, среди профессиональных юристов даже слышались скептические замечания о самой возможности популяризовать право, «слишком отвлеченное для популяризации» [Юридические общества 1901: 2194]; но это мнение противоречило общему лозунгу о необходимости развивать правосознание народа. Против этого лозунга Гессен не возражал. Но самой главной для него была философско-политическая окраска языка, использованного авторами-популяризаторами. Нужно было, чтобы этот язык был языком освобождения, поскольку Гессен в основном критиковал в правовой популяризации все, что ему казалось призраками отсталого позитивизма и необоснованного уважения к действующему праву[71].

Существовало и совсем другое использование правового языка, адресованного «народу». Кажется, что этот совсем другой вид «популяризации права» имел бóльшие практические последствия среди населения. Уже с 1880-х годов редакция газеты «Сельский вестник», издаваемой правительством для крестьянского населения, ввела рубрику юридических советов – ответов на вопросы читателей [Krukones 1987: 138–180]. Редакция должна была время от времени печатать объяснения о ведении рубрики, поскольку она была завалена письмами и просьбами как постоянных подписчиков газеты, так и лиц, которые «читают ее очевидно не постоянно». Редакция, как правило, отвечала на письма только тех подписчиков, которые получали газету более года, а должностным лицам крестьянского управления, не являющимся подписчиками, – только на вопросы «по должности», а не по личным делам. Кажется, что такие строгие правила не мешали людям надеяться на помощь редакции:

Многие (даже неграмотные) подписываются на газету единственно для того, чтобы получить разъяснение по их делу, очевидно считая редакцию как бы справочным местом, в которое всякий, заплатив 1 рубль (стоимость подписки на год. – М. Т.) за газету, хотя бы она вовсе была ему не нужна, может обращаться за нужными ему справками и советами. Еще большее число лиц, вовсе не выписывающих газету, обращаются в редакцию с разного рода вопросами, прося указаний и разъяснений [К читателям 1890: 544].

Особенно интересно, что редакция также отказалась от чисто справочного характера отношений, которые многие читатели пытались установить с ней. Очевидно, что, в свою очередь, она преследовала воспитательную цель:

‹…› ответы редакцией даются собственно не для тех только лиц, которые обращаются к ней со своими вопросами, а вообще для всех читателей, так как каждый ответ, разъясняющий законный порядок по тому или другому предмету ‹…› содержит в себе сведения, полезные для всех тех, у кого может быть надобность в разъяснениях и указаниях по таким же делам и предметам. [К читателям 1890: 544].

Именно поэтому в 1894 году редакция признала полезным собрать в одной книге – «Сборнике» – все напечатанные за десять лет разъяснения, которые и в настоящее время могут быть полезны читателям и служить им пособием в их делах [Сборник 1894: II]. Подобные сборники выходили несколько раз [Сборник 1898; 1902; и еще после 1905 года]. Однако самым важным моментом здесь является не широкое распространение газеты и ее успех благодаря правительственным субсидиям, с которыми частные издатели и авторы – общественные деятели вряд ли могли конкурировать. Главное – что язык, использованный в этих ответах, сильно отличался от беллетристического языка так называемой юридической литературы «для народа». Сжатость и сухость ответов в этой рубрике противоречили пространности разговорного стиля, использованного в «народных» книжках. Кроме того, ответы широко использовали юридические термины. Они часто давали определение этих терминов, но это было сделано с использованием других юридических, то есть терминологически специальных слов.

Это не значит, что все ответы были непосредственно полезны и доступны тем, кто задавал вопросы. Описанные выше характеристики языка ответов еще ярче проявлялись в «Сборниках разъяснений», в которых были собраны тысячи ответов, что отодвигало на задний план первоначальное стремление редакции «Сельского вестника» ответить задавшему вопрос читателю с учетом его личного конкретного положения. Однако из этого по крайней мере следует, что в отличие от данного варианта популяризаторской литературы внимание авторов популярных книг, направленное на некое идеальное систематическое изложение правовых понятий, упускало из виду разнообразие отношений к правовым сведениям среди крестьянского населения и недооценивало практическую сторону правовых знаний.

И. В. Гессен признал полезность газетных рубрик «ответов на юридические вопросы подписчиков». Он положительно оценил эту альтернативную популяризацию права, которая давала «возможность распространять среди сотен тысяч читателей знакомство с наиболее интересными юридическими казусами» [Гессен 1903: 1631]. Он не видел здесь противоречия со своей критикой позитивизма «юридической литературы для народа», хотя обратить внимание на практическую сторону правовых знаний – уже значило признать роль действующего права Российской империи для населения. Кроме того, сомнительно, что большинство стилистически сухих юридических ответов с использованием специальных терминов были более доступны читателю, не задавшему вопроса (то есть большинству читателей), чем беллетристические рассказы популяризаторов. Но здесь Гессен имел в виду другое: он прежде всего стремился укрепить воспитательную роль настоящих юристов-профессионалов, к которым принадлежал. Непосредственным свидетельством этого является его трактовка вопроса об организации «юридических консультаций» для «народа» еще до революции 1905 года [Гессен 1904; Pomeranz 1996]. Вместе с редакцией юридической газеты «Право» он поддерживал инициативы сословных организаций присяжных поверенных (адвокатов). Последние хотели укрепить свое положение среди населения и боролись против конкуренции так называемой подпольной адвокатуры [Pomeranz 1993; Neuberger 1996]. Противоречия в позициях Гессена и в его оценке разных форм популяризации права, равно как и само осуществление этих форм различными популяризаторами, свидетельствуют о том, что их доступность для читателей была, в конце концов, вопросом второстепенной важности в сравнении с явлениями социальной и политической конкуренции в образованных классах.

Заключение

Новая историография последних десятилетий царского режима позволила по-другому взглянуть на отношение к праву среди российского населения, в частности крестьянства [Burbank 2004; Gaudin 2007]. Эти труды показывают не только то, что люди признавали роль права в социальных отношениях, но и то, как они в некоторой степени умели его использовать для своих собственных целей. Это значит, что стремления того времени влиять на народное отношение к праву не были совсем неуместными.

Однако гораздо сложнее сказать, в какой мере обе стороны влияли друг на друга.

В своей статье в знаменитом и вызвавшем в то время большую полемику сборнике «Вехи» (1909) правовед Богдан Кистяковский использовал по отношению к интеллигенции повсеместное понятие «правосознание». Он стремился доказать, что интеллигенция была не способной и не желающей сделать язык права общим языком [Кистяковский 1990]. Кистяковский не упомянул различные усилия общественных деятелей, которые еще до революции 1905 года настаивали на социальном значении права [Tissier 2007]. Очевидно, что их усилия уже характеризовались определенными ограничениями. Для распространения правовых знаний общественные деятели обращали гораздо больше внимания на беллетристические усилия, чем на практические средства вроде советов и ответов «народным читателям». Такое отношение вытекало из общих понятий того времени о целях и средствах популяризаторской работы вообще, которые применялись к праву как к науке, несмотря на особенное положение права и среди научных дисциплин, и в общественной жизни. При этом некоторые юристы предпочитали развивать практические средства, которыми они владели лучше других в условиях действующего законодательства, несмотря на упреки в излишнем уважении к действующему праву в самой «юридической литературе для народа».

В результате этих противоположных тенденций правовой язык был не в состоянии стать «общим языком» для российского общества как в узком, так и в широком смысле, – не говоря даже о «публичном языке». Этому было две причины: во-первых, отношение к «народному читателю», в частности к его правовому опыту, оставалось мало определенным; во-вторых, социальные и культурные расхождения, существовавшие между разными группами так называемого интеллигентного населения в восприятии профессиональных стратегий некоторых частей общества, на практике оказывались не менее важными, чем декларируемая общая забота о необходимости преодолеть социальный и культурный разрыв между образованными классами и «народом».

Литература

Архангельский С. М. (1895). О русских гражданских законах: беседы сельского ходока с крестьянами о гражданских правах и обязанностях. М.: Издание К. И. Тихомирова.

Блинов Н. (1881). Земская служба: беседы гласного-крестьянина Акима Простоты. СПб.: Тип. д-ра М. А. Хана.

Блинов Н. (1882). Сельская общественная служба: беседы сельского старосты Акима Простоты. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича.

Борисова Т. Ю. (2011). Революционное законодательство в 1917–1918 годах: выбор языка // НЛО. № 108. С. 110–116.

Быт (1993). Быт великорусских крестьян-землепашцев: описание материалов Этнографического бюро князя В. Н. Тенишева (на примере Владимирской губернии) / Авт. – сост. Б. М. Фирсов, И. Г. Киселева. СПб.: Издательство «Европейский дом».

Ветринский Ч. (1910). В. А. Гольцев // Памяти Виктора Александровича Гольцева: статьи, воспоминания, письма / Ред. А. А. Кизеветтер. М.: Т-во «Печатня С. П. Яковлева». С. 1–92.

Гессен И. В. (1901). Юридическая литература для народа (опыт критического разбора) // Право. № 47. Столб. 2035–2049; № 48. Столб. 2089–2101; № 49. Столб. 2164–2173.

Гессен И. В. (1903). Борьба с юридической беспомощностью (по поводу отчета Московской консультации за 1902 год) // Право. № 24. Столб. 1629–1633.

Гессен И. В. (1904). Юридическая помощь населению (по трудам местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности). СПб.: Издание Юридического книжного склада «Право».

Гольцев В. А. (1899). О популяризации правоведения // Педагогический листок. № 1. С. 60–64.

Гольцев В. А. (1900). Основные понятия о правоведении (элементарный очерк). М.: Издание редакции журналов «Детское чтение» и «Педагогический листок».

Гольцев В. А. (1901). Уголовное право и уголовный суд (элементарный очерк). М.: Издание редакции журналов «Детское чтение» и «Педагогический листок».

Гольцев В. А. (1903а). Что такое подати и для чего их собирают? 5-е изд. М.: Тип. Т-ва И. Д. Сытина.

Гольцев В. А. (1903b). Что такое казна и казенные деньги? М.: Тип. Т-ва И. Д. Сытина.

Дружинин Н. П. (1897). О преподавании и популяризации права // Русская школа. № 9/10. С. 252–273.

Дружинин Н. П. (1898а). О гражданском воспитании // Образование. № 9. С. 51–55.

Дружинин Н. П. (1898b). Волостное правление и волостной старшина: рассказ о том, как устроены и действуют, по закону, крестьянские общественные установления. СПб.: Н. Морев.

Дружинин Н. П. (1900). Новое сельское общество: рассказ о том, как устроили свои общественные дела крестьяне трех грамотных деревень. 2-е изд. М.: Издание редакции журналов «Детское чтение» и «Педагогический листок».

Дружинин Н. П. (1902). Азбука законоведения. М.: Издание Харьковской частной женской воскресной школы, тип. Т-ва И. Д. Сытина.

Земцов Л. И. (2007). Крестьянский самосуд: правовые основы и деятельность волостных судов в пореформенной России (60–80-е годы XIX века). Воронеж: Издательство Воронежского государственного университета.

К читателям (1890). К читателям – об «ответах редакции» // Сельский вестник. № 49. С. 544–545; № 50. С. 556–558.

Кистяковский Б. [1990] (1909). В защиту права (Интеллигенция и правосознание) // Вехи: сборник статей о русской интеллигенции Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова, М. О. Гершензона, А. С. Изгоева, Б. А. Кистяковского, П. Б. Струве, С. Л. Франка. Репринтное изд. М.: Изд-во «Новости». С. 101–130.

Лазаревич Э. А. (1984). С веком наравне: популяризация науки в России (книга, газета, журнал). М.: Книга.

Муллов П. А. (1863). Юридические книги для народного чтения // Юридический вестник. № 4. С. 43–67.

Оболенская С. В. (1998). Народное чтение и народный читатель в России конца XIX в. // Одиссей: Человек в истории: культурная история социального. М.: Наука. C. 204–232.

Рубакин Н. А. (1904). Книжный поток [факты и цифры из истории книжного дела в России за последние 15 лет]. Статья третья // Русская мысль. № 4. Отд. II. С. 155–179.

Сборник (1894). Сборник разъяснений «Сельского вестника» по делам сельских обывателей за десять лет (с конца 1883 года до конца 1893 года). СПб.: [б.и.].

Сборник (1898). Сборник разъяснений «Сельского вестника» по делам сельских обывателей за четыре года (с конца 1894-го до конца 1897-го). СПб.: Тип. Министерства внутренних дел.

Сборник (1902). Сборник разъяснений «Сельского вестника» по делам сельских обывателей за четыре года (1898–1901). СПб.: Тип. Министерства внутренних дел.

Синицкий Е. (1900). «Учительская библиотека». Новое сельское общество, рассказ П. П. Дружинина. 2-е изд. Москва // Вестник воспитания. № 5. Отд. II. С. 31–34.

Тиcье М. (2005). Какое юридическое просвещение нужно в России? Переход от популяризации права к популяризации гражданских прав // Неприкосновенный запас. № 6 (44). C. 57–63.

Уортман Р. С. (2004). Властители и судии: развитие правового сознания в императорской России. М.: Новое литературное обозрение.

Что читать (1889). Что читать народу? Критический указатель книг для народного и детского чтения / Ред. Х. Д. Алчевская и др. Вып. 2. СПб.: Тип. В. С. Балашева.

Что читать (1906). Что читать народу? Критический указатель книг для народного и детского чтения / Ред. Х. Д. Алчевская и др. Вып. 3. М.: Тип. Т-ва И. Д. Сытина.

Шатковская Т. В. (2000). Правовая ментальность российских крестьян второй половины XIX века: опыт юридической антропометрии. Ростов н/Д.: Ростовский государственный экономический университет.

Юридические общества. (1901). Юридические общества. Санкт-Петербургское юридическое общество. Административное отделение // Право. № 49. Столб. 2192–2194.

Andrews J. T. (2003). Science for the Masses: the Bolshevik State, Public Science, and the Popular Imagination in Soviet Russia, 1917–1934. College Station: Texas A&M University Press.

Béguet B. (1997). Lectures de vulgarisation scientifique au XIXe siècle // La science populaire dans la presse et l’édition, XIXe et XXe siècles / B. Bensaude-Vincent, A. Rasmussen (eds.). Paris: CNRS Éditions. P. 51–68.

Brooks J. (1978). Readers and Reading at the End of the Tsarist Era // Literature and Society in Imperial Russia, 1800–1914 / Ed. by W. M. III Todd. Stanford: Stanford University Press. P. 97–150.

Brooks J. (1985). When Russia Learned to Read: Literacy and Popular Literature, 1861–1917. Princeton: Princeton University Press.

Burbank J. (2004). Russian Peasants Go to Court: Legal Culture in the Countryside, 1905–1917. Bloomington; Indianapolis: Indiana University Press.

Figes O., Kolonitskii B. (1999). Interpreting the Russian Revolution: the Language and Symbols of 1917. New Haven: Yale University Press.

Frierson C. A. (1986). Rural Justice in Public Opinion: the volost’ Court Debate, 1861–1912 // Slavonic and East European Review. October. Vol. 64. № 4. P. 526–545.

Frierson C. A. (1993). Peasant Icons: Representations of Rural People in Late Nineteenth-Century Russia. Oxford: Oxford University Press.

Gaudin C. (2007). Ruling Peasants: Village and State in Late Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press.

Jouanjan O. (2004). L’esprit de l’École historique du droit // Annales de la Faculté de droit de Strasbourg / Ed. O. Jouanjan. № 7. P. 7–95.

Jouanjan O. (2005). Une histoire de la pensée juridique en Allemagne, 1800–1918: idéalisme et conceptualisme chez les juristes allemands du XIXe siècle. Paris: PUF.

Krukones J. H. (1987). To the People: the Russian Government and the Newspaper Sel’skii Vestnik («Village Herald») 1881–1917. New York: Garland.

Neuberger J. (1996). «Shysters» or Public Servants? Uncertified Lawyers and Legal Aid for the Poor in Late Imperial Russia // Russian History/Histoire Russe. Vol. 23. № 1–4. P. 295–310.

Pomeranz W. E. (1993). Justice from Underground: the History of the Underground advokatura // Russian Review. 1993. Vol. 52. № 3. P. 321–340.

Pomeranz W. (1996). Legal Assistance in Tsarist Russia: the Saint Petersburg Consultation Bureaus // Wisconsin International Law Journal. Vol. 14. № 3. P. 586–610.

Steinberg M. D. (2001). Voices of Revolution, 1917. New Haven: Yale University Press.

Tissier M. (2007). Malaise dans la culture juridique libérale en Russie après 1905: «pédagogie des libertés» et éducation au droit // Cahiers du Monde russe. Vol. 48. № 2–3. P. 185–208.

Wortman R. S. (1976). The Development of a Russian Legal Consciousness. Chicago: The University of Chicago Press.

Глава 4. Как писать в газету: язык и власть на заре советского публичного языка[72]

Катриона Келли

© Catriona Kelly

Язык и власть: постановка проблемы

В знаменитой статье «Политика и английский язык» (1946) Джордж Оруэлл соотнес вопросы свободы слова с вопросами стилистики. Писать туманно и невнятно, как он считал, служило способом скрыть истинное значение вещей от слушателей и, соответственно, было и формой политической манипуляции, «промывания мозгов»:

Когда видишь на трибуне усталого болтуна, механически повторяющего привычные фразы: звериный оскал, железная пята, кровавая тирания, свободные народы мира, встать плечом к плечу, – возникает странное ощущение, что смотришь не на живого человека, а на манекен, и это ощущение обостряется, если свет падает на очки оратора так, что они превращаются в пустые белые диски, за которыми как будто нет глаз.

Как заключил Оруэлл, «если мысль уродует язык, то язык тоже может уродовать мысль». Такого рода проблемы были характерны, по его убеждению, не только для английского языка: «Я полагаю – это догадка, которую мне подтвердить нечем, – что немецкий, русский и итальянский языки испортились за последние десять-пятнадцать лет из-за диктатуры [Оруэлл 2003; курсив оригинала].

Отношение Оруэлла к «механизации» языка при авторитарных политических системах, чуть позже вдохновившее его на использование «новояза» в романе «1984»[73], в свою очередь, оказало сильное влияние на восприятие «тоталитарного общества» среди советологов США и Западной Европы и в диссидентствующем советском обществе 1970-х и 1980-х годов и далее, в послесоветский период. То, что советский язык являлся крайне специфическим выражением «игры во власть» режима, стало общим местом[74]. С этим коррелирует мнение о том, что стоит лишь провести реформы публичного языка, и создастся новая публичность (то, что при советской власти называлось «новой общественностью»). Тем временем общепризнанный факт, что «homo soveticus» довольно быстро понял суть советского «новояза» и начал креативно с ним работать и вносить различные виды «коррекции» в его гегемонические стремления, может вызывать вопросы о детерминистской силе предлагаемых постсоветских реформ[75].

Вопрос о том, приведут ли реформы языка к реформам властных отношений, может вызывать сомнения и на другом уровне. В этом смысле любопытны изменения, произошедшие в конце ХХ века с британской деловой перепиской. Еще живо воспоминание о том времени, когда в ней использовались такие чудовищные по своей неуклюжести и помпезности фразы, как «I enclose for your perusal», «We acknowledge your communication of 13 inst., which is receiving attention»[76] и т. д. Но с начала 1980-х годов в ответ на усилия так называемой «Борьбы за простой английский» («The Plain English Campaign») сотрудники инстанций начинают избегать казенщины и приближаться, насколько возможно, к разговорным нормам[77]. В качестве примера приведу письмо, полученное мной в декабре 2012 года, с напоминанием о том, что приближается срок сдачи налоговой декларации за 2011/2012 финансовый год. Стиль письма прекрасно отражает так называемый plain English:

If your tax return is more than three months late you will get daily penalties of £10 per day and could pay up to £1,600 – even if you don’t owe any tax. You must pay us any money you owe on or before 31 January to avoid interest charges[78].

Стилистика отличается неформальностью и даже панибратством (см., например, сокращение: «even if you don’t owe any tax»). Но, как оказывается, краткость и ясность не очень-то влияют на властную асимметрию. Страх и ужас, вызванные этим документом, не уступают тяжелым эмоциям, характерным для читателя традиционного «бюрократического письма». При этом действует не только само название инстанции, не только угрозы штрафов и факт, что их могут заставить заплатить, даже если человек не обязан платить налоги. Воздействует не только содержание, но и визуальный ряд: использование жирного шрифта и непомерно коротких абзацев, придающих каждому предложению особую грозящую вескость. По-видимому, властные отношения влияют на язык так же эффективно, как язык – на властные отношения[79].

Поэтому предположение, что реформы (пост)советского публичного языка обязательно приведут к реформам политического сознания, следует считать по меньшей мере спорным. Более того, такое предположение с определенной долей справедливости само по себе можно назвать «советским»: если прошение уже в начале советского периода стало называться заявлением, это вряд ли говорило о том, что отношение к просителю (заявителю) стало более уважительным. Но реформа должна была, как считалось, иметь такой эффект.

Тем временем, как показывают, например, «политкорректные» опыты Америки и Великобритании 1970-х и 1980-х годов, существуют контексты, в которых если иначе назвать явление, оно действительно начнет изменяться. Если именование «урод» в Советской России 1920-х годов заменилось понятием «дефективный», то в англоязычной культуре 1970-х годов «defectives» начали называть «handicapped», а потом уж «disabled» (или же «differently abled»), а потом произошло и сознательное «разобщение категорий» (начали говорить про разные группы отдельно: «потребители инвалидных колясок» («wheelchair users»), «люди с затруднениями в образовательном процессе» («people with learning difficulties»))[80]. Это не мешает некоторым членам общества до сих пор употреблять пренебрежительные термины вроде «mongs» (то есть «дауны», от устаревшего официального названия «людей с затруднениями в образовательном процессе»)[81]. Общая картина социального положения людей с разного рода «затруднениями» (будь то физические или психические) остается сложной и противоречивой: с одной стороны, в 2010-х годах улучшились практические условия для разных групп людей из этих категорий, с другой – тогда же шла речь о резком сокращении финансовых льгот для них. Но и здесь чувствовался принцип некоторой общей нормализации отношений[82]. В любом случае перемена терминов не столько отражала изменение реальных отношений к «дефективным» субъектам (как и в аналогичных случаях членов сексуальных и этнических меньшинств), сколько содействовала им, так как фундаментальным фактором в этих общественных процессах стал диалог с представителями групп о том, что им нужно от общества и как их лучше называть. Так что проекты реформы языка, сопряженные с расширенными программами общественных реформ, имеют шансы оказаться не только проявлениями донкихотства.

Как констатирует в своей работе 1995 года лингвист Дебора Камерон, так называемый «прескриптивизм», на который смотрят с опасением многие лингвисты-профессионалы (по крайней мере в англоязычном мире), в действительности представляет собой неизбежное явление во всех языковых культурах. Если всюду и всегда существуют языковые нормы, то, с другой стороны, эти нормы всегда глубоко спорные, постоянно обсуждаются и подвергаются критике.

Из неизбежности нормативности в использовании языка не следует, что тот или иной конкретный набор норм должен приниматься некритически и навсегда («It does not follow from the inevitability of normativity in language-using that any particular set of norms must be accepted uncritically and forever») [Cameron 1995: 11].

Соответственно, вполне нейтральный публичный язык невозможен в принципе (но в то же время можно предполагать, что сама неизбежность «споров о языке» сделает их явлением общественно безвредным). С этой точки зрения ироническую оценку попыток реформировать языковые отношения в раннесоветский период, характерную не только для анализа с «неофициальных» и «враждебных» позиций (вроде эмигрантских, диссидентствующих и советологических работ, упомянутых выше), но и для вполне официальных работ 1960-х и 1970-х годов вроде трактата К. Чуковского «Живой как жизнь» [Чуковский 1962][83], нужно считать неоправданной. Как бы ни была справедлива критика страшной истории политических репрессий в России, контекст для развития советского языка составляли не только вопросы советской политической идеологии, но и процессы в истории культуры на международном уровне. Об этом контексте в рамках одного жанра («письмо читателя») и о «спорах о языке» в начале советского периода и пойдет речь в этой статье.

Советский публичный язык: вопросы определения

Что представлял собой «советский публичный язык» первых лет советской власти? Каковы были его характеристики и нормы? Странный вопрос, казалось бы. В англо-американской историографии довоенной Советской России фраза «to speak Bolshevik» («говорить по-большевистски») с легкой руки Стивена Коткина уже давно стала крылатым выражением, на которое многие ссылаются. При этом основная работа Коткина «Магнитная гора» [Kotkin 1995], по сути, принадлежит к области социальной истории (social history). «Большевистскому языку» в ней посвящена одна-единственная глава, где черты этого языка фактически не определяются. По-видимому, прежде всего имеется в виду язык так называемой «советской субъективности» – то есть лингвистические автостереотипы, способы самоопределения советских граждан, ставшие предметом развернутого анализа в работах Игала Халфина и Йохена Хелбека [Halfin 2001; 2003; 2009; Hellbeck 2006], посвященных автодокументальным текстам сталинской эры. Здесь просматриваются процессы внутренней «переаттестации» или «чистки» индивида как члена рационального коллектива, «перековки» сталинской души. Прежде всего этот идиолект фигурирует на уровне метафорики, так сказать на макроуровне советской социолингвистики. Собственно, стилистика для этих авторов представляет меньше интереса. Советский язык воспринимается как явление единое.

Можно указать и более специализированные исследования Франсуазы Том [Thom 1989], словари «новояза» Гасана Гусейнова (Гусейнов 2003а; 2003b) и прочие или исследования А. Юрчака (например: [Юрчак 2014]), в которых также подчеркивается автоматизированность советского официального дискурса (ср.: [Humphrey 2008])[84]. Тем временем в общих исследованиях советской культуры, тем более в исследованиях ее начального (как и конечного) периода, вопрос о гомогенности уже лет десять назад стал подвергаться обстоятельной критике. По словам молодого исследователя истории послевоенного «жилищного вопроса», «there were several Soviet Unions» («Существовало несколько разных Советских Союзов») [Smith 2010: 182]. Можно с тем же основанием сказать, что «существовало несколько разных советских публичных языков».

Под «новоязом» обыкновенно понимается язык сталинской и послесталинской публицистики, язык обращений, общественных обвинений и доносов («В своей „научной“ работе враг народа/ярый антисоветчик N клеветнически выпячивает отдельные недостатки работы советских институтов…» и т. п.), действительно очень характерный и трудносравнимый с публичным языком так называемых «западных» стран второй половины ХХ века. Но не все варианты «советского» языка сводились к стигматизации врагов (тому, что можно в современных терминах назвать советским «hatespeak») или к превознесению «советских ценностей»[85]. Существовал и советский язык рекламы (от «Лучших сосок не было и нет» до псевдопасторальности 1930-х и 1940-х годов), где главное – название ведомства (министерства или треста) или производителя («Фабрика Крупской») – такого рода «советский бренд» и его ключевые слова – причем из довольно узкого диапазона: «натуральный», «лучший», «культурное обслуживание» (см.: давно.ру, плакаты.ру).

Более того, как раз для первых лет советской власти были характерны стремления не столько к «большевизации», сколько к модернизации советского общественного языка, притом с учетом западных практик[86]. Например, в 1924 году в журнале «Время» (публикации «Лиги времени») появилась статья «Деловой язык» с пересказом материала, незадолго до этого опубликованного в одном из британских журналов:

Ноябрьский № «System» снова поднимает вопрос о борьбе с лишними фразами и словами в деловой переписке и выдвигает четыре основных ошибки, в которые часто впадают деловые письма:

1. Отсутствие ясности в силу того, что письма диктуются прежде, чем обдуманы и приняты во внимание все детали вопроса. Отсюда существенные пропуски и дополнительная переписка.

2. Употребление личного местоимения первого лица, придающее письму эгоистический характер, отталкивающий адресата.

3. Употребление искусственного языка, старомодных слов и фраз, делающих письма формальными и холодными.

4. Неуменье резюмировать сущности дела в конце письма, благодаря чему или возникает дальнейшая бесполезная переписка, или вообще ничего действенного не следует.

Для борьбы с этими недостатками некоторые фирмы стараются сблизить деловую переписку с разговорной речью[87].

Развитие «советского общественного языка» было связано не только с «борьбой за политграмотность», но и с борьбой за грамотность в более широком смысле, с кампаниями за «культуру речи» и вообще за «новый быт» и распространение «культурности» в советском обществе[88].

Становление советского публичного языка

Как именно проникали в массы представления о том, как надобно говорить и писать? До сих пор в работах о советском языке сравнительно мало внимания уделялось вопросам распространения норм, процессу культурной трансмиссии языковых стереотипов, которые (по представлению Коткина, Хелбека и Халфина) как будто «носились в воздухе». С другой стороны, в очень хорошей книге Майкла Горэма, посвященной спорам о языке 1920-х и начала 1930-х годов, трактуются как раз представления о языке, но практически без учета их резонанса в жизни [Gorham 2003]. Если, например, благодаря работам Евгения Добренко и других уже хорошо известна динамика становления «советского читателя» и «советского писателя», то о рабкоровском движении в целом – за пределами создания «пролетарских писателей» в смысле творцов литературного материала – написано немного. Обыкновенно роль этого движения представляется как создание открытого пространства для писателей-любителей (тех, кого позже стали называть «графоманами»), нечто вроде сегодняшнего интернет-пространства[89]. С другой стороны, книга М. Леноу «Ближе к массам», развернутое исследование советской журналистики как политического и социального института, литпроизводства рабкоров практически не касается. Вместо этого читательские письма трактуются как способ выражения рядовыми партийцами и комсомольцами их политических взглядов и главным образом как метод собирания сведений о таковых партийными властями [Lenoe 2004: 77–80]. Проект «большевизации языка» остается за кадром.

В рамках небольшой статьи подробно исследовать все эти аспекты проблемы не удастся. Можно лишь вкратце указать на то, что, например, на эгодокументы 1920–1930-х годов влияли не только русская и советская литература, особенно в той форме, в какой ее проходили на рабфаках, но и практики сочинения дневников в качестве учебных текстов: например, 10 января 1929 года маленькая Ляля Рыбникова написала в своем дневнике, помимо прочего: «Писала дневник». В этом дневнике можно найти материал и о разных других занятиях по практическому языку, входящих наряду со свободными сочинениями, отзывами о книгах и прочим в тогдашние школьные программы: «В школе писали повестку» (7 января 1929 года; ср. также: запись от 8 января); «Писала плакат „Да здравствуют советы!“» (10 января 1929 года)[90]. С самого начала советской власти проводились схожие занятия и для взрослых. Документ «О чтении и хранении „Азбуки коммунизма“» (комсомольская инструкция 1919 года) включал не только указания на то, что «„Азбука коммунизма“ распределяется под расписку ответственного организатора коллектива и волкома (волостного комитета. – К. К.)» и что «Азбука» «должна бережно хранит<ь>ся /не трепаться и не теряться/ за ответственностью товарища, через которого коллектив или волком получил ее, и принципиально использоваться», но и подробные сведения о нужных порядках обсуждения материала:

1. После каждого параграфа читаемой главы чтец прерывает чтение и предлагает слушателям ставить вопросы, на которые должны даваться ответы из среды аудитории. Чтец только дополняет ответы и вносит необходимые поправки и разъяснения.

Примечание: Перед началом каждого занятия предлагается, чтобы кто-либо из товарищей /желательно поочередно/ делали бы краткие повторения своими словами прочитанной главы.

2. Каждый чтец должен стремит<ь>ся к тому, чтобы втянуть слушателей в живую беседу, придерживаясь строго рамок обсуждаемого вопроса. Все побочные вопросы, возникающие попутно, должны фиксироваться отдельно и могут обсуждаться на специальных собеседованиях («О чтении и хранении „Азбуки коммунизма“» 1919 год)[91].

То есть процесс освоения нужной манеры обсуждения организовывался по несколько противоречивым принципам: участники беседы должны были, с одной стороны, говорить «своими словами» и участвовать в «живой беседе», а с другой – «придерживаться строго рамок обсуждаемого вопроса». Эта смесь поощрения прямого участия и тщательного контроля была характерна и для более позднего советского времени.

«Письма-обличения» и «письма-опровержения»: как создавались каноны советского читательского письма

Исследовать процесс становления некоторых знаковых подвидов «советского общественного языка» и посредничества «правил игры» в них довольно просто благодаря обширной литературе, ориентированной на советские массы и посвященной практическим вопросам сочинения текста («Как писать доклад», «Как писать в газету» и прочее)[92]. Аналогичную посредническую роль играло с самого своего начала рабкоровское движение, которое, по крайней мере в идеале, тщательно руководилось советскими и партийными организациями: в инструктивных материалах для рабкоров часто публиковались планы отчетности ячейки рабкоров перед этими организациями. В одном из пособий, опубликованном в 1924 году, появилась следующая таблица (см. с. 127), выражающая подчинение редакции стенгазеты целому ряду отделов парткома: не только отделу стенных газет, но и отделу партийной жизни, отделу телеграфных информаций и т. д. [Рабкор и газета 1924: вклейка между с. 148 и 149][93].

Что касается динамики передачи языковых норм, то здесь процессы были несколько более сложными. По канонам советской пропаганды и официальной литературы тон задавал язык советской прессы. См., например, фрагмент рассказа Бабеля «Мой первый гусь»:

– В газете-то что пишут? – спросил парень с льняным волосом и опростал мне место.

– В газете Ленин пишет, – сказал я, вытаскивая «Правду», – Ленин пишет, что во всем у нас недостача…

И громко, как торжествующий глухой, я прочитал казакам ленинскую речь.

Вечер завернул меня в живительную влагу сумеречных своих простынь, вечер приложил материнские ладони к пылающему моему лбу.

Я читал и ликовал, и подстерегал, ликуя, таинственную кривую ленинской прямой [Бабель 1924: 75].

Но в действительности «таинственная кривая ленинской прямой» представляла собой только один из разных элементов раннесоветского публичного языка. Интересно, что в многочисленных брошюрах под названиями вроде «Как писать в газету» практически не указывали на язык вождей в качестве образца для подражания. Вместо этого имели значение скорее какие-то общие, универсальные понятия о «современном» и «рациональном» поведении и способах самовыражения.

Посмотрим хотя бы бегло ставшие каноническими высказывания Платона Михайловича Керженцева (Лебедева), одной из наиболее важных фигур в процессе развития советской культуры и представлений о культурности. Керженцев, с 1912 по 1917 год проживший в эмиграции, в том числе в Англии, особенно подчеркивал значение английской жизни вообще (например, «правильную размеренность» рабочего дня, когда все обедают в 12 часов и пьют чай в 16.30, или то, что все театры и т. д. закрываются в 11 часов вечера) [Керженцев 1925: 52], а также правильную организацию общественности в стране – то, например, что на английских митингах и заседаниях все терпеливо выслушивают выступления других, не перебивая [Керженцев 1919b]. В книжке «Газета, ее организация и техника» Керженцев особенно подчеркивал значение публикуемых в английских газетах писем от читателей, утверждая, что в образцовой советской газете также должно быть отделение «Письма в редакцию»[94]. Далее следовал список писем, «пригодных для печати», которые «можно разбить на несколько групп»:

письма-обличения, т. е. обращения отдельных граждан к печатному слову в целях привлечения общественного внимания к вопиющим фактам действительности; письма-призывы о помощи; ‹…› письма-опровержения; ‹…› письма с выражением благодарности.

В газете также предполагались разделы «Вопросы и ответы» и «Недостатки механизма» или «Черная доска», куда относились, например, жалобы на дороговизну советской столовой [Керженцев 1919а: 73–74].

Уже в 1919 году укоренился принцип, ставший фундаментальным в дальнейшем для развития советской прессы в 1920-х годах: максимально поощрять участие читателя в работе газеты. В редакционной статье одного из первых советских женских журналов говорилось: «В коллективном труде читательниц и редакции заложен успех нашей „Работницы“»[95].

Уважение к «коллективному труду» объяснялось, конечно, и прагматическими факторами – журналистов-профессионалов ощутимо не хватало, к тому же работа в газете была эффективным способом агитации масс. Но речь шла не только о внедрении политграмотности, но и о внушении поведенческих норм советской общественности в самом широком смысле. В этом процессе крайне важной считалась роль читательского письма – формы обращения, до этого характерной прежде всего для англоязычной прессы.

История читательского письма в Британии: от «Обозревателя» до «Таймс»

К сожалению, универсальных научных исследований истории читательского письма как жанра на данный момент не существует (показательна крайняя беспомощность статьи в Wikipedia «Letter to the Editor», которая описывает историю этого жанра письменной продукции только в Америке, и то в общих чертах). Но интересно, что в 1711 году в самом первом номере журнала «Обозреватель» (The Spectator), родоначальника современной английской журналистики, Джозеф Аддисон обращается прямо к мнению читателей об авторах:

Я обращал внимание на то, что Читатель очень редко изучает с Удовольствием какую-нибудь Книгу, пока он не уяснил себе, кто ее автор – темноволосый или белокурый, тихого или беспокойного Нрава, Женат или Холост, вместе с другими такого рода Подробностями, которые премного содействуют правильному Пониманию любого Автора. Чтобы удовлетворить Любопытству, такому естественному для Читателя, я рассчитывал, что эта Газета и та, которая за ней последует, послужат Введением к моим дальнейшим Сочинениям, и в них я собираюсь дать некоторое Представление еще и о других лицах, участвующих в этой Работе[96].

А в конце своего обращения к читателю Аддисон предлагал адрес для переписки с редактором: «…те, которые намерены переписываться со мной, могут направлять свои письма по адресу: Обозревателю, в доме Мистера Бакли, в Литтл-Бритене (Маленькой Британии)».

Уже в № 8 журнала появились первые ответы на это приглашение. Аддисон писал: «Я здесь собираюсь обнародовать пару Писем, которые, как я считаю, послужат Читателю не худшим развлечением, чем мои собственные творения, и поэтому за них Прощения просить не собираюсь». Первое письмо состояло из обширной жалобы на развратное сборище где-то в Лондоне, где, как автор сетовал, «…если мы правильно поняли, Порядки, которые соблюдает это новое Общество, замечательно устроены для Поощрения Прелюбодеяния». Вслед за этим прекрасным примером жанра, названного Керженцевым «обращением отдельных граждан к печатному слову в целях привлечения общественного внимания к вопиющим фактам действительности», последовал образец «самокритики» времени английского Просвещения, а именно исповедь молодого повесы, начинающаяся так: «Когда Мужчина виновен в каком-нибудь Пороке или Глупости, я считаю, что лучший способ выражения Раскаяния – предупредить других не поступать так, как он». Далее шло описание того, как к автору письма на маскараде начала приставать целая компания мнимых квакерш, оказавшихся женщинами легкого поведения («Как только я появился [на этом сборище], на меня напали с полдюжины квакерш, которые как будто хотели меня взять в братья; но, приглядевшись, я быстро понял, что это – сестринство кокеток, для обмана нарядившихся в эти облачения»). Потом автор письма познакомился с какой-то «графиней», которую через три дня разоблачил как жительницу Ковент-Гардена (в те времена – района квартир актрис и лондонских борделей, что было фактически одно и то же).

Если читательские письма самого раннего времени были источником не только пользы, но, по канонам «polite literature» XVIII века, одновременно и развлечения, то к началу XIX века укоренилось значение жанра как выражение некоей общественной позиции[97]. В лондонской «Таймс» в 1812 году, например, были напечатаны три обращения «в целях», так сказать, «привлечения общественного внимания к вопиющим фактам действительности». Это были письма французского генерала Жана Сарразена, бежавшего в Англию от Наполеона, но и в новой стране не нашедшего покоя[98]. Генерал Сарразен жаловался на хамство и жестокость английской публики и на отсутствие щедрости со стороны правительства – ему не назначили пособия, соразмерного с его значением в обществе. Эта публикация сопровождалась спокойно-нейтральным комментарием редакции:

Сего дня мы публикуем три письма генерала САРРАЗЕНА. Первое обращено к редактору Таймс, второе Лорду КОХРАНУ, и последнее ПРИНЦУ РЕГЕНТУ. Как бы мы ни относились к утверждениям Генерала, мы тем не менее считаем, что Офицер, состоящий в подобном чине и в подобных обстоятельствах, имеет право высказывать свои жалобы общественному уху через посредство общественного журнала.

Таким образом, газета в это время становилась местом для обсуждения спорных тем, для диалога между враждебными сторонами. Им она оставалась и позже: например, в 1910 году в «Таймс» обращался некий «Валлийский нонконформист» (в религиозном смысле: христианин евангелистского толка) с жалобой на вмешательство в политику пасторов его же общины:

ПАСТОРЫ И ПОЛИТИКА.

Редактору «Таймс»

Милостивый государь,

В моей молодости нонконформисты с полным основанием критиковали вмешательство англиканских священников в политику. Теперь же последние воздерживаются от этого, и виновными [в подобного рода вмешательствах] стали пасторы-нонконформисты, которые не довольствуются своей функцией духовной опеки прихожан, а вторгаются в сферу политики, действуя со вспыльчивостью и жесткостью, не подобающими духовному званию.

К тому же, как мне кажется, большая часть мирян сразу со мной согласится, что в мирских делах пасторы – не самые надежные учители: то, что они лишены чувства пропорций, их воспитание в ранние годы, их узкий кругозор и отдаленность от обычной повседневной жизни делают их влияние небезопасным в том, что прямо не касается их духовной должности.

ВАЛЛИЙСКИЙ НОНКОНФОРМИСТ[99].

В этот период уже развивалось несколько разных традиций диалога с публикой: читательского письма в качестве публичного обращения; письма в качестве иллюстрации (и/или легитимирующего материала) в назидательной беседе редактора; письма-полемики; письма-сообщения (например, в ранний период своего существования «Таймс» довольно часто печатала описания ситуации в городе N, отправленные господином таким-то)[100].

Джентльмены и обыватели: язык читательского письма

В любом случае подразумевалось, что читатели – те же gentlemen, или «чистая публика», как и члены истеблишмента вообще. Так полагали и до, и после того, как возникла постоянная рубрика «письма редактору»[101] – по-видимому, где-то в конце 1860-х годов. В начале ХХ века форум читателей «Таймс» более демократичным не стал, как показывает, например, письмо некоего Роберта Эндерсона из западного Лондона, отправленное редактору в 1910 году:

РЕДАКТОРУ «ТАЙМС»

Милостивый государь –

Во время своего просмотра для других целей «Таймс» за 1880 год я набрел на следующий материал, который Вы, может быть, сочтете возможным напечатать утром в субботу. Лорд Морли (тогда еще мистер Джон Морли) был кандидатом на выборах в Вестминстер (то есть в британский парламент. – К. К.) того же года, и в речи, приведенной в Ваших колонках 29 марта того года, он сказал:

Если бы пришлось платить налог не два пенса, а целых пять, члены высшего и среднего класса были бы в состоянии тратить гораздо меньше денег на все то, что производят рабочие классы.

Возможно ли было бы выразить более лаконично самоочевидную истину, которую рабочие классы должны иметь в виду, голосуя и на этих выборах?

Остаюсь, милостивый государь, Ваш покорный слуга,

Роберт Эндерсон.

Письмо показательно не только своим изложением характерной аргументации обеспеченного меньшинства относительно гибельности высоких налогов, неизбежно снижающих покупательную способность (того, что сейчас называется trickle-down в экономике), но еще своей риторикой: 1) утверждение случайности идеи написать в газету (джентльмен никуда не спешит); 2) признание, приличия ради, властной асимметрии между читателем и редактором («материал, который Вы, может быть, сочтете возможным напечатать»); 3) ссылка на авторитет («лорд Морли»); 4) педантичное внимание к деталям («тогда еще мистер Джон Морли»; «в речи, приведенной в Ваших колонках 29 марта того года», – что одновременно лишний раз адресует к стратегии 2, то есть отдает дань важности газеты и ключевой роли редактора в ее работе); 5) риторический вопрос («Возможно ли…»); 6) упоминание о «посторонних» в третьем лице и с использованием имплицитного императива: («самоочевидная истина, которую рабочие классы должны иметь в виду»). И по сей день колонка «Letters to the Editor» в «Таймс» во многом следует этим риторическим образцам; меняются только авторитеты.

Конечно, такого рода языковые стратегии в условиях «диктатуры пролетариата» совершенно не годились. Да и в британской радикальной прессе к началу ХХ века уже стали появляться другие отношения и другая стилистика. Например, в лондонской левой газете «The Herald» («Глашатай») печатались не только «читательские письма» как таковые, но и всякого рода обращения и даже акростихи:

Daring and doing for the sake of the weak

Always defending the lowly and meek.

Into the fight ever rushing with speed

Laying about you till Mammon doth bleed –

You are the friend of the toilers indeed.

Help of the world – of the great underworld

Evermore may your red flag keep unfurled

Rally, then, comrades: the HERALD must live:

And to keep life in it we must all give.

Let your hands into your pockets dive deep –

Don’t send your best friend in silence to sleep.

Отважно вступаясь за слабых,

Ты всегда защищаешь униженных и беспомощных,

Всегда стремительно кидаешься в схватку,

Бьешься, пока Маммона не начнет кровоточить, –

Ты – настоящий друг трудящихся.

Друг мира, мира трущоб,

Пусть реет твой красный флаг.

Вперед, товарищи: «The Herald» должен жить,

А чтобы он жил – мы все должны жертвовать.

Пусть ваши руки нырнут глубоко в карман –

Не дайте молча уснуть вашему лучшему другу[102].

В 1912 году фракция английских социальных демократов объявила «борьбу с формалистами», но в то же самое время призвала к единству:

Нужны не две армии, а одна, нужны не два движения, а одно, которое должно проявляться то на одном поле брани, то на другом, сражаясь и в пешем строю, и в конном, и с артиллерией, но с одной только целью – бороться против капиталистического строя в промышленности и, вместо него, за демократизацию промышленности[103].

Но этот стиль был характерен лишь для воззваний вождей профсоюзов и партий. Письма читателей попроще давались иначе, в рубрике «Почтовый ящик», где они печатались не дословно, а в пересказе редакции. Например, 2 ноября 1912 года обращение одного читателя по поводу зарплат учителей передавалось так:

Аргумент, предлагаемый некоторыми Вашими корреспондентами, что люди, делающие одну и ту же работу, должны получать одинаковую зарплату, нужно считать нелепым (говорит Д. Эванс)[104].

Таким образом, пространство для участия читателей тщательно регулировалось редакцией газеты: читатели-рабочие занимали иное место в работе газеты, чем читатели «Таймс». В некотором роде работа газеты с ними представляла возврат к практикам начала XVIII века – письмо опять стало важным, прежде всего как легитимирующий текст для «генеральной линии» самой редакции. Тем временем с точки зрения своего языка «The Herald» заметно отличался от элитных газет вроде «Таймс». Журналистский стиль был намного ближе к разговорному. Здесь, как в газетах другого политического толка, но также претендовавших на внимание массового читателя, опять стало важным и воспитывать читателя, и развлекать его. Ключевой в начале ХХ века стала работа газеты «Daily Express», пост редактора в которой с 1904 по 1932 год занимал Ральф Дэвид Блюменфельд (американец немецкого происхождения). Он и стал главным зачинателем нового стиля британской прессы. Блюменфельд всячески подчеркивал «простоту, точность, краткость и чистоту стиля» (simplicity, accuracy, conciseness and purity of style)[105], считая, что предложения должны быть «лаконичными, остроумными и четкими» (short, sharp and clear-cut). Следовало всемерно избегать многословия, максимально прибегать к стилистической эффективности (употребляя «выразительные слова вроде „должен“ и „будет“» («emphatic words like must and will») [Bloomenfeld; цит. по: LeMahieu 1988: 27][106]. По Д. ЛеМахью, для британской прессы этого периода характерен своеобразный «стенографический», или «телеграфный», стиль, отличающийся крайней сосредоточенностью и эмоциональной насыщенностью [Ibid.: 28–29].

«Быстро откликнуться на важнейшие явления в жизни нашей страны»: язык советского читательского письма

С начала 1920-х стиль американско-британских массовых газет стал образцом и в Советской России. В своей статье 1924 года «Язык газеты» Керженцев предупреждал читателей:

Прежде всего, обратим внимание, что газету читают быстро, на ходу. Перечитывать ее некогда. Долго обдумывать непонятную фразу – тоже некогда.

Дальше – будет большая разница между языком крестьянской газеты и рабочей, например, слова фабричного обихода («трансмиссия», «спецодежда», «револьверный станок», «полуфабрикат», «цех» и пр.) будут чужды и непонятны крестьянину.

Поэтому газетный язык должен быть проще, яснее, лаконичнее, чем язык журнала или книги.

Тем более будут непонятны иностранные слова, в рода <так!> «нота», «меморандум», «интенсивный», или русские, например, «целесообразность», «планомерный», «непоследовательность», «возмущение», «прохождение заказа», «емкость рынка».

Нужно всякий раз дать себе отчет, для какого читателя газета предназначена. Это определит характер газетного языка.

Далее следовали конкретные рекомендации: «…первое правило – фразы короче» (в оригинале – разрядкой. – К. К.). «Сложность фразы часто зависит от неясности мысли». Как подытожил Керженцев, «постарайся приблизить речь газеты к разговорной, живой речи, но усиль точность и лаконичность» [Керженцев 1924: 26–27].

В многочисленных брошюрах для тех, кто хотел «писать в газету», опубликованных начиная с 1923–1924 годов, встречались такие термины, как «местность», «злободневность», «оперативность», «динамичность» (см., например: [Докунин 1925: 27]). Как сказано в брошюре 1928 года, нужны были:

…подвижность и гибкость, уменье быстро откликнуться на важнейшие явления в жизни нашей страны, уменье через печать сосредоточить внимание рабочей массы на отдельных участках нашей работы, мобилизовать ее на борьбу с плохим, на поддержку хорошего [Полоцкая, Докунин 1928: 7].

То, что писалось для советских газет (включая стенгазеты), должно было тщательно следовать определенным «правилам игры». Куда более важным, чем процесс сочинения заметок и т. д., считался процесс редактуры таковых:

Кто же и когда отказывался от таланта?

Если рабкор его имеет – очень хорошо. Но если и не имеет – не плохо.

Научиться писать в газету всегда можно [Слесарь Засим 1924: 27–28].

Ключевое слово здесь – учиться. В этом важном деле «младшим братьям» всячески помогали журналисты-профессионалы (или считавшие себя такими)[107].

Так как язык советского народа в его «сыром» варианте чаще всего не был «народным» в том смысле, в каком понимали народность культработники и активисты, продвигавшие рабкоровское движение, заметки рекомендовали тщательно переписывать. Забавный пример – образцовое письмо из деревни в газету «Крестьянская правда» до и после его обработки знающими людьми – приводится на обложке брошюры, вышедшей в Самаре в 1923 году.

Письмо Крестьянина

Таварищ Редактур

У нашим силе Красноярки што в Боклинской в, живет поп. Уж куды хужи его – незнай. Как каки требы так наровит садрать поболе – похороны 5 пудов пшеницы, крестины тож самое 5 пудов, свадьба 15 пудов, поминки 5 фун. Берет с кажнова. Сельсовет наш не чо не делат. Пишу у вашу Газету, надо ть пропечатать.

К-в.

Оно же (в переработанном виде):

Стрижет и бреет.

«На наш век дураков хватит». Так наверное думает «батюшка» села Красноярки, Боклинской вол., Бугурусланского уезда.

Ну, а раз так, обложил он крестьян своей небесной такцией.

За похороны 5 пудов пшеницы. За крещенье – тоже. За свадьбу 15 пудов. За помин 5 фунтов и т. п.

Кряхтят мужички, а тащут: уж больно у них в голове туману поповского много – оттого их поп так легко стрижет и бреет.

Сельсовет же наш помалкивает: грабь, мол, батюшка, грабь, родименький [Как и о чем 1923].

С одной стороны, тщательно убраны все следы местного диалекта («пишу у вашу газету», «не делат»), а с другой – добавлен «общефольклорный колорит» вроде «Кряхтят мужички, а тащут» и «грабь, мол, батюшка, грабь, родименький». Язык настоящей деревни уступил языку нарочитой «народнической» стилизации.

Но обычно о редактуре так открыто не писали: вместо этого акцент делался на поощрении или на цитировании примеров, показывающих, как не нужно писать для (стен)газеты. Вот достаточно колоритный пример второго подхода из книги, опубликованной в Екатеринбурге в 1924 году:

Шаг к просвещению

Товарищи!

Силами коллективного объединения всех сотрудников и милиционеров Губмилиции, мы приступили к изданию своей Стенной Газеты. Это новое проявление в наших рядах, это есть первый шаг к просвещению, в достижении цели литературной воспитательности. Пусть будет наша стенная газета реальным направлением наших мыслей, пусть будет правдивым исполнителем чувств, нашего самосознания[108]. Базируясь на логичном течении нашей жизни, протекающей в наших рядах и, детально, учитывая все порядки и недостатки, рождающиеся при наших обстоятельствах, мы должны помнить, что у нас есть своя стенная газета, в которой наш долг – отражать все вытекающие дефекты. Не место здесь равнодушию, не место пассивному взгляду, ибо пассивность, равнодушие – есть самый вредный порок человека. Дорогу тенденции, направленной к обогащению литературой. Дорогу, полную дорогу потоку литературному вдохновению. Вот нашей «Колючки»:

Нас учат, мы будем учиться, ибо мы должны учить других, и так мы будем питать надежду, что все честные и сознательные товарищи, прислушиваясь к голосу нашей газеты, откликнутся и примут участие вместе с нами. В этой сфере, сфере как литературности, так и планомерности, плюс продуктивности нашей работы, которая должна быть в наших рядах. Михаил Гуляев [Чарный 1924: 35].

А в редакциях советских газет (включая, надо полагать, и стенгазеты) действовали скорее путем прямого вмешательства в работу рабкоров. Интересно, например, как поступила редакция ленинградской «Красной газеты», получив от рабочих одного из местных заводов обращение о закрытии часовни Святой Параскевы Пятницы, ставшее сюжетом целой кампании в конце 1920-х годов. В фондах Петроградского губернского комитета 1929 года хранится само обращение:

Мы рабочие и служащие завода Руберойд вполне согласны с рабочими Механического завода № 7 и др. в свою очередь настоятельно требуем немедленного закрытия часовни «Святой» Параскевы, считая празднества устраиваемые в ней ежегодно в день Ильиной пятницы вздором и чепухой, а исцеления ее (святой Параскевы) поповским обманом. [Следует 30 позиций для подписей, из которых 26 заполнены][109].

А в «Красной газете» от 18 июня 1929 года эта заметка была приведена в таком виде:

Прошло то время

Прошло то время, когда можно было дурачить народ. Это одурачивание нужно было царю и его приспешникам, но оно совсем не нужно пролетарскому государству.

Полностью поддерживаем вызов механического завода № 7 и также требуем скорейшего закрытия часовни «святой» Параскевы. [Следуют 26 подписей рабочих и служащих завода «Руберойд»].

Интереснее всего то, что и первая версия обращения сформулирована вполне «по-советски»: чего стоит хотя бы оборот «настоятельно требуем». Даже инвективу («вздор и чепуха») вряд ли можно считать выходящей за пределы дозволенного.

Сочетание этих источников делает возможным экстраполировать следующие общие принципы «диалога с читателем» в советской прессе 1920-х годов:

а) редактировать заметку нужно всегда (сам процесс «фильтровки» для создания языка власти крайне важен: получается, что рядовые советские граждане всегда пишут неправильно, даже тогда, когда пишут правильно) – так «настоятельно требуем» становится просто «требуем»;

б) «народность» должна быть всячески подчеркнута («Прошло то время, когда можно было дурачить народ»);

в) конкретное должно быть превращено в абстрактно-показательное: вместо «устраиваемые в ней ежегодно в день Ильиной пятницы» стоит «одурачивание»;

г) эмоциональность текста должна быть особенно строго управляемой: выражение возмущения свидетелей превращается в выражение возмущения «по заказу».

Естественно, после появления статьи Сталина «Против опошления лозунга самокритики», появившейся в «Правде» 26 июня 1928 года, в которой констатировалось: «…нам нужна не всякая самокритика. Нам нужна такая самокритика, которая подымает культурность рабочего класса» [Сталин 1949: 132], лишь усилилось стремление «редактировать» письма рядового читателя и другие жанры «массового письма». К середине 1930-х годов приведенные в пособиях заметки в стенгазетах уже звучали чисто литературно:

Ряд рабочих механического цеха до сего времени не могут хорошо обращаться со своими станками. Проработают на станке до 4 часов и уходят, не очищая стружки и не обтирая станок.

Здесь потребовалась редактура не на стилистическом, а на идеологическом уровне: в данном случае раздраженное восклицание автора заметки: «Надо судить!» было оценено как «преступление против советской демократии» [В помощь стенгазете 1937: 35].

Но уже в 1920-х годах был заложен основной принцип обращения с читательским текстом: он должен быть подвергнут тщательной стилистической обработке, своеобразному лингвистическому действию, схожему с «работой над собой», которая требовалась от каждого советского человека.

Иными словами, советский общественный язык состоял не только из штампов вроде «звериный оскал» или «отдельные недостатки», вызвавших иронию Оруэлла и эмигрантских писателей. В 1920-е годы, на заре его возникновения, создатели этого языка стремились также к «краткости» и «динамичности», считавшимся характерными для языка западной деловой переписки и журналистики (и действительно котирующимся там, как показывает случай британского «Daily Express»). Практики конструирования советского языка отличались в том смысле, что здесь (как и в «борьбе за новый быт» и распространении новых идей о культурности вообще) были иначе представлены роли участников общественных дискуссий. Преобладало отношение к так называемым «массам» как к объекту миссионерских усилий «сверху»; соответственно, диалог с читателями в советской прессе воспринимался как форма воспитания. Строго ограничивался доступ к таким языковым средствам, как инвективная лексика (которая для Оруэлла была основным маркером языка «диктатур»). Черты диалекта и просторечия практически сводились на нет, зато широко распространилось употребление маркеров псевдонародного стиля – поговорок и пословиц.

Так «письмо читателя» постепенно развивалось в особый жанр, отличавшийся от западного прототипа не только функционально (в 1920-е годы, и тем более в сталинской России, такого рода письма как средства выражения личного мнения и взглядов, которые «могут не совпадать с мнениями редакции», практически не играли роли), но также и стилистически. В своем отредактированном и тщательно переписанном конечном виде «письмо читателя» придавало особый колорит журналистике советской страны и становилось одним из важнейших «творческих пространств» для функционирования политики народности режима[110].

Литература

Александров Г. Ф., Галянов В., Рубинштейн Н. (1948). Политический словарь. Анн-Арбор: J. W. Edwards.

Бабель И. (1924). Мой первый гусь // ЛЕФ. № 3. С. 63–75.

Богданов К. А. (2008). Риторика ритуала. Советский социолект в этнолингвистическом освещении // Антропологический форум. № 8. С. 300–338.

Волков В. (1996). Концепция культурности, 1935–1938: Советская цивилизация и повседневность сталинского времени // Социологический журнал. № 1/2. С. 203–221.

В помощь стенгазете (1937). В помощь стенгазете. Лекции, опубликованные в журнале «Рабоче-крестьянский корреспондент» за 1935–1936. Пятигорск: Северо-кавказский большевик.

Городок в табакерке (2008). Городок в табакерке. Детство в России от Николая II до Бориса Ельцина: Антология текстов. Взрослые о детях и дети о себе. Труды семинара «Культура детства: нормы, ценности, практики». РГГУ. Вып. 2. Ч. 1 / Под ред. В. Безрогова, К. Келли. М.; Тверь: Научная книга.

Гусейнов Г. Ч. (2003а). Материалы к русскому общественно-политическому словарю XX в. М.: Три квадрата.

Гусейнов Г. Ч. (2003b). Советские идеологемы в русском дискурсе 1990-х. М.: Три квадрата.

Деловой язык (1924). [Без автора] Деловой язык // Время. № 4.

Докунин В. (1925). Как работать рабкору. М.: Правда.

Замятин Е. (2011). Запись вторая // Мы. Текст и материалы к творческой истории романа / Под ред. М. Ю. Любимовой, Дж. Кертис. СПб.: Мир.

Как и о чем (1923). Как и о чем писать в газету. Самара: П/отдел печати Агитпропа Губкома.

Как писать (1910). Как писать газетные статьи. М.: Тип. В. П. Быкова.

Калинин И. (2012). Культурная революция 1920-х годов и формирование советского субъекта: Доклад на конференции ВДНХ в Европейском университете в СПб. 15 декабря 2012 г.

Келли К. (2004). «Лаборатория по выработке пролетарских писателей»: стенгазета, культурность и политический язык в ранний советский период // Русский сборник: исследования по истории России ХIХ – ХХ. Т. 1. С. 243–275.

Керженцев П. (1919а). Газета, ее организация и техника. М.: Изд. ВЦИК.

Керженцев П. (1919b). Как вести собрания. Пг.: Петроградский совет рабочих и крестьянских депутатов.

Керженцев П. (1924). Язык газеты // Рабочий корреспондент. № 1. С. 26–27.

Керженцев П. (1925). Организуй самого себя! М.: Молодая гвардия.

Купина Н. А. (1996). Тоталитарный язык: словарь и речевые реакции. Екатеринбург: Западно-Уральский учебно-научный центр.

Оруэлл Дж. (2003). Политика и английский язык // Лев и Единорог. Эссе, статьи, рецензии. М.: Изд. «Московская школа политических исследований». С. 341–356 [http://orwell.ru/library/essays/politics/russian/r_polit].

Полоцкая Н., Докунин В. (1928). Редколлегия стенной газеты и кружок рабкоров. М.: Правда.

Рабкор и газета (1924). Рабкор и газета. 2-е изд. Пермь: Звезда.

Ржевский Л. (1951). Язык и тоталитаризм. Мюнхен: Институт по истории культуры СССР.

Слесарь Засим (1924). Слесарь Засим: Заметки из записной книжки рабкора // Рабочий корреспондент. № 1. С. 27–28.

Сталин И. В. (1949). Против опошления лозунга самокритики // Сочинения. Т. 11. М.: Политиздат.

Чарный М. Б. (1924). Газета на стене. Екатеринбург: Уралкнига.

Чуковский К. (1962). Живой как жизнь. М.: Молодая гвардия.

Юрчак А. (2014). Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение.

Blumenfeld R. D. (n.d.). What is a Journalist? London: World’s Press New Library.

Boym S. (1994). Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Cameron D. (1995). Verbal Hygiene. London: Routledge.

Ehrenreich B. (1992). The Challenge for the Left // Debating PC: The Controversy over Political Correctness on College Campuses / Ed. by P. Berman. New York: Dell Publishing.

Faye J. P. (1972). Langages totalitaires: critique de la raison narrative, critique de l’économie narrative. Paris: Hermann.

Fidelius P. (1983). Jazyk a moc. München: K. Jadrný.

Fish S. (1992). There’s No Such Thing as Free Speech, and It’s a Good Thing Too // Debating PC: The Controversy over Political Correctness on College Campuses / Ed. by P. Berman. New York: Dell Publishing.

Formalists’ Dogma (1912). Formalists’ Dogma // The Herald. 1 November.

Gorham M. (2003). Speaking in Soviet Tongues: Language Culture and the Politics of Voice in Revolutionary Russia. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press.

Gribayedoff V. (1890). The French Invasion of Ireland in ’98 // [http://www.libraryireland.com/frenchinvasion1798/general-humbert-killala.php].

Halfin I. (2001). From Darkness to Light: Class, Consciousness, and Salvation in Revolutionary Russia. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press.

Halfin I. (2003). Terror in My Soul: Communist Autobiographies on Trial. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Halfin I. (2009). Stalinist Confessions: Messianism and Terror at Leningrad Communist University. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press.

Hellbeck J. (2006). Revolution on My Mind: Writing a Diary Under Stalin. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Hoffmann D. (2003). Stalinist Values. Ithaca, New York: Cornell University Press.

Humphrey C. (2008). The «Creative Bureaucrat»: Conflicts in the Production of Communist Party Discourse // Inner Asia. Vol. 10. № 1. P. 5–35.

Kelly C. (2001). Refining Russia: Behaviour Literature, Polite Culture, and Gender from Catherine to Yeltsin. Oxford: Oxford University Press.

Kotkin S. (1995). Magnetic Mountain. Berkeley: University of California Press.

LeMahieu D. L. (1988). A Culture for Democracy: Mass Communication and the Cultivated Mind in Britain Between the Wars. Oxford: Clarendon Press.

Lenoe M. (2004). Closer to the Masses: Stalinist Culture, Social Revolution, and Soviet Newspapers. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Losev L. (1984). On the Beneficence of Censorship: Aesopian Language in Modern Russian Literature. München: Otto Sagner.

Richards Н. (1997). The Bloody Circus: The Daily Herald and the Left. London: Pluto Press.

Smith M. B. (2010). Property of Communists: The Urban Housing Program from Stalin to Khrushchev. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press.

Thom F. (1987). La Langue de bois. Paris: Julliard.

Thom F. (1989). Newspeak: The Language of Soviet Communism. London: The Claridge Press.

Young J. W. (1991). Totalitarian Language: Orwell’s Newspeak and Its Nazi and Communist Antecedents. Charlottesville: University Press of Virginia.

Глава 5. Между улицей и кухней: риторика с(о)ветского собрания в литературе и кино[111]

Валерий Вьюгин

© В. Вьюгин

Характерные для первых десятилетий советской власти митинги в 2010-е годы опять стали явлением если не широко распространенным, то по крайней мере значимым. Наряду с абсолютно новыми типами дистанционного общения (например, в Интернете) приватные «разговоры на кухне», отчасти переместившиеся в рестораны и кафе, вновь становятся заметной частью социальной жизни. Однако советскому собранию – партийному, профсоюзному, заводскому и т. п. – как средству идеологически и дисциплинарно подчинить индивида власти трудно найти аналог в постсоветской действительности.

Занимая некое промежуточное положение между «площадью» и «кухней», советское собрание долгое время оставалось полем, где, успешно или нет, испытывались социально значимые коммуникационные стратегии, характерные для СССР и создававшие наряду с другими факторами устойчивую ситуацию всеобщего псевдосогласия. Разбираясь в том, как формировался «гештальт» движения к единству, игнорировать сферу эстетического трудно. Вряд ли имеет смысл еще раз нарочито взывать к опыту нового историзма с его идеей «социального присутствия мира» в литературе, как и к опыту других близких ему в данном отношении исследовательских практик, чтобы подтвердить тезис о том, что искусство «отражает» и отчасти конструирует поведенческие модели, характерные для своего времени. Нисколько не исчерпывая истории, искусство остается ее частью, и в рамках разговора о публичном языке, думается, именно такая перспектива оправдывает обращение не только к сфере «реальной» коммуникации, но и к области фикционального.

Проблема выбора и самоограничения при попытке наметить нечто вроде «пролегоменов» к «искусственной» (то есть той, которая конструировалась литературой, кино и прочими эстетическими практиками) истории советского собрания представляется крайне важной. В советском творческом наследии сложно найти произведения, где не описывается или по крайней мере не упоминается хотя бы какое-нибудь собрание. Моя задача состоит лишь в том, чтобы предъявить несколько иллюстраций такого рода описаний и в общих чертах обозначить эволюцию соответствующего нарративного инварианта, оставляя за читателем возможность либо дополнить парадигму иными примерами, либо с ней не согласиться.

Безбрежность темы заставляет остановиться лишь на одном из аспектов, связывающих риторику собрания с историей «российского публичного языка». Он обозначен в названии работы и требует лишь одного уточнения. Под риторикой собрания будет пониматься не арсенал фигур и тропов, используемых героями-ораторами, – хотя это, безусловно, важно и интересно, – а те суггестивные функции убеждения, которые выполняют различного рода рассказы о собраниях в рамках соответствующего дискурса. Само понятие «собрание» в данном случае собирательно, то есть охватывает и массовые митинги, и партийные встречи, и «разговоры на кухне», хотя последних будет немного. В центре нашего внимания окажется символизм фикционального пространства, в частности аллегорическая дислокация героя-наблюдателя и героя-лидера в этом пространстве. Попутно, конечно, мы будем касаться и других деталей – например, метафорики, связанной с репрезентацией «народа», – но в целом я просто предлагаю читателю «забежать» на несколько нашумевших в свое время собраний и, ограничиваясь заданной перспективой, вспомнить о том, чем они разнятся и что их объединяет.

Литературную предысторию советского собрания можно начать издалека, отталкиваясь, например, от значимого для советской литературы романа «Жерминаль» Э. Золя (1885), где протестные собрания шахтеров с подобающим набором символических атрибутов (президиум, председатель, речи, политика, интернационал, герои-лидеры, перетягивающие стихийную «массу» на свою сторону, с одной стороны, и раннехристианская, «апостольская» метафорика, с другой) во многом организуют сюжет и оформляют популяризируемую автором социально-антропологическую концепцию.

Роман М. Горького «Мать» (1907) (тоже, как ни странно, в какой-то мере являющийся «артефактом» зарубежной литературы, поскольку он впервые целиком появился в США на английском языке и поначалу был ориентирован на американское издательство) до сих пор остается точкой отсчета для искусства, непосредственно связываемого с каноном соцреализма, – и в этом романе тоже, что не удивительно, разного рода собрания играют немалую, хоть и не доминирующую роль: наряду с ними присутствуют революционные «разговоры на кухне», высказывание публичного мнения переносится в суд, а массовые желания социальных преобразований выливаются в демонстрации и прямые столкновения с властью.

Для того чтобы обозначить разнообразие жанрового и исторического контекста, предшествующего 1917 году, вспомним как некую оппозицию этим художественным трактовкам «простолюдинной» общественной активности тридцатипятиметровое «Торжественное заседание Государственного Совета 7 мая 1901 года» (1901–1903) И. Е. Репина (ил. 1), неожиданно трансформировавшегося из «художника-народника» в придворного «живописателя».

Шумные митинги эпохи революции получили, как известно, широчайшее отражение в советском искусстве. Советские люди могли судить о них и по разнообразной живописи – от очень ранних картин, таких как «Большевик» (1920) Б. М. Кустодиева (ил. 2), где означенный герой представлен бородатым великаном с красным флагом в руках, окруженным массой мелкого народа на фоне города, в котором даже церковь не может соперничать с ним в росте, – до таких, как «Выступление В. И. Ленина на митинге рабочих Путиловского завода» (1926) И. И. Бродского (ил. 3), полотен В. А. Серова, К. Д. Трохименко, Б. В. Иогансона и других, возвышавших вождя над толпой.

Ил. 1. И. Е. Репин «Торжественное заседание Государственного Совета 7 мая 1901 года» 1901 (1903)

Русский музей, Санкт-Петербург

Ил. 2. Б. М. Кустодиев «Большевик» (1920)

Государственная Третьяковская галерея, Москва

Ил. 3. И. И. Бродский «Выступление В. И. Ленина на митинге рабочих Путиловского завода» (1926).

Государственный исторический музей, Москва

Ил. 4. Я. А. Протазанов «Аэлита» (1924)

Ил. 5. С. М. Эйзенштейн, Г. В. Александров «Октябрь» (1927)

Ил. 6. А. Г. Зархи, И. Е. Хейфиц «Депутат Балтики» (1936)

Ил. 7. М. И. Ромм «Ленин в Октябре» (1937)

Советские люди читали о собраниях в книжках. Однако наиболее запоминающимися и впечатляющими были и для кого-то остаются кинематографические ленты. В фантастической «Аэлите» Я. А. Протазанова (1924) красноармеец Гусев и инженер Лось пропагандируют массы угнетенных марсиан, заменяя, как и положено в немом кино, звук слов отчаянной жестикуляцией (ил. 4). В «Октябре» С. М. Эйзенштейна и Г. В. Александрова (1927) романтизированный Ленин, стоя на броневике против ветра, держа знамя одной рукой и рассекая стихию другой, убеждает рабочих, солдат и крестьян в срочной необходимости чего-то важного (ил. 5). Несколько позже в «Депутате Балтики» А. Г. Зархи и И. Е. Хейфица (1936) осознавший эту необходимость профессор Полежаев – синекдоха прогрессивной интеллигенции – на заседании Петросовета в Таврическом дворце «благословляет» уходящих на фронт красноармейцев (ил. 6). В знаменитых сценах из «Ленина в Октябре» М. И. Ромма (1937) уже «приземленный» (как бы «реалистичный») в своем образе вождь под сводами Смольного выслушивает нескончаемые аплодисменты вооруженных людей, чтобы объявить им, что научно предсказываемая большевиками революция наконец состоялась… (ил. 7).

Впрочем, Октябрь, как и годы Отечественной войны, – время экстремальное. Мы же – еще одно ограничение поневоле – сосредоточимся на эпизодах рутинного социального мира. Как точка отсчета в этом отношении интересен один из важнейших текстов советского времени, отсылающий к темному предреволюционному прошлому. Речь вновь идет о Горьком.

В первом томе «Жизни Клима Самгина» есть все, что связано с нашей темой: кухонные слухи, сходки городских «сектантов», разговоры интеллигентов, пропаганда революционеров, пьянки. Но самое яркое событие в нем – Ходынка.

Горький пишет о Ходынке и ее последствиях очень натуралистично, не скупясь на отвратительные детали. Одна из героинь сообщает о смерти своего родственника: «Неузнаваем. ‹…› Ужас. Лица – нет… ‹…› Щека разорвана, язык висит из раны» [Горький 1974: 478]. Другой важный для эпизода персонаж, еще недавно, до Ходынки, человек «ангельской» красоты, жестко помят толпой. Он сидит «в кухне на полу, пред большим тазом» голый. «…Казалось, – пишет Горький, – что он тает, разлагается. Его очень белая кожа была выпачкана калом, покрыта синяками, изорвана ссадинами» [Там же: 482]. Герой настолько отвратителен, что даже преданная ему женщина не способна его вымыть. Он не совершает, казалось бы, никакого нравственно значимого поступка. Сама грязь человеческого тела и причастность к Ходынке – явно неправедному собранию – полностью дискредитируют героя в глазах потенциальной спутницы жизни.

Главный герой Горького Самгин и его знакомый Макаров наблюдают за Ходынкой издалека и несколько сверху, с крыши дома. Удаленное наблюдение вызывает к жизни значимую метафору:

Макаров, посмотрев в трубу и передавая ее Климу, сказал, сонно щурясь:

– Икра. ‹…› Должно быть, наврали, никаких событий нет, – ‹…› – Скучно смотреть на концентрированную глупость [Там же: 467].

Если индивид, побывавший на поле, скорее всего, либо труп, либо изувеченный кусок полуживого мяса, то ключевая метафора, обозначающая толпу издалека, – «икра», «икряная масса людей», судьба которой не способна возбудить эмоций.

Важно, что вся эта метафорика обсуживает одну символическую диспозицию. Люди, собравшиеся на Ходынке приветствовать царя и приблизиться к нему, показаны без царя. Люди и лидер существуют в тексте Горького порознь (в отличие от митингов Октября), в разных собраниях, и Горький это подчеркивает:

– Он теперь вот в Дворянском собрании пляшет, государь-то, император-то! [Там же: 483].

Пропустим, как договаривались, бурные годы революции и перейдем к как будто бы мирным 1930-м.

М. Шагинян в «Гидроцентрали» (1932) удивительным образом перенимает кулинарную метафорику Горького, однако время решительно меняет связанную с ней этическую оценку. Писательница рассказывает о том, как «жизнь страны, превращенная в фарш» и куда-то стремящаяся в поездах, напоминающих «колбасу, начиненную человеческим мясом» [Шагинян 1933: 74], находит себя на стройках социализма. И это, с точки зрения автора, хорошо.

В «Гидроцентрали» есть два больших собрания: одно – похуже, другое – получше. Первому чего-то не хватает. Не совсем удачно проходит вступительная речь. Не совсем сплочены люди. Народный судья не находит полного понимания даже у своих друзей. Более того, облик судьи, которым оказывается женщина, противоречив и не совсем совпадает со стоическим идеалом коммуниста: «…Повеяло нежным ароматом духов, – это судья Арусяк шла на эстраду широкобедрой походкой, непринужденно ставя ноги…» [Там же: 125]. Во время собрания Арусяк кокетничает с рабочим молодняком. Впрочем, этим служитель советского правосудия добивается согласия с народом: «…„Своя“ говорят взгляды из залы» [Там же: 127], – и авторская позиция в отношении к происходящему – сочувственно-апологическая.

Эротизм, язык эротики – лишь один из способов скрепить лидеров с массой. На собрании, которым роман завершается, используется и другой, более универсальный для советской культуры «клей» – дети. На этом митинге внезапно появится класс младшей школы, который как будто специально привезла на стройку воодушевленная социалистическими свершениями учительница. Если радикально огрубить символический код Шагинян, получается, что сначала речь идет о сексе, потом – о его плодах. Глядя на детей, рассевшихся на коленях у рабочих, главный инженер внезапно перевоплотится:

Мальчиком почувствовал себя вдруг главный инженер ‹…› захотелось дать пережить всем ‹…› то, что сам глубоко в голове знает и переживает, чем зажжен его мозг [Там же: 392].

А зажгли мозг инженера, конечно, в Москве. Он носитель идей и воли столицы.

Аллегорическим потенциалом у Шагинян обладает и пространство. Работу пространственной метафорики в ее романе можно соотнести с описанием многократной перегонки жидкости (читай – «людской массы») с целью ее рафинирования и концентрации. Так, подготовка к суду, когда между руководством еще присутствуют вредители, проходит в душной комнате – в небольшом и замкнутом пространстве, которому соответствует изначальное состояние нечистоты. Собрание, соотносимое с первой стадией перегонки, организуется в клубе, где полно стульев и другой мебели, которые физически еще разобщают людей, отчасти уже готовых к переменам. Последнему же митингу, на котором вредители и халтурщики окончательно выявляются («выпадают в осадок»), во-первых, предпослано стихийное шествие по берегу реки, а во-вторых, отведено просторное помещение цеха, где, кроме ящиков, ничего нет и от этого все сплочены. Таким образом, обширное пространство и отсутствие препятствий оказываются символическим атрибутом высшей стадии очистки коллектива от всяческого рода примесей. Мотивации же автора, обращающегося к подобным сравнительно сложным метафорическим построениям, ясны: суггестивно повысить риторическую убедительность нарратива.

Правда, этот прием затенен многими деталями и не столь бросается в глаза, как, например, в более раннем «Цементе» Ф. Гладкова (1925), где оппозиция открытого и закрытого пространств, если говорить о собраниях, достигает апогея. Если же искать более отчетливые аналогии пространственному аллегоризму такого типа в кино, то стоит вспомнить о фильме «Великий гражданин» Ф. М. Эрмлера (1937–1939), рассказывающем о борьбе «сознательных» масс с оппозиционерами-вредителями, занявшими ведущие посты в местном губернском управлении. У Эрмлера ищущие справедливости рабочие вначале встречаются тайно в небольшой комнате под прикрытием свадьбы: «подпольщики» в задумчивости и только вырабатывают программу действий. Через некоторое время под руководством управленцев-отступников созывается партийное собрание, которое начинается в сравнительно небольшом зале, куда допускается только ограниченное количество людей. Главный оппозиционер держит речь на фоне изображенных на стене ветвистых и пышных деревьев [Эрмлер 1937–1939: 01:06:14–01:07:40][112]. Однако рабочие прорывают административные преграды, и заседание приходится перенести в кинотеатр под названием «Колизей», где места больше. В этом новом пространстве – на фоне белоснежного экрана, над которым помещена надпись «Багдадский вор», – происходит перелом в борьбе двух политических сил и разоблачение тайных врагов революции. Затем перед зрителем возникает просторный цех завода и митинг, на котором рабочие празднуют выпуск первого трактора, то есть победу «правды». Наконец, событие выплескивается на улицу, и зритель наблюдает многолюдную ликующую процессию. В эту линию вклиниваются сцены тайного совещания разбитых оппозиционеров в небольшом кабинете, причем заговорщикам приходится закрыть окна, замкнуть пространство (не столько из-за страха быть услышанными, сколько из-за шума ликований).

Вообще в советской литературе фигуративность, многообразие кодов, как известно, к 1930-м годам начинают блекнуть. И у Шагинян они скорее рудиментарны. Думается, «Большой конвейер» Я. Н. Ильина (1934) может послужить хорошим примером деградации символизма в литературе, что в равной степени касается и топоса собраний. Несмотря на то что герои Ильина все время заседают, не заседания являются движущей силой производства и истории. Собрания и митинги вялы и незначимы, кроме одного.

В ряду важнейших эпизодов романа оказывается выступление вождя на Первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности 4 февраля 1931 года. И если говорить о поисках публичного языка, то идеал, согласно идее автора, легко обнаружить именно в его речи. Это, во-первых, язык всеобщего согласия. Внимая Сталину, люди твердят про себя: «Да, да, у нас огромные природные богатства, у нас лучшая власть, единственная партия, поддержка многомиллионных масс рабочих и крестьян…» [Ильин 1934: 160]. А во-вторых, Сталин «правильно» выражает всеобщее знание, превращая его, по мысли Ильина, в движущую силу истории: «…Они, казалось, знали все, о чем говорил Сталин, и раньше… но… людям казалось, что их раскрыли, очистили, дали им новый запас крови, мозга, энергии, бодрости и пустили их в ход» [Там же: 165].

Прямая речь Сталина, насыщенное метафорами описание ее воздействия и само присутствие вождя как бы отменяют необходимость излишних символико-суггестивных сюжетно-аллегорических ухищрений.

В. Н. Ажаев в романе «Далеко от Москвы» (1948) доводит эти принципы до совершенства. Проблема консолидации общества у него уже решена. Так что собрания – лишь часть плановой технологии и проводятся, чтобы подкрепить народное единство политинформацией о воле вождя. А это массе необходимо. Есть отщепенцы, но их критически мало. Согласие существует заранее на уровне некоего странного общественного «оправдания-до-понимания». Как говорит одна из героинь,

– Я увидела кое-что. ‹…› То, что я поняла, – мне понравилось. И, наверное, остальное, чего я не поняла, тоже мне потом понравится [Ажаев 1948: 119].

Однако сам факт рассказывания и посвящения в замыслы вождя, Сталина, чрезвычайно значим.

О каких-то сравнимых с поэтикой Шагинян или Гладкова символических ухищрениях применительно к роману Ажаева говорить не приходится. Хотя в кинематографической адаптации текста (постановка А. Б. Столпера, 1950) все же находит место аллегорическая деталь, отсылающая к лексикону открытых и закрытых пространств как этических маркеров. Она особенно заметна на фоне полного отсутствия семиотической сложности.

В одном из эпизодов [Столпер 1950: 18:00–19:35] в комнате сталкиваются два персонажа, положительный и отрицательный. Первый поддерживает изменение важнейшего проекта, позволяющее решительно сократить сроки строительства нефтепровода на Дальнем Востоке, – изменение вроде бы рискованное, но, по логике кинематографа, беспроигрышное, поскольку проводится посланниками Москвы. Второй – осторожничающий спец, ставящий на консервативного, а следовательно, вредного общему делу начальника. Различаются они между собой не только мировоззрением, но и одеждой, и физиогномически, так что каждому зрителю сразу ясно, кто отрицательный, а кто – положительный. В дискуссии, помимо слов, в качестве аргументов используются специфические жесты: аргумент отрицательного героя – закрыть форточку, аргумент положительного – открыть (ил. 8).

Ил. 8. А. Б. Столпер «Далеко от Москвы» (1950)

Ил. 9. Л. Рифеншталь «Триумф воли» (1935)

Впрочем, советский кинематограф все же не упускает возможности воспользоваться собственными средствами, если говорить о символике и риторике собраний и об их значимости для произведения искусства.

В 1946 году на экраны выходит «Клятва» М. Э. Чиаурели по сценарию П. А. Павленко, представляющая собой ряд кумулятивно нанизанных на историко-героический сюжет собраний. В начале это соседско-семейные дебаты между партийными и беспартийными, где беспартийный, осуждая присущие коммунистам «демократию», «диалектику», констатирует: «У вас одна индустрия – болтовня» [Чиаурели 1946: 06:50]; одновременно молодые делегаты съезда жестко схватываются между собой, поскольку один осмеливается поддерживать Троцкого, а другой – «несгибаемый сталинец». Домашнему несогласию противостоит траурный митинг на Красной площади 1924 года, где скорбь и Сталин объединяют человеческую массу. С этого момента собрания воплощают всеобщее единство и сплочение, и неважно, где они происходят: в цеху ли, при выпуске трактора или в Кремле.

Кульминационные сцены этого соцреалистического произведения, посвященные митингу 1924 года, где собственно и дается клятва, реализуют особую символическую структуру людской массы, пространства и движения, на которую прежде всего и хотелось бы обратить внимание. Но вначале, чтобы оттенить то, что в ленте Чиаурели может показаться не слишком явным, вспомним один из более ранних образцов немецкого тоталитарного киноискусства.

Свой документальный отчет о съезде Национал-социалистической рабочей партии Германии 1934 года («Триумф воли» [Рифеншталь 1935]) Л. Рифеншталь открывает панорамой неба и взглядом из кабины самолета. Земли не видно. Ее скрывают обильные кучевые облака до самого горизонта. Едва заметное снижение угадывается вначале лишь по проступающему сквозь дымку готическому собору Нюрнберга. Чуть позже прорисовываются другие строения. Самолет облетает собор, и кажется, что крыло должно вот-вот коснуться его башен. Пролетает вдоль проспекта, по которому маршируют войска. Наконец, виден аэродром, салютование характерными взмахами рук, слышны приветственные крики. Взрослые и дети в восторге: теперь фюрер с нами.

Ил. 10. М. Э. Чиаурели «Клятва» (1946)

Он следует на машине в центр города стоя, возвышаясь над людьми. Наконец, сходит на землю и через минуту вновь возносится над толпой, появляясь в окне здания, куда он вошел (ил. 9).

Что же у Чиаурели? Эпизод, который нас интересует, следует за сценой медитации Сталина, спровоцированной смертью Ленина. Сполна отдавшись скорбным воспоминаниям в одиночестве, Сталин выходит из кремлевского кабинета на улицу, спускается по небольшой лестнице и оказывается среди людей. Через некоторое время он уже в центре многонациональной колонны и в какой-то момент, взойдя на две-три скрытые от зрителя ступени, предстает чуть выше нее. Сталин примерно на голову выше всех. Что-то говорит и делает шаг за рамки кадра. В следующем кадре камера выхватывает одного из второстепенных персонажей. Его взгляд устремлен вверх. Вверх смотрят и другие. Несколькими секундами позже вновь появляется Сталин, только теперь на трибуне перед микрофоном и еще на полтуловища выше (ил. 10). Внезапно камера отодвигается назад, охватывая целиком Красную площадь.

Итак, фрагменты обеих лент, Рифеншталь и Чиаурели, без труда прочитываются аллегорически: один вождь, как бог или его посланец, спускается с неба, другой – буквально выходит из народа. Выдвижение героя из массы и от земли логично в контексте марксистской атеистической идеологии. К тому же оно наследуется из кинорассказов об октябрьских событиях.

Но есть в этом и кое-что свежее. Важно, что помимо обслуживающей режимы инновационной символики режиссеры используют символику традиционную, в том числе (что могло когда-то показаться странным в отношении советского кино) религиозную. На фоне сплава новой и древней веры происходит единение вождя и народа, и это, безусловно, праведные, положительные, с точки зрения создателя кинопроизведения, собрания. Но сейчас подчеркнем лишь антагонизм движения, присущий двум кинопоэтикам, – «фигуру восхождения» вождя в «Клятве», противостоящую «фигуре нисхождения» в «Триумфе воли» – и позитивную открытость, «ландшафтность» пространства.

Надо сказать, что позже, в «Падении Берлина» (1949), теми же Чиаурели и Павленко будет использована фигура нисхождения: победитель Сталин в финале прилетит на самолете, и его тоже будет встречать толпа, в данном случае – освобожденных счастливчиков и солдат. Конечно, никаких «интертекстуальных» параллелей у массового советского зрителя возникнуть в связи с этой фигурой не могло (в аллюзивно-аллегорическом отношении, например, сцена, где отец народов окучивает деревце, заботливо откидывая в сторону то ли сорняк, то ли мусор, много более заметна), но как факт, говорящий об изменении авторских интенций, это имеет смысл отметить.

Ил. 11. Ю. П. Егоров «Добровольцы» (1958)

Ил. 12. С. Г. Микаэлян «Премия» (1974)

Разумеется, примеры Ажаева, Ильина, Чиаурели не означают, что поэтика 1920-х была абсолютно забыта. Просто она сдвинулась на периферию, перестав быть успешной стратегией с точки зрения профессии и карьеры. То же самое случилось и с эстетическими открытиями или изобретениями 1930-х, если сравнивать ситуацию с более поздним временем.

Не задерживаясь на многих деталях, осмелюсь предположить, что общая тенденция постсталинского искусства – то новое, что оно предлагало зрителю и читателю, – в целом может быть сведена к дискредитации инициированного сверху собрания.

Уже в знаковом фильме «Добровольцы» Ю. П. Егорова (1958) по роману в стихах Е. А. Долматовского [Долматовский 1956] истину на собрании обнаруживает не тот, кто сидит в президиуме, а другой персонаж (ил. 11):

– Товарищ Светлова, не мешайте работать!

– Работать? Это в шахте работают. А вы здесь не работаете, а человека гробите! [Егоров 1958: 39:20].

Хотя это собрание, конечно, вполне партийно.

«Бунт» против несоответствия партийного слова и дела стал предметом широкого обсуждения после выхода фильма «Премия» (1974) С. Г. Микаэляна по сценарию А. И. Гельмана (и его же пьесе «Протокол одного заседания» 1975 года). У Микаэляна и Гельмана главный начальник, чтобы достичь примирения, сам пытается пойти навстречу рабочему люду, который поразительным образом оказывается «сознательней» его руководителей. Зато рядовой партиец бригадир Потапов в исполнении Е. П. Леонова (ил. 12) выражает сомнения, касающиеся системы в целом:

– Так, товарищ Потапов?

– Да нет, не так.

– То есть?

– ‹…› Нам вообще непонятно… [Микаэлян 1974: 21:00–21:35].

В 1970-е годы как читателю, так и зрителю уже сложнее встретить абсолютно положительных и абсолютно отрицательных персонажей. Однако человеческое обаяние Леонова, не воспринимающего риторику рассудительного начальника на фоне апатии остальных заседающих, со счета не сбросить: зрительские симпатии явно должны принадлежать именно ему. Секретарь парткома в исполнении О. И. Янковского, выступающий в роли третейского судьи между бригадой и начальником строительства, в конце концов оказывается на высоте: прозвучат и вразумляющие апелляции к постановлениям ЦК и к Ленину, – и тем не менее перед нами уже совсем другое собрание, не регламентированное властью.

Своя символика в производственной и, казалось бы, почти бытовой «Премии» тоже присутствует. Особенно показателен параллельный сюжет о противоборстве двух постоянно встречающихся на одной колее грузовиков – очень большого и необычно маленького. Большому приходится уступать дорогу, откатываясь назад, а в какой-то момент он вообще оказывается на буксире у «оппонента».

В «Афоне» (1975) Г. Н. Данелии бессилие и глупость собрания более чем очевидны (ил. 13):

Ил. 13. Г. Н. Данелия «Афоня» (1975)

Ил. 14. Э. А. Рязанов «Гараж» (1979)

Ил. 15. В. В. Бортко «Собачье сердце» (1988)

– Ну что ж, товарищи? Факт хулиганства Борщовым признается. Какие будут предложения? ‹…›

– Я предлагаю Борщову поставить на вид и разойтись по домам.

– Верно. Шестая серия сегодня [Данелия 1975: 36:00–36:20].

Что уж говорить о «Гараже» (1979) Э. А. Рязанова с его самым длинным, вероятно, собранием в советском искусстве (ил. 14).

– Второе. Переизберем правление! Это два.

– Так. Кажется, нас свергают [Рязанов 1979: 1:28:58].

Здесь именно закрытое пространство позволяет разоблачить всех и вся.

Вспомним, наконец, и о хрестоматийном «Собачьем сердце» (1988) В. В. Бортко и его герое профессоре Преображенском, по версии которого собрание означает жизненный крах (ил. 15):

– Зинуша, что это значит?

– Опять общее собрание сделали.

– Опять? Ну теперь, стало быть, пошло. Пропал дом [Бортко 1988: 29:54–30:03].

* * *

Каждому из упомянутых произведений, как литературных, так и кинематографических, посвящено немало литературы. Символика власти и пространства – тема тоже далеко не новая. Обращаясь к ним и складывая известное с известным, я на самом деле всего лишь пытался спроецировать на прошлое то исследовательское удивление (впрочем, не только частную – ее вполне можно назвать социальной, публичной – реакцию), которое вызвал один из известных сюжетов самого недавнего времени как проявление реально действующего языка власти.

Раннее постсоветское общество многократно понизило статус собрания в жизни и в «фикшн» – реальности. Однако такое положение, что естественно, тоже не абсолютно и не вечно. Сюжет, о котором идет речь, как мне кажется, глубоко традиционен, то есть скомбинирован из хорошо известных стереотипов, но вместе с тем обостренно инновативен. Его двойственный характер мне и хотелось бы еще раз подчеркнуть.

Телевизионное освещение инаугурации на третий срок российского Президента 7 мая 2012 года, судя по всему, тщательно сценарно продумывалось, инсценировалось и снималось. Вероятно (по крайней мере работа в жанре «киногурации» это подразумевает), оно должно было донести до зрителя определенного рода послание. Тщательные разборы трансляции, вероятно, еще впереди. Мы же, вспоминая предложенный визуальный ряд, задержим внимание лишь на нескольких бросающихся в глаза деталях в связи со сказанным выше.

Ил. 16. Инаугурация Президента России В. В. Путина (2012)

Камера в этой «ленте» большей частью как бы планирует. Облаков в нужное время не оказалось, но основная часть сюжета начинается именно со взгляда с высоты неба на город [Инаугурация 2012: 14:13], где ждут лидера, – взгляда, уже встречавшегося в нашем обзоре. Звук авиационного мотора сопровождает это движение: подлет к большому, выделяющемуся на общем фоне зданию, и лидер в одиночестве начинает свое движение по длинной широкой лестнице вниз [Там же 14:53] (лестница нам уже встречалась). Зритель наблюдает долгий проезд закрытой машины по городу (прежде в подобных случаях предпочли бы, пожалуй, открытый транспорт). Проезду предпослана сцена ожидания [Там же 16:43–17:36]. В роли встречающих, правда, оказывается не сам «народ», а «народные избранники» – депутаты Государственной думы, причем не на улице или на площади, а в зале. Последнему обстоятельству авторы сценария никакого пространственно-символического значения, кроме того, который сопряжен с эмблематическим статусом Андреевского зала как таковым, скорее всего, не придавали, хотя какой-нибудь настроенный постмодернистски «реципиент» вполне мог бы усмотреть и здесь соответствующие интертекстуальные параллели: уж слишком сильна оценочная нагрузка на бинарную оппозицию «открытый – закрытый» в нарративах, относящихся ко всяческого рода собраниям.

По сторонам от кортежа просторно: видны здания, стройные ряды многоэтажек [Там же 18:00–18:06], деревья [Там же 19:32–20:32]. Одна из камер, сопровождающих машину, постоянно на высоте. В какой-то момент она облетает купол церкви, почти касаясь его ([Там же 20:38–20:54]; этот ход нам тоже знаком) (ил. 16). Куполов вообще очень много, и облет совершается не один раз.

Машины следуют по набережной под Большим Каменным мостом, прокатываются по Васильевскому спуску, о котором комментатор между прочим и, по его же словам, «несколько игриво» сообщает: «Хотя, наверное, получается, что вот в этой системе координат и при таком маршруте движения можно будет говорить не о Васильевском спуске, а о „Васильевском подъеме“» [Там же 23:03], – и приближаются наконец к пункту назначения. Затем вновь перед зрителем долгое восхождение лидера по парадной лестнице [Там же 26:05–21:17].

Символическая кривая «спуск – восхождение» выдержана постановщиками предельно четко. Контрастны и другие стереотипические символы из лексикона ХХ века. Но отличия все же бросаются в глаза. Откуда бы ни возникал прежде лидер, сверху или снизу, где бы он ни присутствовал, в центре или за кадром, в закрытом или открытом пространстве, как бы ни метафоризировали художники образы народа, называя его «икрой», «фаршем», «паровозом» и т. д., народ и лидер сближались, разделялись, но всегда сосуществовали или в поле зрения, или в поле умозрения автора. Причем отделение единицы от целого автоматически означало бы дискредитацию лидера. Новый властный дискурс явно изменил модальность, устанавливая как этическую норму гностический дуализм двух прежде неразрывных терминов – «власть» и «народ», и тем самым создал почву для своеобразного «конфликта интерпретаций». Подготовленная традицией отечественная публика, по крайней мере ее часть, восприняла сюжет в нормах прежних оценочных координат. Соответствующее прочтение этого телевизионного текста вне зависимости от желаний авторов почти сразу завоевало свои позиции в представлениях российской общественности. Наиболее ярко оно выразилось, как кажется, в известном «клоне» официального телевизионного репортажа (см., например, трансляцию nevex.tv), который широко распространился в интернет-сети после его премьеры. Черно-белая редуцированная до узловых моментов версия проезда (безлюдный город, мотоциклисты в глухих шлемах, закрытые автомобили, ряды типовых многоэтажек вдоль Нового Арбата, облет купола) вместе с подменой звуковой дорожки (теперь проезд сопровождает не голос комментатора, а нарастающий тяжелый рок Дж. Мёрфи [Murphy 2002] из фильма ужасов «28 дней спустя…» Д. Бойла) наделили проект явным антиутопическим смыслом.

Литература

Ажаев В. Н. (1948). Далеко от Москвы. М.: Сов. писатель.

Гельман А. И. (1975). Протокол одного заседания. М.: Бюро распространения драматич. произведений.

Гладков Ф. В. (1925). Цемент // Красная новь. № 1–6.

Горький М. (1907). Мать. Берлин: Buhnen– und Buchverlag russischer Autoren. I. Ladyschnikow.

Горький М. (1974). Жизнь Клима Самгина // Полн. собр. соч.: В 25 т. Т. 21. М.: Наука.

Долматовский Е. А. (1956). Добровольцы: Роман в стихах. М.: Сов. писатель.

Ильин Я. Н. (1934). Большой конвейер. М.: ОГИЗ; Молодая гвардия.

Шагинян М. (1933). Гидроцентраль. 3-е изд. Л.: Изд-во писателей в Ленинграде.

Фильмография[113]

Бортко В. В. (реж.). (1988). Собачье сердце. Л.: Ленфильм.

режиссер-постановщик – В. Бортко

автор сценария – Н. Бортко

композитор – В. Дашкевич

оператор-постановщик – Ю. Шайгарданов

режиссер – Ю. Вертлиб

оператор – А. Грошев

художник-постановщик – В. Светозаров

костюмы – Л. Крюкова

грим – В. Халаимов

художник – В. Соловьев

Данелия Г. Н. (реж.). (1975). Афоня. М.: Мосфильм.

постановка (режиссер-постановщик) – Г. Данелия

автор сценария – А. Бородянский

оператор-постановщик – С. Вронский

художник-постановщик – Б. Немечек

режиссеры – Ю. Даниялов, В. Крючков

композитор – М. Вайнберг

художник-декоратор – Э. Немечек

художник по костюмам – Т. Разумовская

художник по гриму – М. Аляутдинов

оператор – В. Кромас

художник – А. Рудаченко.

Егоров Ю. П. (реж.). (1958). Добровольцы. М.: Моск. киностудия худож. фильмов. им. М. Горького.

авторы сценария – Е. Долматовский, Ю. Егоров

режиссер-постановщий – Ю. Егоров

главный оператор – И. Шатров

художник – П. Пашкевич

композитор – М. Фрадкин

режиссер – К. Альперова

оператор – В. Гришин

художник по костюмам – Э. Рапопорт

художник-гример – А. Иванов

художник-декоратор – Б. Дукшт

Зархи А. Г., Хейфиц И. Е. (реж.). (1936). Депутат Балтики. Л.: Ленфильм.

либретто – Л. Рахманов

сценарий – Д. Дэль, А. Зархи, Л. Рахманов, И. Хейфиц

музыка – Н. Тимофеев

постановка – А. Зархи, И. Хейфиц

главный оператор – М. Каплан

оператор – Э. Штырцкобер

художники – Н. Суворов, В. Калягин

художник-гример – А. Анджан

Инаугурация (2012). Инаугурация Президента России В. В. Путина. Телевизионная трансляция. 7 мая 2012 года. Россия [http://news.kremlin.ru/media/events/video/high/41d3e9f0f49b17ec1e62.mp4] (доступ 9.09.2015).

Микаэлян С. Г. (реж.). (1974). Премия. Л.: Ленфильм.

режиссер-постановщик – С. Микаэлян

автор сценария – А. Гельман

главный оператор – В. Чумак

художники-постановщики – Б. Бурмистров, М. Иванов

режиссер – В. Томах

операторы – В. Комаров, А. Сягин

художник по костюмам – Т. Милеант

художник-гример – Л. Рыжова

художник-декоратор – М. Герасимов

звукооператор – К. Лашков

композитор – не указан

Протазанов Я. А. (реж.). (1924). Аэлита. М.: Межрабпом-Русь.

авторы сценария – Ф. Оцеп, А. Толстой, А. Файко

режиссер – Я. Протазанов

оператор – Ю. Желябужский, Э. Шюнеман

костюмы, художник – А. Экстер

художник-декоратор – С. Козловский (эскизы В. Симова, И. Рабиновича)

грим – Н. Сорокин

Ромм М. И. (реж.). (1937). Ленин в Октябре. М.: Мосфильм.

режиссер – М. Ромм

автор сценария – А. Каплер

сорежиссер – Д. Васильев

главный оператор – Б. Волчек

художники – Б. Дубровский-Эшке, Н. Соловьев

композитор – А. Александров

операторы – И. Гелейн, Э. Савельева

художник гример – А. Ермолов

Рязанов Э. А. (реж.). (1979). Гараж. М.: Мосфильм.

постановка [режиссер-постановщик] – Э. Рязанов

авторы сценария – Э. Брагинский, Э. Рязанов

главный оператор – В. Нахабцев

главный художник – А. Борисов

композитор – А. Петров

режиссер – И. Петров

художник по костюмам – Н. Фирсова

грим – Т. Солдатенкова

операторы – С. Арманд, В. Алисов, А. Климачев

художник-декоратор – Ю. Конкин

Столпер А. Б. (реж.). (1950). Далеко от Москвы. М.: Мосфильм.

автор сценария – М. Папава

режиссер-постановщик – А. Столпер

операторы – А. Шеленков, И. Чен

главный художник – Е. Куманьков

композитор – Н. Крюков

режиссер – Е. Зильберштейн

художники – М. Карякин, В. Этингер

художники-гримеры – А. Анджан, Н. Печенцов

Чиаурели М. Э. (реж.). (1946). Клятва. Тбилиси: Тбилисская киностудия.

режиссер-постановщик – М. Чиаурели

авторы сценария – П. Павленко, М. Чиаурели

оператор – Л. Косматов

художник – Л. Мамэладзе

композитор – А. Баланчивадзе

режиссеры – П. Боголюбов, В. Швелидзе, М. Анджапаридзе

художники-гримеры – Г. Мхеидзе, В. Яковлев

Чиаурели М. Э. (реж.). (1949). Падение Берлина. М.: Мосфильм.

Эйзенштейн С. М., Александров Г. В (реж.). (1927). Октябрь. М.: Совкино.

режиссеры – С. Эйзенштейн, Г. Александров

авторы сценария – С. Эйзенштейн, Г. Александров

главный оператор – Э. Тиссэ

художник – В. Ковригин

Эрмлер Ф. М. (реж.). (1937–1939). Великий гражданин. Л.: Ленфильм.

Murphy J. (composer). (2002). In the House – In a Heartbeat (soundtrack) // Boyle D. (director). 28 days later. USA: Fox Searchlight Pictures. (01:36:10–01:42:23).

Рифеншталь Л. (реж). (1935). Триумф воли. Германия: Universum Film AG.

режиссер – Л. Рифеншталь

авторы сценария – Л. Рифеншталь, В. Рутман

музыка – Х. Винд, Р. Вагнер

оператор – С. Алгайер

Глава 6. Был ли советский официальный дискурс гегемоническим?

Борис Фирсов

© Б. Фирсов

Даже в тех случаях, когда мы думали по-человечески (кто хочет войны?), говорили мы на идеологическом языке.

А. С. Черняев. Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972–1991

Введение

Цитируемый в эпиграфе автор – Анатолий Сергеевич Черняев – свыше 20 лет работал в аппарате высшей власти в СССР. Его индивидуальная культура, воспитание с детства, образ жизни совсем не соответствовали тому, что ему приходилось делать по службе на протяжении большей части этого двадцатилетия. Черняев правдиво и открыто пишет о том, что слышал, читал, в чем участвовал. Приведенные слова из его дневника, на который я еще буду ссылаться как на важнейший для меня источник, написаны в 1972 году, в начале аппаратной карьеры.

Дневник Черняева полон свидетельств о том, как и почему сотрудники аппарата переходили с «человеческого» языка на официальный. Причин этого несколько. Во-первых, давило представление о стране как об идеологической державе, части международного коммунистического движения, вступившей в борьбу за утверждение коммунистических идей. Во-вторых, десятилетия приучили представлять любое явление только в терминах идеологии. В-третьих, от идеологии кормилось громадное число людей, весь общественный и партийный механизм. В-четвертых, идеология помогала сводить личные счеты, держать в узде науку, культуру, искусство. В-пятых, идеология слилась с фальшивой пропагандой успехов. Она выступала главным средством поддержания статус-кво и одновременно инструментом сокрытия истинного положения вещей (зерно покупали постоянно!) в условиях, когда Запад «врал», крича на весь мир о наших «трудностях».

Масштабы тиражирования этого языка заставляли думать не только о его неограниченных возможностях, но и о его вездесущности, всепроникаемости. Учиться марксистской науке было предписано всем и по одному и тому же учебнику, каковым был «Краткий курс истории ВКП(б)». За 15 лет, в 1938–1953 годах, он переиздавался 301 раз, общим тиражом 42 816 000 экземпляров на 67 языках и был средством унификации народного сознания на основании идей сталинизма, культа личности Сталина, концепции казарменного социализма. Его конвертация в учебник «История КПСС» (восемь изданий за 1959–1985 годы) сопровождалась отказом от критики Сталина и критики «Краткого курса». В итоге концептуальное сходство «Истории» с «Кратким курсом» было разительным. Мысль о выпуске еще одного «Краткого курса» КПСС не покидала высшее руководство партии вплоть до ее развала.

«Иначе думать и действовать КПСС не могла!» [Советская историография 1996: 269]. Ведь на этом языке говорили комсомол, органы советской власти, профсоюзы, средства массовой информации, к использованию этого языка вынужденно или по убеждению прибегали институты просвещения и образования, издательские комплексы и т. д. Однако главной средой, где этот язык порождался и формировался с целью распространения по всем клеточкам общественного организма, была сама КПСС.

Теория, провозглашаемая с амвонов научного коммунизма, являлась парафразом «Краткого курса истории ВКП(б)» и, по существу, фальсификацией канонического марксизма. Это были мифы, лишенные доказательной силы и основы, фактически они разлагали общество вместо того, чтобы его цементировать (исходя из целей создания коммунистического общества). Впрочем, могло ли быть иначе, если язык идеологических мифов и язык реальной политики были взаимно неприемлемы [Черняев 2008: 59]. Мифология имела мало общего с действительностью, превращаясь в газетную тарабарщину. Ясно представляя себе, от кого это исходит, люди говорили о дряхлости правителей. Идеологический маразм все сильнее отталкивал детей от отцов [Черняев 2008: 178].

Начиная с 1970-х годов в философской литературе доминировал так называемый «академический марксизм». Его творцом был вице-президент АН СССР, академик П. Федосеев; образованные сотрудники и консультанты ЦК КПСС называли его не иначе как «федосеевским марксизмом» – пугливым, беспомощным, невежественным, неспособным поставить проблему, ибо его цель состояла не в проникновении в суть вещей, а в клеймении иностранных и в отлавливании отечественных ревизионистов [Черняев 2008: 45].

Сродни федосеевскому марксизму были доклады секретарей ЦК КПСС, руководивших идеологическими отделами и притязавших на роль людей, творчески применяющих марксизм-ленинизм для целей партии. Здесь особое значение имели доклады к памятным датам «красного календаря». Типичный продукт этого вида «теоретизирования» – доклад секретаря ЦК М. Зимянина о 107-й годовщине со дня рождения Ленина, который, по сути, был не более чем призывом равняться на школярскую теорию, преподававшуюся во всех без исключения советских вузах и отражавшую главную цель КПСС того времени: верность канону (доктринальному ленинизму).

Чаще всего в истории реально циркулирует не изначальная доктрина, а ее изменяющиеся имитации, подделки, искажения исходного представления в сознании потомков, но именно они влияют на поведение людей. «Так, марксизм – это не обязательно то, что написал Маркс в „Капитале“, а то, во что верят многочисленные воюющие между собой секты, члены каждой из которых считают себя его единственными последователями» [Липпман 2004: 115]. Слова, написанные в 1920-е годы, оказались пророческими и не утратили своей ценности в начале XXI века.

Хотя теория имеет первостепенное значение, официальный язык «сломался» не на теоретических этюдах, а на попытках его массовой индоктринации. Масса погасила революционный дух канонов тем, что постепенно отказывалась от веры в них. Пионером ослабления «взрывной силы марксизма» выступил Сталин. Затеянную им в 1950-е годы полемику с академиком Н. Марром Сталин использовал для того, чтобы отказать советскому обществу в возможности быстрых и внезапных изменений. Там, где нет враждебных классов, не нужны «взрывы». Подлинный марксизм, провозглашавший революцию повивальной бабкой истории, стал политически опасным для руководителя страны. Главный смысл этой теории состоял в том, что она предлагала единственный путь развития, в то время как на самом деле их было множество.

При этом сама мысль о кризисе учения Маркса в нашей стране считалась «святотатством», крамолой. Обсуждения марксизма и тем более сомнения в его канонах не допускалось. Идеологическая машина работала на полную мощность. В вузовских аудиториях читались лекции по основам марксизма-ленинизма. Эти курсы вели люди с вовсе не глупыми, но навсегда «засекреченными» лицами, говорившие без интонации и без эмоций, почти никогда не улыбавшиеся и способные наизусть цитировать целые страницы из трудов основоположников. Они жили в мире властвующих над ними мнимостей, которые, несомненно, оказывались сильнее реальности. В этом мире ничто не обсуждалось, не аргументировалось и, в отличие от религии, все претендовало на аргументированность. Были среди них, марксистов, и откровенные идиоты, тупо читавшие свои лекции по затрепанным машинописным листам, как один доцент Института имени Репина, уличенный во взятках и закончивший свою карьеру заведующим культурно-массовым отделом зоосада.

Но в большинстве своем это были люди разумные, этакие авгуры, даже сами себе не признававшиеся ни в чем, кроме истовой преданности излагаемым идеям. (Их психика раз и навсегда была поражена воспаленной верноподданностью!) За ними стояла таинственная ирреальная власть, они были прямыми инструментами верховного волеизъявления. Их боялись, и было за что [Герман 2006: 198].

Когда иные из них железным и стрекочущим голосом делали на лекциях персональные замечания, помня все фамилии, студенты чувствовали себя как в застенке и потому боялись педагогов-надзирателей до немоты.

По источникам велись конспекты, что было мучительно, поскольку, читая уничижительные пассажи Ленина про «ренегата Каутского», а Каутского, разумеется, не читав никогда, понять все это было немыслимо и, главное, понимать не хотелось – неинтересно до столбняка. Но в нас неуклонно и безостановочно вбивалась мысль, словно солдатам-одногодкам: «Не отдашь честь, получишь наряд вне очереди». Иными словами – мы привыкали к обязательности бессмысленных ритуалов, мирились с ними, теряя силы и желание думать [Герман 2006: 199].

В 1970 году страна широко отмечала 100-летие со дня рождения В. И. Ленина. Как бы в память о вожде в это время рабочие и служащие, включая служивую интеллигенцию всех мастей, сдавали «ленинский зачет», обучаясь во всеохватной системе партийного просвещения. Наиболее добросовестные слушатели этой системы, отличники, получали от парткомов премию – пятитомник Л. Брежнева «Ленинским курсом». Изданный громадным тиражом, этот «шедевр» партийно-политической мысли долго пылился на затоваренных книжных складах, пока не был изобретен освященный правилами «партийной религии» иезуитский способ продвижения пятитомника в массы граждан, интересующихся «современными вопросами теории и практики строительства развитого социализма». Избавиться от подарка было нельзя. Хотя в стране полным ходом шел сбор бумажной макулатуры, в обмен на которую можно было «достать» дефицитную художественную и приключенческую литературу, принимать пятитомник как «вторичное сырье» (по весу) было строжайше запрещено.

Прозорливость западных ученых и ряда коммунистических партий, европейских в первую очередь, в том, что касается констатации кризиса марксизма (и его советизированной версии), принципиально игнорировалась в Советском Союзе. Вера в неисчерпаемый познавательный потенциал марксизма – одна из причин того, что социальные дисциплины слишком поздно обратили внимание на альтернативы марксистскому (монистическому) пониманию мира. Монизм здесь выступал синонимом определенной теоретической «узколобости» (narrow-minded scholars). Именно он помешал увидеть кризис единственно правильного и непобедимого учения и сделать его предметом публичной научной дискуссии и постоянной темой обсуждения теоретических проблем и разделов общественных наук.

Публичный язык и вожди. Синявский пишет: «Складывается индустрия абстрактных слов и понятий, которые фактически ничего не обозначают, но тем не менее произносятся с апломбом в ходе переливания из пустого в порожнее. И это составляет верхний элитарный этаж советского языка и служит одновременно его метафизическим зерном и основанием» [Синявский 2001: 282].

Для меня это высказывание иносказательно, но образно определяет официальный регистр, подвластный и речевой стихии, и бюрократизации речи, но одновременно не способный перекрыть народную речь. Живой разговорный язык, куда более интересный и богатый, будет существовать параллельно с официальным, но не обособленно. Другое дело, насколько официальный язык будет тяготеть к переплетению и контактам с народным словом. Давайте вслушаемся в публичные речи вождей.

18 мая 1976 года Л. И. Брежнев выступил на совещании партработников – представителей организационных отделов партийных комитетов разного уровня. Правда, текста выступления в газетах не было. Впечатления от этой встречи с лидером партии и страны участники совещания, азербайджанец и армянин, рассказывали в совершенно ошеломленном состоянии, не зная, удивляться, издеваться или возмущаться. Собрали, говорили они, но народу оказалось мало, зал полупустой. Наверное, потому, что заранее не предупредили и ребята разбежались по магазинам. Вошел Брежнев в зал. Все вскочили и хлопают, крики. А он поднялся в президиум и заговорил:

Вот Костя (это секретарь ЦК Черненко!) заставляет меня выступать перед вами. А чего говорить – не знаю. Вроде мы с вами встречались два года назад (Черненко вскакивает: «Два года и 31 день, Леонид Ильич!»). Ну, вот… память-то видите у меня какая! Да… Мы вам тогда слово дали? Дали и сдержали. Тогда вы были завсекторами, а теперь зав. отделами. И зарплата другая. И положение другое. Правду говорю?! (Бурные аплодисменты.)

Ну, вы знаете, съезд мы провели недавно. Большое событие. Будем теперь выполнять. Что вам сказать? Я без шпаргалок (показывает карманы). Говорят, итальянцы, французы болтают про нашу демократию. Не нравится она им. Ну и пусть. Мы пойдем своим путем! (Делает жест как на ленинских памятниках.) Американцы дурят. Просыпаюсь тут утром. Делать ничего не хочется (потягивается)… Приносят шифровку. Мол, Форд просит отложить подписание договора о ядерных взрывах (в мирных целях). Ах, ты, думаю… Кладу резолюцию Александрову: «Отложить, но пусть он теперь у меня как следует, попросит еще раз – подписывать».

На днях, вы знаете, большое событие было. Поставили мне бюст. А Политбюро вынесло постановление присвоить мне как Генеральному секретарю и председателю Совета обороны звание Маршала Советского Союза. Это важно (И шутит…). Вы, конечно, отметили это событие в своих выступлениях на совещании (Черненко вскакивает: «Да, конечно, Леонид Ильич, все об этом говорили с большим подъемом…»).

Костя меня уговаривал прийти сюда в маршальском мундире… (Черненко: «Да, конечно, все хотели видеть вас в мундире… Но раз уж вы… Мы тут…» И поднимает из-за стола президиума портрет Брежнева при полных регалиях. Держит обеими руками перед собой. Овация).

Черненко ставит на стол портрет, выглядывает из-за него и кричит в зал: «Леонид Митрофанович, давай…» Из второго ряда поднимается Замятин (директор ТАСС) и несет в президиум еще один портрет, тоже в маршальском одеянии, но в красках (первый был – увеличенная фотография)… Два высоко поднятых портрета… Овация! «Ну, что вам еще сказать, – продолжает Брежнев. – Событий много. Пусть шумят, кому мы не нравимся. А мы пойдем своим путем!» (и опять ленинский жест) [Черняев 2008: 229–230].

На всех официальных мероприятиях партии произносились речи, написанные референтами разного уровня и ранга. Брежнев, герой черняевского рассказа, ничего сам не писал, не правил написанное для озвучивания. При первом ознакомлении с текстом будущего выступления одобрительно кивал головой или, прервав читчика (подлинного автора текста), начинал говорить все, что могло прийти ему в голову. «Любил делиться воспоминаниями из собственной жизни, поглаживая одновременно коленки сидевших рядом стенографисток» [Яковлев 2000: 172]. Редко, но возникали случаи, когда он возражал. Как правило, это случалось лишь тогда, когда лидера партии беспокоили какие-то словечки из непривычного лексикона, включавшиеся в текст официальных речей с целью избежать банальности.

Сохранились свидетельства того, как высокопоставленные и высокообразованные сотрудники аппарата «всячески изощрялись, чтобы ввести в общую ткань словосочетаний и штампов нечто новое, какие-то свежие понятия, по крайней мере, новые слова. Жила наивная надежда, что все эти „хитрости“ помогут просвещению вождей» [Яковлев 2000: 173]. Все было напрасно! Побороть новояз в таких случаях было невозможно. В нем была заключена сила, способная каждое необходимое понятие выразить едва ли не единственным словом со вполне определенным значением. Побочные значения будут либо упразднены, либо забыты. «Задача новояза – сузить горизонты мысли!», о чем весьма доказательно писал Дж. Оруэлл. Язык официоза в тенденции устремлялся к «предельной бессодержательности». Написанные на нем тексты (передовицы партийных газет, доклады вождей разного ранга) становились «оболочками пустоты» [Сарнов 2005: 391].

Весьма закономерным является вопрос о языке общения членов Политбюро ЦК КПСС между собой во время официальных заседаний высшего партийного органа. Но точный ответ непросто дать по ряду обстоятельств. Не все заседания стенографировались, а доступ к сохранившимся стенограммам для рядового исследователя затруднен. Дискуссии или дискурсивные баталии, даже за закрытыми дверями, были не в моде, как и риторические таланты. Потому приходится опираться на воспоминания. Один из членов Политбюро делился в 1973 году со своим сыном впечатлениями об атмосфере в стенах партийного ареопага: «Там теперь порядок такой: Брежнев говорит, а мы киваем и поддакиваем» [Черняев 2008: 79]. Имеются основания говорить и об особых трудностях, которые испытывали референты, помощники партийных патронов, вынужденные готовить их к роли докладчиков на официальных (торжественных) заседаниях. «Мука мученическая, когда политический деятель (4-е лицо в партии и стране!) не знает, что надо и что не надо», – писал в своем дневнике Черняев, брошенный в аварийном порядке на доделку доклада, посвященного 76-й годовщине Октябрьской революции, с которым должен был выступать 6 ноября 1973 года член Политбюро Кириленко [Черняев 2008: 73].

Форумы партии – съезды, пленумы ЦК КПСС. Любой, кому довелось прочесть книгу В. Клемперера «Язык Третьего рейха», не мог не заметить тождества этого языка советскому новоязу. Практически всякому словечку из политического лексикона Третьего рейха можно найти соответствующий советский аналог. Следует обратить внимание на употребление эпитета «исторический». «Всякая речь фюрера, пусть даже он в сотый раз повторяет одно и то же, – это историческая речь, любая встреча фюрера с Дуче, пусть даже она ничего не меняет в текущей ситуации, – это историческая встреча… Победа немецкого гоночного автомобиля – историческая, торжественное открытие автострады – историческое….любой праздник урожая – исторический, как и любой партийный съезд, любой праздник любого сорта» [Клемперер 1998: 63]. То же самое явление имело место, когда речь заходила о съездах КПСС. Советская партийная пропаганда без стеснения, не зная меры, внушала мысль об их всемирно-историческом значении населению страны. Однако реальная цена этих событий была крайне невысокой. Об этом говорили некоторые любопытные действия партийных властей. Перед каким-то очередным пустопорожним съездом (дело было в середине 1970-х годов) московское руководство распорядилось снять театральную афишу спектакля «Много шума из ничего». Чтобы у москвичей и гостей столицы не возникало нежелательных аллюзий (как тогда было принято говорить), название известной шекспировской пьесы изменили, она стала называться «Любовью за любовь».

В свете обсуждаемых нами проблем главный недостаток носителей официального языка – атрофия умения вести внутрипартийные дебаты, отстаивать собственную точку зрения. Ей по контрасту противостоит и на ее фоне выделяется одна традиция: одобрять известное мнение партийных начальников. Говоря об одобрительном наклонении официального языка, сошлюсь на то, что оно опиралось на поведенческие акты, аплодисменты и овации как высшую форму одобрения официально выраженного мнения. Все начиналось (если верить стенограммам съездов) с реакций типа: «В зале раздаются возгласы одобрения!», а затем «бесстрастный стенограф» фиксировал стадии нарастания температуры в зале: «Аплодисменты», «Продолжительные аплодисменты», «Бурные аплодисменты», «Бурные аплодисменты, переходящие в овацию!», «Бурные аплодисменты, переходящие в овацию. Все встают!». Во многих случаях в газетных публикациях речей в глазах рябило от набранных курсивом ссылок на аплодисменты. Читатели, однако, вряд ли разделяли восторженную реакцию аудитории, к которой обращались с публичными речами руководители партии и государства.

Случай позволил мне оценить как искренность этих реакций, так и меру их соответствия истинным настроениям зала. В 1962 году я был избран делегатом XXII съезда КПСС, того самого съезда, в соответствии с решениями которого здравствовавшие тогда поколения советских граждан в 1980-е годы должны были жить при коммунизме. Участвуя в заседаниях съезда и занимая закрепленное за мной место в первых рядах громадного зала, я совершенно случайно обратил внимание на то, что справа от президиума, заполненного иерархами КПСС и почетными гостями (лидерами коммунистических и рабочих партий), находился небольшой стол. За столом неотлучно сидел человек, сосредоточенно следивший за текстом, который лежал у него перед глазами. Это было заметно по движению его рук, скользивших по страницам. Наблюдая за ним, я обнаружил важную деталь. Время от времени он отрывался от текста, выпрямлялся, поднимал голову и бросал выразительный взгляд в сторону ложи (балкона), где размещались ответственные сотрудники отделов ЦК КПСС. Еще одно мое наблюдение было акустическим, а не зрительным. Все без исключения первые хлопки, выражавшие одобрение речам ораторов на трибуне, всякий раз исходили из одного и того же места. Этим местом были первые ряды правого балкона. Заражение делегатской массы запрограммированным энтузиазмом служивого люда, собранного на балконе, происходило всегда с определенной временной задержкой.

Теперь легко представить весь «механизм» народного одобрения. Тексты, которые произносили (читали) с трибуны ораторы, были одновременно текстами, за которыми следил человек на сцене рядом с президиумом. Для него эти заготовленные заранее тексты были партитурой одобрения речей делегатов и гостей партийного форума. Его поза и взоры в сторону балкона служили сигналом для первых хлопков «одобрямса», производившихся специальной группой сотрудников партийного аппарата самого высокого уровня. Следовавшие за первичными хлопками аплодисменты зала играли роль маркеров политического одобрения линии партии. Недаром они фиксировались в стенограммах съезда, а затем переносились на страницы центральных газет для сведения широких народных масс в качестве доказательства успеха генеральной линии партии.

Инновация хрущевской поры прижилась. Свидетельствую, что в начале 1980-х годов ею пользовался первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Г. Романов при выступлениях с докладами в качестве первоприсутствующего лица на торжественных заседаниях или собраниях партийного актива, если они проходили в стенах Ленинградского концертного зала на Лиговке. Архитектура этого зала была навеяна архитектурой Кремлевского дворца съездов в Москве. Она позволяла без искажения запускать механизм воспроизводства ритуальных для КПСС оваций, мини-триумфа, восторженного одобрения, на что были так падки партийные вожди.

Однако главная черта форумов партии – многоговорение и пустословие. Известно из уст аппаратчиков, что после XXIII съезда КПСС (первый съезд брежневского периода правления, март – апрель 1966 года) на пленумах ЦК КПСС члены руководства, кроме Брежнева, сознательно воздерживались от выступлений (по моей гипотезе, как бы подчеркивая этим жестом намерение оставить больше времени «низовым» кадрам для выдвижения актуальных проблем жизни народа, общества и государства). В реальности выполнить это решение не удалось, как не удалось добиться того, чтобы имело место «обсуждение», а не только «поддержка доклада», с которым обычно выступало первое лицо. Сохранились воспоминания о том, как благие намерения оживить официальный дискурс были похоронены в начале 1973 года на пленуме ЦК КПСС, посвященном неотложным вопросам экономического развития. Приведу зарисовку Черняева: «…все пошло по обычному кругу: Ленинград, Свердловск (Урал!), республики по периметру и по кустам (Азербайджан от Закавказья, Киргизия – от Средней Азии, от Прибалтики – Снечкус, у которого на второй фразе сел голос и он говорил шепотом… Машеров громким, театрально поставленным голосом извергал поток пышных слов – совершенно бессодержательный пропагандистский треп. И его откровенно никто не слушал, как, впрочем, многих других. В зале стоял во время таких выступлений шум, некоторые разговаривали прямо в голос, и председатель то и дело нажимал на звонок, призывая к порядку… То есть разыгрывался обычный спектакль, как на публичных мероприятиях, прерываемый, однако, на отдельных деловых точках» [Черняев 2008: 50]. Этими точками были выступления нескольких членов Политбюро, но изменить своим содержанием впечатление от «обычного спектакля» они не смогли.

Несколько раз в год в Москве проходили торжественные заседания. Среди них выделялись заседания, посвященные очередным годовщинам со дня смерти Ленина, Октябрьской революции. Доклады, произносимые по данным поводам, должны были содержать новые идеи и красивые слова, в противном случае они вряд ли затронули бы сердца и души советского народа. Читали эти доклады члены Политбюро и секретари ЦК КПСС. Однако авторами текстов выступали «писатели» – ответственные сотрудники аппарата ЦК КПСС. Именно на них возлагалась служебная задача, или «удел выкручиваться, чтоб безжизненные формулы, уже негодные даже для школьных учебников, излагать как-то так, чтоб „выглядели“. И этой школьной меркой мы мерим тех, кто берется и кто пытается думать по-новому, овладевая сложнейшим материалом действительности. Много у них тумана, но в нем проглядывается новая жизнь. А в наших заготовках для теоретических выступлений Пономарева[114] – одна мертвечина. Пошлое надутое доктринерство, озабоченное лишь тем, чтобы не оступиться в глазах начальства» [Черняев 2008: 11].

Не менее одиозной была атмосфера партийных собраний. Партийное собрание сотрудников аппарата ЦК КПСС (2000 человек, 1976 год), казалось бы, – самая партийная из всех партийных организаций, на самом деле – сплошная показуха. До 30 % каждого выступления – поклоны в адрес Генерального секретаря ЦК КПСС, еще 5–10 % – «в адрес докладчика, который, назывался полным титулом (сколько бы раз на него ни ссылались) «Секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза товарищ Капитонов Иван Васильевич» [Черняев 2008: 218]. Нетрудно понять, почему уже через четверть часа громадный зал начинал гудеть, многие уткнулись в книжки, и все это вместо того, чтобы всерьез поговорить в своем партийном кругу об итогах последнего партийного съезда, или о своих заботах, или об общих и неотложных задачах. Два года спустя тот же человек скажет про отчетно-выборную партийную конференцию формально ведущей партийной организации страны: «…сам доклад… состоял из общепропагандистского трепа о делах страны в общем и в целом», и «такие собрания, как и вся наша парторганизация при ЦК, никакого реального значения для дела не имеют» [Черняев 2008: 342].

Еще более ритуальным был дискурс в низовых партийных ячейках. Случилось так, что в конце 1984 года я оказался на партийном учете в партийной организации Ленинградской части Института этнографии АН СССР. Раз в месяц мы собирались на собрания, повестка дня которых была составлена заранее. В итоге возник устойчивый годовой (сезонный) ритм выдвижения вопросов для обсуждения на партийных собраниях. Сентябрьское собрание посвящалось задачам коммунистов-этнографов в связи с началом учебного года в одноликой сети партийного просвещения, октябрьское – дальнейшему развитию инициативы коммунистов в решении производственных задач, декабрьское – итогам научной деятельности коллектива института в истекающем году с обязательным докладом директора о задачах коллектива на ближайшую перспективу. В паузах зимой и летом заслушивались самоотчеты коммунистов (научная и общественная деятельность), в мае подводились итоги овладения теоретическим наследием партии в семинарах и кружках… Обязательным был промежуточный отчет партийного бюро о своей работе и выполнении наказов коммунистов. Раз или два раза в год перед нами выступали работники райкома КПСС с вечными призывами к «партийности» при проведении научных исследований.

По неписаному и молчаливому соглашению собрание не должно было длиться больше часа. Доклады были ограничены четвертью часа, выступления – пятью минутами. Информация партбюро о выполнении принятых им решений редко требовала более 5 минут. Но все демонстрировало «холостой ход» внутрипартийной работы и фактически было лишено реального значения для развития этнографической мысли, что по уставу КПСС следовало считать сверхцелью пребывания каждого из коммунистов-этнографов в партийных рядах. Бессмысленность соблюдения квазипартийности, которую мы все при этом демонстрировали, осознавалась во внутренних диалогах коммунистов со своим «Я». Характерно, что вплоть до краха СССР никто из сотрудников не мог позволить себе игнорировать собрание. Пресс партийности удерживал нас от такого поступка. В отличие от литературы, научный дискурс не смог вплоть до перестроечного времени освободиться от влияния идеологии и политики. «Строительство коммунизма» ушло из многих литературных текстов, а в научных оно застряло. Потому в необходимых случаях пели осанну на партийных собраниях, а нормальные разговоры переносили в «узкий круг», в моем случае – в курилку под крышей Кунсткамеры.

Но это собрания «вегетарианского» времени, каким был период застоя. Иными были собрания в годы сталинского правления.

Ужасное и неотвратимое чувство собрания. Те же люди, которые вот только стояли в фойе, в буфете и беседовали между собой, смеялись и рассказывали байки и всякие случаи из жизни, которым можно было рассказать о своих бедах и успехах, и они торопились перебить тебя и рассказать о своих бедах и успехах, и они как-то понимали тебя, и сочувствовали, и ждали от тебя какого-то сочувствия, эти люди, которые сейчас звонили по служебным телефонам и говорили тихим, спокойным или возбужденным, страстно-сердитым, или грустным голосом, психи, умники, глупцы, педанты… Звонок! Потушены и выброшены сигареты, и в какое-то мгновенье произошло полное перерождение. Изменились не только выражения лиц, голоса, взгляды, силуэты, но как бы изменился весь состав крови, иное звучание нервов, иное чутье, настрой мыслей.

Это миг гипноза, когда все прошиты одной железной ниткой, нанизаны как на шампур, и ни вправо, ни влево, ни в детство, ни в старость, и нет тебя, нет именно твоей воли, твоих мук, сомнений, снов, призраков, твоей чести, совести, и ты, как муравей, как муха, как моль… Теперь уже никто не в состоянии тебя понять, выслушать, по-человечески войти в твое положение, теперь все были как заведенные куклы, как механические ваньки-встаньки, каждый был в отдельной клетке, и все клетки – в одной большой клетке. И это уже было не одиночное чувство страха, а общее коллективное, словно всех оплела одна паутина, связала, и все задыхались, бились, жужжали и затихали в этой паутине [Ямпольский б/д.].

От таких собраний веяло зловещим смыслом, предвидеть который не смог бы даже В. Даль – тонкий знаток оттенков русской речи. На них решались жизнь и смерть. Это было лобное место… «Удивительное сочетание, когда все или почти все понимают, ощущают, если не умом, так сердцем, душой, что происходит что-то нелепое, нелогичное, бессмысленное, никому не нужное, лживое и неправедное, с глупыми словами, словами-шелухой, словами-пиявками. И все-таки страхом спаяны, страхом, ставшим уже привычным, натурой, принимают это как должное, обязательное, само собой разумеющееся, и в голову не приходит никому встать, поднять руки, крикнуть: что вы делаете?» Так продолжил Бориса Ямпольского Бенедикт Сарнов [Сарнов 2005: 697–698].

Сейчас трудно установить, когда публичные выступления на официальных мероприятиях (собраниях, митингах и тому подобных мероприятиях, организуемых партией с политическими целями) приобрели черты «казенности», запрограммированности, декоративности, стали средством сокрытия истинного положения вещей, живая речь уступила место прилюдному чтению вслух, системе стали не нужны ораторы (по В. Далю: витии, речистые люди, краснословы, мастера говорить в людях, проповедники). Система опиралась на чтецов, способных лишь на то, чтобы произносить правильные речи. Когда случилась эта метаморфоза? Когда естественные формы рефлексии различных сфер общественной жизни средствами живого языка уступили место «партийному мертвословью» (Б. Сарнов), на котором и полагалось говорить всем участникам официальных мероприятий.

В 1970-е годы председателем Выборгского городского совета стал бывший партработник П. Ладанов. По «разнарядке» он был избран депутатом Верховного Совета СССР. Вскоре ему было предложено выступить с трибуны этого органа. Когда председательствующий предоставил ему слово, случился конфуз. Он вышел на трибуну, что называется, «с пустыми руками». Речь осталась у соседа, секретаря обкома партии Толстикова, который решил «пролистать» текст своего коллеги. Далее – немая сцена. Ладанов молчал, растерянно смотрел в зал, не в силах понять случившееся! Молчал и зал от необычности ситуации. Растерялся от неожиданности и председатель заседания. Микрофон улавливал только его тяжелое дыхание. Не знаю, сколько мгновений длилась мертвая пауза. Выход нашел Толстиков. Он первым догадался, в чем дело, встал со своего места, подошел к трибуне и демонстративно вручил текст речи онемевшему депутату. Через несколько секунд депутат Ладанов уверенно начал читать свою заранее заготовленную речь.

Управление словами официального языка считалось важным партийным делом, хотя этот процесс протекал далеко не так, как хотелось партийным вождям. Процесс отставал от жизни. Лишь XXVI, последний брежневский съезд КПСС (февраль – март 1981 года) отправил в отставку коммунизм как высшую цель исторического развития страны. И тем не менее на его «тихих проводах» присутствовал в качестве фаворита-избранника «развитой социализм». Концы в нашей передовой теории не сходились с концами. Требовалось что-то изменить. Изменили: на пленуме ЦК КПСС в докладе секретаря ЦК было сказано: советское общество вступило в исторически длительный этап развитого социализма (см.: [Степанов 2000: 221–222]).

Первосоздателем идеи «развитого социализма» был ответственный сотрудник аппарата ЦК КПСС В. Печенев. Честный взгляд на реальность требовал, по его мнению, признать, что уровень социально-экономического развития страны сильно завышается пропагандой и что к строительству лучезарного коммунистического будущего она подготовлена меньше, чем к переселению на планету Нептун. Однако покончить с враньем могущественная КПСС в одночасье не могла, тем более что буквально вчера утверждалось, что «зримые ростки коммунизма» торчат из всех щелей. Идея «развитого социализма» натолкнулась на непредвиденные препятствия. Оппоненты внутри аппарата задавали грамматические вопросы: какой он – развито́й или ра́звитый? Договориться не удалось вплоть до дней его официальной кончины в 1991 году. Но это все мелочи. Главный спор возник между теми, кто разглядел в «новой» концепции призыв к отрезвлению и поиску правды, и теми, кто воспринял «парадигмальное новшество» как очередную попытку «подкрасить» мнимые достижения. Аплодисменты в адрес идеи были жидкими. Преобладали голоса недовольных («Оставили народ без будущего!»). Работа над идеей продолжалась, но движение в ее сторону никто не мог назвать «безоглядным». Публиковались статьи, в которых, с одной стороны, концепция поднималась на щит, а с другой – «правоверных прихожан московской коммунистической церкви» успокаивали насчет отречения КПСС от идеалов коммунизма. В очередной статье В. Печенева, опубликованной в 1979 году, развито́й социализм определялся как «высшая полуфаза низшей фазы коммунизма» [Печенев 1979].

Лишь большевистская твердость Ю. Андропова положила конец спорам и неопределенности. В черновик статьи для журнала «Коммунист», которую он должен был подписать, были включены 10 собственноручно написанных им строк, согласно которым концепция развитого социализма отражала лучшие черты современного советского общества. Можно подумать, что идея, овладевшая партийным начальством, превратилась наконец в материальную силу. Но это было иллюзией. Природа того вдохновения, которое двигало сочинителями главных политических произведений «Римской империи времени упадка», была изменчивой. Когда до их ума доходило, что биться за высокое партийное слово – дело безнадежное, оставалось только одно – тратить остатки нерастраченной творческой энергии писателей-невидимок на изобретение хохм с последующим их высочайшим утверждением в качестве самоценной общественной мысли:

С какого-то времени меня охватило страстное желание придумать такой звонкий призыв, чтобы его высекли на камне, начертали на кумаче. В конце концов своего добился: вставленные мною в статью Черненко слова «чтобы лучше работать, надо лучше жить» повисли над Аминьевским шоссе. В другой раз, создавая доклад того же Черненко перед юбилейным пленумом правления Союза писателей, мы с А. Н. Ермонским обогатили речь генсека «народным» присловьем: «куда ни кинь – умом раскинь». В. Печенев, ставший к тому времени помощником генсека и отвечавший за подготовку доклада, учуял неладное и запросил у нас письменный источник «народной мудрости». Еле отбились. А через пару дней от души потешались над «откликами» провинциальных писателей, дружно повествовавших о том, как много им дал доклад генсека вообще и в смысле приобщения к красотам народного языка в частности [Степанов 2000: 224–225].

Вместо заключения. С конца 1970-х годов всевластный официальный дискурс агонизировал, утрачивая свою, казалось, вечную власть над людьми. Впрочем, по здравом размышлении видно, что конечные моменты его социальной жизни можно диагностировать и в более ранние моменты отечественной истории, чему и посвящена моя статья. Изменения в период агонии, по утверждению медиков, обладают свойством обратимости. Официальный дискурс, оказавшись исторически бесперспективным, продолжал демонстрировать свою живучесть. Об этом же пишет дочь профессора Я. Л. Рапопорта, известного патологоанатома. Ожидая отца в день (декабрь 1989 года) вскрытия тела академика А. Д. Сахарова, она бродила по коридорам кремлевской прозектуры и наткнулась на Доску почета этого учреждения, украшенную многочисленными грамотами. Одна из них гласила: «Почетная грамота дана коллективу Патологоанатомического отделения 1-й Больницы 4-го Главного управления Минздрава СССР за победу в социалистическом соревновании». Не в силах сдержать чувства, она напишет: «Несчастная страна!» [Рапопорт 2004: 57]. Торжествующий абсурд новояза никогда не знал конфуза и не отступал от канона. Потому убогие идеи продолжали глумиться над жизнью. Более того, они закреплялись в языке, который не мог сопротивляться. Живая жизнь подменялась тоской почета! Эти слова Бенедикта Сарнова помогли мне найти метафору для обозначения «гегемонического дискурса».

Литература

Герман М. (2006). Сложное прошедшее. СПб.: Печатный двор.

Клемперер В. (1998). LTI. Язык Третьего рейха. Записная книжка филолога. М.: Прогресс-Традиция.

Липпман У. (2004). Общественное мнение / Пер. с англ. Т. Н. Барчунова. М.: Институт фонда «Общественное мнение».

Печенев В. (1979). Развитой социализм: проблемы теории и практики // Развитой социализм: проблемы теории и практики / Под ред. Р. Косолапова и др. М.: Изд-во политической литературы.

Рапопорт Н. (2004). То ли быль, то ли небыль: о времени и о себе. Ростов: Феникс.

Cарнов Б. (2005). Наш советский новояз: Маленькая энциклопедия реального социализма. М.: Эксмо.

Синявский А. (2001). Основы советской цивилизации. М.: Аграф.

Cоветская историография (1996). Советская историография. М.: Изд-во РГГУ.

Степанов Л. В. (2000). Гнездо ревизионизма // Пресса в обществе (1959–2000). Оценки журналистов и социологов. Документы. М.: Московская школа политических исследований. С. 200–227.

Черняев А. (2008). Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972–1991. М.: РОССПЭН.

Яковлев А. (2000). Омут памяти. М.: Вагриус.

Ямпольский Б. (б/д). Исповедь (очерк). Электронная библиотека А. Белоусенко. http://www.belousenko.com/wr_yampolsky.htm.

Глава 7. Опыты преодоления «публичной немоты»: анализ общественных дискуссий в России начала XXI века

Борис Гладарев

© Б. Гладарев

Как танцующим необходимо владеть основными па, чтобы не выглядеть комично, так и участникам дискуссии желательно обладать минимальными навыками публичного дебата, чтобы не стать посмешищем в глазах публики.

Мэри Маколи. Из выступления на заключительной дискуссии конференции «Российское общество в поисках публичного языка: вчера, сегодня, завтра». ЕУСПб, 17 января 2013 года

Страна «немых»?

Сегодня большинство россиян слабо владеют «основными па» публичной дискуссии и испытывают коммуникативные затруднения, обсуждая общие дела и коллегиально разрешая общие проблемы. Спикеры не могут понятно формулировать свою позицию, не умеют вежливо и аргументированно критиковать оппонентов. Проведенное в 2008–2012 годах наблюдение за практикой общественных дискуссий в Петербурге демонстрирует дефицит навыков публичного обсуждения и неразвитость самого языка публичного дебата. Характерное для наших соотечественников неумение слушать и говорить с Другими в присутствии Других (то есть на публике) провоцирует коммуникативный ступор, для описания которого в статье используется метафора «публичная немота».

Перестройка, открывшая возможность публичного высказывания своего мнения, в итоге не создала нового публичного языка, на котором можно было бы договориться, выработать общую позицию, не соскальзывая при этом к неформальному «кухонному разговору» или к заштампованному языку «официоза», которые были основными коммуникативными регистрами советского общества[115]. Мэри Маколи, проводившая исследования в конце 1980-х в Перми, Томской области, Краснодарском крае и Ленинграде, отмечает, что как «советский» язык партсобрания, так и «антисоветский» язык частной беседы на кухне слабо соответствовали новым возможностям публичного высказывания, внезапно открывшимся для советских людей вместе с политикой гласности:

…похоже, что унаследованные из советского опыта структуры и практики утратили свои прежние функции и, в новом мире, стали дисфункциональными. ‹…› Теперь перед людьми впервые возникла возможность и необходимость публично сказать друг другу что-то лично важное, далекое от заученных ритуальных формул. И кухонные беседы, не прошедшие испытание публичного говорения, выплеснулись на общественную арену. ‹…› Ораторы перестроечных времен имели в своем арсенале либо «советский», совершенно непригодный для выражения новых идей язык, либо «антисоветский» язык, который был хорош для ниспровержения и отрицания, но оказался совершенно неадекватен новым задачам. Начавшаяся разноголосица не сумела выработать новый публичный политический язык. Отсутствие такого языка было одной из причин провала демократических перемен в России в начале 1990-х годов [Маколи 2010: 281–284, 260].

Горбачевская политика гласности наполнила публичное пространство позднего Советского Союза множеством «голосов», которые утонули в «разноголосице», так и не породив адекватный новым демократическим условиям «публичный язык». Похожее наблюдение находим в статье Сергея Ушакина, посвященной «динамике риторической и символической разгерметизации советского общества». Он пишет о постсоветской России: «Отсутствие обобщающих ментальных „карт“ ‹…›, чувство утраты значимых ориентиров нередко символизировались как дезинтеграция самой речи, как недостаток символических форм, которые казались не приспособленными к адекватному выражению сути сложившейся ситуации» [Ушакин 2009: 763]. Отсутствие «публичного языка» провоцировало «дискурсивный паралич», который Ушакин вслед за Романом Якобсоном называет «афазией»[116].

После волны общественной мобилизации времен перестройки в новой постсоветской России гражданское участие и общественные дискуссии резко сократились [Страниус 1996; Здравомыслова 1998: 552; McFaul 2001; Гладарев 2011: 115–116]. В 1990-е годы люди закрылись за массивными железными дверями квартир, поставили решетки на окнах, заперли парадные на кодовые замки, установили защищающие дворы заборы и ворота – произошло стихийное «отгораживание», замыкание в защищенном от социальных потрясений контролируемом и понятном приватном. Постсоветские люди погрузились в автономные потребительские практики [Гладарев, Цинман 2009]. Артемий Магун назвал этот феномен «негативной революцией», когда «общество блокирует себя, замыкается в себе», а «революционные субъекты» так и не становятся гражданами [Магун 2008: 56–57]. Можно сказать, что в России 90-х годов приватное победило публичное.

На протяжении последующих 15 лет частная жизнь стала основной сферой для большинства жителей России, которые, казалось, навсегда утратили интерес к публичным дебатам и общественному участию. Более того, возникло ощущение, что отпала сама необходимость в «публичном языке», на котором можно говорить с Другими (с незнакомцами, с согражданами), говорить об общих делах. Но не только неразвитость соответствующего языка становится причиной «публичной немоты». Другой ее причиной является дефицит навыков участия в публичных дискуссиях, характерный для наших соотечественников. Они просто не имели возможности приобрести подобные навыки, поскольку советский опыт публичных собраний (когда все роли расписаны, результат заранее предрешен и будет подтвержден «единогласным голосованием») имел мало общего с демократической практикой публичного дебата[117]. А постсоветский опыт общественных дискуссий для большинства закончился вместе с «разноголосицей» перестройки, закончился, практически не начавшись[118].

Свою задачу я вижу в анализе современной коммуникативной практики россиян. Деформации, отличающие эту практику, различные формы проявления «публичной немоты» будут рассмотрены на примере нескольких общественных дискуссий, которые я наблюдал в последние несколько лет. Под общественной дискуссией (диспутом) в статье понимается коммуникативная практика, в ходе которой неопределенно множественное число добровольных участников обсуждает и совместно формулирует общее (групповое) мнение или позицию по какому-либо вопросу в ограниченные сроки [Хархордин 2011: 519].

Дальнейшие рассуждения опираются на эмпирические данные трех проектов, в которых я принимал участие с 2008 по 2012 год[119]. Объектами этих исследований были разные формы гражданской активности – общественные движения, инициативные группы, гражданские коалиции, связанные с проблемами градостроительной политики в Петербурге[120]. Основной вектор анализа обращен к изучению рутинного, процессуального уровня взаимодействия горожан в публичном пространстве. Изучалось, как общественники переходят от единичного к общему, от частных позиций к общему пониманию ситуации, от индивидуального к коллективному действию, иначе говоря, как у них практически появляется возможность действовать сообща.

В этой статье я использую эмпирические данные из полевых дневников 2008–2012 годов, содержащие материалы включенного наблюдения на разнообразных встречах, собраниях и дискуссиях петербуржцев, обеспокоенных градостроительными и коммунальными проблемами. А также транскрипты 25 глубинных интервью с активистами градозащитных движений, собранные в тот же период.

Теоретически текст опирается на разработанную Юргеном Хабермасом концепцию публичной сферы и теорию коммуникативного действия [Habermas 1989; Хабермас 2000]. Внимание к процессу обмена мнениями, направленность на изучение форм и содержания коммуникации, а также связь публичного дебата с общественной эволюцией, отличающие теорию коммуникативного действия Хабермаса, хорошо соотносятся с задачами исследования «публичной немоты» в современном российском обществе. И хотя само понятие публичной сферы является ценностно ориентированным (большинству защитников этой концепции, включая самого Хабермаса, присуще нормативное представление о принципах ее функционирования), разработанные в рамках теории коммуникативного действия категории кажутся релевантными задачам моего анализа.

Для Хабермаса важны культурно обусловленные особенности взаимодействия и коммуникации между людьми, характер публичных собраний и формы участия, которые определяют институциональные функции публичной сферы. Хотя этот подход не рассматривает все аспекты публичной жизни как формы общения, он тем не менее логически предполагает, что, для того чтобы развить способность коллективного политического действия, индивиды должны посещать регулярные публичные собрания или участвовать в постоянной коммуникации (дискуссиях) определенного рода. Участники таких дискуссий должны обладать равными возможностями доступа в публичное пространство и правом возобновления обсуждения без каких-либо запретов на ограничение дискурса («сила лучшего аргумента доминирует над властью социального статуса»), они свободны обсуждать и критиковать любые вопросы [Habermas 1989: 31–41].

Публичная сфера понимается немецким философом через метафору «театра» (как публичное пространство, на котором разыгрываются спектакли общественных дебатов) и метафору «полиса» (как политическая институция, функция которой заключается в артикулировании общих интересов частных индивидов путем постоянно идущей рациональной дискуссии). Публичная сфера развивается через коммуникативную практику участия граждан в публичных дискуссиях по поводу общезначимых проблем. Ее основной рабочий инструмент – убедительный аргумент, ее нормативная модель – делиберативная демократия[121] – опирается на идеал сообщества свободных и равных индивидов, которые образуют публику и в процессе публичных переговоров определяют и регулируют формы совместной жизни [Habermas 1989: 73–88, 141–180]. Ее активность приводит к реализации «публичного интереса» и достижению консенсуса в отношении «общего блага», к изменению, в случае необходимости, имеющихся политических институтов. В результате появления подобного рода публики в обществе формируется автономная публичная сфера, включающая институты делиберативной демократии. Публичная сфера развивается как автономное от государства пространство гражданского соучастия в обсуждении общественно значимых процессов, формировании общественной воли и принятии общественно значимых решений. То есть для возникновения публичной сферы необходима публика в республиканском ее понимании – хорошо информированные и правомочные граждане, способные к самоорганизации ради достижения общих интересов. Здесь прямая отсылка к классическим трактовкам, к смыслам термина Res Publica (подробнее см.: [Хархордин 2009]).

Хотя о публичной сфере и политической культуре постсоветских граждан существует значительная социологическая и политологическая дискуссия, вопрос о практике коллективных обсуждений в современной России освещен крайне скудно и фрагментарно[122]. Свою задачу я вижу в том, чтобы отчасти восполнить этот пробел.

Таким образом, в центре моего внимания находятся опыты публичных дискуссий и коммуникативные навыки вовлеченной в них публики, которые будут рассмотрены ниже на оригинальном эмпирическом материале. Структурно статья состоит из двух взаимосвязанных частей – дескриптивной и аналитической. В первой вниманию читателя представлены типичные для современного российского общества ситуации публичных обсуждений: соседский сход, встречи активистов градозащитных движений и локальных инициативных групп, отчетное собрание правления жилищно-строительного кооператива и общественные слушания по крупному инфраструктурному проекту. Во второй части статьи эти примеры анализируются, выделяются характерные коммуникативные неудачи или деформации[123], а также условия, способствующие преодолению синдрома «публичной немоты».

Примеры общественных дискуссий (2008–2012)

Случай 1: соседский сход

Именно «соседский сход» разбудил у меня интерес к феномену, который впоследствии был обозначен через метафору «публичной немоты». Став случайным участником «соседского схода», я был впечатлен конфликтностью наблюдаемого мной взаимодействия, обилием коммуникативных деформаций, неготовностью собравшихся людей слушать и понимать друг друга.

Итак, летом 2008 года на парадных жилого дома, расположенного в муниципальном образовании «Черная речка», были расклеены объявления: «ХХ числа в 17.00 на детской площадке во дворе состоится соседский сход. Тема – проект устройства „Корейского культурного центра“ в подвальных помещениях дома по адресу Х. Приглашаются все жильцы дома».

На следующий день вечером во дворе сталинской пятиэтажки (около 60 квартир) собирается сначала 7, а потом 10 человек. В основном это женщины: две в возрасте от 20 до 30, четыре – старше 55. Также пришли трое мужчин средних лет. Один из них – с азиатской внешностью в серебристом костюме и темной рубашке без галстука. Это русскоговорящий кореец – организатор «Корейского культурного центра», размещение которого в подвале жилого дома является предметом обсуждения на «сходе». В 17.15 обсуждение начинается с короткой речи «корейца». Он рассказывает, что представляет религиозную (протестантскую) общину, которая хочет помогать петербургским корейцам в изучении родного языка, общаться в рамках диаспоры, знакомиться с культурой и историей Кореи. Для этого создается «Культурный центр», который планируется разместить в подвальном помещении сталинского дома. Возможно, подвал придется немного углубить и перестроить. Недослушав «корейца», старшие женщины начинают высказываться весьма экспрессивно:

– Подвал нельзя углублять, дом просядет.

– А какое у вас право на наш подвал?!

– Нам здесь ваша секта не нужна!

«Кореец» старается снова завладеть вниманием собравшихся и объясняет, что «Культурный центр» лучше магазина, который был в подвале раньше: «не будет погрузки/разгрузки стройматериалов», «во дворе станет меньше шума и грязи». Его, однако, не слушают. Несколько людей говорят одновременно, быстро переходя на повышенные тона. Я пытаюсь вмешаться, призывая соседей дослушать все аргументы представителя «Культурного центра». Но, похоже, никто не готов слушать, все хотят только высказываться. Молодая женщина кричит, что «лучше русские стройтовары, чем корейские сектанты», что «мунисты ей во дворе не нужны»[124]. «Кореец» возражает, напирая на то, что в их случае «ни о каких сектантах речи не идет», что «он представляет протестантскую общину». Параллельно мужчина в спортивном костюме хочет узнать, может ли он тоже учить корейский язык в новом «Культурном центре» или «будут обучать только корейцев?» Одна из пенсионерок пытается увлечь соседок идеей о сборе подписей жителей дома: «Нужно срочно организовать подписи против перестройки подвала! Этого нельзя допускать. Дом поползет!» Мои робкие призывы к собравшимся сначала выслушать аргументы представителя «Культурного центра», а затем последовательно обсудить разные варианты реакции на них снова не приняты во внимание «сходом». Производимый одновременно говорящими людьми шум отражается стенами двора и, нарастая эхом, усиливается. Летает тополиный пух. Так проходит минут пятнадцать[125].

Наконец, одна женщина, лет 50, привлекает общее внимание. Она говорит, что работает нотариусом, поэтому может составить юридически грамотный запрос от имени жильцов в районную администрацию. В ее речи звучит апелляция к закону как мерилу справедливости и как к инструменту: «Мы как собственники имеем право решать, что будет в нашем подвале. Нужно только, чтобы все подписались под запросом». Представитель «Культурного центра» быстро находится: «Мы не против. Я лично обойду все квартиры, чтобы разъяснить все преимущества нашего предложения». Но участники «схода» просто игнорируют эту инициативу. Теперь они активно обсуждают предложение женщины-нотариуса:

– Она же юрист. Значит, может жалобу правильно написать.

– Да. Написать письмо в районную администрацию – вот это правильно!

– Мы все готовы подписаться. Все!

Люди немного успокаиваются: «Сама вызвалась – пусть пишет от всех жильцов». С этого момента участники «соседского схода» делегируют представительские полномочия инициативному нотариусу. Они мыслят в прагматическом ключе «безбилетника» Мансура Олсона: «Среди нас нашелся компетентный человек. Можно не напрягаться. Можно переложить на него ответственность за ситуацию». Никто не предлагает инициативной соседке помощь, только обещания «обязательно подписаться», один мужчина хочет подписаться «прямо сейчас», потому что его трудно застать. Ни содержание письма, ни сроки, в которые планируется его подготовить, ни какой-то общественный контроль над процедурой сбора подписей – ничего из процессуальных мелочей на «сходе» не обсуждается. «Соседский сход» завершается через полчаса после начала. По одному, по двое соседи покидают детскую площадку, расходясь по парадным. «Корейская культура очень уважительная к соседям… Мы верующие… Мы не какие-нибудь там…» – «кореец» в серебристом костюме высказывает вслед уходящим последние аргументы.

Описанный мной «соседский сход» представляет собой показательный случай, где отражаются основные отличительные признаки «публичной немоты». В начале встречи люди быстро определили «своих» (жильцов дома) и «чужих» (нового арендатора подвала). «Чужой» – значит, «себе на уме», «потенциально опасный», «блюдущий свой интерес» (прямо по Георгу Зиммелю [Зиммель 1994; 2008]). И потому никакой компромисс с ним невозможен. Самая верная стратегия – игнорировать «чужого». Соседи собрались, полчаса покричали, нашли наиболее активного, взявшего на себя ответственность за «решение вопроса», и разошлись по квартирам.

В итоге вот уже больше трех лет в подвале этого дома на Черной речке работает «Корейский культурный центр». Над входом повесили неприметную табличку с его названием на русском и корейском. Во дворе обычно тихо, как и обещал когда-то «кореец». Жители в целом довольны новыми арендаторами: «Конечно, никогда до конца не знаешь, что у них на уме… ведут себя тихо, и пусть пока».

Случай 2: дискуссии активистов градозащитных движений и локальных инициативных групп

На протяжении 2008–2012 годов мне удалось стать участником десятков собраний, дискуссий и рабочих встреч различных движений и инициативных групп, созданных петербуржцами для защиты историко-культурных памятников и городской среды от разного рода угроз (принудительной реновации исторического центра, уплотнительной застройки, вырубки скверов, мансардного строительства, «аварийного» расселения и т. п.).

Активисты собирались, чтобы обсудить текущие дела, согласовать позиции по той или иной проблеме, просто пообщаться, выработать стратегию коллективных действий, обсудить важные вопросы с «понимающими людьми». На встречи приходило от 5 до 40 человек, но обычно было 10–15 участников. Собрания активистов проходили в городских кафе или в офисах «дружественных» градозащитным движениям НКО («Мемориал», ВООПИК, петербургское отделение партии «Яблоко» и др.). Участники локальных инициативных групп для встреч обычно выбирали дворы, местные кафе или лестницы в парадных. Реже собирались в частных офисах или в квартирах у кого-то из активистов[126]. Коллективные обсуждения петербургских активистов обычно носили неформальный характер, редко регулировались каким-либо регламентом, почти никогда не протоколировались. Можно говорить о трех типичных сценариях, по которым развивались дискуссии в этой среде.

А) «Тусовочный» сценарий

Эту модель дискуссии я многократно наблюдал на собраниях одного из движений за сохранение исторической городской среды Петербурга. Пару раз в месяц 30–40 человек разного образовательного и профессионального статуса в возрасте от 20 до 25 лет, среди которых девушек было чуть больше, чем молодых людей, собирались в зале для семинаров, бесплатно предоставленном «дружественной» НКО. Обычно встречи назначались с помощью интернет-рассылки на шесть или семь часов вечера, чтобы активисты успели приехать после учебы/работы. Часам к восьми люди постепенно «подтягивались» на собрание. Они заваривали чай/кофе в пластиковых стаканчиках, собирались небольшими группами, болтали, выходили курить на улицу, потом наконец усаживались за большой овальный стол и начинали общую дискуссию. Ведущих в формальном смысле не было, каждый говорил, когда считал нужным и о чем хотел. Часто групповая дискуссия замирала, распадаясь на десяток параллельных разговоров в мини-группах. Потом общее обсуждение могло начаться снова и нередко заканчивалось «в кулуарах». Ощущение возникало такое, будто активисты сознательно избегают какой-либо, пусть даже минимальной, формализации своих еженедельных обсуждений. Их разговоры порой напоминали дружескую болтовню как способ проведения досуга. Развитие дискуссии по «тусовочному» сценарию не исключало споров вокруг актуальных для движения проблем (новые угрозы памятникам истории и культуры; планы, стратегия и тактика коллективных действий; распределение ответственности и т. п.). Однако полифоническая коммуникация в раздробленной на микрогруппы «тусовке» редко заканчивалась принятием каких-то общих решений. И как следствие слова достаточно редко превращались в дела: «Большая часть того, что обсуждается на собраниях, это мало связано с действительностью, с реальной работой. Это просто клуб. Люди собираются и все о чем-то разговаривают, потом расходятся. Никаких конкретных решений, никакой конкретики там не происходит» (Сергей, 1984 г. р., активист градозащитного движения).

Когда общественное движение зацикливается на «тусовочном» сценарии взаимодействия, возникают серьезные препятствия для организации общих коллективных действий, поскольку из дружеского «трепа», как правило, не рождается консолидированных решений, просто потому, что у этой формы коммуникации другие задачи. Но «тусовочный» сценарий не исключает возможности эффективных действий, чаще всего это инициативные проекты, когда импульсом активности становится личная вовлеченность одного из участников. Не обсуждая с другими, активист придумывал увлекающий его лично «проект», озвучивал его на собрании и брал на себя ответственность за его реализацию[127]. Как и в истории про женщину-нотариуса на соседском сходе, в «тусовочном» сценарии инициатор был одновременно и исполнителем, автор идеи становился главным ее «продюсером», продвигая свой «проект» к практической реализации, в то время как остальные участники не возражали, но и не вовлекались в процесс.

Б) «Авторитетный» сценарий

Идеалотипичным примером «авторитетного» сценария можно считать собрания другого городского движения – «экологов культуры»[128]. Раз в неделю 10–15 активистов приходили в заранее согласованное место. Обычно это были «сетевые кофейни», но в теплый сезон собирались и в городских парках: в беседках, на составленных вместе скамейках. Подсаживаясь за столики кафе, они, так же как и в «тусовочном» сценарии, образовывали микрогруппы по интересам и симпатиям. Общее собрание начиналось, когда в кофейню приходил «лидер» – наиболее авторитетный в движении активист, за которым большинство признает «право» на координацию совместной деятельности движения, – обстановка заметно менялась, быстро происходила общегрупповая консолидация.

Концентрируя и направляя внимание участников встречи, авторитетный активист монополизировал функции модератора и втягивал людей из дружеских кружков в коллективное обсуждение. Это обычное начало дискуссии согласно «авторитетному» сценарию может иметь два варианта дальнейшего развития: «координационный» и «строго лидерский».

«Строго лидерский» вариант разворачивается в том случае, если авторитетный «лидер» приходит на собрание с заранее подготовленной повесткой, которая доносится им/ею до остальных активистов. На встречах, проходящих в «строго лидерском» стиле, самый авторитетный активист озвучивает общие для движения вопросы, предлагает варианты их решения и распределяет среди «рядовых» активистов поручения, определяя практические детали и зоны ответственности: «Есть сведения о готовящемся сносе здания Х. Мы должны срочно распространить эту тревожную информацию в ЖЖ, на градозащитных форумах и на страницах местных сообществ. Кто возьмет на себя ЖЖ? Так… Таня, ты успеешь до четверга отписаться? Хорошо. Записывай инфу для постов… Одновременно нужно написать запрос в КГИОП и письмо в прокуратуру. Кто может помочь это сделать?» Такого рода однонаправленные взаимодействия, когда все коммуникативные процессы инициируются авторитетным «лидером», – как правило, не оставляют места для дискуссии в том смысле, которым наделяют «дискуссию» словари[129].

Я допускаю, что подобные одноканально организованные собрания могут быть эффективны с практической точки зрения: решения спускаются сверху вниз, отчеты идут снизу наверх, все организовано быстро и четко. Однако присутствие на встречах, проходящих по «строгому лидерскому» сценарию, вызывало ассоциации то ли с производственным совещанием вертикально интегрированного холдинга, то ли с сектантским радением. Поскольку на таких собраниях исключительная роль отводится «лидеру», очевидно, что их успех или неудача зависят от настроения, усталости, сосредоточенности и прочих индивидуальных переменных одного человека. Позиция рядовых участников здесь сводится к роли внимающих зрителей, получающих от авторитетного «лидера» информацию, поручения, критику, эмоциональную зарядку и т. д. Дискуссии на подобным образом организованных собраниях могут вестись только вокруг отдельных нюансов и мелких практических деталей реализации уже принятых «лидером» стратегических решений. Фактически в «строго лидерском» сценарии общее обсуждение нужно, только чтобы легитимировать уже принятые решения. Это строго иерархичная модель, при которой минимизируются возможности коллективных обсуждений.

Другой – «координационный» – вариант развития «авторитетного» сценария имеет место, когда наиболее авторитетный в движении активист выступает скорее в роли группового координатора. В этом случае неформальный лидер начинает собрание с вовлечения отдельных его участников в процедуру сбора информации и предложений, пытаясь совместно определить общую для группы повестку. Это диалоговый вариант «авторитетного» сценария, который я наблюдал в 2010 году на собраниях одной локальной группы, выступающей против планов надстройки мансардного этажа в историческом здании, расположенном в охраняемой ЮНЕСКО «парадной части» старого Петербурга. Проект «надстраивания» мансардного этажа принадлежал крупной девелоперской компании и был поддержан соответствующими комитетами городской администрации.

Из 15 участников этой дискуссии большинство были собственниками квартир в надстраиваемом историческом доме. Они объединились, чтобы не допустить строительства мансарды, потому что такая реновация, по их мнению, увеличила бы нагрузку на и без того ветхую коммунальную инфраструктуру, нарушила бы привычный облик старого архитектурного ансамбля и, наконец, снизила бы стоимость их недвижимости. Кроме жителей дома, в активистское «ядро» входили несколько опытных экспертов из общегородских движений «экологов культуры», которые не хотели допустить, чтобы девелоперы «изуродовали» историческое здание, и консультировали локальную инициативную группу по вопросам тактики эффективной общественной защиты своего дома как «памятника истории и культуры»[130].

Раз-два в неделю участники «антимансардной группы» собирались у парадной лестницы старого дома для обмена информацией и координации совместных действий. Это были люди разного возраста, опыта и достатка, которые не всегда находили общий язык. Их собрания организовывались неформальным лидером инициативной группы – женщиной средних лет, волевой и очень компетентной в коммуникативном плане.

Как и в других наблюдаемых случаях, без усилий модератора групповое обсуждение дробилось на несколько сепаратных разговоров в мини-группах «своих» (пожилые отдельно, градозащитные эксперты отдельно, собаководы отдельно). Лидер «антимансардников» брала на себя функции ведущего общей дискуссии. Ее стратегия опиралась на последовательное вовлечение в коллективное обсуждение наиболее деловых и конструктивно настроенных представителей мини-кружков. Обращаясь к тому или иному активисту, лидер-координатор не просто делилась какой-то информацией и раздавала поручения, она втягивала участников собрания в совместную работу. В ходе «опроса» наиболее ответственных активистов формировался общий список тем для коллективного обсуждения, возникало ощущение единства и четких перспектив. При этом основное направление организованной по «авторитетному» сценарию дискуссии все же оставалось под контролем «модератора», которая призывала всех вносить «рацпредложения», одновременно регулировала порядок обсуждения и корректно резюмировала его итоги. Организованная по «авторитетному» сценарию, но в «координационном» стиле дискуссия содержит некоторые элементы обратной связи, которые сам «авторитетный» ведущий и инициирует. Обсуждение часто уступает место согласованиям: кто и что будет делать и по скольку рублей нужно «скинуться» в этот раз. А инициативные предложения возникали редко. Большинство участников этой группы не были готовы активно вести себя на публике, предлагать оригинальные решения, брать на себя ответственность за планирование коллективного действия. Но они были готовы по мере сил вовлекаться в эту деятельность.

В) «Состязательный» сценарий

«Авторитетные» сценарии проведения общих встреч и дискуссий в среде градозащитных активистов предполагают, что среди участников собрания существует консенсус в отношении фигуры «лидера». Его/ее мнение для группы обладает большим значением и весом, чем позиция любого рядового активиста. Более того, мнение авторитетного «лидера», как правило, публично не оспаривается. Иная ситуация возникает, когда в движении или инициативной группе нет консенсуса по поводу «самого авторитетного активиста», когда на эту роль претендуют два и более спикера, а большинство участников коллективного обсуждения формируют свое представление о дискутируемых вопросах по ходу дебатов. Тогда собрания происходят либо по описанному выше не ориентированному на результат «тусовочному» сценарию, либо по «состязательному» сценарию, наиболее близкому к хабермасовскому пониманию дискуссии, когда ее участники обладают равными возможностями, свободны обсуждать и критиковать любые общие вопросы в диалоговом режиме.

В ходе наблюдения особенностей коммуникативного взаимодействия активистов градозащитных движений и локальных инициативных групп я несколько раз становился свидетелем «состязательного» сценария публичного дебата. В рамках «состязательного» сценария публичная дискуссия способна породить оригинальные решения обсуждаемых проблем, поскольку развивается через аргументированное оспаривание как специфическая форма «негативного сотрудничества» [Буш 1985: 261], когда оспаривание аргументов приводит к их совершенствованию. Успех «состязательного» сценария скорее вероятен, если стороны соблюдают формальные правила и придерживаются простых этикетных норм публичного дебатирования а-ля Хабермас. Используя метафору Мэри Маколи, можно сказать, что дискутанты, как танцоры, должны владеть определенными па, попадать в ритм, не сталкиваться с другими танцующими. В противном случае обсуждение обычно перерастает в неуправляемый дискурсивный конфликт. Примером чему может служить одно заседание молодых градозащитников, которое на моих глазах из рутинного собрания актива «по текущим вопросам» превратилось в яростную словесную перепалку двух конкурирующих спикеров.

Обсуждая узкий технический, но вызывающий взаимное раздражение вопрос, двое конкурирующих за публичное признание активистов быстро перешли к «состязательному» оспариванию более масштабных проблем. Поднимаясь по лестнице аргументов от частного к общему, от конкретного к абстрактному, спорщики не удержались на достигнутой совместно высоте обобщений, резко снизили уровень аргументации и в итоге «перешли на личности». Все силы участников этой дискуссии теперь обратились не на критику аргументов, а на критику личности оппонента. В результате их дискуссия приобрела резко конфликтный характер и захлебнулась в череде взаимных обвинений.

Неудача данной дискуссии может объясняться двумя причинами. Во-первых, конфликт возник потому, что конкурирующие за внимание публики спикеры не владели в достаточной степени «публичным языком» (общим, вежливым, аргументированным). При отстаивании своей позиции оба спикера достигли «дискурсивной вершины» доступных им обобщений, ощутили недостаток языковых средств, результатом чего стала афазия и переключение в «кухонный регистр»: от общих вопросов они обратились к частным и обрушились друг на друга с личной критикой. Во-вторых, им не хватало коммуникативных навыков. Эти молодые люди были лишены базовых представлений о правилах участия в публичном обсуждении (выступать поочередно, не отвлекаться от основного предмета обсуждения, дослушивать оппонента, выстраивать аргументацию доступными аудитории словами и т. п.). И этот случай далеко не уникален. Более того, можно сказать, что перерастание «состязательного» сценария в конфликтный – один из типичных паттернов для современной практики публичного дебата в России.

Только один раз я был свидетелем коллективного обсуждения, которое могло бы быть описано как «состязательный» дебат в «компромиссном» стиле. Это произошло на собрании небольшой общественной группы: пяти собственников квартир и троих активистов – специалистов по проблемам защиты памятников. Обсуждался вопрос о том, как организовать альтернативную экспертизу на предмет историко-культурной ценности дома, которому грозил снос как «аварийному». Вопрос был непростой, потому что экспертизу нужно было делать быстро, а специалист, который обещал ею заняться, заболел; потому что в КГИОПе уже две недели не отвечали на официальный запрос и на телефонные звонки; потому что у инициативной группы не хватало денег для аванса новому эксперту из Ленпроектреставрации, а он без предоплаты не брался за работу и т. д. Вариант с расселением дома как «аварийного» с последующим переселением жителей городского центра в периферийные районы был очень вероятен. За последние 5–8 лет сотни инвестиционно привлекательных зданий в историческом центре Петербурга были принудительно избавлены от жильцов таким образом. Обычно люди просто не могут самоорганизоваться, им не хватает взаимного доверия и потенциальных солидарностей, они живут в стиле пассивной отстраненности – хорошо бы, чтобы стало хорошо, но меня к решению вопроса не подключайте. Но это собрание локальных активистов и экспертов явило собой редкий пример эффективного состязательного сценария в «компромиссном» стиле.

Восемь человек собрались в ресторане, принадлежащем одному из членов инициативной группы, чтобы разработать эффективную стратегию общественного сопротивления планам сноса своего дома как «аварийного». Они продемонстрировали, как возможно в ограниченное время свободно, сообща и без лишних эмоций выработать общие подходы к компромиссному решению комплекса непростых проблем, взаимно учитывая мнения друг друга. В ходе обсуждения активисты спорили, последовательно отстаивали различные позиции, критиковали оппонентов, не выходя при этом за рамки обычной вежливости и четко придерживаясь основного тематического вектора общего разговора. Все высказанные позиции протоколировались. В процессе оживленной, регулируемой выбранным спикером дискуссии большинство участников прагматически ориентировались на выработку компромисса – общего решения, устраивающего все стороны.

Вероятно, успех коллективного обсуждения в данном случае определялся установкой большинства участников дискуссии, а именно общими целями, склонностью к компромиссам и развитыми навыками участия в публичных дебатах. Привлеченные эксперты имели опыт публичных обсуждений, а среди активистов этой инициативной группы преобладали бизнесмены (трое из пяти). Возможно, продемонстрированные ими способности к конструктивному диалогу связаны с опытом деловых переговоров: «Договороспособность – первое, чему учишься по ходу развития своего бизнеса. Это такой… можно сказать, базовый skill» (Константин, 1974 г. р., участник инициативной группы). Именно из практики бизнес-переговоров у нас в России может сформироваться коммуникативный регистр, соответствующий «публичному языку», который постепенно расширит свое социальное бытование от бизнес-сообществ до других близких социальных сред российского общества. Но пока приходится констатировать, что описанной выше пример конструктивной дискуссии кажется скорее исключением из общей практики[131]. Обычно мне приходилось наблюдать другие случаи, когда неумение договариваться провоцирует болезненные противоречия между «соратниками», а обсуждаемые проблемы теряются в череде коммуникативных неудач.

Случай 3: отчетное собрание ПЖСК

Отчетное собрание Правления потребительского жилищно-строительного кооператива (ПЖСК) крупного жилого комплекса я наблюдал в феврале 2012 года, совмещая исследовательский интерес и личную вовлеченность. Один из моих близких родственников является собственником квартиры в этом огромном новом доме на севере Петербурга. За пятилетнюю историю новостройки это было первое отчетное собрание ПЖСК, и меня попросили присутствовать, чтобы совместно разобраться, как устроено управление коммунальным хозяйством. У жильцов накопилось много вопросов к Правлению.

Собрание было организовано в небольшом, плохо освещенном зале старого кинотеатра, который арендовало Правление жилищно-строительного кооператива для проведения отчетного собрания. На сцене перед экраном стояли два стола «президиума», где разместились три члена Правления (председатель, представитель коммунального сервиса и один никак не представившийся человек). Все люди на сцене в черных пиджаках, но без галстуков. В зале собралось человек 50 собственников (всего в жилом комплексе около 2000 квартир). В основном это люди старше 50. Они сидят в кинотеатре в верхней одежде, так как гардероб не работает.

Далее, чтобы дать представление об особенностях стиля и сценария отчетного собрания ПЖСК, я привожу выдержки из дневника включенного наблюдения. Начали вовремя. К микрофону на сцене поднимается один из «черных пиджаков» и произносит: «Позволю себе начать…» Это председатель Правления кооператива. 40 минут он по бумажке читает отчет о финансово-хозяйственной деятельности ПЖСК, заканчивает приглашением к обсуждению: «Я готов ответить на вопросы, связанные с отчетом». Из зала раздаются крики:

– Это не отчет! Это профанация!

– Почему мы платим по четыре с лишним тысячи за 80 квадратных метров? Откуда берутся такие суммы?!

– Это не коммунальное обслуживание, а сплошная выкачка денег наших!

– Где документы на договоры с консьержами? Они у вас оформлены?

Участников собрания в первую очередь волнует вопрос о коммунальных платежах, которые многим кажутся завышенными. Люди пришли, чтобы разобраться: за что платят. Это собственники, которые чувствуют, что их обманывает Правление ЖСК. Восседающие на сцене кинотеатра представители Правления не вызывают доверия у собравшихся. ПЖСК был организован строительной компанией Х еще до завершения строительства, то есть до заселения жилого комплекса. Эта форма управления жилым домом, будучи организована без ведома большинства жильцов, фактически отстраняет собственников от процесса принятия решений, поскольку предполагает, что для этого достаточно согласия нескольких членов Правления. Стройкомпания организует подобные ПЖСК во всех своих новостройках, часто вводя в состав их Правления своих сотрудников, так как заключение контрактов на коммунальное обслуживание, сдача в аренду общих помещений, монополизация услуг интернет-провайдеров и т. п. – это дополнительные доходы. Собственники квартир хотят разобраться в системе управления домовым хозяйством, чтобы ее контролировать. Некоторые стараются привлечь общее внимание к процессуальным вопросам:

– Ведется протокол собрания? Почему нет секретаря?

– Давайте наконец изберем председателя нашего собрания!

Собственники настроены решительно:

– Мы ваши сказки наслушались уже!

– Наворовались! Кто за то, чтобы переизбрать их?

Жильцы пытаются самоорганизоваться, чтобы поставить под общественный контроль работу Правления:

– Давайте сначала изберем ревизионную комиссию…

– Нужно выбрать комиссию и проверить этот отчет Правления… Избираем комиссию!

Это предложение поддерживают из разных концов зала.

Представитель управляющей компании резко осаживает собравшихся:

– Чтобы ревизионная комиссия могла проверять работу нашего Правления, согласно принятому уставу ПЖСК, необходимо, чтобы согласились две трети квартир.

– Согласно закону, это собрание ничего решить не может, потому что тут кворума нет. Вы можете только заслушать отчет, – говорит председатель.

– Мы вас информируем просто, – непредставившийся человек из «президиума».

И председатель коротко описывает ситуацию, поясняя, что такое ПЖСК и как в нем по закону принимаются решения, завершая свою речь саркастически: «Не нравится – организуйте ТСЖ».

Многие собственники квартир в зале ошарашены таким поворотом. Не могут поверить, что их пригласили просто в качестве статистов. Подавляющее большинство из них про ПЖСК слышит впервые. После минутной паузы: «Зачем же мы тратим тут время?», «ЖУЛИКИ!» – одновременно из разных углов зала. «Для изменения формы управления коммунальным имуществом нужно две трети голосов. Но большинство собственников не пришли на собрание. Что это значит? Это значит, что большинство довольно работой нашего ПЖСК!» – парирует представитель Правления. В жилом комплексе около 2000 квартир. Но и в кинозале всего 300 мест. Участники собрания подавлены, но еще пытаются найти недостающую аргументацию:

– Люди не пришли, потому что не верят, что можно что-то изменить…

– Если бы все пришли, то как бы тут расселись?!

– Это профанация, а не собрание.

– Кукольный театр просто!

Люди понимают, что они ничего не могут изменить, что они стали статистами в спектакле «отчетное собрание»: «Да все это бесполезно…», «Жулье сплошное…», «Это просто говорильня», – люди теряют интерес к общей дискуссии. Собрание заканчивается чередой частных вопросов, жалоб и самопрезентаций. Люди уходят от общего в частное:

– Вот еще вопрос о парковках…

– Этот «Хаммер» вообще поджечь надо!

– Давайте поставим знак, что парковка запрещена…

– Вот у меня в парадной… и еще про озеленение… вопрос по вентиляторам в лифтах…

– А пешеходные дорожки… – позвольте мне сказать – нет, я хочу закончить – что вы все время перебиваете!

Внимание ведущего собрание председателя привлекается криком, как на новгородском вече. Чей вопрос громче, того все и слушают. После того как большинство собственников осознали, что отсутствие кворума обрекает их на роль «немой» массовки для легитимации Правления, люди начали расходиться. Они уходили, не дожидаясь конца собрания, которое превратилось в череду публичных жалоб – эдаких «коммунальных литаний», если пользоваться термином Нэнси Рис [Рис 2005]. К концу собрания по залу стали ходить самые ангажированные и недовольные работой Правления жильцы. Они громко обсуждали «жуликов и воров» из Правления, делились историями о «протечках», «ржавой воде», «ледяных батареях» и обменивались телефонами, чтобы при встрече обсудить «возможности организации ТСЖ».

Была создана инициативная группа, и было зарегистрировано ТСЖ, в деятельности которого принимает участие несколько жильцов, которые в вялотекущем режиме оспаривают право управления у ПЖСК через суд, но де-факто за последние полтора года никаких изменений в системе домоуправления не произошло. То же Правление, тот же бессменный председатель. А счета за коммунальные услуги приходят все более впечатляющие.

Случай 4: общественные слушания по проекту «Охта-центра»

Общественные слушания по проекту «Охта-центра» состоялись в гостинице «Карелия» 1 сентября 2009 года. Они стали своеобразным апофеозом многолетней борьбы градозащитной общественности против проекта строительства небоскреба в историческом центре Петербурга[132].

Всех входящих на слушания тщательно обыскивали: два металлоискателя, два осмотра сумок, одно ощупывание руками и два обнюхивания собаками. На столе у милиционеров лежали изъятые вещи: один нож, два пирожка в полиэтиленовых пакетах и одна баночка, вероятно, с салатом. Организаторы (ОАО «Общественно-деловой центр „Охта“») решили взять оппонентов строительства измором. Слушания длились 4 часа без перерыва, при этом 300 сидячих мест в зале хватало примерно на половину участников.

Противники небоскреба пришли в основном за час до начала. Там был весь актив городской оппозиции (представители движений «Охтинский мыс», «Живой город», Центра экспертиз ЭКОМ, ВООПИК и др.) и пожилые петербуржцы, многие из которых были настроены весьма эмоционально. Некоторые пронесли в конференц-зал гостиницы плакаты и листовки, некоторые запаслись свистками. Сторонники небоскреба были представлены в основном старушками, людьми среднего возраста и крепкими молодыми парнями, которые судя по тому, как они потом дружно вытаскивали из зала нацболов, были этому специально обучены.

В полном соответствии с тактикой измора первые два выступления – начальника управления координации ОДЦ «Охта» Петра Лучина и архитектора проекта Филиппа Никандрова – длились почти полтора часа, на протяжении которых публика орала что есть мочи, свистела, хлопала, размахивала плакатами, выражая свое несогласие с нарушением высотного регламента. Организаторы демонстрировали олимпийское спокойствие и продолжали говорить, лишь увеличивая громкость микрофона. Публика тем временем входила в ажитацию и ругалась все сильнее. Борцы с башней кричали, что кто-то в толпе провокатор, и пытались провокаторов сфотографировать. Последние, вероятно не желая быть разоблаченными, старались отобрать у фотографировавших их фотоаппараты. Противники и сторонники строительства выясняли друг у друга: «Сколько вам заплатили?» «Сейчас, чтобы посмотреть на город сверху, надо заплатить две тысячи рублей за место в вертолете, – говорил между тем Петр Лучин, – а когда „Охта-центр“ будет построен, все смогут делать это совершенно бесплатно». Представитель общества малолетних узников, которое не раз уже публично вступалось за «Охта-центр», сказал, что башня – «это ваша, молодежь, прекрасное будущее, которое вы еще не осознаете». Как отмечали журналисты, пожилые ораторы доминировали с обеих сторон, так что слова «ленинградцы» и «товарищи» звучали чаще, чем «петербуржцы» и «господа»[133].

Слушания были проведены с грубыми нарушениями законодательства, с использованием «массовки», а также сил ОМОНа, который задерживал наиболее рьяных активистов (были арестованы Алексей Ярэма, Андрей Воронцов и многие другие). Некоторым представителям Гражданской коалиции все же удалось выступить в прениях, но в заключение, подготовленное районной комиссией по землепользованию и застройке по итогам слушаний, вошла лишь малая часть критических отзывов о проекте.

Результатом многочисленных нарушений на общественных слушаниях 1 сентября 2009 года стал оглушительный медиаскандал, организованный петербургскими градозащитниками. Их усилиями неправомерность проекта строительства 430-метрового небоскреба в историческом центре Петербурга стала предметом широкой общественной дискуссии, которая сопровождалась массовой протестной кампанией. Эта успешная кампания завершилась 9 декабря 2010 года решением городской администрации о переносе строительства общественно-делового комплекса «Газпромнефти» в другое, удаленное от исторического центра место.

Анализируя природу «публичной немоты»

Соседский сход, дискуссии активистов градозащитных движений, отчетное собрание правления жилищно-строительного кооператива, общественные слушания по «Охта-центру» – все эти коммуникативные ситуации, несмотря на внешнюю разнородность, имеют между собой больше общего, чем различного. Их характеризует общее пренебрежение регламентирующими процедурами и соответствующими случаю «цивилизованными манерами» в элиасовском их понимании [Элиас 2001: 59–108]. Их участники в большинстве своем имеют ограниченный опыт участия в публичных дебатах. Недостаток подобного опыта, помноженный на массовое взаимное недоверие и, как следствие, – на неуважение к чужому мнению, к любой оппонирующей позиции, – все это вместе порождает множество коммуникативных неудач, которые могут быть выражены метафорой «публичная немота».

Большей части описанных выше собраний присущ дефицит разделяемых правил и принципов согласования общей позиции/решения. Граждане не знают, как преобразовать полифонический шум «народного веча» в эффективный и ограниченный по времени процесс выработки общего мнения. Как, не превратив собрание в бесконечную «говорильню», учесть мнения разных сторон, выслушав каждую из них, и в обозримые сроки найти компромиссы между различными позициями диспутантов[134]. Другой чертой, объединяющей описанные коммуникационные ситуации, можно считать низкий уровень коммуникативной компетенции вовлеченных в дискуссии индивидов[135], которых сложно назвать публикой в республиканском смысле слова (ответственные, информированные, способные к самоорганизации граждане).

За исключением одного случая, все представленные выше примеры дискуссий далеки от нормативного идеала делиберативной демократии в понимании Хабермаса. Хабермас рассматривал дискуссию как практику совместной выработки общественного мнения путем неограниченного, свободного и равного участия индивидов в рационально-критическом публичном споре. Он указывал на три нормативных критерия публичной дискуссии: 1) принцип, согласно которому сила лучшего аргумента доминирует над властью социального статуса; 2) свобода обсуждать и критиковать общезначимые вопросы; 3) принцип неограниченного участия [Habermas 1989: 36–37]. Таким образом, успешной дискуссией можно считать коммуникацию двух и более акторов, в ходе которой равные стороны, аргументируя и уравновешивая взаимные интересы в компромиссном режиме, сформулировали общую позицию по обсуждаемым вопросам. Цель публичных переговоров – рационально ориентированный консенсус. В идеале консенсус снимает существующее в обществе напряжение, помогает разрешить разногласия и выработать общие стратегии поведения.

Можно сказать, что успех публичной дискуссии определяется факторами «внешнего» и «внутреннего» порядка, или обстановкой (структурными условиями, в которых происходит обсуждение) и установкой (индивидуальной коммуникативной компетенцией) ее участников. Говоря об обстановке, я имею в виду общую рамку дискуссии: в каком пространстве, сколько людей, по какому поводу собрались и каких ролей и правил они придерживались в ходе переговоров. Обстановка оценивается через три рамочных для дискуссии критерия: 1) равенство участвующих сторон в выражении и отстаивании своей позиции, 2) уровень формализации (строгое следование регламенту, соблюдение очередности выступлений, ведение протокола, использование процедуры голосования и пр.) и 3) степень публичности переговорной практики (открытость дискуссии для участия, присутствие СМИ, численность публики).

Попробуем разобрать ситуации описанных выше дискуссий по осям установки и обстановки. Такой анализ позволит приблизиться к пониманию основных препятствий для развития делиберативных практик в российском обществе, а также определить условия, необходимые для успешного преодоления нашими согражданами «публичной немоты».

Начнем с обстановки «соседского схода», который являет собой пример полного отсутствия какой-либо регламентации. Его участники не затрудняли себя никакими формальными нормами и правилами. Как на новгородском вече, внимание привлекал тот спикер, который кричал громче остальных. По степени публичности «сход» может быть охарактеризован как собрание, открытое для всех, кого касается обсуждаемый вопрос. И хотя посторонних людей на «сходе» не было (ни журналистов, ни зевак, ни общественных активистов, ни муниципальных чиновников), возможность присоединиться к «обсуждению» на детской площадке была потенциально открыта. Участники «схода» были свободны обсуждать и критиковать. Право высказаться добывалось эмоциональным накалом говорящего, а формальных и технических ограничений не существовало. Если говорить об установке, на «соседском сходе» была очевидна полная неспособность большинства участников следовать регламенту и другим формальным ограничениям «цивилизованного дебата», а также их тотальная ориентированность на конфликтный регистр взаимодействия, отягощенная неумением слушать Других. Налицо внутренняя неготовность «соседей» к конструктивному диалогу. Даже если кто-то из собравшихся и имел опыт публичного дебатирования, эти люди ничем не выдали себя. Поэтому в целом коммуникативную компетенцию участников «соседского схода» следует оценить как крайне низкую.

Говоря об особенностях установки активистов градозащитных движений и локальных инициативных групп, следует подчеркнуть характерный для большинства из них дефицит опыта участия в публичных дебатах. На уровне обстановки мои наблюдения говорят о привычном для активистских собраний игнорировании формальных процедур (на моей памяти протоколировали только 3–4 собрания). Как правило, активисты дискутировали в компромиссном режиме. Что не удивительно, учитывая, что их обычно объединяли схожим образом понимаемые цели («сохранение историко-культурного наследия Петербурга», или «противодействие планам уплотнительной застройки микрорайона», или «мемориализация памяти жертв Ленинградской блокады» и т. п.), а также общий коммуникативный настрой на консенсус в совместном выстраивании планов и в согласовании коллективных действий. Но даже при такой предзаданной солидарности дискуссии активистов нередко приобретали конфликтный характер, так как не уравновешивались процедурными и этикетными моментами, с одной стороны, и развитыми коммуникативными навыками участников – с другой.

Анализ дневников включенного наблюдения за публичными дискуссиями в среде петербургских градозащитников дает основания полагать, что обычно они протекают по «тусовочному» или «авторитетному» сценарию. Соответственно, им присуща разная степень равенства участвующих сторон: от полного равенства «тусовки» до явной асимметрии «авторитетного» сценария, где группа делегирует дискурсивные полномочия своему «лидеру». Собрания и дискуссии активистов отличаются и по степени публичности: от высокой, когда фактически любой желающий может принять участие в собрании, поскольку информация о нем распространяется широко (интернет-рассылка, СМИ, объявления на парадных), – до ограниченного уровня публичности, когда на встречу приглашается узкий круг (причем информация передается из рук в руки, по личным сообщениям в социальных сетях, без широкой огласки). Важно также подчеркнуть неформальность, характерную для собраний активистов. Принятая у большинства инициативных групп процедура обсуждений не отличалась особой разработанностью, а общие правила (кворум, избрание спикера, ритуалы открытия/закрытия собраний, утверждение регламента, фиксирование дискуссии в протоколе и т. п.) не считались важными и не согласовывались.

Оценивая отчетное собрание ПЖСК, следует заметить, что его характеризует средний уровень формализации. Хоть и с трудом, но соблюдался общий регламент, в начале собрания имела место очередность выступлений, в конце был оформлен протокол собрания. По степени публичности отчетное собрание ПЖСК было ограничено. Попасть туда можно было, только прочитав соответствующие объявления, развешанные внутри парадных жилого комплекса за день до самого мероприятия. То есть в собрании смогли принять участие те собственники квартир, которые заметили объявление и были готовы прийти на встречу с Правлением в 17 часов одного из рабочих дней. По критерию равенства вовлеченных сторон отчетное собрание относится к дискуссиям с высокой асимметрией. Различия потенциальных возможностей для отстаивания своих аргументов и критики позиций оппонентов вытекают из следующих условий его обстановки: Правление активно пользовалось возможностями регламента (вел собрание председатель Правления), информационной асимметрией (понимание системы коммунального управления, знание законодательства), а также разного рода манипуляционными техниками (несколько ангажированных ПЖСК собственников, заранее проинструктированных о «правильных» вопросах и бурно выражавших поддержку Правления). Неподготовленные, плохо информированные, разобщенные жильцы не смогли солидаризироваться в выработке альтернативной повестки. Они были свободны в праве обсуждать и критиковать, но лишены возможности реально влиять на ситуацию, поскольку такая возможность была ограничена формальным требованием кворума. Не обладая ресурсами для принятия общих решений, собственники квартир перешли к частным вопросам. Собрание постепенно свелось к хаотичному обмену слабо связанными между собой репликами и жалобам ради жалоб, озвучиваемым без надежды на решение проблемы.

Обратившись к анализу коммуникативной компетенции участников, мы видим гетерогенную картину. Среди докладчиков и диспутантов из Правления все обладали некоторым опытом публичного дебатирования. Среди собственников были люди с разной коммуникативной компетенцией. Некоторые демонстрировали высокий уровень подготовки (их реплики, вопросы и предложения особенно сильно раздражали представителей Правления). Но большинство все-таки были близки к участникам «соседского схода». Каждый говорил «о своем», причем часто в агрессивной манере[136] или, наоборот, в жанре литании.

Классифицируя случай общественных слушаний по «Охта-центру» с помощью категорий обстановки, сразу можно заметить их существенное отличие от других анализируемых в статье примеров публичных дискуссий. Прежде всего, слушания характеризовались высокой степенью регламентации и проходили согласно закрепленным в законодательстве правилам (жесткий регламент, ведение протокола, его последующая публикация в СМИ и пр.)[137]. Подобная формализация до некоторой степени уравнивала возможности высказывания для оппонирующих сторон.

Несмотря на разнообразные уловки организаторов (назначение слушаний на утро 1 сентября – очень неудобный для большинства день – общероссийский «День знаний», выбор помещения в гостинице «Карелия», куда крайне неудобно добираться без автомобиля, повышенные меры безопасности – фильтрация через ряды ОМОНа и пр.), на слушаниях присутствовало около 600 человек. Участие в них могло принять любое заинтересованное лицо, более того, на слушаниях присутствовали журналисты, транслировавшие информацию на потенциально безразмерную аудиторию. То есть ситуация общественных слушаний потенциально предполагала самую широкую публичность. Анализируемый пример характеризуется высокой степенью неравенства участвующих в дискуссии сторон. Так же как и в случае отчетного собрания ПЖСК, общественные слушания по проекту небоскреба были организованы таким образом, чтобы сохранить за представителями ОАО «Общественно-деловой центр „Охта“» максимально возможные процессуальные рычаги. Организаторы слушаний были заранее уверены в невозможности диалога с противниками проекта и попытались провести слушания «с олимпийским спокойствием». Конфликтно настроенная общественность видела свою задачу в том, чтобы его подорвать, а главное – внести в протокол слушаний свою оценку проекта.

Говоря об уровне коммуникативной компетенции сторон – участников общественных слушаний по «Охта-центру», – можно уверенно определить его как высокий. И активисты-градозащитники, и представители застройщика с нанятой ими массовкой сторонников – все были весьма искушены в практике публичных дебатов. Это не значит, что на слушаниях оппоненты продемонстрировали высокие примеры риторического мастерства, рационального аргументирования или искусства в достижении консенсуса. Дискуссия в хабермасовском понимании[138] в конференц-зале гостиницы «Карелия» не состоялась. Не помогли развитые коммуникативные компетенции сторон. Один из участников этих слушаний в интервью охарактеризовал ситуацию следующим образом: «К сожалению, большинство публичных обсуждений общественно значимых городских проектов представляют собой либо инсценированный фарс, либо базар. Власти не хотят говорить с людьми, а люди в основном не умеют разговаривать с властью» (Андрей, 1970 г.р., активист одного из градозащитных движений). Действительно, организаторы дискуссии о проекте строительства небоскреба «Газпромнефти» имели административную поддержку городских властей и рассматривали общественные слушания прежде всего как неприятную необходимость, как формальное соблюдение требований законодательства, которое предписывает организовывать публичные слушания перед началом строительства[139]. А градозащитники, лишенные реальных возможностей повилять на планы строительства «Охта-центра», видели свою цель в создании максимально конфликтного режима обсуждения проекта с широким медиарезонансом. Для этого им совершенно не нужно было стараться достигнуть взаимопонимания и консенсуса с представителями ОАО «Общественно-деловой центр „Охта“». Напротив, возможность выработки компромиссной позиции с застройщиком заранее казалась градозащитникам фантастичной. В рассматриваемом случае различие целей и неравенство сторон отчасти компенсировались строгим регламентированием общественных слушаний, в результате чего «слабая» градозащитная публика смогла принудить «сильных» застройщиков к включению части своей критики проекта в протокол слушаний[140].

Сравнительный анализ антропологических наблюдений за современной практикой российских дебатов позволяет описать характерные для них сценарии и коммуникативные деформации. Далее список самых распространенных из них:

1) незнание простейших правил организации эффективного обсуждения[141];

2) игнорирование формальных процедур, регламентирующих дискуссию;

3) массовое неумение слушать оппонентов («есть только две позиции: одна – моя, другая – ошибочная»), а также использование «слухового (не)внимания» в качестве механизма пассивного исключения[142];

4) склонность российских дискутантов к конфликтному регистру взаимодействия[143];

5) монологизм и увлечение нарциссическими стратегиями[144];

6) одновременное использование разных стилей речи в ходе обсуждения (хаотичное переключение с «кухонного» языка на «официальный», с «правозащитного сленга» на «язык хипстеров»).

Завершая анализ практики российских публичных дебатов через категории установки и обстановки, можно сказать, что в большинстве дискуссий, наблюдаемых в ходе исследования, фиксировались затруднения в достижении их участниками общего понимания ситуации и как следствие – практическая неспособность людей договариваться друг с другом («публичная немота»).

В первом случае коммуникативные неудачи были связаны с отсутствием опыта обсуждений общих вопросов и конфликтной установкой большинства участников «соседского схода». В дискуссиях градозащитников и локальных активистов (случай 2) различные сценарии собраний также отличались специфическими видами коммуникативных деформаций. На встречах, проходящих по «тусовочному» сценарию, деформации обуславливались различными целями их участников – одни были ориентированы на процесс (общение), другие – на результат (общее решение), третьи – на «нарциссическую самопрезентацию». Когда дискуссия активистов развивалась по «состязательному» сценарию, она рисковала разбиться о «конфликтный» стиль обсуждения, потому что участникам редко удавалось удерживаться от конфронтации. Если собрание проходило по «авторитетному» сценарию, но в «координационном» стиле, затруднения возникали при нарушении обратной связи между «лидером» и публикой – «рядовыми» участниками. На встречах, развивающихся по «строго авторитетному» и «состязательному» сценариям, коммуникативные неудачи достаточно редки, так как в первом случае – нет дискуссии как таковой, а во втором – имеет место конструктивная дискуссия. И именно в случае протекающей в компромиссном стиле «состязательной» дискуссии мы видим редкий пример успешного преодоления синдрома «публичной немоты».

На отчетном собрании ПЖСК коммуникативные деформации определялись имитационным характером этого собрания. Не разбирающиеся в тонкостях коммунального управления собственники квартир были поставлены организаторами собрания в положение статистов, от которых ничего не зависит. Такие «бутафорские» собрания есть наследие советских времен, когда не нужно обсуждать, не нужно думать – пришел, поднял руку и домой, чем быстрее поднял – тем быстрее домой[145]. Имитационным характером общественных слушаний были вызваны коммуникативные затруднения и в случае 4. Хотя отчасти они были амортизированы двумя факторами обстановки: строгим процедурным регламентом и умножающим публичность слушаний присутствием СМИ.

Реконструируя ситуации общественных дебатов в Петербурге начала XXI века, можно выделить ряд условий, способствующих успеху коммуникативного взаимодействия в публичном режиме. Первое из них – установка участников публичного обсуждения на достижение консенсуса через диалог, то есть их готовность к совместному производству «общего знаменателя» дискуссии. Участникам наблюдаемых мной собраний редко удавалось перешагнуть взаимное отчуждение и достигнуть консенсуса, но иногда успешные примеры преодоления синдрома «публичной немоты» все же имели место[146]. Успешность этих дискуссий определялась прежде всего общей установкой участников на выработку коллегиального решения, их готовностью следовать принятому регламенту и искать компромиссы. Инициативная «антиаварийная» группа, которую я наблюдал в 2010 году, смогла организовать обсуждение общей проблемы по «состязательному» сценарию, но в компромиссном стиле. Важной составляющей успеха их коммуникативной стратегии был опыт публичных обсуждений, который часть дискутантов усвоили из практики бизнес-переговоров.

Если говорить о «внешних» условиях успеха публичных обсуждений, нужно отметить значение двух факторов: широкой публичности (должны присутствовать «незнакомые Другие» и представители СМИ) и регламентации дискуссии – как самых надежных гарантов консенсуально эффективного сценария эгалитарной и процедурно прозрачной дискуссии. Когда участники дискуссии имеют разные потенции для отстаивания своих позиций (неравная доступность микрофона, разное время на публичное высказывание, диспропорции в информированности о регламенте и т. п.) или когда дискутанты чувствуют, что от их высказываний ничего не зависит, тогда наблюдается быстрое смещение от общих вопросов к частным. Как в случае с отчетным собранием ПЖСК, когда Правление четко дало понять жильцам, что стороны не равны: «Это собрание ничего решить не может…», «Вы можете только заслушать отчет». Осознав властную асимметрию ситуации отчетного собрания, владельцы квартир перешли в «кухонный» регистр, погрузившись в частные жалобы и проблемы. То есть в первую очередь успех публичного дебата зависит от равенства потенциальных возможностей спорящих при отстаивании своих аргументов и/или критике позиций оппонентов[147].

Второе «внешнее» условие, критически важное для успеха дискуссии, – это высокая степень публичности. Чем больше людей присутствует на обсуждении, чем больше на нем журналистов, чем больше потенциальных «кругов»» публичности[148] вовлечено в ситуацию, тем осторожнее и рациональнее ведут себя дискутанты[149]. Высокая степень публичности обычно стимулирует ответственность сторон и позитивно влияет на стиль обсуждения. В тех случаях, когда участники дебата не учитывают этот фактор, ситуация нередко обращается против них. Что, собственно, и произошло во время общественных слушаний по резонансному проекту «Охта-центра». Подчеркнуто формальное, имитационное и пренебрежительное по отношению к публике проведение общественных слушаний 1 сентября 2009 года было широко транслировано и жестко раскритиковано журналистами и гражданскими активистами. Проект бизнес-центра «Газпромнефти» был «похоронен» в том числе и в результате широкой общественной кампании, развернувшейся в СМИ после слушаний в гостинице «Карелия».

Третьим «внешним» фактором, способствующим успеху публичной дискуссии, можно считать высокий уровень регламентации процесса обсуждения. Если обсуждение ведется согласно общей процедуре (избирается председатель, определяется общая повестка, соблюдается очередность и регламент выступлений, ведется протокол, проводятся голосования и т. п.), автоматически повышается культура публичного дебата. И люди способны отстаивать свои позиции даже в условиях неравенства сторон. Как в случае 4, где представители городской общественности смогли включить часть своих претензий к «Охта-центру» в протокол общественных слушаний, потому что стороны жестко следили за соблюдением процедур, фиксирующих аргументы участников слушаний. Но особенно большое значение регламент имеет для акторов, которые собрались, чтобы действительно что-то обсуждать и решать (как в случае 2), а не имитировать дискуссию (как в случаях 3 и 4). Процессуальность, определяющая порядок принятия решений, и ее процедурный характер не менее важны, чем само решение, а легитимность последнего обеспечивается именно за счет следования формальным процедурным правилам. Недостаток внимания к формальным сторонам организации дискуссии часто становился препятствием для выработки общих позиций, совместных решений на собраниях инициативных групп и градозащитных движений («тусовочный» и «состязательный конфликтный» сценарии).

Итак, среди факторов обстановки и установки, способствующих успеху коммуникации в публичном режиме, наибольшее значение имеют четыре условия: 1) соблюдение равенства сторон, соответствующее принципу доминирования силы лучшего аргумента над социальным статусом, 2) использование общих правил обсуждения и разделяемых участниками дискуссии процедур принятия коллективных решений, 3) высокая степень публичности, которая обычно повышает ответственность сторон, 4) развитая коммуникативная компетентность дискутантов, проявляющаяся в готовности взаимодействовать в режиме конструктивного диалога, а также во владении языком публичного высказывания. Для успешной делиберативной практики развитый публичный язык имеет первоочередное значение. Например, Руссо, подчеркивая политическое значение публичного языкового регистра, писал, что «всякий язык, который непонятен собранию народа, есть язык рабов» [Руссо 1961: 266]. Иначе говоря, публичный язык является залогом возникновения свободной «дебатирующей нации»[150]. Людвиг Витгенштейн указывал на конвенциональную роль языка: «…для согласия во мнениях сначала необходимо достичь согласия по поводу используемого языка» [Витгенштейн 1994: 241]. То есть чтобы запустить механизмы делиберативной демократии, россияне должны сначала договориться о значении используемых категорий, а при отсутствии необходимых понятий – совместно создать соответствующий словарь – основу гражданского, публичного языка, который был бы одинаково удален от неформального, аффективного, нерационального «кухонного» регистра и от формального, шаблонного, безличного и церемониального регистра «официоза», возвращающегося в публичную сферу из советского прошлого[151].

Посещая разные собрания петербуржцев, я многократно становился свидетелем коммуникативных деформаций, происходящих на уровне языка. Люди были неспособны внятно изложить свои аргументы, их речь распадалась, последовательно не связанные фрагменты ее трудно воспринимались из-за весьма аффективной манеры, которой оратор как бы компенсировал недостаток смысла. Нередко обсуждение было лишено диалогического характера, складываясь из серии разрозненных, развивающихся параллельно монологов, что в итоге создавало полифоническое ощущение «базара» (как на встречах активистов, проходящих по «тусовочному» сценарию, или на отчетном собрании ПЖСК). Речь многих дискутантов отличалась обилием экспрессивной лексики, безудержным нанизыванием оценочных синонимов, логически невнятной аргументацией, то есть соскальзывала в «кухонный» разговорный регистр (случаи 1 и 3). Можно сказать, что такое зачаточное развитие публичного языка является одним из структурных условий, провоцирующих «публичную немоту» среди граждан РФ. Как отмечала в этой связи Татьяна Вайзер, «у нас практически нет коммуникативного поля для безболезненного и продуктивного столкновения носителей принципиально различных точек зрения и культурных традиций ‹…› У нас нет конкретных инструментов или навыков неантагонистических (т. е. не настроенных на победу над противником) переговоров. ‹…› У нас нет ресурсов и инструментов коммуникативной этики для построения диалога» [Вайзер 2012].

Многим дискуссиям («соседский сход», отчетное собрание ПЖСК, слушания по «Охта-центру») присущ агрессивный, конфликтный стиль взаимодействия, стремление к доминированию и отстаиванию своей позиции как единственно возможной. Складывалось ощущение, что «искусство компромисса», в том смысле, который в него вкладывал Хабермас, мало знакомо россиянам[152]. На распространенность конфликтного стиля в отечественной дискуссионной практике указывали некоторые представители третьего сектора – сотрудники центра экспертиз ЭКОМ – в брошюре об участии общественности в процессе принятия решений по вопросам, касающимся окружающей среды: «И представители НКО, и администрация очень часто рассматривают конфликтную модель взаимодействия в качестве основной» [Афиногенов, Карпов 2000].

Проделанный в статье анализ практики публичных обсуждений, возникавших вокруг локальных проблем коммунального хозяйства или защиты историко-культурного наследия Петербурга, позволяет сформулировать несколько важных тезисов о природе «публичной немоты» и путях ее преодоления, которые способствовали бы развитию автономной публичной сферы в современном российском обществе.

1) Обсуждение мелких коммунальных разногласий и глобальных общественно-политических проблем средствами аргументированной дискуссии, основанной на включении, признании и уважении собеседника, еще не стало значимым элементом российского общественного опыта. Ориентация на взаимопонимание, то есть на уменьшение радикализации противоречий, на минимизирование аффектов, на «цивилизованные» обсуждения, пока редко встречается в современной практике публичных обсуждений наших соотечественников.

2) Публичная сфера в России пока находится в зачаточном состоянии. Еще не возникло четких, устоявшихся представлений об «уместном» и «неуместном» поведении на публике. Нарушения норм поведения на публике пока не воспринимаются большинством как этически и коммуникативно значимые, а санкции за такие нарушения отсутствуют. Возможно, поэтому россияне не испытывают нужды в самоограничении и контроле над аффектами в ситуациях публичных споров, с легкостью обходясь без «манер» в элиасовском смысле.

3) Чтобы успешно взаимодействовать в публичной сфере – в пространстве Других, – человек должен владеть набором специфических навыков по выстраиванию своих и критике чужих аргументов. Наблюдения за собраниями петербургской общественности демонстрируют тотальный дефицит опыта взаимодействия в публичном режиме, опыта коллективных обсуждений. Люди не владеют «публичным языком», они просто не знают, как говорить, как обсуждать общие дела с «чужими», незнакомыми Другими. Невозможность достигнуть взаимопонимания, конфликтный характер обсуждения, взаимное неуважение и нехватка дискурсивных средств порождают череду коммуникативных деформаций, определяемых через категорию «публичной немоты». Массовая неспособность граждан преодолеть «публичную немоту» становится серьезным препятствием для развития автономной публичной сферы в России.

4) Публичная сфера рождается из практики организации общественных дебатов, из многолетнего опыта обсуждений и споров. Исследуя употребление понятия «общество» и связанных с ним лексем, Капитолина Федорова отмечала: «…чем более интенсивно общение, тем больше у общающихся людей общего… Общаться, таким образом, значит бесконечно создавать и сохранять „нечто общее“. ‹…› Однако и общество как таковое создается общением – непрерывными контактами между людьми» [Федорова 2011: 52–53]. Получается, что недостаток публичного общения – одного из базовых механизмов процедурной переговорной демократии – затрудняет выработку общего – общего публичного языка, общих правил поведения на публике и общего блага в итоге. Что в совокупности тормозит появление на российской «общественной сцене» собственно публики. Вопрос о том, когда же на российском общественном горизонте появится публика, является предметом большой социологической дискуссии[153], однако выходит за рамки этой статьи, ограниченной анализом процессуального уровня публичных дебатов и коммуникативных компетенций их участников.

5) В ходе сравнительного изучения нескольких случаев мной описаны три основных сценария активистских собраний – «тусовочный», «авторитетный» и «состязательный» с вариациями, а также выделены коммуникативные деформации, типичные для каждого из сценариев. Чтобы договориться об общем (действии, правилах, благе), гражданам необходимо освоить «состязательный» сценарий публичного обсуждения, причем реализовывать его желательно в компромиссном стиле. Залогом успеха публичного дебата кажется сочетание четырех условий: равенство сторон в аргументации и критике, использование общих правил и процедур принятия решений, коммуникативная компетентность участников, а также высокая степень публичности. Представленная в дескриптивной части статьи реконструкция нескольких ситуаций публичного обсуждения демонстрирует в большинстве случаев дефицит какого-то одного или сразу нескольких из перечисленных условий: нет регламента, нет равенства, нет широкой публичности (привычка «решать вопросы кулуарно»), не хватает позитивного опыта коллективных дискуссий, нет навыка взаимодействия в режиме конструктивного диалога и т. д.

6) Важно понимать, что описанные в статье коммуникативные поломки и разрывы, сопровождающие публичные дебаты и провоцирующие массовую «публичную немоту» у множества россиян, являются результатом трагического исторического опыта, который все еще переживает наше общество, за последние 100 лет далеко зашедшее по пути социального экспериментирования над собой. При этом неразвитость публичного регистра и «гражданской грамматики» в российском обществе и его языке нельзя рассматривать как фатальные, подобные естественному закону и неизменные социальные константы. «Публичная немота» преодолима. Хотя описанные в статье примеры российских дискуссий далеки от нормативного идеала аргументативной дискуссии Хабермаса, мне кажется, что даже такие хаотичные, конфликтные, непрагматичные опыты становятся для россиян частью нового социального знания, накопление которого постепенно формирует публичный язык, развивает навыки коллективного обсуждения, создает пространство для развития публичной сферы.

7) Приобретение коммуникативной компетенции, освоение «манер» и правил публичного поведения – все это скорее культурные, чем политические процессы, а культура меняется медленно. Тем не менее недавние эмпирические наблюдения за дискуссиями различных инициативных групп, собраний и общественных движений позволяют различить стремление людей преодолеть привычные коммуникативные барьеры, найти нужные слова и обнаружить то общее, что делает нас обществом.

Литература

Агапов М. (2012). Порядки коммуникаций на публичных мероприятиях: опыт фрейм-аналитического исследования // Социология власти. № 8. С. 58–73.

Алексеев А., Ленчовский Р. (2010). Профессия – социолог. Документы, наблюдения, рефлексии. «Случай» Охта-центра и вокруг него. Т. 4. СПб.: Норма.

Афиногенов Д. В., Карпов А. С. (2000). Участие общественности в процессе принятия решений по вопросам, касающимся окружающей среды // ЭКОМ [http://ecom.su/publications/index.php?id=34] (доступ 24.02.2014).

Ахмеджанова Д. (2009). Современные ТСЖ с точки зрения республиканской теории // Что такое республиканская традиция: сборник статей / Ред. О. Хархордин СПб.: Изд-во ЕУСПб. С. 188–205.

Бикбов А. (2012). Представительство и самоуполномочение: по материалам исследования НИИ митингов, декабрь 2011–2012 // Логос. № 4 (88). С. 189–229.

Блинов Е. (2013). Речь как первое установление общества: Руссо и революционная политика языка // Логос. № 6 (96). С. 67–96.

Богданов К. (2008). Риторика ритуала. Советский социолект в этнолингвистическом освещении // Антропологический форум. № 8. С. 300–337.

Большой толковый словарь (2008). Большой толковый словарь русского языка / Гл. ред. С. А. Кузнецов. СПб.: Норинт.

Буш Г. Я. (1985). Диалогика и творчество. Рига: Автос.

Вайзер Т. (2012). Оскорбление в социальной и политической публичной сфере современной России как признак отсутствия процедурной переговорной демократии / Оскорбление чувств: политическое измерение оскорбления в современной России // Гефтер. 10 авг. [http://gefter.ru/archive/5770] (доступ 24.02.2014).

Витгенштейн Л. (1994). Философские работы. Часть 1. М.: Гнозис.

Гладарев Б. (2011). Историко-культурное наследие Петербурга: рождение общественности из духа города // От общественного к публичному / Ред. О. Хархордин. СПб.: Изд-во ЕУСПб. С. 71–304.

Гладарев Б. (2013). «Это наш город!»: анализ петербургского движения за сохранение историко-культурного наследия // Городские движения России в 2009–2012 годах: на пути к политическому / Ред. К. Клеман. М.: НЛО. С. 23–145.

Гладарев Б., Цинман Ж. (2009). Дом, школа, врачи и музеи: потребительские практики среднего класса // Новый быт в современной России: гендерные исследования повседневности: коллективная монография / Ред. Е. Здравомыслова, А. Роткирх, А. Тёмкина. СПб.: Изд-во ЕУСПб. С. 189–221.

Грин С. (2011). Природа неподвижности гражданского общества // Pro et Contra. 2011. Январь – апрель. С. 6–19.

Ермишина А. (2009). Институционализация «эффективного собственника» и самоорганизации жителей в многоквартирном доме // Эмпирические исследования гражданского общества: сборник материалов общественных слушаний / Сост. А. М. Лопухин. М.: Общественная палата РФ. С. 45–50.

Зайцева А. (2010). Спектакулярные формы протеста в современной России: между искусством и социальной терапией // Неприкосновенный запас. № 4 (72). С. 47–69.

Закирова М. (2009). Образы города в мобилизации городского общественного движения (на примере Санкт-Петербурга) // Общественные движения в России: точки роста, камни преткновения / Ред. П. В. Романов, Е. Р. Ярская-Смирнова. М.: ООО «Вариант»; ЦСПГИ. С. 180–205.

Здравомыслова Е. (1998). Социология общественных движений – становление нового исследовательского направления // Социология в России / Ред. В. А. Ядов. М.: Институт социологии РАН. С. 545–568.

Зиммель Г. (1994). Человек как враг // Социологический журнал. № 2. С. 114–119.

Зиммель Г. (2008). Экскурс о чужаке / Пер. А. Ф. Филиппова // Социологическая теория: история, современность, перспективы. Альманах журнала «Социологическое обозрение». СПб.: Владимир Даль. С. 7–13.

Каплун В. (2008). Что такое Просвещение? Рождение публичной сферы и публичной политики в России // Публичное пространство, гражданское общество и власть / Ред. А. Сунгуров и др. М.: Российская ассоциация политической науки; РОССПЭН. С. 333–345.

Касаткина А. (2012). Дачная жизнь и «политическая война». К постановке проблемы власти в современных садоводческих некоммерческих товариществах // Антропологический форум. № 17. С. 129–153.

Каширских О. (2012). Публичная сфера и легитимность персоналистской системы власти в России // Вестник общественного мнения. 2012. № 2(112). С. 63–72.

Ковенева О. В. (2008). О старом и новом в практиках гражданского участия: динамика митинга наших дней // Традиции и инновации в современной России. Социологический анализ взаимодействия и динамики / Ред. А. Б. Гофман. М.: РОССПЭН. С. 344–406.

Лихачев Д. С. (1979). Экология культуры // Москва. № 7. С. 173–179.

Магун А. (2008). Отрицательная революция: у деконструкции политического субъекта. СПб.: Изд-во ЕУСПб.

Маколи М. (2010). Говорить и действовать: политический дискурс в России (1989–1992) // Разномыслие в СССР и России (1945–2008) / Ред. Б. М. Фирсов. СПб.: Изд-во ЕУСПб. С. 260–296.

Малинова О. (2006). «Политическая культура» в российском научном и публичном дискурсе // Политические исследования. № 5. С. 107–111.

Мухин А. (2009). Сослагательное отклонение. Как общественности рассказывали про башню, а она не слушала // Город 812. 7 сентября.

Никовская Л., Якимец В. (2011). Публичная политика как ресурс и фактор посткризисной модернизации // Модернизация и политика в XXI веке / Ред. Ю. С. Оганисьян. М.: РОССПЭН. С. 241–261.

Поварин С. И. (1923). Искусство спора. О теории и практике спора. 2-е изд. Петроград: Изд-во Культурно-просветительного кооперативного тов-ва «Начатки знаний».

Рис Н. (2005). «Русские разговоры»: Культура и речевая повседневность эпохи перестройки. М.: НЛО.

Риттер М. (2001). Публичная сфера как идеал политической культуры // Граждане и власть: проблемы и подходы / Ред. Г. М. Михалева, С. И. Рыженкова. М.; СПб.: Летний сад.

Розенбергс Р. (1995). Проблема социального консенсуса в работах Ю. Хабермаса // Общественные науки и современность. № 5. С. 116–121.

Руссо Ж. Ж. (1961). Опыт о происхождении языков, а также о мелодии и музыке // Руссо Ж. Ж. Избр. соч. М.: Художественная литература. Т. 1. С. 221–267.

Сарнов Б. (2002). Наш советский новояз. Маленькая энциклопедия реального социализма. М.: Материк.

Серио П. (2002). Русский язык и анализ советского политического дискурса: анализ номинализаций // Квадратура смысла. М.: Прогресс. С. 337–383.

Словарь иностранных слов (1980) / Гл. ред. Ф. Н. Петрова. М.: Русский язык.

Страниус П. (1996). Интеллигенция в России: роль и драма в период перемен // Гражданское общество на европейском севере: понятие и контекст. Материалы международного семинара / Ред. Е. Здравомыслова, К. Хейкинен. Санкт-Петербург. 18–19.01.1996. СПб.: ЦНСИ. С. 70–75.

Тыканова Е. (2011). Стратегии легитимации притязаний «сильных» публик на права собственности в контексте общества потребления // Журнал социологии и социальной антропологии. № 5 (52). Т. XIV. С. 158–167.

Ушакин С. (2009). Бывшее в употреблении: Постсоветское состояние как форма афазии // Новое литературное обозрение. № 100. С. 760–792.

Федорова К. (2011). Общество: между всем и ничем // От общественного к публичному / Ред. О. Хархордин. СПб.: Изд-во ЕУСПб. С. 13–68.

Формизано Р. (2002). Понятие политической культуры // Pro et Contra. Т. 7. № 3. С. 111–146.

Хабермас Ю. (2000). Моральное сознание и коммуникативное действие. СПб.: Наука.

Хархордин О. (2009). Res Publica: возрождение интереса // Что такое республиканская традиция / Pед. О. Хархордин. СПб.: Изд-во ЕУСПб. С. 7–22.

Хархордин О. (2011). От засилья общественного к силе публичного действия // От общественного к публичному / Ред. О. Хархордин. СПб.: Изд-во ЕУСПб. С. 487–529.

Элиас Н. (2001). О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования. Т. 1. М.; СПб.: Университетская книга.

Dryzek J. (2000). Deliberative Democracy and Beyond. Oxford: Oxford University Press.

Engel B. (2006). Public Space in the Blue Cities in Russia // Progress in Planning. № 66 (3). P. 147–237.

Fraser N. (1992). Fraser Rethinking the Public Sphere: A Contribution to the Critique of Actually Existing Democracy // Habermas and the Public Sphere / Ed. by C. Calhoun. Cambridge: MIT Press.

Gladarev B., Lonkila M. (2012). The Role of Social Networking Sites in Civic Activism in Russia and Finland // Europe-Asia Studies. Vol. 64. № 8. P. 1377–1396.

Gladarev B., Lonkila M. (2013). Justifying Civic Activism in Russia and Finland // Journal of Civil Society. Vol. 9. № 4. P. 375–390.

Gorham M. S. (2003). Speaking in Soviet Tongues: Language Culture and the Politics of Voice in Revolutionary Russia. DeKalb, Ill.: Northern Illinois University Press.

Grigoryeva А. (2012). Observing Okkupai: Practice, Participation, Politics in Moscow’s Movable Protest Camp // Laboratorium. № 2. P. 183–188.

Gumperz J. (1982). Discourse Strategies. Cambridge: Cambridge University Press.

Habermas J. (1989). The Structural Transformation of the Public Sphere: An Inquiry into a Category of Bourgeois Society. Cambridge: Polity Press.

McFaul M. (2001). Russia’s Unfinished Revolution: Political Change from Gorbachev to Putin. Ithaca; London: Cornell University Press.

Parkinson J. (2006). Parkinson Deliberating in the Real World: Problems of Legitimacy in Deliberative Democracy. Oxford: Oxford University Press.

Robert’s Rules (2000). Robert’s Rules of Order Newly Revised. 10th ed. Cambridge, MA: Perseus Publishing.

Weiser T. (2014). Logic of Intersubjective Limits within Habermas’ Community (or Why We Should Not Be a Unified Whole) // Russian Sociological Review. Vol. 13. № 4. P. 80–93.

Young J. W. (1991). Totalitarian Language: Orwell’s Newspeak and Its Communist Antecedents. London: University of Virginia Press.

Глава 8. Садоводческие товарищества в поисках нового смысла: анализ дискурса общих собраний в СНТ

Александра Касаткина

© А. Касаткина

– Это собрание, а не дискуссионный клуб!

ОС 6, выкрик из толпы;

– И что мы тут все вот это, лаемся? Мы здесь отдыхаем! Здесь надо отдыхать!

ОС 6, выступление;

– Никогда не было нормальных собраний, стоит ли ходить?

– Надо ходить, а то сделают они себе зарплаты по 30 тысяч!

ОС 2, разговор в толпе.

Бывая на общих собраниях в своем садоводческом товариществе (назовем его СНТ[154] «Инженер»), я с удивлением наблюдала, как добрые соседи и разумные хозяева превращаются в озлобленную и недоверчивую толпу, которая сопровождает все выступления громким ропотом и выкриками и создает атмосферу, непригодную для какого-либо обсуждения. Потом, в личном общении, люди снова становились самими собой и жаловались на шум и беспорядочность происходившего и на свое бессилие что-либо изменить. «Базар», «колхоз», бессмысленная трата времени – такие ассоциации обычно связываются с общими собраниями в российских садоводствах. В этом я убедилась, когда, приступив к исследованию российского садоводческого движения, вышла за пределы своего СНТ.

Общее собрание (ОС) членов СНТ – это высший орган власти в садоводческом объединении. Согласно ФЗ № 66, оно «вправе рассматривать любые вопросы деятельности такого объединения и принимать по ним решения» (ст. 21, п. 16). Важнейшие вопросы деятельности СНТ, такие как изменения устава, выборы правления и его председателя, годовой бюджет и размеры взносов, относятся к исключительной компетенции ОС (ст. 21). Закон определяет ОС как площадку, где в процессе обсуждения должны приниматься устраивающие всех решения.

Почему в СНТ распространено негативное отношение к общим собраниям? В чем причина метаморфоз, происходящих там с людьми? Почему ОС не воспринимается как рабочий орган принятия решений? В своей статье, посвященной отношению к власти в СНТ, я искала ответы на эти вопросы в культурной истории садоводств и российского общества в целом [Касаткина 2012]. Здесь я намерена более детально разобраться в том, что происходит на самих собраниях, прежде всего на уровне дискурса.

В докладе на конференции «Российское общество в поисках публичного языка: вчера, сегодня, завтра» (январь 2013 года, ЕУСПб) Н. Б. Вахтин предположил, что проблемы публичной коммуникации в современном российском обществе связаны с отсутствием навыков публичного обсуждения и совместного принятия решений (см. главу Н. Б. Вахтина в настоящем издании).

Может быть, люди шумят и мешают друг другу на ОС просто потому, что не имеют дискурсивных средств для ведения дискуссии и выработки решений, другими словами, потому, что не обучены «науке говорить и слушать»? А ощущение фрустрации и бессилия связано с тем, что из-за отсутствия навыков они не могут реализовать свое желание плодотворного участия в самоуправлении?

Чтобы понять, действительно ли здесь наблюдается нехватка дискурсивных инструментов, нужно посмотреть на происходящее с точки зрения дискурса. Далее я сначала покажу, как разные дискурсы конкурируют на собраниях за право придавать смысл происходящему и как постепенно намечаются контуры нового гибридного дискурса. Второй раздел посвящен процедуре собрания, которая призвана структурировать происходящее, но, когда нет единого мнения о том, как она должна работать, собрание легко превращается в поле борьбы за авторитет. В последнем разделе я попытаюсь описать тот формат дискуссий, который сложился на ОС, и поразмышлять о его перспективах.

Материал

Статья строится на данных по семи ОС в пяти садоводческих товариществах Ленинградской области. Из них три собрания (1–3[155]) прошли в СНТ «Инженер», где находится мой дачный участок, летом 2009 и 2011 годов, еще четыре – в разных СНТ Лужского района Ленобласти в 2011–2012 годах. На шести собраниях я присутствовала лично, с одним (7) я знакома только по видеозаписи, к сожалению, фрагментарной. Аудиозапись я вела только на одном собрании (6), в других случаях делала подробные заметки о происходящем.

Современная традиция проведения ОС в СНТ восходит к советским временам, поэтому было необходимо найти советские методические пособия о проведении собраний[156]. Из того, что мне удалось найти, наиболее подробной оказалась брошюра П. М. Керженцева, которая с 1917 по 1925 год переиздавалась как минимум шесть раз. Обращаясь к опыту английских митингов, Керженцев дает детальные советы, как проводить собрания, «чтобы они не напоминали былые „сельские сходы“» [Керженцев 1926: 2][157]. В более поздних методичках, предназначенных для собраний комсомольских ячеек, колхозов, профкомов, можно наблюдать, как все увеличивается степень формализации этих мероприятий [Как провести… 1937; Как провести… 1945; Методические рекомендации… 1986; Методические рекомендации по подготовке… 1986].

Дискурсы общего собрания

Как показывают цитаты, вынесенные в эпиграф, для общих собраний в садоводствах сейчас исключительно актуальна этнометодологическая проблема определения и осмысления происходящего. В силу неясности с определением ситуации общего собрания нет и общепризнанного дискурса, который был бы стабильно закреплен за этим коммуникативным фреймом[158]. Предложить тот или иной дискурс для общего собрания означает предложить и ответы на базовые вопросы, связанные с осмыслением СНТ в целом и ситуации собрания в частности: кто мы? что держит нас вместе? зачем мы здесь собрались? какими средствами мы должны достигать наших целей? Для описания репертуара дискурсов, характерного для ОС в этой ситуации подвижности, и отношений между ними я выбрала метод критического дискурс-анализа Н. Ферклафа. Этот метод не уходит далеко от конкретных языковых практик и в то же время учитывает роль дискурса в создании смыслов социальной действительности, а также признает активную позицию индивида, который может менять социальную реальность, комбинируя разные дискурсы [Fairclough 2006(1992): 45, 63–64].

«Бюрократический» дискурс

За фреймом собрания привычно закреплен дискурс, который я условно назову «бюрократическим»[159]. У посетителей собраний он прочно ассоциируется с формализованными процедурами «советской демократии». Особенно актуальным бюрократический дискурс оказался в СНТ «Инженер». На ОС 3 один мужчина очень вежливо спросил у бухгалтера, зачитавшего позиции сметы, о «расходах на управленческий аппарат», похоже, иронически цитируя характерную формулу российской и советской бюрократии. На ОС 2 постоянно слышались то выкрики, то чье-то недовольное бурчание: «Что за комсомольское собрание!» – а в ответ на предложение заслушать регламент кто-то крикнул: «Хватит этой ерунды! Как в советское время!»

Реальность, которую исследователь может реконструировать за «бюрократическим» дискурсом, предполагает, что в садоводстве «начальство» (правление) отделено от «народа» (остальных садоводов) непроницаемой преградой. На ОС они встречаются, но все решения уже заранее приняты «начальством», а «народ» и голосование выполняют только ритуальную функцию, поэтому серьезное участие кого-либо из «народа» в происходящем не нужно и бессмысленно[160].

При помощи метакоммуникативных ремарок и иронического цитирования участники ОС 2 и 3 показывали, что они распознали признаки «бюрократического» дискурса, но не готовы принять эту реальность и хотели бы чего-то другого. Между тем их недовольство часто вызывали именно стандартные процедурные моменты общего собрания, необходимые для его легитимности (выборы председателя собрания, утверждение повестки и регламента, голосование). Это означает, что перед садоводами встала задача не только найти альтернативный дискурс публичного обсуждения, но и перекодировать стандартную процедуру собрания.

В поисках альтернативного дискурса

В качестве альтернатив на собраниях, которые я наблюдала, предлагались прежде всего «соседский» и «юридический» дискурсы.

На ОС 6 среди общего гвалта развернулось противостояние между группами поддержки действующего председателя Василия[161] и нового кандидата – молодого предпринимателя Левы. Когда по итогам голосования стало ясно, что перевес на стороне молодого кандидата, одна из сторонниц Василия вдруг обратилась ко всем: «Уважаемые земляки! В основном коллеги!» Таким образом она задействовала сразу два ресурса солидарности: общую «малую родину» – дачу – и общее место работы[162], чтобы создать фон для противопоставления «Васи» – «своего человека, деревенского мужика» – чужаку Леве, от которого непонятно чего ожидать. Свой эмоциональный монолог она закончила метакоммуникативной ремаркой о несовместимости дачного досугового контекста и конфликтной коммуникации на ОС: «И что мы тут все вот это, лаемся? Мы здесь отдыхаем! Здесь надо отдыхать!» (ОС 6).

«Соседский» дискурс определяет участников ОС как равноправных соседей, связанных теплыми неформальными отношениями[163]. Он гармонично сочетается с неформальным контекстом дачного пространства и обычно вызывает на собраниях живой отклик. Поэтому им удобно пользоваться в политических целях, чтобы расположить к себе аудиторию.

ОС 1 вела женщина, которая только что стала председателем СНТ. Ее предшественник совершал сомнительные операции с бюджетом товарищества. Чтобы отвести от себя гнев собравшихся, ей было важно отмежеваться от его деятельности и показать свою солидарность с рядовыми садоводами. Поэтому она начала собрание с обращения: «Дорогие соседи!» – вместо более привычного здесь и более казенного «уважаемые садоводы». Таким образом она не только воззвала к соседской солидарности, но и предложила определить все происходящее как соседский сход с соответствующим высоким уровнем доброжелательности, доверия и вовлеченности. И хотя бы на время ей удалось разрушить связь фрейма собрания с «бюрократическим» дискурсом, устойчивую в этом СНТ: в своих заметках я не зафиксировала на ОС 1 ни одного упоминания о советском.

«Юридический» дискурс рассматривает ОС как встречу владельцев общей собственности (имущество СНТ) с председателем правления, которому ими делегирована ответственность за принимаемые решения. Отношения между ними упорядочены и формализованы, регулируются законом.

В СНТ «Инженер» попытки предложить этот дискурс встречали жесткий отпор со стороны собравшихся. Когда на ОС 3 пожилая юристка указала на нарушения в подготовке собрания и, следовательно, его нелегитимность, ей грубо предложили занять свое место, несмотря на то что она пользуется определенным авторитетом. На ОС 2 женщина, сославшаяся в своем спонтанном выступлении на закон, услышала в ответ от кого-то из задних рядов: «Здесь решает собрание, а не какой-то мифический закон!»

Причина, видимо, в том, что этот дискурс чересчур формализован и содержит слишком мало элементов солидарности. Кроме того, его последовательное использование требует профессиональных навыков (в том числе умелого лавирования), которых у большинства присутствующих на собраниях нет. Иначе он не может предложить работающие решения для сложных реалий современных СНТ: например, собрание без кворума нелегитимно, но что делать, если необходимо срочно принять решения?[164]

Более теплый прием встречают гибридные дискурсы. Во время ОС 3 разразилась перепалка с переходом на личности, которая разрушила саму рамку ОС: люди начали расходиться. Тут встала Стефания, женщина средних лет, и начала тихо и спокойно говорить. В воцарившейся тишине она призвала всех «относиться друг к другу по-человечески», а правление – уделять больше времени личным контактам с людьми и предоставлять им больше информации о происходящем, чтобы успокоить. Таким образом Стефания предложила пересобрать разрушенный фрейм собрания на новых основаниях, где элементы «соседского» дискурса (доброжелательность и личный контакт) сочетались бы с чем-то вроде дискурса практического действия (ориентация на усилия во имя реального результата). «Если не мы сами, то больше никто не сделает», – добавила она, подчеркивая важность солидарности и необходимость принять на себя ответственность за происходящее. Предложенную дискурсивную схему неожиданно поддержала секретарь правления: отвечая на упреки, она использовала обращение «коллеги», которое одновременно предполагает высокую степень солидарности и деловые, рабочие отношения[165].

Дискурсивные политики правлений

«Бюрократический» дискурс позволяет «народу» полностью отстраниться от участия в делах садоводства, а «начальству» – игнорировать мнение «народа». Это удобно для поддержания статус-кво, но что-либо изменить, находясь в этой рамке, невозможно. Правления СНТ «Фотон» и «Прибой» целенаправленно борются с этим дискурсом и соответствующим отношением и последовательно проводят политику внедрения альтернатив.

В СНТ «Фотон» изменения к лучшему начались, когда в 2004 году костяк «старожилов», в основном бывших или нынешних коллег по институту, взял контроль над ситуацией в свои руки и решительно переизбрал председателя. На тот момент в садоводстве, существовавшем с 1992 года, не было даже электричества (редкость для тех мест). С тех пор удалось провести электричество, значительно улучшить качество дорог, привести в порядок документы товарищества.

Важную роль здесь играет бухгалтер Мария – опытный социальный работник. Чтобы получить поддержку и априорное согласие большинства садоводов, она задействует в том числе дискурсивные средства, направленные на вовлечение, хотя бы символическое, членов СНТ в дела товарищества.

Характерен язык письменных объявлений, которые она пишет, например:

Просьба к садоводам СНТ «Фотон» – старайтесь не бросать мусор в контейнер по дороге к «Пароходу», он нам больше не принадлежит.

Обращает на себя внимание употребление местоимения «нам», создающее единство между отправителем и адресатом сообщений, и увещевательный тон в противоположность «бюрократическим»/«советским» безличности и директивности, характерным для садоводческого канцелярита.

Осознавая важность наименований в формировании восприятия, в новом здании правления Мария распорядилась повесить вместо привычной всем казенной таблички «Правление» надпись: «Дом садовода». В этом бревенчатом домике не только идет прием председателя и бухгалтера, но и действует библиотека, кружки для детей и взрослых. Внутри на стенах висят распечатки с материалами на краеведческие и юридические темы, фотографии с общих садоводческих праздников, шутливые стихи о дачниках – знаки разделяемых интересов, ритуалов, общей идентичности, призванные создать и поддерживать образ сплоченного сообщества, прежде всего у самих членов садоводства.

В результате на том собрании «Фотона», где я побывала (ОС 5), царила теплая доброжелательная атмосфера, несмотря на то что присутствовала оппозиция и несколько раз возникали довольно жаркие споры с переходом на личности. Большинство собравшихся защищали председателя и бухгалтера от нападок. Никаких метадискурсивных высказываний я не заметила.

Когда Владимир, офицер подводного флота в отставке и предприниматель, стал председателем СНТ «Прибой», он позаботился о том, чтобы функции, ответственность и порядок работы председателя, правления и собрания были зафиксированы в регламентах деятельности садоводства, принятых на ОС. Таким образом он дал четкое определение системе управления садоводством. По словам Владимира, вытеснение «советского» дискурса было одной из его целей:

…Не являются по сути по своей председатель и правление начальниками. Они являются ис-пол-ни-те-ля-ми. Начальником является общее собрание. ‹…› Все эти инициативы, потуги того, что: «Здравствуйте, начальник!», там, и так далее – все это ерунда, и полная ерунда! (Интервью 26).

К сожалению, мне не удалось лично побывать на собрании в этом СНТ. У меня есть только фрагментарная видеозапись (64 минуты), в которой нет ни одной метадискурсивной ремарки или попытки предложить другой дискурс (конечно, все это могло просто остаться за пределами записи).

Гибридный дискурс, который предлагает садоводческому самоуправлению Владимир, содержит элементы «соседского», «юридического», а также «коммерческого» дискурсов (последний близок «юридическому», но более ориентирован на практические действия и получение прибыли). Постоянно подчеркивая в своей речи солидарность с садоводами при помощи инклюзивных местоимений и шутливых ремарок, он не видит разницы между председателем правления СНТ и директором фирмы, рассуждает о садоводческих делах в коммерческих терминах «инвесторов» и «вложений» и придает большое значение соблюдению формальностей во время собрания (кворум, регламент).

Внимательность к формальным моментам и постоянное обращение к «юридическому» дискурсу в этом СНТ – не случайность, а практический результат нескольких судов, через которые пришлось пройти Владимиру, когда он столкнулся с последствиями бездеятельности своих предшественников и сопротивлением садоводческой оппозиции.

Председатель СНТ «Симфония» Светлана тоже прекрасно осознает связь между дискурсом и властью. Если правления СНТ «Фотон» и «Прибой» добиваются дискурсивной определенности на общем собрании, проводя политику изменения отношения к власти в целом, то здесь дискурсивное доминирование достигается исключительно в рамках собрания, техническими средствами, а именно при помощи звукоусиливающей аппаратуры.

Во время ОС 4 Светлана умело играла разными определениями ситуации, в зависимости от необходимости контекстуализировать то или иное высказывание. Свой отчет председателя она начала именно с определений: садоводческое товарищество – это «маленькое государство», а правление – это «команда», которая «бесплатно работает», чтобы «сделать летнее проживание более удобным». Она не стремилась создать у своих слушателей непротиворечивую картину, всякий раз несколько по-иному определяя происходящее. Объясняя, что заставляет ее принимать жесткие меры по отношению к тем, кто уличен в воровстве электричества, она сначала сказала о своей личной заинтересованности в порядке: «…я тут живу, и тут должно быть достойно», и тут же, дистанцируясь от наказаний, заявила, что «мы только выполняем должностные обязанности».

В это время альтернативные дискурсы бурлили среди собравшихся, подавленные громкостью звукоусилителей. Оппозиция, запасшаяся мегафоном, объясняла, что председатель занимается обманом и мошенничеством. Кто-то иронично сравнивал происходящее с колхозом, распознавая за проникновенными речами с трибуны «бюрократический» дискурс начальственного безразличия.

Процедура общего собрания

Процедура структурирует ОС и служит основой для письменного протокола. Последнее важно, так как протокол – это единственный документ, который фиксирует решения собрания и фактически придает им легитимность, так что на них можно сослаться в суде.

Любое общее собрание в СНТ состоит из: подсчета присутствующих, голосования по поводу открытия собрания, выборов председателя и секретаря собрания, утверждения повестки и регламента и обсуждения вопросов повестки. В Законе об СНТ ничего не сказано ни о том, как именно должно проходить ОС, ни о надлежащей форме протокола. Не было предписаний по этому поводу и в советских типовых уставах для СТ. Вероятно, эта процедурная рамка сохранила свое удивительное единообразие в СНТ с советских времен, когда садоводческие собрания строились по образцу всех остальных собраний в стране, и в первую очередь – профсоюзных, поскольку коллективные сады рабочих и служащих находились в ведении профкомов. Но и в советских брошюрах, посвященных собраниям, я не обнаружила четко расписанной процедуры. Она как будто подразумевается сама собой.

Закон предписывает СНТ самостоятельно принимать внутренние регламенты ведения ОС (ФЗ № 66, ст. 21, п. 8). Но из тех СНТ, где мне приходилось бывать, это было сделано только в «Прибое». Во всех остальных процедурная рамка воспроизводится, подобно нормам обычного права, без опоры на какой-либо письменный источник. Впрочем, аналогичным образом циркулирует здесь и вполне письменно закрепленный ФЗ № 66: когда на ОС 3 возник вопрос, избираются на общем собрании уполномоченные или только утверждаются, никто и не подумал заглянуть в текст Закона, где есть ответ. То есть дело не столько в наличии письменно закрепленной нормы, сколько в том, насколько в СНТ готовы к ней обращаться.

Привычная процедурная рамка дает общую структуру собрания, но ничего не говорит о конкретных деталях, вокруг которых и возникают сомнения и разногласия. Когда место письменных регламентов занимает неписаная норма, подверженная разным толкованиям, особенно важна фигура председателя ОС, степень его компетентности и авторитета.

Председатель ОС 6 не уверена, что нужно делать с отчетом председателя правления: то ли поставить на голосование вопрос о том, признать ли его за отчет, то ли предложить собранию его утвердить. Какой-то знаток из толпы собравшихся уверенно подсказывает ей, как поступить, заодно предлагая готовую формулировку для протокола: «Зачем утверждать вообще отчет-то его? ‹…› По-другому! Принять информацию к сведению и одобрить работу председателя! Все!»

Садоводы часто жалуются на беспорядочность происходящего на ОС, из-за которой много времени уходит впустую. В СНТ «Прибой», где политика правления направлена на превращение собраний в рабочий орган принятия и легитимации решений, председатель ОС 7 жестко пресекает любые попытки задать вопрос к выступлению вне отведенного для этого времени. Регулировка соблюдения процедуры – это дисциплинирование, приучение структурировать действия и мысли в соответствии с определенным порядком, который в том числе позволяет экономить время.

Настройка и регулировка процедуры постоянно происходит на ОС, причем этим занимается не только председатель собрания, который обязан это делать, но и другие присутствующие. В этом процессе становится видно, кто обладает авторитетом в садоводстве: чье мнение оказывается решающим, кому нарушения процедуры сходят с рук.

Общая реакция на предложения по процедуре – надежное мерило авторитета их источника. На ОС 5 процедура становится полем борьбы за власть между двумя группами: председателем правления и бухгалтером, на стороне которых большинство собравшихся, и членами правления во главе с «вечным оппозиционером» Петром. Он постоянно выступает с замечаниями по поводу процедуры, и довольно часто с ним соглашаются, что говорит о его авторитетности. Но один раз авторитет бухгалтера оказался выше: когда она в ходе своего отчета предложила провести голосование по одному из вопросов повестки, все присутствовавшие охотно согласились, проигнорировав возмущение Петра. На ОС 6 аналогичную попытку провести голосование посреди своего отчетного выступления предпринимает непопулярный председатель Василий, и здесь это встречает противодействие и со стороны собравшихся, и со стороны председателя собрания.

На собрании одни чувствуют себя вправе выносить замечания по процедуре, другие – наоборот, демонстрируют готовность подчиняться процедуре, устанавливаемой председателем собрания. На ОС 5 одна участница соглашается отложить свое высказывание до нужного момента и спрашивает только, когда он наступит, выказывая тем самым готовность осваивать процедурную дисциплину, а также лояльность по отношению к действующей власти в СНТ. И те, и другие случаи свидетельствуют об одном: процедура общего собрания в СНТ проблематична, она не является фоновой, само собой разумеющейся и разделяемой всеми практикой.

Все эти разногласия по поводу процедуры, сама возможность ее быть ресурсом в борьбе за авторитет означают также, что ее воспринимают всерьез, ее правильному соблюдению придается большое значение. Исключением в моем материале являются ОС 2 и 3 в СНТ «Инженер», где именно процедурные моменты оказались главным маркером, по которому распознавался «бюрократический» дискурс, и вызывали исключительно негативные реакции. Видимо, такое положение связано с тем, что правление СНТ не проводит никакой политики в этой области, и потому здесь процедура не была перекодирована, не получила новый смысл.

Отсутствие определенности по поводу процедуры позволяет сделать ее полем борьбы за авторитет и влияние, а также создает благоприятную почву для злоупотреблений, в частности во время голосований. Принятие четкого письменного регламента ведения ОС решает проблему только наполовину: необходимо еще, чтобы люди освоили этот регламент, его дисциплину, чтобы он стал естественным атрибутом фрейма «общее собрание».

Обсуждения: между спонтанностью и порядком

Из всей методической литературы, которую я читала, организации обсуждения на собрании уделялось внимание только в брошюре П. Керженцева. В его изложении прения по вопросу повестки выглядят как поочередные выступления заранее подготовившихся и записавшихся у председателя ораторов, которые излагают разные точки зрения. Вопросам отводится минимум времени, возможности для спонтанных выступлений из зала очень ограничены: «Председатель должен твердо помнить, что единственный способ узнать волю собрания – это проголосовать вопрос» [Керженцев 1926: 22]. В то же время Керженцев советует допускать «редкие вопросы и возгласы с мест», которые оживляют прения и помогают оратору обосновать свое мнение [Там же: 15]. Собрание, таким образом, в основном готовится заранее, пространным обсуждениям и выработке общих решений здесь места нет, варианты решений должны быть составлены загодя. Очень большое значение получает фигура председателя собрания, который регулирует баланс предусмотренного и спонтанного, большей или меньшей формализации.

В современных СНТ распространено мнение, что ОС – не место для обсуждений. Отчасти в соответствии со схемой Керженцева решения, уже принятые заранее правлением, или получают здесь необходимую легитимацию через голосование, или встречают отпор со стороны собравшихся и отправляются на доработку. И все-таки находится место и для коммуникации типа «argument»[166], имеющей целью убедить оппонентов в справедливости того, что говорится. К этому типу относятся выступления членов правления, которые призваны убедить собравшихся проголосовать в пользу принятых решений, а также возражения, поступающие в ответ из «зала».

ОС пользуются репутацией «бессмысленного базара» из-за постоянно возникающих «диалогов» между выступающим докладчиком и многоголосой толпой собравшихся, где каждый выкрикивает свою реплику с места, внося предложения, возражая, комментируя. Для модерации таких «диалогов» существует председатель собрания, но мне еще ни разу не доводилось видеть, чтобы он собирал и упорядочивал предложения и выносил их на голосование. Он может или просто прервать этот обмен спонтанными выкриками и перейти к следующему вопросу, или дать ему какой-то комментарий.

Так, на ОС 5, которое вел авторитетный и опытный председатель Леонид, такие «диалоги» всякий раз заканчивались тем, что вопрос переносился на дальнейшее обсуждение в правлении. То есть непосредственно на собрании новое решение не принималось, но и участие людей полностью не игнорировалось.

На ОС 1 и 2 такие спонтанные обмены мнениями возникали как реакции на предложения докладчика, но председатели собраний их игнорировали и даже не проводили голосований по первоначальному предложению, объявляя переход к следующему вопросу. Так что и вопрос о сборе средств на сейф для хранения документов (ОС 1), и предложение подать заявку на субсидию петербургского правительства для замены проводов (ОС 2), и поступившие в ответ спонтанные возражения просто повисли в воздухе.

На ОС 4 подобные «диалоги» оказались исключены при помощи технических средств: докладчик говорил в микрофон, заглушая любые реплики с мест. Но, думается, не случайно именно там, в условиях, когда микрофон лишил присутствующих возможности высказываться и быть услышанными с места, я наблюдала два примера настоящей публичной немоты, бессилия при попытке оспорить происходящее не с места, а «с трибуны». Оба раза это были реакции на неудобные меры, которые обещала принять Светлана, председатель СНТ. Когда она сообщила, что ряд услуг, бесплатных для членов СНТ, будет платным для тех, кто вышел из товарищества, из толпы собравшихся выбрался мужчина, подошел к ее столу и потребовал слова. Когда все внимание обратилось к нему, он сообщил, что существует закон (не уточнив, какой именно), назвал Светлану и ее правление шайкой и снова растворился в толпе. Потом она сказала, что отныне за электричество надо будет платить каждый месяц, а не раз в год, как все привыкли. Пожилой мужчина в толпе возмущенно потребовал объяснений, соседи подтолкнули его вперед: «Идите, выступите!» Он вышел к «трибуне» и произнес короткую и совершенно бессвязную речь, которую закончил словами: «Вы что, согласны?.. Что за зомбированный народ!» – и, сокрушенный, покинул «трибуну». Стоит ли говорить, что ни то, ни другое «выступление» не имело никакого видимого эффекта.

Не каждый способен развернуто, четко и убедительно говорить с трибуны перед большим количеством людей. Поэтому садоводы и предпочитают более комфортный формат участия в виде коротких и подчас анонимных выкриков с места. Помочь им оформить свои мысли в подходящие для рассмотрения и голосования предложения мог бы председатель собрания, но я ни разу не видела, чтобы это происходило.

На видеозаписи ОС 7 зафиксирована попытка дискуссии, которая встретила протест собравшихся. Председатель правления Владимир в своем отчетном докладе предложил собрать средства на приобретение лицензии на торговлю алкоголем для садоводческого магазина. В противном случае магазин не окупался и мог закрыться – таковы были его аргументы. Одна женщина встала, представилась и заявила, что лучше пусть магазина не будет, чем туда будут стекаться «алкаши» со всей округи. Владимир повторил свои аргументы, потом обратился к другим видам аргументации и готов был продолжать дискуссию до победы. Но собравшиеся потребовали прекратить обсуждение и проголосовать. Прозвучали даже призывы отключить возражавшей свет и исключить ее из садоводства. Несогласие здесь было воспринято как объявление личной вражды – явный признак отсутствия культуры мирных дебатов.

Схема Керженцева не совсем годится для общих собраний в СНТ. В садоводстве трудно найти умелого оратора, который бы согласился потратить свое время на изучение вопроса и подготовку речи. Многие вопросы можно было бы решать проще и быстрее, если бы садоводы знакомились с материалами к общему собранию еще до его начала. Правления СНТ «Фотон» и «Прибой» стараются предоставлять такие возможности, но ими мало кто пользуется: люди заняты на своих участках и мало вовлечены в жизнь товарищества.

Складывается впечатление, что главная проблема дискуссий на общих собраниях в СНТ – это не столько неумение говорить и слушать, сколько отсутствие модерации, которая внесла бы порядок и позволила бы людям почувствовать, что их вклад в происходящее оценен. Спонтанные реплики с места – это явно наиболее комфортный режим обсуждения для большинства. Но шум и хаос, в который превращаются реакции на выступления без модерации, дают большие возможности для политических игр и злоупотреблений. Председатель собрания, от которого зависит, напомнить ли собравшимся о том, с какого вопроса началась дискуссия, или проигнорировать вопрос, предложенный для голосования и утонувший в шуме, таким образом, получает большую власть.

В правлениях СНТ «Фотон» и «Прибой» убеждены, что людям, пришедшим на общее собрание, необходимо позволить выговориться [Fieldnotes 2011; Интервью 26]. Не все с ними согласны. Нужны ли вообще дискуссии на общем собрании? Или достаточно проголосовать по вопросам повестки и поскорее разойтись? Возможно ли совместное принятие решения на общем собрании, или решения принимаются только в узком кругу экспертов, а дискуссия на собрании имеет лишь психологическую ценность для поддержания солидарности в коллективе? Как найти компромисс между упорядоченностью и спонтанностью, ценностью времени и ценностью участия? Эти вопросы решаются по-своему в каждом СНТ.

Заключение

Задача освоения дисциплины публичной дискуссии стояла перед российским обществом еще на заре «коммунистической демократии» в первые десятилетия ХХ века. Принятые тогда формы быстро выродились, потеряв свою демократическую суть. Сейчас, в начале нового века, общество оказалось перед той же проблемой, только с дополнительным грузом наследия фиктивного советского самоуправления.

В современных СНТ, своеобразных анклавах самоуправления, идет активный поиск дискурса публичных обсуждений, альтернативного прежнему, который опознается как «советский». Это в первую очередь поиск нового осмысления самого существования коллектива СНТ и механизмов его управления.

Там, где в этот поиск активно включается правление, оно предпринимает усилия, чтобы придать СНТ новый смысл, используя в том числе и дискурсивные средства. Там, где правления пассивны, предложения альтернативных осмыслений исходят от отдельных индивидов. Мой материал показывает, как постепенно вырисовываются контуры нового гибридного дискурса, который пытаются собрать из элементов «соседского», «юридического», «коммерческого» дискурсов. Первый необходим как ресурс доверия и солидарности, второй и третий – как ресурсы эффективности и способы перекодировки стандартной процедуры общего собрания, которая сама по себе с советских времен не изменилась. Носители «коммерческого» дискурса в СНТ – это первые поколения российских бизнесменов и менеджеров, которые в последнее десятилетие все чаще проявляют интерес к делам своих товариществ и готовы переносить туда свой рабочий опыт. Возможно, именно они определят будущее СНТ и управления ими.

Когда в СНТ достигнуто согласие по поводу осмысления происходящего на общем собрании, можно приступать к освоению дискурсивных инструментов. На собраниях в таких садоводствах можно наблюдать, как идет поиск, настройка, усвоение практик публичного обсуждения. В перспективе такие СНТ могут стать школой самоуправления и одной из точек формирования нового российского дискурса типа argument.

Литература

Вахтин Н. Б. (2013). Дискурс убеждения в тоталитарном языке и постсоветские коммуникативные неудачи. Доклад на конференции «Российское общество в поисках публичного языка: вчера, сегодня, завтра» (январь 2013 года, ЕУСПб).

Как провести… (1937). Как провести отчетно-выборное комсомольское собрание. Молодая гвардия.

Как провести… (1945). Как провести отчетное собрание в колхозе. В помощь председателю колхоза. Московский большевик.

Касаткина А. К. (2012). Дачная жизнь и «политическая война». К постановке проблемы власти в современных садоводческих некоммерческих товариществах // Антропологический форум. 2012. № 17 (Online). С. 129–153 [http://anthropologie.kunstkamera.ru/files/pdf/017online/kasatkina.pdf].

Керженцев П. М. (1926). Как вести собрания. Л.: Прибой, 1926.

Методические рекомендации… (1986). Методические рекомендации по проведению отчетно-выборных собраний. Киев.

Методические рекомендации по подготовке… (1986). Методические рекомендации по подготовке и проведению отчетно-выборных собраний и конференций. Киев.

ФЗ № 66. О садоводческих, огороднических и дачных некоммерческих объединениях граждан. Федеральный закон РФ № 66 от 15 апреля 1998 года.

Fairclough N. (2006 (1992)). Discourse and Social Change. Polity Press.

Приложение

Полевой материал

ОС 1 – собрание в СНТ «Инженер», Лужский район Ленобласти, август 2009.

ОС 2 – собрание в СНТ «Инженер», Лужский район Ленобласти, июнь 2011.

ОС 3 – собрание в СНТ «Инженер», Лужский район Ленобласти, июль 2011.

ОС 4 – собрание в СНТ «Симфония», Лужский район Ленобласти, август 2011.

ОС 5 – собрание в СНТ «Фотон», Лужский район Ленобласти, август 2011.

ОС 6 – собрание в СНТ «Счетовод», Лужский район Ленобласти, август 2012.

ОС 7 – собрание в СНТ «Прибой», Лужский район Ленобласти, август 2012.

Интервью 26[167] – М., 1955 г.р., офицер-подводник, Лужский район Ленобласти.

Fieldnotes 2011 – Полевой дневник автора, 2011.

Глава 9. «Дистанция огромного размера…»: официальный VS. публичный язык (На материале заседаний оргкомитетов митингов и массовых мероприятий в январе – феврале 2012 года)

Капитолина Федорова

© К. Федорова

Утверждение о слабости традиции публичных дискуссий, о фактическом отсутствии публичной политики в России давно уже стало общим местом. Не случайно защитники первого созыва Координационного совета оппозиции (2012–2013), отвечая на вполне обоснованные претензии его критиков, говорят, что, несмотря на отсутствие каких-либо значимых результатов его деятельности, он выполнил свою важнейшую функцию – создал площадку для политических дискуссий и продемонстрировал, что люди с самыми разными политическими убеждениями способны вести диалог за одним столом[168]. Иными словами, сам факт возможности публичных дискуссий в России нуждался в доказательстве, и таким доказательством и стали (или не стали, с точки зрения некоторых) выборы в Координационный совет и его дальнейшая деятельность. Понятно, что сама по себе такая постановка вопроса многое говорит о ситуации – трудно представить, чтобы кому-то пришло в голову доказывать факт возможности публичных политических дискуссий, скажем, в Великобритании с ее многовековой традицией парламентских дебатов. Исторические экскурсы[169] также подтверждают этот неутешительный диагноз: культура политических дискуссий в России фактически не имеет институциональной поддержки и не является частью повседневной практики.

Важной составляющей этой неразвитости публичной сферы, как показывают в том числе и исследования, собранные в настоящем издании, является несформированность того, что можно было бы назвать языком публичного общения – средством для коммуникации людей при решении ими вопросов, выходящих за пределы частных дел и личных отношений[170]. Дихотомия официального («советского») и повседневного, бытового языка[171] не оставляет места для «средней» сферы публичного взаимодействия. Как показало исследование понятий общественного и публичного в российском обществе [Федорова 2011], в нашей речевой практике постоянно присутствует «общественное», но как опустошенная оболочка, десемантизированный звуковой комплекс, не вызывающий отклика и не предполагающий каких-то совместных действий. Официальный язык, мало изменившийся по сравнению с советскими временами, с его шаблонными формулами и замысловатым синтаксисом, пресловутый langue de bois [Серио 1993, 2002] – это не средство коммуникации, а ритуальный инструмент, лишенный, с точки зрения рядового носителя языка, какого-либо содержания. Основная сфера повседневного общения современного человека – «компания друзей», и взаимодействие в ней осуществляется при помощи субкода дружеского общения. В ситуации же необходимости совместного публичного действия остро проявляется нехватка реального коммуникативного средства, позволяющего вести дискуссию между значительным числом не связанных личными отношениями людей [Гладарев 2011]. Таким образом, ситуация кажется тупиковой: неумение вести дискуссию и пренебрежение формальными процедурами, характерными, в частности, для англосаксонской культуры (см., например: [Robert 2011]), не позволяют успешно выстраивать коммуникацию в публичной сфере, а отсутствие опыта эффективных публичных действий ведет к еще большему разочарованию граждан в публичной политике.

Однако, как показывает изучение экстремальных случаев языковых контактов, отсутствие общего языка вовсе не обязательно означает отсутствие коммуникации – взаимопонимание может достигаться самыми различными средствами, в том числе и невербальными. Более того, при наличии регулярных контактов возможно возникновение нового языка, использующего в качестве строительного материала элементы контактирующих языков. Разумеется, для данного случая это метафора, однако она заставляет задуматься, как же на самом деле происходит коммуникация в публичной сфере и можно ли и здесь наблюдать рождение новой коммуникативной системы. Безусловно, какой бы скромной ни была российская публичная жизнь в сравнении с европейской или американской, она все же существует, и носители русского языка вынуждены разговаривать и договариваться, в том числе и публично, решая те или иные вопросы. Поэтому крайне соблазнительной для лингвиста представляется возможность проанализировать реальные данные, отражающие коммуникацию в публичной сфере, поскольку именно здесь можно наблюдать, как в новых условиях функционируют элементы прежних коммуникативных систем (официального и приватного языков). Широкое проникновение техник видеофиксации и доступность самых различных материалов существенно упрощают задачу, а отмечаемая практически всеми наблюдателями активизация общественной жизни в последние годы [Волков 2012; Громов 2012] позволяет, как хочется надеяться, зафиксировать процесс становления современного публичного языка. Конечно, данная работа не претендует на столь всеохватную задачу, скорее она позволяет проиллюстрировать некоторые возможности и перспективы такого анализа. Для этого удобно рассмотреть два резко контрастных случая, что я и попыталась сделать.

Материалом для анализа послужили размещенные на интернет-сайте радиостанции «Эхо Москвы» видеозаписи двух организационных собраний, посвященных подготовке массовых мероприятий[172]. Первое – заседание оргкомитета «Мирного шествия за честные выборы. 4 февраля», состоявшееся 31 января 2012 года в 12.00[173]. Второе – заседание оргкомитета митинга «За Путина», проходившее 1 февраля 2012 года в 19.00[174]. Понятно, что эти два мероприятия противоположны по своей идеологической направленности, однако в данном случае идеологическая составляющая интересует нас лишь в той мере, в какой она влияет на организацию дискурсивного процесса. В то же время по целому ряду параметров оба анализируемых случая совпадают, что позволяет наиболее наглядно выявить расхождения между ними в способе организации дискурса. В обоих случаях мы имеем дело с одним и тем же коммуникативным жанром («собрание», коллективное обсуждение) в одной и той же форме – круглого стола (все участники сидят вокруг общего стола и имеют возможность высказываться); целью в обоих случаях является подготовка некоторого массового публичного события; при этом как публичное декларируется не только само мероприятие, но и процесс подготовки к нему: осуществляется видеосъемка и интернет-трансляция, видеозаписи размещаются на популярном интернет-сайте и могут комментироваться зарегистрированными пользователями. Отмечу, что эти комментарии сами по себе могут служить отдельным объектом для анализа, поскольку позволяют понять, как происходящее воспринимается широкой аудиторией, оценить производимый им эффект[175]. Таким образом, оба речевых события совершаются в режиме публичности, и изначально предполагается, что они доступны любому заинтересованному наблюдателю.

В то же время степень публичности у двух анализируемых заседаний оказывается принципиально различной. Прежде всего, это проявляется в том, что в первом случае (заседание оргкомитета «Мирного шествия за честные выборы») к видеозаписи прилагается список участников заседания в следующем виде:

В заседании принимали участие: Дмитрий Быков, Олег Кашин, Татьяна Лазарева, Елена Лукьянова, Алексей Навальный, Борис Немцов, Сергей Пархоменко, Ольга Романова, Владимир Рыжков, Анастасия Удальцова, Григорий Чхартишвили (Борис Акунин), Сергей Митрохин, Сергей Удальцов, Леонид Парфенов, Геннадий Гудков, Евгения Чирикова, Гарри Каспаров, Юрий Сапрыкин.

Ил. 1. Заседание оргкомитета «Мирного шествия за честные выборы». http://echo.msk.ru/

Ил. 2. Заседание оргкомитета митинга «За Путина». http://echo.msk.ru/

Простое перечисление имен, без указания каких-либо регалий и определенного порядка, подчеркивает, с одной стороны, равноправие участников заседания, а с другой – тот факт, что абсолютное большинство этих участников не нуждаются в дополнительном представлении, поскольку и так являются людьми публичными и узнаваемыми.

Во втором случае (заседание оргкомитета митинга «За Путина») список участников не прилагается, а большая часть людей, принимающих участие в заседании, не известна широкой публике. Более того, как будет показано ниже, они всячески подчеркивают свою роль как представителей тех или иных организаций, то есть здесь мы имеем дело не столько с отдельными личностями, сколько с метонимическими фигурами, отсылающими к организациям, которые они представляют. Один из интернет-комментаторов выразил это впечатление следующим образом:

(1) Ни одной знакомой рожи… хотя бы Якименко позвали бы или Хинштейна с Исаевым.

Кроме того, различия касаются и того, как выглядит сцена речевого действия (см. скриншоты – ил. 1 и ил. 2).

Достаточно сравнить два этих снимка, чтобы заметить, что во втором случае («пропутинское» заседание) отсутствует непосредственная аудитория. Видеозапись ведется при помощи одной камеры, и участники, безусловно, осведомлены о том, что все ими сказанное будет доступно широкой аудитории в Интернете, но эти потенциальные зрители никак не могут непосредственно воздействовать на происходящее, о них легко забыть. В первом же случае сидящие за столом окружены плотным кольцом журналистов с фотоаппаратами и видеокамерами, которые выступают, с одной стороны, как посредники между участниками и внешней аудиторией (зрителями и читателями последующих репортажей), а с другой – как непосредственная аудитория речевого события. Соответственно, коммуникация происходит между участниками заседания, журналисты в происходящее не вмешиваются, но их присутствие на сцене изменяет структуру коммуникации – помимо адресанта и адресата на сцене оказываются слушатели, аудитория (см.: [Кларк, Карлсон 1986]). Как становится понятно в ходе просмотра видеозаписи, помимо журналистов в помещении находятся и так называемые «гости» – лица, не входящие в оргкомитет, но присутствующие на заседании. Коммуникация, таким образом, максимально публична, поскольку совершается в прямом смысле на публике, ее присутствие, особенно в столь тесном помещении, просто невозможно игнорировать.

Иными словами, хотя оба заседания позиционируются как публичные, одно из них, а именно заседание оргкомитета оппозиционного шествия, если перефразировать Оруэлла, – более публичное. Публичность в этом смысле может быть представлена как градуальная шкала – дело не только в противопоставлении приватной и публичной коммуникации, но и в допустимой степени публичности – присутствии публики, узнаваемости или, наоборот, анонимности участников.

Другое, еще более важное различие касается того, что можно назвать степенью референциальности речевого события, того, насколько оно ориентировано на некоторую внешнюю реальность, на разрешение каких-то вопросов и проблем, насколько происходящая коммуникация реальна, а не является чистой формальностью, ритуалом.

Обращаясь к комментариям к видеозаписям, мы обнаруживаем, что в случае с протестным митингом форма обсуждения, то, как организован дискурс заседания, практически не становится предметом обсуждения комментаторов. Единственная отсылка к форме дискуссии возникает только в шестидесятом по счету комментарии:

(2) Да ну что вам Гозман.

Вы посмотрите, как замечательно: собрались за одним столом умные и воспитанные люди, спокойно и грамотно обсуждают, договариваются, вежливо общаясь между собой.

Кто говорит – невозможно? Посмотрите: когда надо, то очень даже возможно.

Вот Митрохин, вот Гудков, вот Немцов, Удальцов и даже Тор, и бог с ним, Гозман – могут, когда захотят. Мне бы очень хотелось, чтобы они никогда в будущем не утратили этот навык эффективного и доброжелательного совместного решения вопросов.

Речь здесь идет как раз о той самой принципиальной способности сидеть за одним столом и совместно решать какие-то вопросы, которой так не хватает и оппозиции, и российскому обществу в целом. Примечательно также, что эта тема – форма дискуссии, способ организации коммуникации – не подхватывается другими комментаторами, продолжающими увлеченно выражать свое отношение к отдельным участникам заседания, клеймить друг друга «либерастами» и «путиноидами» и рассуждать о том, что ожидает Россию. На этом фоне примечательно, что первые же три комментария ко второй видеозаписи (заседание оргкомитета митинга «За Путина») оказываются так или иначе связаны с формой происходящего:

(3) Комсомольское собрание :))))

(4) Вот они сидят и думают: «Свалить бы поскорее». Для чего суслик рыбоокай наплодил и кормит стока «общественных» организаций, фондов и т. д? Должны ведь и послужить когда-нибудь.

(5) Жалкий фарс , с одной стороны, с другой – прекрасная агитка против их вождя. Чем больше володиноякеменки плодят такой бредятины , тем больше их отторжение в умах избирателей. О «любви» к гебне и говорить не стоит.

Таким образом, первый же комментарий иронически переопределяет жанр происходящего, отсылая к реалиям советского прошлого. Ему вторит следующий комментатор, подчеркивающий незаинтересованность участников в коммуникации, формальность их вовлеченности. Впечатление, производимое видеозаписью на зрителей, определяется тем, что они видят в происходящем реализацию некоторого известного им шаблона, формат, вызывающий в памяти ощущение скуки и бессмысленности. Почему же в первом случае имеет место живая дискуссия и некоторая реальная коммуникация, а во втором все напоминает застывший и лишенный содержания ритуал? Точнее, важно, не почему это так (здесь явная связь с различием в реальных политических целях собравшихся), а как это проявляется на дискурсивном уровне. Рассмотрим, как организована коммуникация в обоих случаях.

Начнем с «ритуальной» коммуникации проправительственного собрания. Прежде всего, здесь четко выделяется фигура председательствующего, обладающего особыми полномочиями по организации коммуникативного процесса. Он определяет очередность говорения, тему, время, отводимое каждому говорящему, и пресекает любые попытки нарушить заданный таким образом ход коммуникации. В начале заседания, прерывая затянувшееся, по его мнению, выступление, он предлагает всем присутствующим по очереди (по часовой стрелке) представиться:

(6) Ну, собственно говоря, давайте просто… немножко… будем соблюдать регламент, да? То есть я прошу, чтоб каждый здесь… все друг друга знали, давайте просто представимся хотя бы и два слова о себе расскажем, потом уже будем какие-то вот… тезисные вещи проговаривать. Можно, пожалуйста?

После выступления каждого участника председательствующий призывает начать говорить другого участника, нередко используя при этом командную реплику: «Следующий!». Между отдельными монологами участников возникают паузы, и без понуждения со стороны председательствующего участники в разговор не вступают. Совершенно очевидно, что участники испытывают неловкость и затруднения при построении своего высказывания, что проявляется в хезитационных паузах, смехе, неоконченных фразах, повторах и т. п.:

(7) Я тогда тоже представлюсь, меня зовут Дмитриева Наталья, я возглавляю Совет по консолидации женского движения и общероссийскую общественную организацию «Деловые женщины России». ‹…› Поэтому, вот что касается представительства женщин, я готова, хм [смешок, пауза] это все… координировать.

(8) «Сторонники» – это не подручные какого-то института, это динамичная, самостоятельная… но при этом мы полностью поддерживаем политику в целом партии «Единая Россия» и, естественно, лидера партии Владимира Владимировича Путина[176]. Мы… на митинге… полагаем, что нас будет больше тысячи человек, то есть у нас лозунги ‹…› целый ряд лозунгов, с которыми мы пойдем на митинг.

Содержание монологов участников однотипно: называние себя, организации, которую они представляют, выражение поддержки правящей партии и В. В. Путина, заявление о готовности участвовать в митинге и ресурсах, которые они могут предоставить в распоряжение организаторов. Естественно, в зависимости от подготовки и мастерства оратора монологи эти оказываются более или менее распространенными, а выражение поддержки – более или менее искусно выстроенным риторически. Однако даже если говорящему не удается развернуто и оригинально высказаться в поддержку Путина, по-видимому, этот элемент все же воспринимается им как обязательный. Необходимость что-то сказать на данную тему приводит к появлению подобных заявлений:

(9) Добрый вечер. Э… Годунова Татьяна ‹…› Член комиссии… ста… совета сторонников… партии «Единая Россия» по физической культуре и спорту. Олимпийская чемпионка. Представитель академии… международной академии спорта Ирины Винер. Хочу поддержать Владимира Владимировича с… от лица спортсменов и спортивных обществ. Если коротко.

(10) Мы очень благодарны Владимиру Владимировичу Путину за то, что он ставит вопрос о формировании гражданина.

В целом для участников характерно использование значительного количества клише, канцеляритов, устойчивых конструкций, типичных для книжной и официально-деловой речи. При этом, поскольку в большинстве случаев высказывания являются неподготовленными или частично подготовленными, их построение сопряжено с трудностями, проявляющимися в синтаксической неполноте.

Коммуникация, таким образом, выстраивается как ряд последовательных монологов, регулируемых председательствующим, а роли участников неравноправны – в любой момент председательствующий может прервать говорящего или сменить тему. Характерно, что это происходит каждый раз, когда кто-то пытается начать содержательное обсуждение – как, зачем и для чего проводить митинг, какова цель собравшихся на заседании, кто должен, а кто не должен иметь право голоса на митинге:

(11) Знаете, вот со стороны слушать, так увлекательно. Но давайте будем обсуждать митинг.

Больше всего такой формат асимметричной коммуникации напоминает школьный урок: учитель ведет опрос, ученики высказываются по разрешению (принуждению) учителя и стараются давать ответы в соответствии с ожиданиями учителя. С точки зрения участников заседания, главным является не выразить свое мнение по какому-то вопросу и выработать общую позицию, а заявить о себе, произнеся правильные слова и зафиксировав тем самым свое участие.

Процедура представления занимает значительную часть всего заседания. По ее завершении председательствующий информирует собравшихся о том, как будет проходить митинг, где будут располагаться разные группы и транспаранты. Таким образом, программа митинга не создается в процессе обсуждения участниками заседания, а задана изначально, «спущена сверху» в качестве инструкции. Задача председательствующего – подобно учителю, объясняющему новый материал, – донести до учеников некоторые сведения, которые им не полагается оспаривать или подвергать проверке. В результате весь коммуникативный процесс приобретает ритуальный характер, главным оказывается совершение некоторых предзаданных речевых действий, а не обсуждение или созидание нового.

Если подвести итог, коммуникация среди участников заседания оргкомитета митинга «За Путина» оказывается асимметричной, управляемой из одного источника, направленной на поддержание заданного извне порядка, тяготеющей к монологизму. По-видимому, это прямое продолжение традиции использования так называемого официального языка советского периода, что и подмечается сторонними наблюдателями в комментариях.

Рассмотрим теперь, как устроена коммуникация в ходе заседания оргкомитета «Мирного шествия за честные выборы». Здесь также есть председательствующий (Гарри Каспаров), однако это становится понятно только на шестнадцатой минуте видеозаписи, когда слово пытается взять не член оргкомитета Владимир Тор:

(12) Каспаров: Владимир, все-таки я веду это заседание! [Тор умолкает и садится.]

Соответственно, регулирующие функции председательствующий берет на себя только вынужденно, для обеспечения порядка в случае конфликтных ситуаций. В остальное время он совершенно незаметен, коммуникация осуществляется всеми участниками непосредственно между собой. Нет никакой строгой очередности выступлений, реплики подаются с места, во время выступлений остальные участники заседания переговариваются между собой, вмешиваются в речь выступающего, ставят под сомнение процедурные вопросы – кто на каком месте должен сидеть, кто имеет право на выступление и т. д. При этом такое вмешательство не маркируется какими-то специальными формулами и, по сути, не нарушает дальнейшего хода коммуникации. В качестве примера можно рассмотреть диалог, происходящий, когда присутствующие обсуждают схему организации шествия, согласованного с мэрией:

(13) Выступающий: Теперь очень важный момент, вот еще раз посмотрите [показывает схему].

Пархоменко: Дайте стул.

Выступающий: Схемочку посмотрим. То по флангам от головного транспаранта до начала общегражданской колонны должно стоять оцепление…

Пархоменко: Уступил бы место, а? Вот пусть члены оргкомитета сидят за столом, а гости пусть сидят вне стола. Это будет правильно. А то я получаю записки о том: «А что делает Гозман за столом оргкомитета? Он не член оргкомитета». Это ведь так? Вы так…

Гозман: Меня сюда пригласили…

Пархоменко: Давай сделаем так: за столом сидят члены оргкомитета, а не члены оргкомитета сидят вне стола, вне. Мне очень неприятно это говорить, я понимаю, что я выгляжу каким-то держимордой, но тем не менее это так.

Гудков: Подожди, Сергей…

Гозман: Меня пригласили… Я как бы не очень понимаю…

Каспаров: Одно дело пока места хватало, а сейчас мы как бы начинаем сжиматься.

Выступающий: Я могу продолжить, Гарри?

Каспаров: Давайте, мне сейчас кажется, что нужно закончить выступление…

Вступающий: Я сейчас завершаю…

Каспаров: Это важно, это принципиальный вопрос.

Выступающий: Оцепление по плану нужно почему? Потому что вот внутри, вот между головным транспарантом и первым рядом общегражданской колонны, будут работать средства массовой информации.

Особая роль председательствующего проявляется только в том, что выступающий обращается к нему, когда решает, что наступил момент возобновить выступление. В эпизоде с выяснением статуса Леонида Гозмана и его права находиться за столом вместе с членами оргкомитета Каспаров вмешивается на правах обычного участника, функцию «регулировщика» в данном случае берет на себя Сергей Пархоменко. Примечательно, что при этом он оговаривается, что ему неприятна подобная роль («я выгляжу каким-то держимордой»). Перебивание, сопровождающее введение новой темы (распределение мест за столом), выглядит естественным, поскольку не вызывает негативной реакции участников. Лишь когда разбирательство с «казусом Гозмана» начинает затягиваться, выступающий решается напомнить о себе, и затем все как ни в чем не бывало возвращаются к разбору схемы шествия. Такого рода «нарушения» монологичности коммуникации сопровождают весь ход заседания, поэтому правильнее будет сказать, что нарушений на самом деле не происходит, просто коммуникация устроена таким образом, что монологичность и строгое соблюдение правил смены очереди не рассматриваются как обязательная норма. Говорящим кажется естественным перебивать друг друга, говорить одновременно, вводить новые темы или возвращаться к прежним. При этом обращает на себя внимание неформальность общения между участниками – обращения на «ты», использование лексем и конструкций, типичных для разговорной речи. Синтаксис высказываний также соответствует жанру устного непринужденного дружеского диалога.

Таким образом, в отличие от первого рассмотренного случая (заседание оргкомитета митинга «За Путина»), дискурс здесь не организуется по одной жесткой схеме, а коммуникация не является асимметричной, управляемой из единого центра. С точки зрения жестко нормативного подхода такой тип коммуникации предстает как некий хаос, неупорядоченное нагромождение звуков – постоянно высокий уровень шума, казалось бы, должен свидетельствовать о невысокой эффективности коммуникации. Тем не менее подобная коммуникация оказывается вполне референциальной и в этом смысле эффективной: в ходе обсуждения согласовываются действия различных групп митингующих, вырабатывается стратегия проведения шествия, определяется порядок прохождения колонн (либералы, националисты и т. д.)[177]. На выходе мы имеем нечто новое, чего не было перед началом заседания, – программу шествия, то есть результат оказывается достигнут несмотря на «неправильность» поведения участников коммуникации с точки зрения принятых в западных обществах стандартов проведения публичных дискуссий. Если же отказаться от жестко нормативного взгляда на организацию дискурса и сосредоточиться не на «неправильностях» и «нарушениях», а на течении коммуникативного процесса, то можно описать подобную коммуникацию как «полифоническую» в терминологии Б. Рэмптона [Rampton 2006]. Здесь можно опять провести аналогию с дискурсом школьного урока. Как правило, предполагается, что в повседневной школьной реальности сталкиваются две силы – олицетворяемая учителем и реализующаяся в нормативном дискурсе урока «парадигма знания» и олицетворяемая учениками и реализующаяся во внеурочной деятельности «парадигма удовольствия» [Beynon 1985; Turner 1983]. Ученики, хотя и ориентированы скорее на получение удовольствия, в целом принимают распределение властных полномочий в классе и «уступают» давлению парадигмы знания. Любые нарушения учениками жестко заданной структуры классического школьного дискурса – перебивания, шум, игнорирование вопросов учителя – рассматриваются как реализация парадигмы удовольствия. Это осознают и сами участники коммуникативного процесса, и поэтому такое поведение может вызывать смех. Вот пример диалога на заседании оргкомитета митинга «За Путина»:

(14) Абдулатипов : А чего представляться вообще? [общий смех] Абдулатипов, ассамблея «Народы России». Все народы России будут… на митинге.

Председательствующий : Ну тогда мы вообще не переживаем.

Абдулатипов : Все поставленные задачи четко выполним.

Нарушение предписанного сценария носит игровой характер и воспринимается всеми участниками именно в этом контексте – как возможность немного разрядить обстановку, после чего коммуникация возобновляется в полном соответствии со всеми требованиями жанра (ритуала) официального заседания.

В отличие от этого, «нарушения» коммуникативного порядка могут рассматриваться как естественная часть так называемого «неклассического дискурса»[178]. В своем исследовании коммуникации в лондонской школе Б. Рэмптон [Rampton 2006] показал, что шум и перебивания могут являться частью парадигмы знания – ученики перебивают учителя не для того, чтобы отвлечь его от урока, а поскольку они увлечены темой и вносят свой вклад в ее развитие. С точки зрения стороннего наблюдателя, ориентирующегося на традиционное представление о школьном дискурсе, происходящее во время урока в 9А классе выглядит как хаос, грубейшее нарушение субординации и полное педагогическое фиаско. Однако, по мнению исследователя, дело просто в принципиально ином, полифоническом устройстве дискурса, отличном от классической авторитарной схемы. Такая интерпретация изменений в школьном дискурсе согласуется с более широким процессом – «конверсализацией» (conversationalisation, буквально «оразговоривание») публичного дискурса [Fairclough 1992; 1995]. В современной культуре «разговор» как жанр постепенно выходит из сферы личного общения и проникает в различные публичные сферы использования языка – пресс-конференции политиков, «серьезные» телевизионные программы и т. п. Безусловно, в случае заседания оргкомитета «Мирного шествия за честные выборы» мы имеем дело не с официальным языком, а с расширением сферы использования дружеского регистра до публичной. При этом, возможно, на русском материале имеет смысл говорить не о «конверсализации» публичного языка, когда в формальный стиль проникают элементы неформального взаимодействия, а именно об «опубличивании» приватного языка, когда он начинает использоваться вне привычной для него сферы функционирования. Официальный язык, который ранее было предписано использовать в публичных коммуникативных ситуациях, слишком ритуализован и замкнут на себя, чтобы иметь возможность эволюционировать. Бинарность оппозиции официального и приватного не позволяет их «сращивания» в публичном пространстве. Использование официального языка, как можно предположить, создает впечатление «ненастоящей» коммуникации – коммуникации без референта, без предмета обсуждения, ритуальной имитации коммуникации. Вместо этого публичный язык можно попытаться создать, что мы и видим в рассмотренном примере, на основе языка дружеского общения. Безусловно, он также имеет свои ограничения, и при увеличении количества участников коммуникации ее эффективность может становиться крайне низкой. Однако критерии эффективности коммуникации отнюдь не однозначны. Если целью собравшихся является договориться – то есть в результате совместного обсуждения выработать общую позицию, то происходящее на заседании оппозиционного шествия можно признать примером успешной коммуникации. Если же считать согласования и обсуждения пустой тратой времени, то, как пишет комментатор под ником olquatua, «в страшном сне не приснится, что можно целых 2 часа решать вопросы о построении колонн на митинге, по принадлежности участников к той или иной партии». Не только публичный язык, но и сама по себе публичная дискуссия как особая коммуникативная сфера еще не завоевали себе места на российской сцене. Время покажет, удастся ли российскому обществу преодолеть синдром публичной немоты, но, как мне представляется, именно сейчас у исследователей есть уникальная возможность наблюдать, как происходит рождение новых коммуникативных средств и форматов.

Литература

Волков Д. (2012). Протестные митинги в России конца 2011 – начала 2012 гг.: запрос на демократизацию политических институтов // Вестник общественного мнения. № 2 (112). Апрель – июнь. С. 73–86.

Гладарев Б. (2011). Историко-культурное наследие Петербурга: рождение общественности из духа города // От общественного к публичному (Серия Res publica. Вып. 5) / Ред. О. Хархордин. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге. C. 71–304.

Громов Д. (2012). Массовые митинги в Москве глазами антропологов, фольклористов, социологов // Антропологический форум. № 16 (Электронный раздел) [http://anthropologie.kunstkamera.ru/files/pdf/016online/mass_protests.pdf].

Кларк Г. Г., Карлсон Т. Б. (1986). Слушающие и речевой акт // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. Теория речевых актов. М.: Прогресс. С. 270–321.

Манен Б. (2008). Принципы представительного правления. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге.

Серио П. (1993). О языке власти: критический анализ // Философия языка: в границах и вне границ. Харьков: Око. С. 83–100.

Серио П. (2002). Русский язык и анализ советского политического дискурса: анализ номинализаций // Квадратура смысла. М.: Прогресс. С. 337–383.

Федорова К. С. (2011). Общество: между всем и ничем // От общественного к публичному (Серия Res publica. Вып. 5) / Ред. О. Хархордин. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге. С. 13–68.

Федорова К. С. (2012). Язык школы: дискурсивное измерение // Баранова В. В., Гаврилова Т. О., Панова Е. А., Федорова К. С. Язык, общество и школа. М.: Новое литературное обозрение. С. 362–394.

Beynon J. (1985). Initial Encounters in the Secondary School. Lewis: Falmer Press.

Fairclough N. (1992). Critical Language Awareness / Ed. by N. Fairclough. London: Longman.

Fairclough N. (1995). Fairclough Critical Discourse Analysis. London: Longman.

Rampton B. (2006). Rampton Language in Late Modernity: Interaction in an Urban School // Studies in Interactional Sociolinguistics 22. Cambridge: Cambridge University Press.

Robert H. M. (2011). Robert’s Rules of Order Newly Revised. 11th ed. Philadelphia, PA.: Da Capo Press.

Turner G. (1983). The Social World of the Comprehensive. London: Croom Helm.

Глава 10. Нутро на публику: публичный разговор о личном в постсоветской медиакультуре (На примере передачи «Модный приговор»)

Юлия Лернер, Клавдия Збенович

© Ю. Лернер, К. Збенович

Введение

В данной главе мы предлагаем обратить внимание исследователей на новый для российской культуры публичный стиль говорения о частной жизни, формирующийся сегодня в поле постсоветских медиа. Это терапевтический язык, построенный на популяризованных постулатах психологической дисциплины, на психологизированной интерпретации межличностных отношений и эмоциональной жизни личности [Лернер 2011; Lerner 2015; Matza 2009; Salmenniemi 2010; Vorona 2014]. Такой язык развивается в постсоветскую эпоху вместе с освоением глобальной терапевтической культуры [Furedy 2004; Illouz 2007; Rieff 1987], ее моделей жизни и технологий общения, которые импортируются в Россию или заново изобретаются здесь.

Основы самой терапевтической культуры укоренены в глубоком взаимопроникновении постфрейдистской американской версии психологии и капиталистической культуры как образа жизни и организации экономической деятельности [Cushman 1990; 1995; Furedy 2004; Hochschild 1983; Lasch 1979; 1984; Rose 1990]. Постепенно с американизацией психологии постфрейдистский психологический дискурс проникает в экономические институты США и в итоге начинает доминировать. Параллельно этому интимная, приватная и житейская сферы переживают рационализацию и объективизацию. То есть не только эмоции привлекаются на службу экономическому производству и служат организации рабочих отношений, но и сами эмоции, чувства и частная сфера подвергаются рациональному управлению и переводятся на язык рыночной экономики. В результате развивается единый язык, используемый для описания всех сфер жизни, – язык рационализированных эмоций, то есть язык терапевтической культуры [Illouz 2008].

Технологии массовой культуры (электронные медиа, литература самопомощи) переводят психологический терапевтический нарратив в понятные упрощенные дискурсивные формы говорения о себе, личных отношениях, эмоциональной и интимной жизни, а также профессиональной карьере [Illouz 2003; 2008]. Жанр реалити в западной поп-культуре и проекты медиатрансформации (make-over) в особенности представляются интеллектуальной критикой как жанры производства и поддержания популярной терапевтической культуры, так как они размывают границы между документальным жанром и фантазией, частной и публичной сферой, личным и коллективным нарративом. В процессе приобщения к этой культуре в России происходит усвоение дискурсивных форм терапевтического языка, который формулируется прежде всего в публичной сфере – как в институтах академического дискурса, так и в поле литературного дискурса, и в дискурсе медиа. Таким образом, этот язык связывает или даже смешивает приватный и официальный регистры, размывает границы между ними и предстает как публичный язык приватной жизни.

Присутствие в постсоветском дискурсе терапевтических форм особенно заметно в поле СМИ, где имитируются глобализированные готовые шаблоны. Как и в западных передачах реалити, в России этот жанр демонстрирует нормативные формы семьи, создает обновленные гендерные образы постсоветских женщины и мужчины [Mikhailova 2010] и подчеркивает границы нового российского среднего класса [McFadyen 2008; Rulyova 2007; Зверева 2003a; 2003b; Zvereva 2010]. Более того, исследователи телепродуктов отмечают особую функцию постсоветского телевидения как центрального посредника авторитетного знания в современном российском обществе и говорят о медиа как о поле, активно формирующем повседневное сознание или житейскую «картину мира» россиян [Зверева 2003а; 2003b; McFadyen 2008]. Ток-шоу и реалити-шоу как новые жанры особенно интересны, так как они перемещают приватную сферу в публичное пространство, создавая возможность озвучивания, активной интерпретации или же оспаривания общепринятого. Предлагая видеть в популярности ток-шоу проявление новой постсоветской культуры гражданского общества, исследователи обнаруживают функции этого жанра, отличные от доминирующих в западных аналогах [Novikova 2010; Rulyova 2007; Zbenovich 2007]. Так, например, медиа и поп-культура вообще служат в России первичным полем психологизации эмоциональной жизни и межличностных отношений [Лернер 2011; Lerner 2015]. Более того, освоение терапевтического диалога в российских электронных медиа иногда рассматривается как рычаг и технология власти, реализуемая в конкретном постсоветском государстве, которое заинтересовано в формировании неолиберального субъекта и деполитизации пространства социальных проблем [Matza 2009].

Терапевтический язык на российском телеэкране 2000-х годов явно проявляется в экспертных психологических передачах («Доктор Курпатов» на 1-м канале) или поп-психологических драмах («Понять. Простить», «Без свидетелей» на 1-м канале), ток-шоу («Пусть говорят» и «Между нами, девочками» на 1-м канале, «Все будет хорошо» и «Люблю не могу» на канале «Россия», «Жизнь как жизнь» на 5-м канале) и телепроектах из жанра make-over («Давай поженимся!», «Модный приговор» на 1-м канале). Все эти форматы построены на обнажении и обсуждении в публичном пространстве личной жизни и внутреннего мира участников – их биографий, личных отношений и переживаний. Иными словами, эти передачи объединяет обсуждение «нутра на публике». Более того, «выворачивание» нутра здесь, по сути, представляет собой перформативный акт трансформации и разрешения проблемы в реальном времени. Установка этих передач предполагает и активно продвигает самотрансформацию – изменение себя на пути к благополучию, успеху и даже счастью, которые достигаются коррекцией неартикулированных или неосознанных проблем с помощью их озвучивания и обсуждения – через их проговаривание словами. Проговаривание как инструмент разрешения личных трудностей и самоизменения является частью глобальной терапевтической культуры, ее базовым элементом и механизмом трансформации эмоций, памяти и личного опыта.

Возникает вопрос, работают ли глобальные терапевтические формы точно так же и на российском экране? Наш анализ позволяет задуматься о том, что терапевтические практики и попкультурные форматы не привозятся вместе с их оригинальным языком – тем языком, который используют телеведущие и аудитория. Предлагая новый стиль артикуляции «внутреннего мира», эмоций, отношений и даже «смысла жизни», глобальный терапевтический габитус, однако, должен быть заключен в конкретные языковые формы, в данном случае советские и российские.

Отметим, что советский стиль обсуждения личного и частного, индивидуума и его эмоций не был просто подчинен идеологии и политическому режиму, он носил особый характер [Бойм 2002; Pesmen 2000; Ries 1997]. Организованная различными социальными контекстами – от приватных и неформальных до однозначно официальных, политических, – культура артикуляции «личного» формировалась под влиянием идеологических установок по отношению к индивидууму и частной жизни. Однако она развивалась и через художественные поля литературы и искусства, которые не были полностью детерминированы идеологией. С одной стороны, этот стиль воспитывался через образовательные институты, и, с другой стороны, он формировался «житейским знанием» и повседневным репертуаром представлений и норм, выраженных в анекдотах и юморе, сказках и псевдонаучных постулатах [Юрчак 2016; Lindquist 2006; Pesmen 2000; Ries 1997].

Сегодня новые жанры медиа приносят с собой не только новое содержание, но и новый язык и стиль речи, которые в свою очередь конструируют представления о внутреннем мире индивидуума, межличностных отношениях и роли эмоций. Понимание адаптации терапевтической культуры в постсоветской России требует от исследователя проследить, какие языковые средства задействованы в освоении новых терапевтических форм и как они на этом поприще работают. Поэтому в нашей интерпретации медиасобытия мы фокусируемся на его языке и дискурсивных формах. Язык, понятия и формы артикуляции – это остов глобальной терапевтической культуры; мы предлагаем изучить, каким образом они переводятся и адаптируются в постсоветской дискурсивной культуре. Комбинируя антропологический анализ с подходом семиотики и лингвопрагматическим анализом коммуникативных форм, мы прослеживаем взаимодействие знакомых и новоприобретенных дискурсивных форматов. Другими словами, наша задача – понять роль старых форм языка в принятии и усвоении новых.

Метод интерпретации на примере одной передачи

Чтобы продемонстрировать подобное дискурсивное взаимодействие, мы обратимся к передаче «Модный приговор»[179]. Организованная как игровой суд, программа разбирает персональные дела людей, обвиняемых их же близкими в том, что они не умеют одеваться. Суд расследует причины такой неспособности, улики и свидетельства и производит перевоплощение обвиняемого героя путем его переодевания. Нарратив программы строится через выявление внешнего дефекта или патологии, установление его причин в прошлом и внутреннем, коррекцию и полное его излечение. В этом смысле шоу «Модный приговор» – это яркий и интересный пример освоения терапевтического популярного дискурса, так как оно в самой задумке своей смешивает внешнее и внутреннее, материальное и словесное – одежду и характер, стиль и эмоции. По ходу статьи мы представим подробное прочтение дискурсивной материи этого шоу.

Чтобы охарактеризовать дискурс передачи, мы выявили его основные лингвистические средства – ключевые слова и культурные сценарии, с ними связанные, лексические символы, несущие особое содержание, вызывающие коллективные воспоминания или исторические ассоциации. В анализе сложноорганизованного культурного текста «Модного приговора» мы опирались на метод Ирвина Гофмана [Goffman 1974; 1981], разработанный им для анализа различных фреймов социальных взаимодействий. В терминах Гофмана [Goffman 1981], фрейм разговора одновременно создает и предопределяет конкретную интеракцию, он дает участникам возможность реализовать соответствующий дискурсивный перформанс. Например, разговор за семейным ужином будет отличаться от взаимодействия в суде не только по своему содержанию, но и по задействованным дискурсивным формам, так как социальный порядок и ритуалы интеракции этих двух ситуаций отличаются.

В нашем анализе дискурсивных фреймов, задействованных в «Модном приговоре», мы обращаемся к обобщенному сценарию программы, прослеживаем то, как он разворачивается на разных стадиях передачи, и вычленяем его структурные элементы. Параллельно этому через семантический и лексический инвентарь программы мы выявляем дискурсивные модели коммуникации, которые организуют программу и создают ее эффект. Далее в статье мы продемонстрируем, как передача задействует различные культурные коммуникативные стили говорения о себе, свойственные различным дискурсивным культурам. Мы остановимся на анализе четырех дискурсивных фреймов, которые организуют общий дискурс программы: беседа с психологом, товарищеский суд, кухонные разговоры и показ мод.

Судебное расследование

«Следовать моде смешно, а не следовать – глупо. Я объявляю заседание Модного суда открытым. Сегодня слушается дело о…» – так каждый день начинает передачу судья и ведущий программы Александр Васильев. Студия представляет собой игровое пространство, которое организовано как судебный зал заседаний – подиум судьи, прокурора и защиты, стойка ответчиков, скамьи свидетелей и студийная аудитория зрителей. Судья представляет участников заседания. Ведущие Модного суда, кроме самого судьи (в роли которого меняются дизайнер моды Вячеслав Зайцев и историк моды Александр Васильев), – это «обвинитель» (эксперт моды Эвелина Хромченко) и защитник (либо телеведущая Арина Шарапова, либо певица Надежда Бабкина, либо актриса и кинорежиссер Рената Литвинова).

Оформление студии и характерная риторика создают сцену судебного расследования. Следует отметить, что судебное шоу стало популярным форматом в мировом реалити-телевидении в силу ряда своих особенностей. Во-первых, поскольку расследование является ритуальным действием, преобразующим реальность, оно носит перформативный характер и основано на драматическом принципе [Epstein 2001; Lorenzo-Dus 2008; Porsdam 2004]. Во-вторых, в восприятии современного западного общества суд ассоциируется с абсолютным авторитетом и неподкупной объективностью и потому с идеалом справедливости [Epstein 2001]. В-третьих, и это особенно важно для нашего анализа, судебное заседание является дискурсивной ситуацией с характерными языковыми и риторическими компонентами. Судебный дискурс – это четко структурированное речевое событие, оно подчиняется определенной последовательности и регулируется заданными речевыми действиями (открытие в начале заседания, смена речевых ходов прокурора, защитников и свидетелей и т. д. и завершение прений), которые обеспечивают дискурсивные границы [Licoppe, Dumoulin 2010]. И наконец, в суде звучит яркая и образная речь: члены суда варьируют интонацию, прибегают к цитатам и метафорам с целью повлиять на исход судебного заседания [Cotterill 1998; Matoesian 1999]. Судебные шоу широко применяют эти языковые атрибуты реального судебного разбирательства, размывая границы между реальным и режиссированным судом [Kohm 2006; Lorenzo-Dus 2008; Van der Houwen 2009]. Медиапроизводство задействует повсеместную авторитетность образа суда, а также судебную речь, популяризуя этот глобально узнаваемый жанр реалити-телевидения [Epstein 2001; Lorenzo-Dus 2008].

За последнее десятилетие жанр телесуда прочно укоренился и в постсоветской массовой культуре[180]. В России, однако, формат суда перекликается с местными культурными образами и языковыми клише, которые сохраняются в постсоветской исторической памяти и остаются связанными с расследованиями политического, криминального и разведывательного характера. Более того, судебное шоу осваивается здесь в контексте хорошо развитой культуры судебной дискуссии как жанра критических дебатов по широкому кругу тем, включающих политику и повседневность, литературу и науку, организованных в виде суда [Wood 2005]. На постсоветском экране, где расцветает жанр расследования исторических героев и событий в формате реалити (наиболее известные примеры – программы «Суд времени» и «Свобода мысли» на 5-м канале, «Исторический процесс» на 1-м канале), культура судебной дискуссии обретает второе дыхание.

Постсоветские комедии из зала суда используют судебный дискурс аналогичным образом, переводя при этом его риторику на язык русско-советских эквивалентов. В таком виде язык импортированного формата суда становится знакомым и понятным аудитории. И сегодня формат судебной дискуссии применяется для обсуждения ситуаций несудебного порядка, в частности таких, как неуместное поведение в обществе, неухоженный внешний вид и поношенная одежда. Такое юмористическое приложение судебной модели и есть тот стиль, которым руководствуется шоу «Модный приговор».

28 июля 2010 года Модный суд разбирал «Дело о жизни в чужих вещах». Судья представляет публике «истца», сидящего рядом с обвинителем, – подругу героини-обвиняемой, дело которой рассматривается сегодня, и саму героиню, сидящую рядом с адвокатом. Тут же судья заявляет основную тему обвинения по делу:

Сегодня у нас слушается дело о жизни в чужих вещах. Подруга против подруги. Индивидуальный стиль против старых привычек. Елена Волкова обвиняет свою подругу в том, что она превратила свой гардероб в секонд-хенд и панически боится магазинов одежды (28 июля 2010 года).

Дефект, подлог, несоответствие уже изначально заложены в формулировке самой темы передачи, и в данном случае также название программы, «Дело о жизни в чужих вещах», передает идею о сомнительном качестве вещей («чужие» – не свои, не собственные, а принадлежащие другим) и предвосхищает наше ожидание предстоящего перевоплощения.

Как правило, названия выпусков шоу задействуют ассоциативный словарь, разнообразие лексических средств и стилистических приемов для того, чтобы подвести зрителя к ощущению приближающейся трансформации. Например, вызвать ассоциации, связанные с известным ему сценарием преобразования («Дело о Царевне-лягушке», 17 февраля 2011 года), либо подчеркнуть необходимость перемен, привлекая лексические указатели несоответствия («Дело о псевдошике», 26 октября 2010 года, «Дело о ложных идеалах», 20 января 2011 года). Нередко названия предопределяют потребность в преобразовании с помощью риторических фигур речи, в частности таких, как оксюморон, объединяющий для создания стилистического эффекта контрасты и противоречия («Дело о роскошной пенсионерке», 11 января 2011 года), и даже парадоксальные комбинации, сочетающие несочетаемое («Дело о психологе с серьезным комплексом», 27 июля 2010 года).

Судья представляет публике героиню передачи Ольгу, а обвинение демонстрируется с помощью «материалов дела» – видеофайла, подготовленного заранее. В коротком видеофильме героиня передачи предстает в своем «натуральном» контексте – в собственной квартире, рядом с домом, на работе. Ролик обнаруживает биографическую информацию об Ольге – ее возраст, образование, профессию и семейное положение. Кроме этого, в фильме представлены одновременно стиль одежды героини и то, что можно было бы назвать ее взглядами на жизнь или настроем.

[Голос за кадром: ] Ольга Елисеева, 47 лет, разведена, есть дочь. Временно безработная. Перемен и магазинов панически боится. Годами донашивает чужую одежду. В качестве «обновок» – подаренные наряды подруг и дочери. А если и покупает неприметную вещь, то рассчитывает носить еще 25 лет. Уверена, что создать собственный стиль сама – не в силах. Лучше еще раз зашить и перешить чужие брюки и кофты. Предел мечтаний – работа секретарем, но хорошая вакансия за год так и не попалась. На личное счастье махнула рукой: встречается с женатым и не ждет перемен. Обвиняется в непонимании: новое должно быть новым и своим, а не хорошо забытым старым и чужим (28 июля 2010 года).

Риторика презентации «дела» характеризуется короткими отрывистыми предложениями и резонирует со стилем расследования культовых советских детективов «Место встречи изменить нельзя», «Следствие ведут ЗнаТоКи», а также отчетов разведчика Штирлица. Такая формулировка «дела» закрепляет связку между внешним дефектом героини и ее неудачным функционированием в личной жизни. Бытовое окружение героини, представленное в фильме, и ее одежда прежде всего уже здесь служат вещественными уликами обвинения. Но овеществление обвинения и обсуждаемой проблемы особенно явно ощущается в тот момент, когда на рассмотрение суда и публики вывозится гардероб героя. Гардероб обвиняемого интерпретирует обвинитель Эвелина Хромченко.

[Обвинитель, обращаясь к аудитории: ] Очень странный набор, почему все эти вещи вместе, что они рядом друг с другом делают? Все-таки одно хотя бы платье есть… Из всего из этого – из черного, из белого, из цветного – только одно платье куплено самой? Эта вешалка – образец торжества экономии, настоящий модный эксперимент: как, не потратив ни копейки, выйти на улицу не голой! (28 июля 2010 года).

Безликие и разрозненные вещи, из которых состоит гардероб, представляют собой вещественное доказательство обвинения и являются внешним и материальным выражением внутренней несостоятельности и недееспособности героини, «зеркалом ее души» и симптомом проблемы.

Беседа с психологом

На следующей стадии превращения дефект должен быть скорректирован, но только после детального понимания его причин. С этого момента дискурсивный фрейм, организующий обсуждения, – это психотерапевтическая сессия, или беседа с психологом. Жизненная проблема Ольги открыто артикулируется в выступлении истца – подруги Ольги, Елены, которая «подала иск» в «Модный приговор», чтобы «помочь» героине программы исправиться и наладить свою жизнь.

[Истец, обращаясь к суду: ] Моя подруга Ольга всю жизнь донашивает то, что ей перепадет. У нее нет собственного вкуса, собственного стиля. У Ольги в принципе нет ничего своего, у нее даже мужчина чужой, она все берет из вторых рук, поношенное. Работу она ищет – в ее-то возрасте, с ее интеллектом, ее способностями – секретарем! Я думаю, она должна научиться иметь свой стиль, одеваться, преподносить себя (28 июля 2010 года).

Необходимость перемены предлагается уже в озвучивании неправильного, даже абсурдного отношения Ольги к жизни – «чужой, из вторых рук, поношенное» – и в его противопоставлении некоей подразумеваемой норме. То есть истец Елена распространяет дефект вторичности, заложенный в «чужих вещах», на другие жизненные выборы героини – женатый любовник, чужой муж, непрофессиональная работа с чужого плеча. Проводя параллель с другими сферами жизни Ольги и подчеркивая проблему с помощью лексической оппозиции «свой – чужой», истец формулирует необходимость такой трансформации.

После определения личной проблемы героини слово предоставляется как защищающей стороне – защитнику и свидетелям защиты, так и свидетелям обвинения. Обычно это люди из ближайшего окружения героя, и их функции в дискуссии взаимозаменяемы – одни и те же лица могут быть на стороне обвинения, выступать в роли истца, или же поддерживать защиту героя. Такая взаимозаменяемость, отсутствие четкого распределения ролей обвинения и защиты между участниками характерны для всех выпусков программы, и это отражает саму суть обсуждения: цель его – не нормативная моральная или эстетическая оценка, а терапевтическая – выявление «внутренних» причин возникновения проблемы. Риторика и тон шоу перенимают здесь дискурсивный стиль беседы с психологом, включая его в работу над трансформацией личности. Такой стиль дискурса основан на изучении внутреннего мира подсудимой, сосредоточении внимания на ее эмоциях и их истоках в раннем детстве – и это непосредственно соотносится с терапевтическим медианарративом.

Терапевтический нарратив является одним из ярких признаков нового понимания эмоций, которое появляется в России в контексте адаптации профессиональной и массовой психологической культуры позднего капитализма, получившей название «эмоциональный капитализм» [Cushman 1995; Hochschild 1983; Illouz 2008; Lasch 1979; Rieff 1987]. Терапевтический нарратив – это текст о Self[181] и о событиях, которые помогли Self стать здоровым и счастливым, или же чаще всего о препятствиях, которые привели Self к неудаче. Препятствиями могут быть травматические переживания, раны, нанесенные Self окружающими людьми, или же его/ее заранее обреченные на провал убеждения и поведение. Благополучие Self зависит от успешности акта понимания и осознания своих эмоций, способности превозмочь свои страхи и неврозы на пути к реализации «настоящего» и аутентичного Self. Обнаружить патологию, отослать к подсознательному, связать с прошлым, мобилизовать Self на исправление и избавление от страдания – и все это на пути к эмоциональному благополучию – вот упрощенный терапевтический нарратив такого шоу.

Для сравнения возьмем один из эпизодов известного американского шоу Опры Уинфри, яркий пример терапевтического медианарратива [Illouz 2003]. Этот конкретный эпизод западного шоу перекликается с российским «Модным приговором». В нем героиня рассказывает о своей странной одержимости, от которой она страдает, – она копит предметы и одежду и не в состоянии выбрасывать ненужное. Основная интерпретация, данная ведущими этому явлению, заключается в том, что накопление связано со скукой и одиночеством и отражает их. Окончательный диагноз шоу предполагает, что если героиня останется на уровне внешнего излечения от этой проблемы, то она не соприкоснется с ее сутью и ее реальной причиной. Как заявляет Опра Уинфри, «это не просто проблема вещей, это проблема того, что за ними стоит». Иными словами, только терапевтическое излечение внутреннего Self сделает возможным его благополучие.

В русско-советском контексте наличие и распространенность терапевтического дискурса и его модели субъективности не были настолько очевидны. Исследователи русско-советской субъективности предполагают, что русская, а позже и советская культура разработали альтернативный способ видения индивида и его концептуализации [Плотников 2008; Engelstein, Sandler 2000; Etkind 2005; Halfin 2003; Hellbeck 2006; Kharkhordin 1999; Oushakine 2004; Pesmen 2000]. Одна из отличительных особенностей советского субъекта заключается в том, как он видит отношения между внутренним и внешним его проявлением. Если терапевтическая логика полагает разделение и иерархию между тем, что представляется настоящим Self, и ложной внешней оболочкой, то русское и особенно советское представление подразумевает иное соотношение. Оно полагает абсолютную гибкость человека и возможность перековывать как его «нутро», характер и сознание, так и его поведение, и внешние проявления [Булгакова 2005; Гурова 2008; Kharkhordin 1999; Volkov 2000; Журавлев 2009]. Внутренний мир может ассоциироваться с индивидуалистскими тенденциями и поэтому оказываться ложным и поверхностным. Внешний вид и практика, напротив, суть коллективные проявления и поэтому отражают истинное содержание. В этом смысле одежда и этикет служат в Советском Союзе значимым полем формирования частного и коллективного сознания. Кроме того, несмотря на бурное начало психоанализа в России [Эткинд 1993], постфрейдистская психология не укоренилась здесь как база культурного строительства и не стала доминантным нарративом социальных межличностных отношений. Советская психология не адаптировала форм терапии, подобных или даже альтернативных психотерапевтическим [Bauer 1952; Joravsky 1978; Kozulin 1984; McLeish 1975; Wertsch 1981]. В результате постсоветских изменений (и, что не менее важно, дискурсивного сдвига) формы позднекапиталистической терапевтической культуры – ее сценарии эмоционального благополучия и рецепты социального успеха – заимствуются и приспосабливаются. В российской популярной культуре уже легко распознать терапевтический нарратив, и его присутствие особенно очевидно в новых практиках, предлагаемых в качестве средства организации и управления частной сферой – интимной, эмоциональной жизнью людей и их карьерой [Honey 2014; Leykin 2015; Matza 2012; Salmenniemi, Vorona 2014].

В теме рассматриваемого нами эпизода «Модного приговора» особенно ярко звучит тема поиска настоящего Self и его необходимости для успешного существования. Чужая одежда является выражением болезненной неосознанности героиней себя настоящей, а поиск истоков проблемы приводит ведущих и свидетелей к прошлому героини, ее детству, отношениям в семье, травматическим переживаниям юности, неудачам в личной жизни. Целью терапевтического этапа шоу является не нормативная моральная или эстетическая оценка, но обнаружение внутренних истоков проблемы, как показывает следующий пример:

[Подсудимая, обращаясь к суду: ] Корни моей этой фобии уходят, скорее всего, в детство. Моя мама… меня наряжала, как куклу. Потом мама заболела и умерла. И пришла мачеха… Года два мы жили хорошо, а потом она как-то наигралась, наверное, в маму и… раскрылась. Мой первый муж был водителем-дальнобойщиком… он стал прикладываться к рюмочке, мы расстались. Мой второй муж окружил меня таким вниманием и заботой… а потом… не сложилось… (28 июля 2010 года).

Героиня вместе с остальными участниками суда обнаруживает, что ее неумение одеваться укоренено в истории ее личных потерь и разочарований – смерть матери, равнодушие мачехи, развод с первым мужем и расставание со вторым. Все эти травмы привели Ольгу к потере Self и, соответственно, к потере собственного аутентичного стиля в одежде.

Дискурсивный формат психотерапии работает и поддерживается разными риторическими средствами, в частности риторикой диагностирования, отсылая проблему к прошлому, травматическому детству и постулируя однозначное следствие его в настоящем:

[Защитник, обращаясь к суду: ] Идем, наступаем на те же грабли. Все то же, все те же. А родом мы из детства. Если человек хочет быть любимым, он хочет этого с детства. А если не получает любви, то приходит с тем, с чем пришла наша подзащитная: с пустотой, с одиночеством, с непонятным гардеробом… (4 марта 2010 года).

На уровне речевых действий призыв к трансформации выражается косвенными директивами, представленными в виде профессионального знания. Терапевтическое руководство судебных экспертов выражается в заурядных, шаблонных аксиомах, авторитетно звучащих со стороны защиты.

[Защитник, обращаясь к подсудимой: ] Главная задача для женщины после развода – полюбить себя. Грабли бывают одни. Если не анализировать, где они стоят, то будешь все время на них наступать (19 июля 2010 года).

Стимул для личного изменения передается в выражении «Я не верю, что…», часто используемом на протяжении всей программы и неизменно намекающем на ложное самосознание героини и предполагающем у нее наличие подлинных и в то же время нормативных желаний. [Обвинитель, обращаясь к подсудимой: ] «И я не верю, что такой симпатичной женщине, как вы, никогда не хотелось побаловать себя обновками!» Не оставляющее сомнений побуждение к самотрансформации передается в шоу также с помощью прямых директив. [Обвинитель, обращаясь к подсудимой: ] «Ольга, вы планку-то повысьте!» (28 июля 2010 года).

В рамках такого психотерапевтического разбора выявляются сложные отношения между внутренним и внешним; участники обсуждают то, какое соотношение между ними будет правильным и успешным. Должен ли внутренний мир отражаться во внешем виде, приведен в соответствие с ним, или, возможно, он должен регулироваться наружностью героини? Здесь часто задействована фигуративная риторика. [Защитник, обращаясь к суду: ] «Она как неограненный алмаз, который неотличим от бутылочного стекла, пока его не огранит огранщик и не позволит проявиться внутреннему миру» (20 июля 2010 года). Такая параллель служит для формулировки необходимости профессионального вмешательства. Неосознанность проблемы со стороны обвиняемой подчеркивает роль модных стилистов в корректировке настоящей внутренней личной красоты героини и воплощении ее в правильные формы. [Защитник, обращаясь к суду: ] «Она не знает ничего: мир у нее состоит из разных стеклышек, наша задача – собрать его в единую мозаику и превратить в гениальное произведение искусства» (4 марта 2010 года).

Соотношение между внутренним и внешним также раскрывается через риторическое использование речевых фигур, в частности зевгмы. Так, слово «беспорядок» в следующем примере создает логическое тождество между двумя различными семантическими областями. [Судья, обращаясь к подсудимой: ] «Ольга, пожалуйста, сообщите Модному суду, отчего вы устроили такой беспорядок в своей душе и в своем гардеробе?» (28 июля 2010 года). «Беспорядок» относится здесь одновременно к одежде героини и к ее эмоциям, где нарушение в одном отражает беспорядок в другом.

Товарищеский суд

Наряду с психотерапевтической риторикой, постулирующей неразделимость внешней и внутренней проблемы подсудимой, в языковой материи передачи присутствует и работает иной дискурсивный стиль, напоминающий нам хорошо знакомый нарратив советского товарищеского суда. Этот тип коммуникации с характерным для него языком коллективного обсуждения личного и внутреннего мира несет в себе также функцию нравоучения и наставления на верный путь. Участники суда комментируют каждый акт в поведении героини, морально обвиняя ее или оправдывая, по отношению к нормативным координатам того, «как надо», и предлагают путь исправления.

Товарищеский суд – это особый, присущий советской культуре тип коллективного ритуала. Будучи атрибутом коммунистического политического правосудия с дореволюционных времен и до позднего советского периода, такая форма судебного разбирательства зародилась как инсценированный судебный процесс, ставший в начале 1920-х годов одним из жанров образовательно-развлекательных коммунистических мероприятий. В советский период этот жанр принял форму товарищеских судов на рабочих местах, будучи средством партийного контроля, воплощая также «горизонтальную» власть коллектива над личностью и личной жизнью трудящихся [Kharkhordin 1999; Wood 2005]. Цель этих судебных разбирательств – социализация достойного советского гражданина и члена коммунистической партии. Товарищеский суд представляет дискурсивную сцену, в рамках которой артикулируются воля коллектива и его моральное суждение. Это – ритуал коллективного обсуждения нутра индивидуума в попытке выявить его истинную суть, «вывести на чистую воду», проконтролировать и наставить [Kharkhordin 1999; Halfin 2009].

Перформативный характер и авторитетная сущность товарищеского суда важны для анализа суда, разыгранного на шоу «Модный приговор», и следующие примеры из текста передачи несут в себе узнаваемые элементы этого дискурсивного фрейма.

[Обвинитель, обращаясь к подсудимой: ] Первым делом я прошу вас прояснить вашу позицию (20 июля 2010). Давайте с вами прямо, положа руку на сердце скажем, а какой вы видите себя в самых смелых своих мечтах? А у меня в деле написано, что вы мечтали о прозрачной блузочке, было дело? (23 июля 2010 года). Ольга, а если мы покопаемся, то обнаружим… (28 июля 2010 года).

Еще один элемент товарищеского суда – использование прямых императивов, которые наставляют подсудимого в том, как он должен вести себя. Например, Павел, друг Ольги и свидетель на суде, советует ей изменить ее отношение к жизни и избавиться от недостатков. [Свидетель, обращаясь к подсудимой: ] Слово «надо» должно звучать в голове. Надо, надо, надо, и все. Тем более что характер у нее есть, и это очевидно всем (28 июля 2010 года).

Другой важный момент, определяющий риторику товарищеского суда, мы видим в постоянном поиске подлога или презумпции выбора ложного пути.

[Судья, обращаясь к подсудимой: ] Вы привлекаете сексуальностью, то есть того мужчину, который думает только о физиологии, а ищете любовь! (4 марта 2010); [Защитник, обращаясь к подсудимой: ] Эта маленькая, очаровательная красотка никак не хочет понять, что не тем путем она пошла! Мы вам попытаемся помочь! (4 марта 2010 года).

Как и на настоящем товарищеском суде, такого рода обвинения заканчиваются чистосердечным признанием своей вины. [Подсудимая, обращаясь к суду: ] «Это эгоизм, я признаю. Для меня всегда с детства стереотипом было: для того чтобы тебя любили, надо себя хорошо вести» (4 марта 2010 года).

В отличие от психотерапевтического дискурса, который маскирует обвинение терапевтической риторикой и представляет героя как неполноценного, травмированного, больного, в товарищеском суде герой несет полную моральную и политическую ответственность за свои поступки. Но цель разбирательства – не столько наказание, сколько выявление зазора между внутренним и внешним, истинным и ложным и приведение их в соответствие. Тактика уничижения хорошо работает в этом контексте. Уничижение достигается путем лексического и морфологического умаления внешнего или внутреннего. [Судья, обращаясь к подсудимой: ] «Скажите, а это о каком внутреннем мире говорит вот этот голый животик? А о каком внутреннем мире вы можете рассказать вот в этом сарафанчике?» (20 июля 2010 года). Либо выказыванием подозрения в манипулятивности использования внешнего и внутреннего. [Судья, обращаясь к подсудимой: ] «Вот вы все про себя, про богатый внутренний мир, а кого вы, собственно говоря, ловите на этого ценного живца?» (20 июля 2010 года).

Задействование приемов выявления нутра и уничижения как дискурсивных маркеров советского товарищеского суда в постсоветском зале суда телешоу вызывает вопрос об искренности речевого действия в противовес заложенным в нем иронии или юмору. Ироничное и юмористическое обращение к советским символам, ритуалам и дискурсивным формам, в частности за счет использования стеба [Юрчак 2016; Boyer, Yurchak 2010; Oushakine 2007], является отличительной чертой позднесоветских и постсоветских массовой культуры и медиа. И действительно, в некоторых эпизодах шоу мы находим выражения, звучащие словно на собрании советского трудового коллектива, и интерпретируем их как привлечение ироничной риторики товарищеского суда. Это относится к следующему примеру, в котором подсудимая появляется на подиуме в новой одежде:

[Защитник, обращаясь к аудитории: ] Подобранные вещи весьма гармонично соответствуют рабочей обстановке: они не отвлекают коллег по бухгалтерии от ее красоты и, в общем-то, стимулируют на прекрасный труд, на повышенное качество работы (28 июля 2010 года).

Вместе с тем обращение к риторике советского товарищеского суда не всегда уместно рассматривать как иронию или стеб, так как аудитория в студии зачастую не реагирует ни улыбкой, ни мимикой, ни смехом. Более того, на наш взгляд, даже в случае иронического использования советских клише ирония не уничижает серьезности содержания судебного разбирательства, а, напротив, придает ему выразительность и служит для его воспроизведения.

Кухонные разговоры

Дискурсивная текстура передачи демонстрирует еще один формат советского приватного языка, который хоть и близок товарищескому суду, но в то же время может быть рассмотрен и как его противоположность. Это дискурсивный фрейм кухонных разговоров, построенный также на выявлении и обсуждении личных проблем и недостатков героя. Однако в отличие от риторики товарищеского суда, целью которого является прежде всего перформативное разоблачение, кухонная риторика занята не столько выявлением истинного, сколько копанием, «чесанием языком» и артикуляцией общих жизненных истин – не предполагая, таким образом, стимула к трансформации.

Смысл этого типа коммуникации коренится в неформальном приватном дискурсе, являвшемся немаловажным источником культурной и социальной жизни советского периода. Предоставляя альтернативу социального взаимодействия официальному дискурсу и в том числе товарищескому суду, кухня является подлинным неформальным коллективом, который защищает, но в то же время и контролирует своих членов [Kharkhordin 1999]. Непринужденная кухонная беседа включает в себя обсуждение сокровенных повседневных подробностей и скрытых, обычно замалчиваемых моментов частной жизни участников кухонного разговора. Она включает различные жанры ламентаций и жалоб и основана на искреннем и откровенном общении «по душам», предполагая, что участники разговора раскроют в нем свою душу [Pesmen 2000; Ries 1997; Wierzbicka 2003]. В этом смысле советские кухонные разговоры являются одной из символических территорий позднесоветской культуры, предлагающей и обеспечивающей условия для душевного общения – непринужденности, близости и единения. Кухня способствовала формированию сообщества «своих», организованного как сеть друзей, вовлеченных в единый дискурс, формат и рамки которого являются полной противоположностью стилю советского публичного дискурса.

Прибегая к кухонным разговорам как к форме приватного советского дискурса, команда «Модного приговора» превращается в группу близких друзей, беседующих на советской кухне, получая тем самым доступ к обсуждению сокровенных сфер жизни героини телепередачи. Участники суда обсуждают героиню в типичной для кухни манере – интимной и резкой одновременно. Используя диминутивы, они создают близость и фамильярность, однако в то же время, привлекая непреложные истины и общепринятые клише «правды жизни», члены суда диагностируют героиню не менее, чем во время психотерапии и товарищеского суда. Обывательское житейское знание служит лексическим индикатором дискурса кухни, о чем свидетельствуют следующие примеры:

[Судья, обращаясь к подсудимой: ] Нужно избегать такой одежды, потому что никогда не знаешь, когда тебя настигнет судьба, и всегда нужно быть на высоте, даже если ты отправляешься в булочную. [Судья, обращаясь к подсудимой: ] Так устроена жизнь: не надо злить гусей, и тогда они не ущипнут тебя (6 сентября 2010 года).

Особый тематический элемент кухонных разговоров – это образ «настоящей женщины» (как и «настоящего мужчины») и атрибутов, ей присущих, – что создает настоящую женщину, что ей следует знать, чтобы стать любимой, и, конечно же, что означает для нее «хорошо выглядеть». [Защитник, обращаясь к подсудимой: ] «Как только женщина становится на каблук, она сразу же становится женщиной» (6 сентября 2010 года).

Настоящая женщина представлена на кухне всегда универсальными и сексистскими постулатами:

[Свидетель, обращаясь к суду: ] Женам труднее, если она будет плохо одеваться и плохо выглядеть, муж уйдет к другой. [Защитник, обращаясь к суду: ] Никто так не украшает женщину, как правильно подобранный мужчина (19 июля 2010 года).

Авторитарность кухонного дискурса выражена не только постулатами того, «как это есть по жизни», но еще и тем, «как надо», как принято, прилично или порядочно. [Защитник, обращаясь к суду: ] «У нас девушка на выданье, и в 30 лет уже пора решать эту социальную задачу ‹…› Уже пора, уже возраст, уже надо» (6 сентября 2010 года).

Наряду с озвучиванием прописных истин члены суда по-свойски и покровительственно относятся к героине передачи, о чем свидетельствует тактика дискурсивного отождествления с ней путем привлечения местоимения «мы». [Защитник, обращаясь к подсудимой: ] «Ну-ка, сейчас мы вспоминаем, что мы все-таки женщина, и грациозным движением поднимаем наши красивые волосы в хвостик… вот – солнышко!» Распространение местоимения «мы» на обращение непосредственно к Ольге создает речевой парадокс, а его использование совместно с уменьшительно-ласкательной лексикой производит эффект инфантилизации героини. Этот дискурсивный ход свойственен кухне как подчеркнуто приватному языку.

Показ мод

Дискурсивные фреймы кухонных разговоров и товарищеского суда соседствуют и сменяют друг друга в этой части передачи в их общем назначении обсуждения нормативности, выявления и оценки героя, его внешнего и внутреннего мира. На этом фоне выделяется функция дискурсивного фрейма показа мод как обсуждения исключительно «внешнего».

После диагностики болезни через внешние симптомы внутренней патологии и определения путей преобразования героине предоставляется возможность самотрансформации – она должна выбрать три новых наряда по собственному вкусу. Результат же попытки самостоятельной коррекции внешнего вида выносится на обсуждение и оценивание всех участников суда.

Оценка этой стадии трансформации может варьироваться – от полного отрицания выбора героини и ее нового внешнего вида до поощрения и даже откровенного восхищения со стороны некоторых участников. Однако всегда общая оценка этой попытки самотрансформации будет указывать на ее незавершенность, недостаточность и несовершенство. И тогда за дело берутся стилисты. Последние пять минут часового эфира – последний этап трансформации – представляют истинное преображение. Ольга появляется на подиуме в новом облике, подобранном для нее стилистами программы. Истинное перевоплощение происходит именно в рамках дискурса, свойственного показу мод.

Являясь важным проводником трансформации, показ мод ограничен демонстрацией внешнего и олицетворяет торжество поверхностного, отсылая нас к культуре гламура и ее профессиональным экспертам. Задолго до гламура дискурс чистой эстетики вообще и моды в частности был частью русско-советской публичной сферы. В культуре советского периода одежда как «социальная кожа» имела двойной смысл: одновременно с девальвацией материальных ценностей в принципе правильный гардероб как раз культивировался как забота гражданина о надлежащем и приличном внешнем виде [Журавлев, Гронов 2006а; 2006b; Теория моды 2007]. Однако обсуждение эстетики гардероба в «Модном приговоре» едва ли обращено к советским истокам культуры одежды. Взамен оно связывает дискурс о моде и красоте с культурой гламура, в основном – продукта постсоветской медиакультуры. Исследователи постсоветской культуры рассматривают гламур как новый стиль культурной репрезентации, основанный на неприятии глубины смысла и аутентичного содержания и поощряющий культ стандартных эстетических форм и совершенства оболочки [Зверева 2006; Goscilo, Strukov 2010; Gusarova 2008; Litovskaia, Shaburova 2010; Menzel 2008].

В этом отношении «Модный приговор» свидетельствует о том, что работа гламурного дискурса, относящаяся одновременно и к стилю разговора, и к показу гламурных объектов моды, является одним из основных средств поддержания культуры гламура. В «Модном приговоре», помимо доминирующего присутствия гламурных нарядов и модных аксессуаров, эффект гламур-культуры создается за счет использования отвлеченного, нейтрального языка, насыщенного профессиональными терминами и описаниями:

[Обвинитель, обращаясь к обвиняемой: ] Короткий жакет, который зафиксирован на талии этим тонким ремешком, удачно дополняют брюки из струящейся ткани с низким седалищным швом (1 сентября 2010 года).

Даже когда дискурс показа мод направлен на поучение или коррекцию ненормативного и дефективного, оценка поведения апеллирует только к высшим обезличенным эстетическим критериям:

[Обвинитель, обращаясь к аудитории: ] Платья и туфли не живут друг с другом: туфли родом из 50-х, такие туфли дружат с тонкими талиями и короткими широкими юбками. [Обвинитель, обращаясь к обвиняемой: ] Хотелось бы осовременить, отяжелить этот костюм тяжелым аксессуаром, а черную шпильку заменить туфлями с носочной частью умеренной остроты (1 сентября 2010 года).

Несомненно, что якобы нейтральный язык гламура служит не только для эстетического описания, но и для наставления. В нем заложена нормативная социализирующая составляющая, и поэтому представление публике желанного стандарта превращает дискурсивный фрейм показа мод в важное средство реализации самотрансформации героя передачи. Новый стиль создается для героини стилистами; они всегда невидимы, у них нет лиц и имен, и они бессловесны. Они символизируют некую универсальную эстетическую систему или авторитетный «закон», который воплощает и отстаивает Модный суд.

В большинстве случаев трансформация, произведенная стилистами, представляется как переживание совершенства, оно часто вызывает безмолвие («у меня нет слов») и артикулируется как состояние счастья («я счастлива»). Преображение вновь комментируется всеми участниками действа и получает оценку качественного перехода героини в новую жизнь:

[Истец, обращаясь к суду: ] Прилетел на ковре-самолете другой человек, вообще. У нее даже взгляд поменялся. В общем, стилисты сделали с человеком чудо (28 июля 2010 года).

Ольга и ее близкие благодарят Модный суд и его стилистов за «совершенное ими чудо», за излечение, коррекцию дефекта и благотворную трансформацию:

[Судья, обращаясь к подсудимой: ] Ольга, вы плачете, а это слезы счастья, правда? А это сказка! Вы выглядите теперь женщиной другого класса. Понимаете – это прекрасно! Вы сделали замечательную трансформацию (28 июля 2010 года).

Канва сюжета счастливой трансформации сочетает в себе два нарратива. С одной стороны, здесь используется мотив сказки, в которой героиня является объектом магии, однако, с другой стороны, она является субъектом активным, упорно трудившимся над изменением своей жизни. Две стороны постсоветского популярного культурного дискурса – Сказка и Чудо в противопоставлении Труду и Работе над собой – противоречат одна другой и дополняют друг друга на пути достижения счастливого конца передачи, где объединились все дискурсивные средства: кухня и гламурный показ мод, психотерапевтическая сессия и товарищеский суд. Мотив, объединяющий все эти элементы, – это эмоциональное состояние счастья – лексико-семантического символа, общего для массовой терапевтической культуры, советского идеологического дискурса и стиля кухонных разговоров. Несмотря на то что эти три дискурсивные системы приписывают эмоциональному состоянию счастья различное содержание, все они провозглашают счастье как абсолютную, но практически недостижимую цель. Советское коммунистическое коллективное счастье – «одно на всех» и достижимо всегда только в будущем; обсуждаемое на кухне счастье в любви нереалистично или в лучшем случае мимолетно и недолговечно; а психологическое благополучное счастье всегда остается только лишь неосуществимой задачей из-за вездесущего травматического опыта. Однако медийные рамки телевизионного зала суда делают невозможную трансформацию возможной; переживание счастья достигается перевоплощением, реализованным обсуждением и переодеванием.

Коллективная терапия на постсоветской гламурной кухне

Анализ медиатекста передачи «Модный приговор» демонстрирует, что новоприобретенный жанр и его терапевтический посыл задают и новый стиль говорения о личном опыте в публичном поле – стиль, в основе которого лежат общепринятые поп-психологические представления и дискурсивная практика психотерапии. Однако при подробном прочтении дискурсивной материи мы обнаружили, что терапевтическая культура и ее медиаформы не функционируют здесь в полном одиночестве.

Помимо дискурса беседы с психологом, модное судебное расследование задействует три других дискурсивных фрейма – товарищеский суд, кухонные разговоры и показ мод. Все эти фреймы образуют общественные ритуалы и определяются особыми, свойственными каждому из них рамками перформативной дискурсивной коммуникации. Товарищеский суд и кухонные разговоры – это фреймы, хорошо знакомые из советского риторического репертуара, а гламурный стиль показа мод, как и психотерапия, не так давно стали частью российской речевой культуры. Все эти фреймы предполагают разные отношения между коллективной нормативной системой оценки и индивидуальной субъективной, но все они заключают в себе поучительно-наставительный механизм; они задействуют выяснение, утверждение и поощрение и контролируют нормативные стандарты личного опыта.

Эти местные русско-советские альтернативы психотерапии служат средствами перевода терапевтического языка, но они же могут служить ему препятствиями. Товарищеский суд и кухонные разговоры, которые сопровождают беседу с психологом в осуществлении дискурсивной трансформации героя передачи, отличны от терапии своим стилем говорения о личном. С одной стороны, так же как и беседа с психологом, они заняты извлечением наружу того, что скрыто, путем перемалывания и поиска внутренней правды. С другой стороны, товарищеский суд и кухонные разговоры – это коммуникативные фреймы, в корне отличные от психотерапевтической установки. Прежде всего, они представляют собой коллективные перформативные ритуалы и не ставят целью глубокую индивидуальную самотрансформацию. Более того, в отличие от терапевтической дискурсивной логики, оба они зиждутся на русско-советской культурной концепции, которая не предлагает однозначной иерархии по отношению и к тому, что понимается как внутренний мир, и к тому, что видится как внешнее его выражение. Согласно этой концепции, внешняя составляющая не есть отражение внутренней, а служит его прикрытием и сама по себе является ценной сущностью и силой, способной изменить внутреннее содержание, если оно есть. Таким образом, товарищеский суд и кухонные разговоры негласно конкурируют и даже подрывают возможность точного перевода терапевтической логики, полагающей верховность внутреннего мира над его внешним проявлением. И наконец, привлечение гламурного дискурса показа мод к демонстрации персональной трансформации абсолютно переворачивает терапевтический посыл с ног на голову. Показ мод игнорирует внутренний мир, фокусируется на внешнем и поверхностном и утверждает приоритет последнего как единственно ценного измерения частной жизни. Поэтому показ мод противостоит терапевтическому посылу и может препятствовать его адаптации в постсоветской популярной культуре. В то же время гламурный язык показа мод предлагает конкретную визуализацию необходимой коррекции личности и материализует желаемую гармонию. В соседстве с терапевтической внутренностью эстетический язык показа мод работает почти как гипнотическая мантра, которая скрадывает нормативную установку и стимулирует терапевтическую самотрансформацию.

Предложенный нами анализ публичного дискурса о личном на примере конкретного медиасобытия позволяет сформулировать ряд положений как о постсоветской речевой культуре вообще, так и о публичном языке о личном в частности. Прежде всего, мы демонстрируем, что наряду с новым терапевтическим языком говорения о личном опыте в постсоветской популярной культуре сосуществуют ее местные конкуренты и альтернативы – товарищеский суд и кухонные разговоры. Первый из них – это особый стиль публичного обсуждения частной жизни и практики говорения о личности, которые задаются официальными идеологическими дискурсивными рамками. Вторые же являются проявлением регистра повседневной неформальной коммуникации, возникающей в приватной эмоциональной межличностной сфере. В процессе формирования постсоветской языковой культуры эти советские формы разговора о личном не только не исчезают, но и активно участвуют в организации повседневной коммуникации.

Кроме того, мы видим, что постсоветский медийный дискурс смешивает позднесоветские дискурсивные жанры, новый постсоветский гламурный язык и недавно приобретенные модели глобальной медиакультуры. Такое переплетение и маневрирование между различными дискурсами и их авторитетными установками перекликаются с постсоветской дискурсивной ситуацией вообще, которая связана с дискурсивным сдвигом в авторитетах социального знания; перестройкой институтов, ответственных за производство и формулирование нормативных идеалов и моделей жизни [Ушакин 2009]. Похоже, что в ситуации сдвига один из ведущих кандидатов на роль авторитетного дискурса – это глобальная западная медиакультура позднего капитализма и поп-психологический дискурс, встроенный в ее телеформаты и жанры. Рамки медиатехнологий поэтому служат первичным каналом адаптации дискурсивных форм терапевтической культуры в современной российской культуре.

Однако перевод текстов, идей и практик может иметь двойной эффект: с одной стороны, он приносит новое знание, с другой – воспроизводит и укрепляет словарный запас и культурный словарь самого переводчика. Известная истина гласит, что одна и та же идея, высказанная на разных языках, потенциально меняет свое значение. Мы добавляем один важный аспект к этому верному наблюдению – адаптация медиатекста изменяет свой смысл не только по факту перевода его на другой язык, но и потому, что он воспроизводится средствами местных дискурсивных форматов. Эти форматы всегда укоренены в особых исторических, культурных и политических ситуациях. Так, существующие дискурсивные лингвистические формы служат рельсами для перемещения новых идей и жанров. Они, очевидно, помогают им добраться до адресата, но они же могут и задать иной путь их обустройства в новом контексте. Знакомые дискурсивные форматы вынесения нутра на публику играют критическую роль в адаптации терапевтического дискурса в российской коммуникативной культуре. Однако, возможно, они подрывают сам их терапевтический смысл. Так или иначе, в этом взаимодействии происходит сегодня становление нового публичного языка говорения о личном и частном, внешнем и внутреннем.

Литература

Бойм С. (2002). Общие места: Мифология повседневной жизни. М.: Новое литературное обозрение.

Булгакова О. (2005). Фабрика жестов. М.: Новое литературное обозрение.

Гурова О. (2008). Советское нижнее белье между идеологией и повседневностью. М.: Новое литературное обозрение.

Журавлев С. (2009). Демонстрационный зал ГУМа в середине 1950–1970-х годов // Визуальная антропология: Режимы видимости при социализме. М.: Вариант. С. 157–180.

Журавлев С., Гронов Ю. (2006а). Власть моды и советская власть: История противостояния // Историк и художник. № 1. С. 133–147.

Журавлев С., Гронов Ю. (2006b). Власть моды и советская власть: История противостояния // Историк и художник. № 3. С. 100–113.

Зверева В. (2003а). Дискурсы знания на российском телевидении // Неприкосновенный запас. № 32 (6). С. 103–110.

Зверева В. (2003b). Репрезентация и реальность // Отечественные записки. № 13 (4). С. 34–39.

Зверева В. (2006). Позывные гламура // Искусство кино. № 11. С. 2–19.

Лернер Ю. (2011). Телетерапия без психологии, или Как адаптируют Self на постсоветском телеэкране // Laboratorium: Russian Review of Social Research. № 3 (1). С. 116–137.

Плотников Н. (2008). Личность как историческая конвенция: от индивидуальности к идентичности (История понятий персональности в русской культуре) // НЛО. № 91 (3). С. 64–83.

Ушакин С. (2009). Бывшее в употреблении: Постсоветское состояние как форма афазии // НЛО. № 100 (6).

Эткинд А. (1993). Эрос невозможного: История психоанализа в России. СПб.: Медуза.

Теория моды (2007). Теория моды: одежда, тело, культура. № 3. М.: НЛО.

Юрчак А. (2016). Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение.

Bauer R. A. (1952). The New Man in Soviet Psychology. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Boyer D., Yurchak A. (2010). American Stiob: Or, What Late-Socialist Aesthetics of Parody Reveal about Contemporary Political Culture in the West // Cultural Anthropology. № 25 (2). P. 179–221.

Cotterill J. (1998). If It Doesn’t Fit, you Must Acquit: Metaphor and the O. J. Simpson Criminal Trial // Forensic Linguistics. № 5 (2). P. 141–158.

Cushman P. (1990). Why the Self is Empty. Toward a Historically Situated Psychology // American Psychologist. № 45 (5). P. 599–611.

Cushman P. (1995). Constructing the Self, Constructing America: A Cultural History of Psychotherapy. Reading, MA: Addison-Wesley Publishing Company.

Engelstein L., Sandler S. (еds.) (2000). Self and Story in Russian History. Ithaca; London: Cornell University Press.

Epstein M. (2001). Judging Judy, Mablean and Mills: How Courtroom Programs Use Law to Parade Private Lives to Mass Audience // Television Quarterly. № 32 (1). P. 4–13.

Etkind A. (2005). Soviet Subjectivity: Torture for the Sake of Salvation? // Kritika: Explorationsin Russian and Eurasian History. № 6 (1). P. 171–186.

Furedy F. (2004). Therapy Culture: Cultivating Vulnerability in an Uncertain Age. London; New York: Routledge.

Goffman E. (1974). Frame Analysis. An Essay on the Organization of Experience. Boston: Northwestern University Press.

Goffman E. (1981). Forms of Talk. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

Goscilo H., Strukov V. (еds.) (2010). Introduction: Surface as Sign, or the Cultural Logic of Post-Soviet Capitalism // Celebrity and Glamour in Contemporary Russian Culture. Oxon; New York: Routledge.

Gusarova K. (2008). The Deviant Norm: Glamour in Russian Fashion // Kultura. № 6. P. 4–8.

Halfin I. (2003). Terror in My Soul: Communist Autobiographies on Trial. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Halfin I. (2009). Stalinist Confessions: Messianism and Terror at the Leningrad Communist University. Pittsburgh: Pittsburgh University Press.

Hellbeck J. (2006). Revolution on my Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambrige, MA: Harvard University Press.

Hochschild A. R. (1983). The Managed Heart: Commercialization of Human Feelings. Berkeley: The University of California Press.

Honey L. (2014). Self-help Groups in Post-soviet Moscow: Neoliberal Discourses of the Self and Their Social Critique // Laboratorium: Russian Review of Social Research. № 6 (1). P. 5–29.

Illouz E. (2003). Oprah Winfrey and the Glamour of Misery: An Essay on Popular Culture. New York: Columbia University Press.

Illouz E. (2007). Cold Intimacies: the Making of Emotional Capitalism. Cambridge: Polity Press.

Illouz E. (2008). Saving the Modern Soul: Therapy, Emotions and the Culture of Self-Help. Berkeley: University of California Press.

Joravsky D. (1978). The Construction of the Stalinist Psyche // Cultural Revolution in Russia 1928–1931 / Ed. by Sh. Fitzpatrick. Bloomington: Indiana University Press. P. 105–127.

Kharhordin O. (1999). The Collective and the Individual in Russia: A Study of Practices. Berkeley; Los Angeles: University of California Press.

Kohm S. A. (2006). The People’s Law versus Judge Judy Justice: Two Models of Law in American Reality-Based Courtroom TV // Law and Society Review. № 40 (3). P. 693–728.

Kozulin A. (1984). Psychology in Utopia: toward a Social History of Soviet Psychology. Cambridge, MA: The MIT Press.

Lasch C. (1979). The Culture of Narcissism: American Life in an Age of Diminishing Expectations. New York: Warner Books.

Lasch C. (1984). The Minimal Self: Psychic Survival in Troubled Times. New York: W. W. Norton.

Lerner J. (2015). The Changing Meanings of Russian Love: Emotional Socialism and Therapeutic Culture on the Post-Soviet Screen // Sexuality and Culture. № 19 (2). P. 349–368.

Leykin I. (2015). Rodologia: Genealogy as Therapy in Post-Soviet Russia // Ethos. № 43 (2). P. 135–164.

Licoppe C., Dumoulin L. (2010). The Curious Case of an Unspoken Opening Speech Act: A Video-ethnography of the Use of Video Communication in Courtroom Activities // Research on Language and Social Interaction. № 43 (3). P. 211–231.

Lindquist G. (2006). Conjuring Hope: Healing and Magic in Contemporary Russia. New York: Berghahn Books.

Litovskaia M., Shaburova O. (2010). Russian Glamour in Post-soviet Mass Media // Russian Mass Media and Changing Values / A. Rosenholm, K. Nordenstreng, E. Trubina (eds.). London: Routledge. P. 193–208.

Lorenzo-Dus N. (2008). Real Disorder in the Court: an Investigation of Conflict Talk in US Television Courtroom Shows // Media, Culture and Society. Vol. 30 (1). P. 81–107.

Matoesian G. M. (1999). Intertextuality, Affect, and Ideology in Legal Discourse // Text. № 19 (1). P. 73–109.

Matza T. (2009). Moscow’s Echo: Technologies of the Self, Publics and Politics on the Russian Talk Show // Cultural Anthropology. № 24 (3). P. 489–522.

Matza T. (2012). Good individualism: Psychology, Ethics, and Neoliberalism in Postsocialist Russia // American Ethnologist. № 39 (4). P. 804–818.

McFadyen D. (2008). Russian Television Today. London: Routledge.

McLeish J. (1975). Soviet Psychology, History, Theory, Content. London: Methuen.

Menzel B. (2008). Russian Discourse on Glamour // Kultura. № 6. P. 14–19.

Mikhailova N. (2010). Modern Russian Entertainment TV: Live well now – ask me how! // Russian Mass Media and Changing Values / A. Rosenholm, K. Nordenstreng, E. Trubina (eds.). London; New York: Routledge. P. 175–192.

Novikova A. (2010). Myths about Soviet Values and Contemporary Russian Television // The Russian Journal of Communication. № 3 (3/4). P. 281–295.

Oushakine S. (2004). The Flexible and the Pliant: Disturbed Organisms of Soviet Modernity // Cultural Anthropology. № 19 (3). P. 392–428.

Oushakine S. (2007). We’re Nostalgic but We’re Not Crazy: Retrofitting the Past in Russia // The Russian Review. № 66 (3). P. 451–482.

Pesmen D. (2000). Russia and Soul: An Exploration. Ithaca; London: Cornell University Press.

Porsdam H. (2004). Law as Soap Opera and Game Show: The Case of the People’s Court // The Journal of Popular Culture. № 28 (1). P. 1–15.

Rieff P. (1987). The Triumph of the Therapeutic: Uses of Faith after Freud. Chicago: University of Chicago Press.

Ries N. (1997). Russian Talk: Culture and Conversation during Perestroika. Ithaca; New York: Cornell University Press.

Rose N. (1990). Governing the Soul: The Shaping of the Private Self. London: Routledge.

Rulyova N. (2007). Domesticating the Western Format on Russian TV: Subversive Glocalization in the Game Show // Pole Chudes (The Field of Miracles). Europe-Asia Studies. № 59 (8). P. 1367–1386.

Salmenniemi S. (2010). In Search of a «New Wo(Man)»: Gender and Sexuality in Contemporary Russian Self-Help Literature // Russian Mass Media and Changing Values / A. Rosenholm, K. Nordenstreng, E. Trubina (eds.). London: Routledge. P. 134–154.

Salmenniemi S., Vorona M. (2014). Reading Self-Help Literature in Russia: Governmentality, Psychology and Subjectivity // British Journal of Sociology. № 64 (4). P. 1–19.

Van der Houwen F. (2009). Formulating Disputes // Journal of Pragmatics. № 41. P. 2072–2085.

Volkov V. (2000). The Concept of Kulturnost: Notes on the Stalinist Civilizing Process // Stalinism: New Directions / Ed. by Sh. Fitzpatrick. London: Routledge. P. 210–230.

Wertsch J. V. (1981). The Concept of Activity in Soviet Psychology / Ed. by J. V. Wertsch. Armonk, NY: M. E. Sharpe.

Wierzbicka A. (2003). Russian Cultural Scripts: The Theory of Cultural Scripts and Its Applications // Ethos. № 30 (4). P. 401–432.

Wood E. A. (2005). Performing Justice: Agitation Trials in Early Soviet Culture. Ithaca: Cornell University Press.

Zbenovich C. (2007). Communication Modes: The Fabric of the Post-Soviet Political Interview // Journal of Language and Politics. № 6 (1) P. 75–90.

Zvereva V. (2010). Lifestyle Programs on Russian Television // The Russian Journal of Communication. № 3 (3/4). P. 265–280.

Глава 11. Деформация речи и немота в сатирическом контрдискурсе (На примере интернет-видео «Рулитики»)

Лара Рязанова-Кларк

© Л. Рязанова-Кларк

Вступление

В любом обществе дискурсивные практики обладают определенной динамикой. Как полагает Пьер Бурдьё, становление официального доминантного дискурса в социуме происходит в процессе дискурсивной борьбы за символическую власть (symbolic power), за форматирование и переформатирование ментальных структур, выраженных в языке [Bourdieu 1991: 48].

Сатира во все времена являлась одной из наиболее ярких контрдискурсивных форм диалога и сопротивления доминантному языку [Terdiman 1985], хотя ее контрдискурсивные характеристики и накал во многом зависят от того дискурса, которому она предназначена оппонировать и по отношению к которому должна деконструировать создаваемые и наполняемые доминантным смыслом знаки.

В данной главе отмечается появление синдрома деформированной речи и немоты как черты, присущей сатирическому контрдискурсу периода официального президентства Дмитрия Медведева. Далее эти свойства будут рассмотрены как механизмы сатирического семиозиса на примере серии интернет-клипов «Рулитики». Основной вопрос нашей главы – что обозначает деформированность речи и немота в оппонирующем дискурсе в контексте, с одной стороны, псевдолиберального медведевского времени и, с другой, расширенного влияния семиотики Интернета?

Исследование, положенное в основу этой работы, базируется на материале 37 видеоклипов, созданных Олегом Козыревым за два года проекта «Рулитики» (2008–2010) и выложенных на сайте электронного издания «Ежедневный журнал».

Сатира: смена поколений

Хотя не вызывает сомнений, что с формальным приходом Медведева к власти в 2008 году режим остался по сути прежним, для обсуждения дискурсивных практик времени его президентства важно учесть, что медведевский период исторически совпал с широкой компьютеризацией в России. Именно в это время использование Интернета становится массовым ежедневным способом получения информации, социального общения и объединения. По данным ФОМ на весну 2011 года, число пользователей Интернета составило 46 % населения России, или 59,2 миллиона (ФОМ 2011). Как писал в свое время Маршал Маклюэн, подобный технологический прорыв неизбежно влечет за собой сдвиг культурной парадигмы и, соответственно, появление новых дискурсивных форм [McLuhan 1999].

С самого начала своего президентского срока Медведев позиционировал себя как модернизатора, пропагандирующего новые технологии: вспомним, например, его многочисленные встречи с интернет-сообществом, речи о том, что Интернет – это квинтэссенция свободы слова [Медведев 2008], а заодно и приставшую к нему кличку «Твиттер-президент» [Латынина 2012]. Многие авторы отмечают, что дискурсивное поведение Медведева в данном случае было полным контрастом с реальностью. По мнению Лилии Шевцовой [Шевцова 2012], именно при Медведеве имитационный ресурс власти достиг своего апогея, что означало, кроме всего другого, риторическую девальвацию произносимых им сентенций, в том числе и девальвацию демократических терминов, таких как «свобода», «модернизация» и др. На самом же деле в это время продолжалась политическая динамика предыдущего периода, проявлющаяся, в частности, в централизации власти и сужении пространства оппозиционности в традиционых СМИ [Schmidt 2006; Rachman 2008; Dunn 2010]. Тенденции в традиционных печатных и электронных изданиях не выходили из русла, сложившегося в 2000-х годах и охарактеризованного Дианой Шмидт следующим образом:

В области СМИ… наблюдалось закручивание гаек и произвольное применение соответствующего законодательства, монополизация рынка массмедиа и институтов поддержки СМИ, избранное применение лицензирования и некорректное налоговое регулирование, ограничение доступа к получению общественно значимой информации, преследование журналистов, в том числе по закону о клевете, самоцензура, снижение профессионального уровня и рост взяточничества [Schmidt 2006: 173].

В это же время четко обозначается вынужденное отступление контрдискурса оппонирующей сатиры из традиционных СМИ. Так, на лето 2008 года приходится фактический конец большой сатирической эпохи, связанной с именем Виктора Шендеровича: именно тогда завершается на радиостанции «Эхо Москвы» программа «Плавленый сырок», автором и ведущим которой он был в течение пяти лет. «Эхо Москвы» было последним медиаубежищем сатиры Шендеровича, злой и разящей сатиры «четвертой власти». Он обосновался на радио после семилетней чреды прессования и закрытий, которым его передачи подвергались на разных телеканалах – НТВ, ТВ-6 и ТВС, когда эти СМИ один за другим были «прибраны» к государственным рукам и потеряли способность оппонировать власти. Завершение «Плавленого сырка», в данном случае, по всей очевидности, не по политическим причинам, стало знаковым моментом, который обозначил контрдискурсивный перелом, своеобразный конец жанра оппонирования власти в стиле 1990-х годов[182]. В свою очередь, новая стадия контрдискурсивного продуцирования сопровождалась поиском новых медианосителей и переходом сатирического дискурса в Интернет.

Таким образом, два параллельных процесса: с одной стороны, сжатие официального дискурсивного пространства сатиры, а с другой – расширение доступности относительно свободного Интернета несли в себе новые коммуникативные, эстетические и риторические возможности. Можно усмотреть символическую значимость в том, что почти в то же самое время, когда на радио закрылся «Плавленый сырок», в Интернете появляется новый сатирический мультипликационный арт-проект под названием «Рулитики», обращенный к доминантному дискурсу власти.

«Рулитики»

Создатель интернет-видеопроекта «Рулитики, или Юмористическое покушение на тандем» – журналист, мультипликатор и видеоблогер Олег Козырев. В течение почти двух лет, с мая 2008-го по март 2010 года, выпуски «Рулитиков» вывешивались раз в неделю, сначала на личной странице Козырева в «Живом журнале», а позже – в видеорубрике электронного политического «Ежедневного журнала» [Ежедневный журнал 2008–2010]. Каждый эпизод представляет из себя короткий – примерно двухминутный – мультипликационный клип, в котором разыгрывается диалог между двумя изображениями, грубо смонтированными из кусочков белой бумаги, на которые нашлепаны фотографии президента Медведева и премьер-министра Путина, они же «рулитик Ди» и «рулитик Во».

Дискурсивный подход к сатире

Одним из наиболее продуктивных оснований для анализа интернет-сатиры и ее семиозиса, в котором изображение и звук создают единое целое, представляется мультимодальный дискурсивный подход, разработанный Гюнтером Крессом и Тео Ван Лювеном [Kress, van Leeuwen 2001; Kress 2010]. Также важно учесть, что технологически медиированная коммуникация имеет свою специфику: как пишут Рон и Сюзан Сколлон, «технологии определяют типы дискурсов и тесно вплетаются в них» [Scollon, Scollon 2004: 6; Scollon 2001].

Пожалуй, наиболее существенным вкладом в дискурсивный подход к сатире являются книги Дастина Гриффина «Satire: A Critical Reintroduction» [Griffin 1994] и Пола Симпсона «On the Discourse of Satire: Towards a Stylistic Model of Humour» [Simpson 2003]. Позиция Гриффина заключается в том, что сатира – это не жанр со стабильным количеством характеристик, а скорее модус и процесс [Griffin 1994: 4]. В парадигме модуса сатира представляет собой дискурсивную практику, которую, как утверждает развивающий идеи Гриффина Симпсон, можно представить в виде операционной модели, в основе которой находятся два взимодействующих элемента – генус и импетус. Генус, как считает Симпсон, это производная от культуры, система, включающая в себя «knowledge frames» – институты и структуры знания и мировосприятия, связанные с этими институтами. Сатирический импетус (или триггер) происходит из отношения самого сатирика к какому-то аспекту генуса [Simpson 2003: 8]. В остальной части нашей главы рассуждения о сатирическом семиозисе «Рулитиков» учитывают вышеизложенные положения.

Деформация речи

Даже на довольно поверхностный взгляд очевидно, что «Рулитики» – это образец нового поколения контрдискурсивных артефактов и текстов, интегрированных в Интернет, где нетрадиционность и языка, и видеоряда носит отпечаток медиума, в который они погружены. В частности, в основе и визуальной, и речевой сторон сатирического дискурса козыревских клипов лежит идея общедоступности, незатейливости и свободы форм, порожденная Интернетом. Основной тренд сатирического производства – это примитивизация и деформация на всех уровнях. Так, если, по утверждению Гриффина, сатира – это риторический перформанс [Griffin 1994: 71], то «Рулитики» можно определить как перформанс языкового деформирования и разрушения. Например, диалоги в сериях произносятся детскими голосами в редуцированном орфоэпическом варианте, присущем ранней инфантильной речи, что создает трудность восприятия звучащего текста. Дискурсивный текст, произносимый тандемом Путин – Медведев, рифмуется с визуальной темой минимизации, редуцированности и детскости. Персонажи Ди и Во (детские имена которых – Дима и Вова – сокращены до минимума) говорят высокими детскими голосами с присюсюкиванием, размывающим восприятие цельности речи. Диалог порой настолько непонятен, что автор вынужден компенсировать аудиотекст, сопровождая его субтитрами. Присутствие субтитров, которые обычно появляются при переводе аудиотекста с иностранного языка, семиотически, возможно, указывает на то, что с точки зрения законов жанра правители используют иноязычие, чужой язык. Интересно отметить, что субтитры «Рулитиков» подчас не проясняют звучащий текст, а еще более усиливают процесс языковой деформации, следуя «падонскому» режиму правописания.

Говоря о функционировании языка в контексте Интернета, исследователи обращают внимание на видоизменение и деформацию языковой нормы. Например, Вера Зверева и Гасан Гусейнов пишут об отказе «падонков» (тинейджеров – пользователей Рунета) от грамматической правильности языка и переходе на фонетическое письмо, о неполной коммуникации, следование языковому коду которой требует и отказа от навязанных школой правил правописания, и совершения нарочитых ошибок – так называемых эрративов [Zvereva 2009; Гусейнов 2006; Guseinov 2009]. Представляется, что в использовании ресурсов интернет-коммуникации Козырев движется дальше и не просто предлагает элементы «падонского» языка в качестве сатирического приема, но создает его новый – звуковой, орфоэпический тип, тут же используя его в виде сатирического импетуса (триггера).

Если рассмотреть более подробно семиозис сатирической деформации, использованный в «Рулитиках», можно выявить несколько противоположных линий смыслопорождения, в которых участвует этот прием.

1. Сатирическая редукция и уничижение

Ла Фав и другие, а также, в более поздних исследованиях, Ходгарт говорят о том, что во все века основная техника сатирика заключалась в понижении статуса и достоинства объекта сатиры [La Fave et al. 1976: 63; Hodgart 2010: 115]. У Козырева символическое деконструирование доминантного дискурса власти происходит через редуцирование диалога представителей этого дискурса до речи двух детсадовцев, неспособных артикулировать формы и смыслы. Абсурдность социальных институтов выявляется автором за счет того, что он описывает их базовыми, примитивными терминами, пропущенными через точку зрения наивного наблюдателя, функцию которого в традиционной сатире выполняет, например, благородный дикарь или ребенок. В «Рулитиках», надо заметить, Козырев переворачивает эту формулу и, совмещая роли наивного наблюдателя и генуса, обращает взгляд сатирического объекта на самого себя, предлагая ему своего рода самопознание, формирующееся через примитивные языковые формы.

Сатирическое снижение происходит не только на уровне деформированной фонетики. Другой прием, обильно присутствующий в текстах Козырева, – использование диминутивов. Среди таковых наблюдаются регулярные номинативные и адъективные диминутивы, например: (1) (a) (б) Стаканчиком молочка разбавить…[183] А на выходных пойду за колбаской![184] Кроме того, уменьшительные суффиксы приставляются фактически к любым основам, особенно ключевых слов доминантного дискурса (например, Кремль, речь), тем самым переводя их в категорию эрративов: (2) (a) Ты же намекнул, что можно опять мне назад, в мой любимый клемлюнчик[185]; (б) Слушай, Во, а я хочу перед народом, ну с реченькой выступить[186]. Уменьшительные суффиксы разрушают правила употребления качественных прилагательных и наречий, видоизменяя их, создавая из них эрративные нагромождения, например: (3) (a) Неприличненько, политичненько, антикоррупционненько, музыкальненько, телевизионненько[187]; (б) Машину куплю безнаценненькую[188]; (в) Рейтинг будет высоченненький![189]

Создается впечатление, что диминутивы функционируют как лингвистический вирус, охватывающий диалоги лидеров государства и, говоря словами Бурдьё, снижающий символическую ценность произносимых ими фраз.

2. Детские речевые жанры

Тема детской редуцированности речи продолжается посредством использования интердискурсивности, заимствования и переосмысливания детских речевых актов. Таково, например, использование детских формул-обещаний, например в диалоге, где Во дает Ди свое «честное чекистское». Также заимствуются жанры детской речи, например жанр страшилки в разговоре о страшных-страшных демократах, которыми Во пугает Ди, повторяя формулы детской страшилки:

(4) Во: В страшные-страшные девяностые

Жили страшные-страшные демократы…

Проводили страшные-страшные реформы.

И из-за страшных-страшных реформ

У граждан появилась страшная-страшная

СВОБОДА!

Ди: Во, а если там все было такое страшное,

Как же ты президентом стал?[190]

Возможности использования жанра страшилки в других контекстах было продемонстрировано в постперестроечной литературе – в произведениях Нины Садур, Виктора Пелевина и Людмилы Петрушевской [Трыкова 2000; Collopy 2005]. Лесли Милн утверждает, что переосмысление детских городских легенд и фольклора способствовало выявлению литературой социального бессознательного, символическому выражению глубинных репрессированных страхов и эмоций [Milne 2000: 271; Brunvald 1981]. Подобным образом редуцированные речевые формы и детское жанры в «Рулитиках» вскрывают глубинные фиксации и панику власти.

3. Расфокусирование сатиры

Кроме указанного, детская редуцированность и деформированность речи могут участвовать и в создании других смыслов. В отличие от сатирического уничижения, эти «побочные» смыслы, на наш взгляд, в потенциале могут способствовать не повышению, а снижению градуса сатирического накала. Кори Флойд и Джордж Рей, изучая с лингвопсихологической точки зрения упрощенные и деформированные языковые варианты, приходят к выводу, что языковые формы и вокальные характеристики, присущие детской речи, вызывают эмоции тепла и нежности во взрослом, воспринимающем детскую речь, и связаны с производством гормонов удовольствия допамина и серотонина [Floyd, Ray 2003; Floyd 2006]. О связи положительных эмоций с деформированной речью пишет и Давид Макфадиен в книге, анализирующей позднесоветские мультфильмы, в которых характерно присутствуют пушистые зверьки, говорящие с неполным детским произношением [MacFadyen 2005]. Исследователь утверждает, что в этих мультфильмах происходит усиление эмоционального воздействия за счет снижения значимости речи и частично – языковой немоты. Опираясь на понятие «океанического чувства», в свое время предложенное Фрейдом, Макфадиен отмечает, что мультфильмы в советские годы вызывали ощущение чувства общности, любви и гармонии, общаясь со зрителем на редуцированном, доречевом уровне. Применяя положения Рея, Флойда и Макфадиена к сатире медведевского периода, можно отметить, что в отличие от предыдущей эпохи детский вариант языковой деформации в дискурсе «Рулитиков» действительно приводит к увеличению экстенсивности смысла, размытости сатирического семиозиса. Усиление языковой неоднозначности и своеобразная эмотивная доместикация сатирических персонажей приводят к тому, что они воспринимаются в несколько смягченном ключе.

Конечно, нужно иметь в виду, что автор играет со своими субъектами сатиры, одновременно и вызывая, и взрывая «океаническое соборное чувство» единения с ними. Здесь можно провести параллель с постмодернистским состоянием, описываемым Марком Липовецким в книге «Паралогии» [Липовецкий 2008]. Липовецкий приводит в пример скульптуру Ленина работы арт-группы «Синие носы», которая изображает лидера пролетариата с ушами Микки-Мауса и которая таким образом представляет собой гибридный сплав культурных знаков. Липовецкий утверждает, что автор проекта Александр Шабуров, указывая, с одной стороны, на сложные отношения постсоветской идентичности с прошлым, с другой – снимает агрессивность, «если не разрушая, то смягчая и инфантилизируя оппозицию между своим и чужим… Ленин лишается какого бы то ни было политического символизма, превращаясь в подобие плюшевого мишки…» [Липовецкий 2008: 505–508]. Подобным образом и «Рулитики», заставляя лидеров страны выражаться средствами деформированной речи, с одной строны, отчуждают этих говорящих от слушающих, а с другой – доместицируют их, возвращая в поле кухни, спальни и плюшевых мишек, наших ежедневных интимных и диминутивных хлопот. Как предупреждает Линда Хатчен, хотя интимность с доминантным дискурсом и способствует тому, что ирония становится эффективной оппозиционной стратегией, интимность имеет и другую сторону: сообщничество. Таким образом, существует опасность реассимиляции сатирического слова в модальность власти, в тот самый дискурс, который сатира пытается разрушить [Hutcheon 1994: 30].

Подобные двусмысленность, размытость и несфокусированность иронии, конечно, соответствуют эстетике стеба. Алексей Юрчак определяет стеб как юмор, который предполагает степень сверхидентификации между субъектом и объектом иронии до такой степени, что невозможно определить, форма ли это искренней поддержки, тонкой насмешки или смесь того и другого. Вслед за Петером Слотердайком Юрчак называет стеб юмором, который перестал сопротивляться [Юрчак 2016]. Таким образом, балансирование козыревских сатирических приемов деформирования на грани стеба усложняет и расфокусирует сатирические смыслы, смягчая импетус и удаляя из него гнев сопротивления.

4. Абсурд

Представляется, что в интернет-сатире Козырева присутствует и третья линия смыслопроизводства. Крайней точкой деформации является абсурд, а абсурд – это невозможность разрешения смысловых противоречий и семиотической размытости. В данном случае деконструированный язык репрезентирует несуществующую, разрушенную реальность и превращается в не что иное, как в серию языковых игр, в означающие без означаемого.

По сути, в «Рулитиках» мы видим двух мультяшных героев, которые, как в цирковом жанре клоунского диалога, упражняются в словесной эквилибристике. Здесь, кстати, можно вспомнить, что это еще один речевой тип, в котором взрослые говорят детским языком. И в абсурдных цирковых диалогах, и в козыревской сатире язык представлен как семантически размытый, ненадежный способ для выражения смысла. У Козырева лингвистическая деформация может проявляться в неспособности персонажа произвести контекстуально ограниченный выбор значений в ситуации полисемии или ведет к полной десемантизации доминантного языка, лишающего говорящего возможности вынести какой-либо смысл из языковых единиц, употребляемых в домене власти.

Например, в диалоге (5) импетус состоит в семантической полифонии выражения «дать сдачи»: a) вернуть оставшиеся от покупки деньги и б) ударить в ответ. Генус же этого эпизода – рекомендация, анекдотическая сама по себе, данная в 2009 году министром внутренних дел Нургалиевым: он советовал гражданам в случае нападения на них милиционеров защищать себя самим, то есть давать сдачи:

(5) Ди: Представляешь, Во, пошел в магазин купить витаминчиков, a тут навстречу – пьяный милиционер.

Во: Ну.

Ди: И он как начнет кричать на меня, что, мол, знаю ли я, что теперь каждый гражданин может дать преступнику-милиционеру сдачи.

Во: Гм… круто… а ты что сделал?

Ди: Ну, в общем, я ему всю сдачу и отдал[191].

В этом диалоге наивный и недалекий малый, которого обычно разыгрывает персонаж Медведева, неспособен вывести значение слова из соответствующего контекста и интерпретировать его в соответствии с доминантным дискурсом. Таким образом, в козыревской сатире термины власти деконструируются непониманием их собственных пользователей, чем и отрицается сама социальная реальность, которую они представляют.

В других ситуациях слова доминантного дискурса полностью десемантизируются, лишаются своего значения, как можно видеть из примера (6), где хорошо известная аббревиатура ГЛОНАСС, обозначающая в доминантном дискурсе российскую спутниковую навигационную систему, теряет присущий ей смысл и становится просто абракадаброй, которой можно пугать детей и которая, как в кошмаре, немотивированно ассоциируется с садизмом и наказанием:

(6) Во: Ди, спаси меня!

Ди: Что случилось?

Во: На меня Иванов хочет ГЛОНАСС поставить!

Ди: Садист!

‹…›

Во: Если узнаю, кто эту модернизацию придумал, я его на ВАЗ положу и сверху ГЛОНАССом, ГЛОНАССом, ГЛОНАССом этим прихлопну![192]

Еще один способ абсурдизации языка – это ситуация двойного деформирования, в которой распадающаяся звуковая речь сопровождается субтитрами, написанными деформированным текстом. Использование в написании языковых эрративов «падонковского» языка – одна из таких форм. В других слова сливаются одно с другим, образуя своеобразные гибридные словозвуки, как в примере (7):

(7) Во: тр-тр-тр, а я крутой мацициклистыр-тыр-тыр-тыр!

Ди: мацициклист?[193]

Абсурдопорождающее состояние разрушающейся речи напоминает состояние лингистической афазии, о которой пишет Сергей Ушакин в связи с выражением постсоветской субъективности [Ушакин 2009]. По Ушакину, травматизированный язык порождает антиречь, социальную немоту, сводящуюся к невозможности создания какого-либо социально ценного нарратива современности. Это состояние фактически пикториально отражено у Козырева: на мультфильмовской картинке рты говорящих «рулитиков», как кляпом, закрыты полосками бумаги, в чем можно легко усмотреть те самые отсутствие языка и социальную немоту, о которых говорит Ушакин.

Представляется, что абсурдистское использование языка в данном случае продолжает гоголевско-хармсовскую традицию в русской литературе, в которой семантика абсурда подключается для разрешения конфликта между языком и социальным миром. Так, существенные лакуны в реальности просвечивают в диалоге, в котором ни один из персонажей не знает, сколько их (персонажей) на самом деле (8):

(8) Ди: Во, приколись, приколись, журналист считает, что нас двое.

Во: А что, нас не двое?

Ди: Вас, может, и двое, а вот меня ни одного[194].

Следуя этой линии смыслопроизводства, языковое деформирование становится единственно возможным способом прокомментировать этот мир как антимир, не вписывающийся в обычную человеческую логику. Деконструируя язык доминантного дискурса и не предлагая альтернативных смыслов, Козырев таким образом акцентирует состояние реальной дискурсивной немоты, добавляя в сатиру трагические ноты.

Заключение

Хазагерова и Хазагеров [2005] полагают, что и авангардная культура-1, и тоталитарная культура-2 объединены одним типом юмора – агрессивным, издевающимся смехом над поверженным врагом. Постсоветская сатира, в первую очередь представленная работами Шендеровича, являет собой другой тип – оппонирующий тип «четвертой власти». К концу периода «четвертой власти» разделение между группами «мы» и «они» сатирической оппозиции стало чрезвычайно резким и тон оппонирования дошел до уровня горькой желчи. Не совсем понятный сообществу, производящему контрдискурсивные смыслы, межеумочный период власти, в котором образ брутального Путина был заменен свободоговорливой фигурой Медведева, изменил способы сатирического производства. Переход контрдискурса в Интернет и соответствующее освоение и гибридизация присущей ему эстетики и языкового семиозиса обозначили другой этап, с характерным ему ростом разнонаправленности и нефиксированности сатирических смыслов.

Литература

Гусейнов Г. (2006). Введение в эрратическую семантику // Integrum: точные методы и гуманитарные науки / Ред. Г. Никипорец-Такигава. М.: Летний сад. С. 383–405.

Ежедневный журнал (2008–2010) [http://www.ej.ru/?a=rulitiki].

Зверева В. (2009). Язык падонкафф: дискуссии пользователей Рунета // From Poets to Padonki: Linguistic Authority and Norm Negotiation in Modern Russian Culture / I. Lunde, M. Paulsen (eds.). Bergen: Bergen University. P. 49–79.

Латынина Ю. (2012). Российские тролли и китайские хакеры // Новая газета. 2012. 13 марта.

Липовецкий М. (2008). Паралогии. Трансформации (пост)модернистского дискурса в русской культуре 1920–2000-х годов. М.: Новое литературное обозрение.

Медведев Д. (2008). Речь на 12-м Российском интернет-форуме // Видеоблог. 05.04.2008 [http://habrahabr.ru/blogs/politics/22964/] (доступ 26.08.2010).

Трыкова O. (2000). Сказка, быличка, страшилка в отечественной прозе последней трети ХХ века: учебное пособие. Ярославль: Ярославский государственный педагогический университет.

Ушакин С. (2009). Бывшее в употреблении: Постсоветское состояние как форма афазии // НЛО. № 100 (6).

ФОМ (Фонд «Общественное мнение») (2011). Интернет-аудитория растет быстрее, чем ожидалось. Пресс-релиз 15 июня [http://bd.fom.ru/report/cat/smi/smi_int/pressr_150611] (доступ 12.04.2015).

Хазагерова С., Хазагеров Г. (2005). Культура-1, культура-2 и гуманитарная культура // Знамя. № 3 [http://magazines.russ.ru/znamia/2005/3/].

Шевцова Л. (2012). Притворная модернизация. Медведевская Россия потратила впустую четыре года жизни // Gazeta.ru. 03.05.2012 [http://www.gazeta.ru/comments/2012/05/03_x_4570813.shtml] (доступ 24.05.2012).

Шендерович В. (2008). Шендерович устал от плавленых сырков // Yoki.ru 04.07.2008. [http://www.yoki.ru/news/social/politics/04–07–2008/62607–0/] (доступ 15.06.2013).

Юрчак А. (2016). Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение.

Bourdieu P. (1991). Language and Symbolic Power. Cambridge: Polity.

Brunvand J. H. (1981). The Vanishing Hitchhiker. Urban Legends and Their Meaning. New York: W. W. Norton.

Collopy E. (2005). The Communal Apartment in the Works of Irina Grekova and Nina Sadur // Journal of International Women’s Studies. № 6 (2). June. P. 44–58.

Dunn J. (2010). Where Did It All Go Wrong? Russian Television in the Putin Era // The Post-Soviet Russian Media: Conflicting Signals / B. Beumers, S. Hutchings, N. Rulyova (eds.). London; New York: Routledge. P. 42–55.

Floyd K. (2006). Communicating Affection: Interpersonal Behaviour and Social Context. Cambridge: Cambridge University Press.

Floyd K., Ray G. B. (2003). Human Affection Exchange: IV. Vocalic Predictors of Perceived Affection in Initial Interaction // The Western Journal of Communication. № 67 (1). P. 56–73.

Griffin D. H. (1994). Satire: A Critical Reintroduction. Lexington: The University of Kentucky Press.

Guseinov G. (2009). Инструменты описания неполной коммуникации в блогосфере // From Poets to Padonki: Linguistic Authority and Norm Negotiation in Modern Russian Culture / I. Lunde, M. Paulsen (eds.). Bergen: Bergen University. P. 275–287.

Hodgart M. (2010). Hodgart Satire: Origins and Principles. New Brunswick: Transaction Publishers.

Hutcheon L. (1994). Irony’s Edge: The Theory and Politics of Irony. London; New York: Routledge, 1994.

Kress G. (2010). Multimodality: A Social Semiotics Approach to Contemporary Communication. Abingdon: Routledge.

Kress G., van Leeuwen Th. (2001). Multimodal Discourse: The Modes and Media of Contemporary Communication. London: Arnold.

La Fave L., Haddad J., Maesen W. A. (1976). Superiority, Enhanced Self-Esteem, and Perceived Incongruity Humour Theory // Humour and Laughter: Theory, Research, and Applications / A. J. Chapman, H. C. Foot (eds.). New Brunswick; London: Transaction Press. P. 63–92.

MacFadyen D. (2005). Yellow Crocodiles and Blue Oranges: Russian Animated Film Since World War Two. McGill-Queen’s Press.

McLuhan M. (1999). The Medium is the Message // Media Studies: A Reader / P. Marris, S. Thornham (eds.). Edinburgh: Edinburgh University Press.

Milne L. (2000). Ghosts and Dolls: Popular Urban Culture and the Supernatural in Liudmila Petrushevskaia’s Songs of the Eastern Slavs and The Little Sorceress // Russian Review. № 59 (2). April. P. 269–284.

Rachman G. (2008). Illiberal capitalism // The Financial Times. 09.01.2008.

Ryazanova-Clarke L. (2008). On the Satirical Counter-Discourse of Processed Cheese // Russian Language Journal. №. 58. P. 93–112.

Ryazanova-Clarke L. (2009). How Upright is the Vertical? Ideological Norm Negotiation in Russian Media Discourse // From Poets to Padonki: Linguistic Authority and Norm Negotiation in Modern Russian Culture / I. Lunde, M. Paulsen (eds.). Bergen: Bergen University. P. 288–315.

Schmidt D. (2006). Hard to Connect: Transnational Networks, Non-governmental Organisations and the Internet in Russia // The Internet and Politics: Citizens, Voters and Activists / S. Oates, D. Owen, R. Gibson (eds.). London; New York: Routledge. P. 146–165.

Scollon R. (2001). Mediated Discourse: The Nexus of Practice. London: Routledge.

Scollon R., Scollon S. B. K. (2004). Nexus Analysis: Discourse and the Emerging Internet. London; New York: Routledge.

Simpson P. (2003). On the Discourse of Satire: Towards a Stylistic Model of Humour. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins.

Terdiman R. (1985). Discourse/Counter-Discourse: The Theory and Practice of Symbolic Resistance in Nineteenth-Century France. Ithaca: Cornell University Press.

Глава 12. Прошлое и будущее русского публичного языка[195]

Олег Хархордин

© О. Хархордин

В 2011 году мы опубликовали книгу «От общественного к публичному» (ЕУСПб, Серия «Res Publica»), которая заканчивалась предложением посмотреть, насколько в России можно было бы выработать публичный язык. Как показали тогда исследование Бориса Гладарева и обсуждения вокруг него, группы современного гражданского общества (например, петербургское движение «Живой город») многим отличались от их предшественников времен перестройки (например, от «Группы спасения», которая в Ленинграде в 1986 году вышла на защиту «Англетера» и дома Дельвига от сноса), но у них оставалась одна общая черта. Они были неспособны и тогда, и сейчас обсуждать свои проблемы на языке, который не был бы либо интенсивно личностным, как язык постов в Интернете и Facebook, либо языком официальных решений правительства (городского, регионального или федерального уровней). Между языком дружбы-ненависти и неэмоциональным канцеляритом не существовало регистра публичного языка, который позволил бы группе быстро и эффективно прийти к суждению о том, чего она, во-первых, хочет, а во-вторых, что и как будет делать (см. главу 6 этой книги).

Учитывая, что с подобными проблемами сталкивались люди в других странах и успешно решали их, наша книга, среди прочего, кончалась призывом взять учебник парламентской процедуры (или его американскую адаптацию для ассоциаций гражданского общества) и приспособить перевод этого учебника к нуждам современной России [Хархордин 2011: 525]. Однако обсуждения во время конференции по публичному языку в России в январе 2013 года заставили меня поменять свое мнение. Я все так же думаю, что перевести такой краткий учебник парламентской процедуры и апробировать его на фокус-группах потенциальных пользователей было бы полезно. Вдруг этот эксперимент по кросскультурному переводу позволит нам заметить что-то, что мы пока не замечаем в своей жизни? Да и про другие страны Европы и Северной Америки мы поняли бы больше.

Но учитывая, что подобные попытки перевода уже делались и не привели к успеху, мне теперь кажется более перспективным разработать российский учебник процедур публичного языка – а) на основании тех попыток, что уже предпринимались в этом направлении в прошлом, и б) с учетом тех широко распространенных и в основном неотрефлексированных навыков ведения собрания и выступления, с которыми войдет в противоречие этот учебник, когда будет предложен любой группе, желающей с его помощью использовать регистр публичного языка. И, чтобы его разработать, надо лучше понимать, как мы ведем собрания сейчас; это во многом еще только предстоит исследовать.

В этой главе я вначале расскажу о становлении языка публичной дискуссии в Америке и Западной Европе, потом – о прежних попытках адаптации подобных практик в России (и прежде всего о том наборе процедур ведения дискуссии, который был предложен первым Думам Российской империи) и в конце рассмотрю вопрос, насколько современное российское общество может принять и освоить подобные процедуры[196]. Попутно нужно будет посмотреть, как большевики и советские люди применяли правила ведения таких дискуссий, так как это, возможно, до сих пор неосознанно определяет наши смутные представления о том, что такое хорошо или успешно проведенное собрание.

Правила майора-полковника-генерала Роберта

Часто люди не знают правил, по которым они живут, – как рыбы не замечают воды, в которой плавают. В случае с правилами, собранными в книжке под названием «Robert’s Rules of Order», дело обстоит примерно так. Если спросить американцев, когда они впервые узнали об этих правилах или когда стали им следовать, – они отшутятся, что это было в детском саду или средней школе, но не помнят, когда точно. Мало кто из них читал полную версию этого справочника от начала до конца, хотя многие видели краткую версию этой книги в руках председателей различных школьных, университетских или гражданских ассоциаций, проводивших собрания. Многие думали о том, что надо бы купить совсем простое издание под названием «Robert’s Rules for Dummies» – «Справочник Роберта для начинающих», то есть для неумех и чайников, если переводить последнее слово в заглавии более точно.

«Robert’s Rules of Order Newly Revised» (сокращенно эта книга обозначается обычно как RONR, см.: [Robert 2012]) вышла уже в 11 переизданиях после своего первоначального появления в 1876 году и представляет собой аккуратный кирпичик в 816 страниц, который можно при желании даже попытаться засунуть в карман. По обычным оценкам, до 2/3 или 3/4 ассоциаций гражданского общества в США используют его как стандартный справочник по процедурам, применяемым во время обсуждений группой своих целей, принятия коллективных решений, голосования и т. п. В уставах ассоциаций, таким образом, все эти процедуры не прописываются, но в них просто включается строчка – «Данное общество/ассоциация/группа для ведения своих обсуждений и дел пользуется 9-м (или 10-м, или 11-м) изданием RONR». В результате, если возникают споры по поводу того, справедливо ли идет обсуждение на данном собрании, насколько председатель использует свою позицию, чтобы продвигать нужные ему решения, или использует ли большинство свою силу, чтобы лишить голоса меньшинство, то такие споры будут решаться через отсылку к этим правилам и в соответствии с ними.

Сам Генри Мартин Роберт задумал написать такой учебник процедуры групповых обсуждений, когда был еще майором в армии северян во время Гражданской войны в США. Первый раз он столкнулся с собственным незнанием того, как правильно провести такое обсуждение, в 1863 году, когда в Бедфорде, штат Массачусетс, ему надо было устроить собрание городской общины на тему, что делать, если будет атака конфедератов с моря. После собрания, длившегося 14 часов, майор вышел с желанием никогда больше не браться за проведение подобных мероприятий без знания парламентской процедуры [Robert 2012: xl]. После войны он активно участвовал в приходской жизни протестантских общин, посещал собрания гражданских ассоциаций – и в 1867 году, будучи направлен в Сан-Франциско, вдруг оказался в городе, где собрались люди с совершенно разным религиозным и этнонациональным опытом (этот город в то время был средоточием разнородных переселенцев). В этом контексте ему захотелось написать учебник общей для всех процедуры групповых обсуждений, чтобы все могли найти общее основание для дебата, не считая, что их религиозные или этнонациональные привычки являются единственно возможными. Под руками у него, конечно, было описание правил ведения дискуссий и парламентской процедуры, изданное в 1801 году президентом Джефферсоном для сената США [Jefferson 1813], а также описание британской парламентской процедуры Эрскина Мэя, впервые вышедшее в 1844 году ([May 1844]; сейчас британцы пользуются уже 24-м изданием этой книги), но Роберт хотел «приземлить» и упростить подобные правила для их использования любой группой граждан, собравшихся что-то сделать вместе.

Первое издание 4000 экземпляров книги в 1876 году ему пришлось профинансировать самому. Но оно разошлось так быстро, что Роберт понял, что это может стать делом его жизни. До Роберта в Америке была еще одна попытка упростить парламентскую процедуру для использования ее собраниями, не имеющими своими целями законодательство. Это была изданная в 1845 году книга секретаря массачусетской палаты представителей [Cushing 1845]. Кашинг думал, что он даст базовые правила, которые потом будут адаптированы любой местной ассоциацией к своим целям – например, к борьбе с алкоголизмом, организации образования или здравоохранения, защите животных и т. п. Но практика показала, что редко кто имел время для такой адаптации. Книга Роберта, наоборот, дала законченный продукт, который можно было применять сразу. Популярность книги породила бесконечную переписку между автором и читателями-пользователями, и Роберт (уже генерал на пенсии) решил подправить свой справочник в 1912 году – так, чтобы учесть все прецеденты использования правил на практике. Новое, исправленное издание (1915) было вчетверо больше издания 1893 года [Robert 2012: xxxviii – xlv]. Исправленное издание прежде всего ориентировалось на 35 лет практики повседневных споров на различных собраниях по всей Америке, а не на высокие парламентские стандарты Джефферсона или Мэя. Это издание и переиздается наследниками и продолжателями дела Роберта до сих пор с учетом новых случаев его применения. Сейчас есть и попытки адаптировать RONR к обсуждениям по электронной почте, к телефонным и видеоконференциям и т. п.

Особенности процедуры RONR

Некоторые детали процедуры, рекомендованной RONR, настолько удивительны для русского читателя, привыкшего к процедуре «слушали – постановили», которая досталась в наследство современной России от партийных, профсоюзных, комсомольских и пионерских собраний советской эпохи, что их следует отметить сразу же. Во-первых, преседатель собрания, как правило, не голосует. Это – следствие желания поддерживать равенство всех участвующих в обсуждении. Ему разрешается голосовать только в виде исключения, например если идет закрытое голосование или если открытое голосование выявило равенство голосов «за» и «против» и его голос может вывести ситуацию из патового состояния [Robert 2004: 69][197]. Во-вторых, в практике англо-американских собраний есть обязательная стадия seconding – что удивляет любого русскоязычного человека, впервые попавшего на собрание, проводимое по англо-американской процедуре. После того как кто-то предлагает группе предпринять какое-либо действие, это предложение не будет обсуждаться или ставиться на голосование, если кто-то еще из членов группы не скажет, что он поддерживает его: «I second it!» – буквально: «Я ему вторю». Поддержка в виде seconding «показывает, что как минимум два члена группы хотят, чтобы предложение было рассмотрено; она не обязательно означает, что поддерживающий согласен с самим предложением. Если нет такой поддержки в виде seconding, то предложение не ставится на групповое обсуждение или голосование» [Ibid.: 21]. Учитывая количество раз, когда американцам приходится говорить «I second!» во время одного заседания, эта регулярно повторяющаяся фраза задает определенный ритм и безмерно удивляет русского, не знакомого с RONR: чему они здесь постоянно хотят вторить? Фильтр же этот нужен для того, чтобы группа не была вынуждена обсуждать любое, самое абсурдное предложение, идущее от одного из ее членов[198].

Есть еще несколько черт RONR, могущих показаться выросшему в России человеку если не странными, то избыточными. Например, RONR вводит специальные стандарты вежливости. Членам группы при выступлениях запрещается обращаться друг к другу; каждый выступающий обращается только к председательствующему. Даже если вы хотите узнать детали состояния бюджета вашего общества, вы не обращаетесь к казначею группы напрямую, а тянете руку или встаете и, когда председатель дает вам слово, произносите: «Господин председательствующий, не могли бы вы попросить казначея нашего общества привести данные о состоянии счетов на нынешний день?» Также запрещается, насколько возможно, упоминать в своих выступлениях имена других членов группы. Вместо этого предлагается говорить «только что выступавший» или «вот тот джентльмен в первом ряду справа». RONR требует, чтобы обсуждались предложения, а не люди, их вносящие, так как это может привести к склоке. По этой же причине вместо сильной риторики – слов типа «ложь», «подлость», «обман» – требуется оформить даже свои бушующие эмоции в форму типа: «Господин председательствующий, мне кажется, что данные, на которых основано предыдущее выступление, – ошибочны» [Ibid.: 31].

Есть ограничения, которые вводятся в дебат для обеспечения сбалансированности процедуры обсуждения. Во-первых, никто не может выступать более чем два раза по одному вопросу, и каждый раз не более 10 минут. Во-вторых, председательствующему предлагается заранее узнавать мнения тех, кто будет выступать за или против дебатируемого предложения, и чередовать выступления за и против [Ibid.: 29–30].

Есть и ограничения, которые нужны для того, чтобы группа шла по намеченному пути и не отклонялась от порядка намеченных обсуждений. Например, если кто-то нарушает повестку дня или правила выступлений, любой член группы может вне очереди встать и сказать: «A point of order! (Нарушение порядка!)» Председательствующий тогда обязан попросить его пояснить, в чем состоит нарушение. Если председательствующий согласен с пояснением, он исправляет нарушение. Если председательствующий не согласен, он выносит публичный вердикт, что замечание о нарушении порядка было сделано неправильно. Член группы тогда может обжаловать решение председательствующего перед всеми, заявив: «У меня апелляция к группе по поводу действий председателя собрания!» Если не только он требует апелляции и кто-то еще делает seconding, тогда открывается дебат по поводу действий председательствующего, причем каждый имеет право выступить здесь только один раз, а председательствующий – два: например, сначала для пояснения своих действий и в конце для подытоживания обсуждения. Однако дебат о действиях председателя не открывается и апелляция сразу выносится на голосование в тех случаях, когда вопрос касается: а) правил декорума (вежливости, пристойности) или соблюдения порядка выступлений, б) нарушений в повестке дня, в) других тем, которые в соответствии с RONR должны не обсуждаться, а сразу голосоваться (так называемые undebatable questions[199]). Все это делается, так как решение принадлежит всей группе, а не председательствующему. И хотя последнему на время вверили право интерпретировать правильность применения правил, все равны, и группа, а не отдельный человек является верховным арбитром [Robert 2004: 90–91; 2012: 255–257].

Откуда взялся этот детальный – или даже, как может показаться с точки зрения русскоязычного читателя, избыточно детализованный и зарегулированный – набор правил и каковы основания верить, что люди будут ему следовать? Ответом является многовековая практика разрешения публичных конфликтов, которые возникают в процессе совместного обсуждения подобных вопросов. Например, предисловие к RONR отсылает к тому, что надо начинать с первых лет существования английского парламента, например с 1275 года, когда не только лорды, но и простолюдины под названием Commons, то есть «общины», впервые были включены в него. Но если не идти так далеко в поиске мифических корней, то можно предположить, что избыточная вежливость – следствие того, что в эмоциональных обсуждениях люди слишком часто переходят на личности и это может привести к насилию или даже к вооруженному конфликту – как видно, например, из правил палаты лордов, которая давно запретила упоминание в речах одним членом палаты имени другого члена. Причина объясняется так:

Накал его [выступающего] собственных чувств может предательски заставить его употреблять скорые и неосмотрительные выражения, которые возбуждение его противников еще и преувеличит. Потому необходимо прилагать все силы, чтобы удержать себя в рамках, установленных парламентом. Приписывание другому дурных мотивов или мотивов, отличающихся от тех, что заявлены, искажение слов другого или обвинение его, в свою очередь, в таком искажении, обвинение другого во лжи или обмане, презрительные или оскорбительные слова – все это не является истинно парламентским поведением и требует быстрого вмешательства [May 1844: 204].

Если этого не делать, то члены как палаты лордов, так и палаты общин могли схватиться в рукопашной. Мэй говорит нам, что в 1766 году палата лордов потребовала от герцога Ричмондского и графа Чэтемского дать слово чести, что они не будут сражаться вне стен парламента после сказанных друг другу обидных слов, а в 1780 году, узнав, что граф Помфрет вызвал на дуэль герцога Графтона (хотя якобы и по поводу, не связанному с парламентом), палата посчитала Помфрета виновным в «высоком оскорблении палаты» и заключила графа в Тауэр [May 1844: 205–206].

Запрет на подобные действия, по мнению Мэя, принят отдельным решением палаты лордов уже в 1626 году. Но мы находим похожую практику и в тексте, который считается первым относительно подробным описанием деталей работы английского парламента, – в книге аристократа елизаветинской эпохи сэра Томаса Смита «De Re Publica Anglorum» (1583). Там говорится: «Нельзя использовать никакие оскорбительные или колющие слова. Потому что иначе вся палата закричит, а это против порядка. А если кто-то говорит неуважительно или мятежно против короля или его близкого совета, то я видел, как таких не только прерывают, но и передают дело палате, и их посылают в Тауэр. Так что в таком скоплении народа и при таком расхождении в умах и мнениях есть большая скромность и сдержанность используемой речи. Тем не менее очень сладкими и мягкими словами они представляют свои мнения друг против друга в наиболее сильной и неистовой манере – как они и могут это делать в обычной жизни, если бы не было неотложных причин и ограничений во времени» [Smith 2013: 55–56][200]. Первая кодификация подобных практик и правил была выполнена в «Lex Parliamentaria», английском документе 1690 года, который, например, приводил следующее решение палаты общин от 10 апреля 1604 года в отношении перехода в прениях на личности: «Кто отклоняется от материи обсуждения и обрушивается на личность, должен быть подавлен спикером» [G. P. 1690: 157][201]. Джефферсон, который очень любил впоследствии пользоваться этой книжкой при составлении своего свода правил парламентской процедуры, приводит и латинский эквивалент ключевых слов этого решения: «Qui digreditur ad materia a Personam» [Jefferson 1813: 47–48].

Но все эти далекие от обычной русской реальности материи исчезают, когда мы смотрим на правила, авторизованные RONR для ведения дебата в малой группе, то есть насчитывающей меньше 12–15 человек. Тут мы приходим к практике, которая нам во многом знакома по нашим интуитивным представлениям о модели «слушали – постановили». Согласно RONR, все сложности и детали полномасштабной процедуры надо вводить с того момента, как группа превысит 12–15 человек, а если она меньше – например, на заседании бюро какой-либо организации или ее подкомитета, – то там правила упрощаются [Robert 2004: 4, 158, 162]. На таких собраниях председатель получает право голосования и право внесения предложений; не требуется (но может сохраняться при желании) seconding; член группы может выступать на обсуждении несколько раз; и голосовать можно поднятием руки, а не вставанием, как на больших собраниях. Видно, что здесь главное – детальное обсуждение; и предполагается, что доклад комитета или бюро потом будет предложен общему собранию, где будет жестко соблюдена парламентская процедура. Потому есть некоторые гарантии безопасности от монополизации власти в обсуждении, нарушения правил дебата, тирании большинства или перехода на личности.

Для русского же наблюдателя может показаться: вот он, секрет проблем с нашими обсуждениями в стиле «слушали – постановили»! Как только мы все собрания начинаем вести методами, авторизованными англо-американской парламентской процедурой исключительно для супермалых групп, бюро или подкомитетов, мы и получаем такие перегибы, как монополизация власти председательствующим или бюро, «зажимание ртов» меньшинству, эмоционально-обвинительные речи с переходом на выяснение отношений между личностями вплоть до драк и т. п. Конечно, все это только кажется: обычные постсоветские практики «слушали – постановили» основываются не на усечении полной парламентской процедуры, а на особой советской процедуре ведения собраний, которая сформировалась под воздействием многих факторов.

Назову лишь некоторые из них. Формирование это происходило под влиянием прежде всего практики дебатов на партийных съездах и пленумах начиная со II съезда РСДРП, потом – под влиянием практики собраний профсоюзов и советов начиная с 1905 года (где особое влияние будут иметь практики ведения дискуссий в Петроградском совете 1917 года и на Всероссийских съездах советов), на которые, в свою очередь, повлияли такие разнообразные практики ведения дебата, как обсуждения местных проблем в крестьянском миру, в земствах, обсуждения городских проблем гласными в городских Московской и Санкт-Петербургской думах и, конечно же, практика ведения дебатов в первых четырех Госдумах 1906–1917 годов.

Проблемы кросскультурного перевода текста и переноса практик

России не хватает публичного языка. Она могла бы ввести его, скопировав лучшие образцы парламентской процедуры и упростив их для целей ассоциаций, занимающихся проблемами повседневной неполитической жизни. Как казалось и кажется многим, «Robert’s Rules of Order» здесь первый кандидат на такую креативную адаптацию. Дело, однако, в том, что попытка ввести свод правил правильного и дисциплинированного ведения групповой дискуссии во многом обречена на провал, так как мы не имеем в РФ тех же исторических условий зарождения или рецепции этих практик, которые имелись в наличии в Англии или Америке. В Англии существует по крайней мере 500-летняя традиция таких обсуждений. Потому кодификация правил ведения дебата – например, сделанная Эрскином Мэем – в этом случае легко применима и закономерна. В США тоже сложилась достаточно уникальная ситуация, когда многие группы и ассоциации были готовы ввести такой свод правил, так как это помогало избежать конфликтов между их членами, исходившими из слишком разнообразных этноконфессиональных практик ведения собраний, привезенных иммигрантами из разных стран. Именно такую ситуацию Генри Роберт застал после Гражданской войны в США. В России же мы не имеем ни долгой традиции парламентского дебата, ни ситуации, когда надо срочно найти общий знаменатель для общества, во многом состоящего из переселенцев, да еще только что пережившего гражданскую войну.

Надо также отметить, что попытки имплантации «Robert’s Rules of Order» уже предпринимались. В 1992 году было опубликованы сразу два (!) разных перевода RONR на русский, каждый по-своему несовершенный[202]. Один [Роберт 1992а] имел введение, написанное сенатором Биллом Брэдли, где тот сравнивал труд всей жизни Роберта и работу Первой Госдумы в 1906 году. Эта книга была предложена к публикации членами диссидентского сообщества советского времени, переселившимися в Вашингтон, и издана на деньги National Endowment for Democracy. Перевод этот не прижился. Используемый в России американскими организациями, которые думали, что они обучают недемократичных аборигенов доселе недоступной для них истине, он и так ставил получателей этого текста в незавидную позицию. Это усугублялось еще и сложным стилем перевода: RONR и по-английски мало кто читает в полной версии с начала до конца из-за сложности текста и множественных перекрестных ссылок. В русском переводе вся эта сложность передавалась либо существующими бюрократическими терминами советского языка (например, seconding a motion было переведено как «поддержать предложение» – что звучало очень «невкусно» для рядового читателя, только что отказавшегося от жизни в «совке»), либо бюрократически звучащими неологизмами. Да и стиль напоминал то, что по-русски иногда обозначается как «канцелярит». Типичные примеры: «Четвертый часто используемый способ избавиться от вопроса состоит во внесении предложения временно отложить его». Или: «Апелляция не обсуждается, когда она относится к просто неподобающему поведению, использованию непарламентских выражений, приоритетности ведения дел, а также если она вносится во время голосования или когда непосредственно рассматриваемый собранием вопрос не подлежит дискуссии» [Роберт 1992а: 59, 90].

Другой перевод [Роберт 1992b] основывался на более простом издании 1893 года и был снабжен веселыми картинками для наглядности. Видимо, он был рассчитан не на академическое, а на «общественное» использование. Потому восприятие материала здесь давалось значительно легче. Учитывая, что издание 1915 года расширило текст в четыре раза и именно этот расширенный текст лежит в основе и сегодняшнего 11-го издания, думается, издатели хотели дать русскому читателю более простой исходный текст, который Роберт в 1912–1915 годах переделал, следуя пожеланиям пользователей. Возможно, предполагалось, что какой-либо русский квази-Роберт через 20 лет использования этого учебника публикой также подвергнет ревизии и этот более простой текст, дав компендиум правил, исходя из уже сложившейся за 20 лет практики, а не из теории. Но есть еще одна проблема: кроме того, что берется раннее (кто-то скажет: более примитивное) издание, переводчик чередует разные русские термины при переводе одного исходного английского – например, пишется «принципиальные, или основные, предложения» и «вспомогательные, или дополняющие, предложения», которые затем произвольно варьируются в тексте. В результате термины начинают смешиваться и стройная классификация оборачивается хаосом.

Конечно, при адаптации правил RONR к русской действительности можно было бы попробовать перевести не полный 750-страничный справочник в его 11-м издании, а RONRIB – краткое изложение основных правил крупным шрифтом на 200 страницах [Robert 2004]. Надо понимать, однако, что перевод этот столкнулся бы с теми же проблемами, что и первые два, хотя и переводился бы более простой текст. Во-первых, потребовалось бы делать выбор, переводить ли основные термины RONRIB понятиями русского канцелярита, что неизбежно убивало бы желание многих читателей и активистов групп гражданского общества ими пользоваться, или давать новые «вкусные» термины, что имело бы свои трудности. «Вкусный» перевод, возможно, оказался бы слишком эмоционален, что привело бы к опасности сползания в эмоциональный дебат и переходу на личности вместо сдержанного обсуждения сути вопроса. Отсутствие канцелярита привело бы к необходимости убеждать слишком большое количество людей принять и заучить новые термины. Канцелярит хорош только одним: он хоть и безмерно скучен, но его рационализм и логичность делают его понятным всем, кто готов приложить усилия для его прочтения и интерпретации.

Надо ли нам действительно копировать англо-американские практики? Есть два обычных возражения против перевода. Во-первых, например, Франция и Италия не переводили RONR, но мало кто будет утверждать, что в этих странах нет культуры публичного дебата. Сколько я ни искал в парижских книжных магазинах книжки в жанре savoir faire («как сделать») о том, как искусно провести дискуссию определенной группы гражданского общества, я не нашел ничего, кроме многих справочников по организации и проведению ежегодного заседания собственников в coproprieté, то есть в аналоге нашего ТСЖ (товарищества собственников жилья) (см., например: [Dhont 2007; Dobrohodov 2010; Carlier 2011]). Видимо, имущественные конфликты на этих собраниях – какие категории жильцов дома будут облагаться какими платежами на будущий год за лифт, ремонт крыш, фасадов, заказ технической экспертизы по состоянию здания и т. п. – идут настолько остро и опасности манипулирования дискуссией со стороны преседательствующего или компании, управляющей домом по поручению ТСЖ, настолько велики (а гнев масс, если это раскрывается, настолько нелицеприятен), что издаются многие пособия по правильности ведения именно этих собраний. С другой стороны, практикам ведения дискуссии во время собраний обычных ассоциаций гражданского общества (там, где нет прямой угрозы неминуемых расходов или имущественных потерь для каждого участвующего) во Франции могут учиться, как в Англии, где подростки, конечно же, не читают Мэя, а перенимают дискурсивные навыки на практике, когда повторяют на своих первых собраниях школьных комитетов или дискуссионных клубов лейбористской или консервативной партий то, что делают взрослые. Французские подростки тоже могут научиться, копируя поведение взрослых. Но особенно взыскательные из них могут и почитать те разделы конституционного права, которые регулируют ведение дискуссии в Национальной ассамблее Франции, то есть выделяемый внутри французского конституционного права подраздел под названием le droit parlementaire, «парламентское право».

Показательна в этом отношении история перевода RONR на французский язык. Адаптация творения генерала Роберта к этой иноязычной для него реальности была сделана в Квебеке и вышла в 1938 году под названием «Code Morin», «кодекс Морана», по имени юриста, сделавшего эту адаптацию, – Victor Morin, «Procédure des assemblées délibérantes». В этой книге previous question (предложение закончить дискуссию прямо сейчас и перейти к голосованию) был переведен как la question prealable; обозначение выступления из зала о том, что нарушается порядок ведения собрания. – А point of order! – было переведено как le point d’ordre, a question of privilege (замечание, что чьи-то права или достоинство нарушаются) было передано калькой la question de privilege. Однако книжка эта совсем непопулярна во Франции, а широкое применение ее в Квебеке могло быть вызвано теми же причинами, что и применение книжки Роберта в США, то есть большим расхождением в практиках ведения собраний среди разнородных групп прибывающих иммигрантов и необходимостью ввести униформную процедуру. Возможно, это чувствовалось во франкоговорящей части Канады не меньше, чем в англоговорящих США. В Канаде книга эта достаточно популярна – настолько, что ассоциация франкоговорящих профсоюзов – Confederation des syndicates nationaux – издала сокращенную версию, аналог RONRIB, под названием Code CSN.

Наказ Муромцева – Острогорского – Маклакова

Насколько можно повторить дело Роберта, взяв русские кодексы парламентской процедуры и адаптировав их для работы разнообразнейших публичных ассоциаций? Учитывая, что регламент Верховного Совета СССР появился совсем поздно и играл декоративную роль, а нынешний регламент Госдумы уделяет очень мало внимания аспектам ведения дебата и принятия коллективных решений, то логично было бы обратиться к опыту царской Думы в 1906–1917 годах. Тогда парламентские практики европейских стран пытались действительно приспособить для русской реальности, причем делали это с вниманием даже к самой мелкой детали. Начало этому положили такие знаменитые авторы трудов в юридических и политических науках, как председатель Первой Государственной Думы Российской империи, профессор Московского университета Сергей Муромцев и автор первых научных книг по сравнительной политологии, повлиявший на Михельса и Вебера, доктор École Libre des Sciences Politiques в Париже (теперь этот университет называется Sciences Po) Моисей Острогорский. Мы знаем, что, когда в начале 1906 года депутаты Первой Госдумы съехались в столицу, оказалось, что у Муромцева уже есть наброски регламента работы новой Думы. В марте он встретился с Острогорским, другим депутатом Первой Думы, и они соединили свои наброски в один общий проект, опубликованный перед началом думских заседаний под названием «Наказ Государственной Думы» [Наказ 1906].

Став председателем, Муромцев постарался, чтобы регламент работы Думы был принят поскорее, так как иначе ему приходилось править с помощью указа и председательской дискреции [Котляревский 1911: 300]. Первые три главы Наказа-Регламента были приняты Думой 26–29 мая 1906 года, но утверждение 4–5-й глав досталось уже Второй Думе, и параграфы 53–129 первого Наказа (включая правила проведения заседаний в Думе и порядок прений) были приняты 8–10 мая 1907 года [Материалы 1907: 2; Маклаков, Пергамент 1907: 3]. После столыпинского переворота 3 июня 1907 года дело утверждения Наказа в полной форме досталось уже Третьей Думе, и окончательная редакция была опубликована после утверждения его Думой 2 июня 1909 года [Саврасов 2010: 263][203]. С исправлениями и добавлениями Четвертой Думы Наказ вступил в действие с 15 апреля 1914 года[204]. Изменения были иногда косметического характера, иногда – нет. Ясно, что душой работы над всеми этими изменениями стал после смерти Муромцева и отхода Острогорского от политики кадет Маклаков, так что этот Наказ можно смело называть Наказом Муромцева – Острогорского – Маклакова или просто Муромцева – Маклакова, если выделить тех, кто внес наиболее существенный вклад в его создание и правку. Но в отношении норм ведения прений в Думе в основном сохранялись правила, предложенные еще Муромцевым и Острогорским и доказавшие свою пригодность на практике.

Правила эти во многом были взяты из правил функционирования французского парламента времен Третьей республики, но особое внимание уделялось и правилам представительных органов не республик, а империй – германского рейхстага и австро-венгерского рейхсрата. Описания функционирования этих институтов были опубликованы в 1906 году в «Журнале Министерства юстиции» в трех последовательных номерах 1–3. Кроме этого, было издано отдельное сводное исследование порядка работы представительных органов Западной Европы, где помимо Германии, Франции, Австрии описывался также опыт Пруссии и Англии [Очерк внутренней жизни 1906]. Надо отметить, что в последней брошюре выражалась озабоченность управляемостью представительных органов и тем, чтобы радикальные (левые) депутаты не занимались обструкцией их работы.

Многое из того, что мы находим в Наказе Госдумы по поводу ведения прений, мы видим и в «Robert’s Rules of Order», что не удивительно: Франция по крайней мере со времени Монтескье считала Англию образцом парламентской процедуры и могла заимствовать некоторые положения в свое парламентское право, как их параллельно заимствовали и американцы. В результате читаем в трактате Эжена Пьера [Pierre 1893], который деятели первых наших Дум прямо приказывали переводить и использовали в своей работе[205], следующее. Последний по времени регламент палаты депутатов Третьей республики был принят 16 июня 1876 года. Вот как регламент описывает порядок депутатских заседаний[206]. Статья 101 гласит: «Никто из членов палаты не может говорить, не испросив слова и не получив его от председателя»[207]. Статья 103: желательно чередование выступлений за и против предлагаемого; вне очереди могут выступать только министры и докладчики. Статья 105: не надо отклоняться от темы, в противном случае после двух предупреждений председательствующий лишит выступающего слова[208]. Статья 107 запрещает переход на личности: «Перерыв речи другого, всякие личные выходки и всякие манифестации, нарушающие порядок заседания, воспрещаются» (а ранее статья 39, пункт 3, запрещает прямые обращения одного депутата к другому; обращаться можно только к председателю собрания). Статья 109: если шум в палате достигает такого уровня, что становится невозможно услышать произносимые речи, то председатель надевает шляпу как знак предупреждения. Если беспокойство не останавливается, он покидает зал и заседание прерывается на час[209]. Если по возвращении депутаты ведут себя все так же слишком эмоционально, заседание закрывается до следующего дня. Статья 120: те депутаты, которые не следуют решениям председателя по вопросам порядка и не подчиняются ему, могут быть подвергнуты различным санкциям, вплоть до запрещения посещения заседаний[210] и лишения половины депутатского жалованья на срок до 15 дней.

Если мы посмотрим на порядок ведения дискуссий, принятый Второй Думой по проекту Муромцева – Острогорского, то мы увидим многие из этих правил. Российские депутаты говорят только с разрешения председательствующего и только по предварительной письменной записи (§ 97–98). Как утверждает объяснительная записка в «Материалах по составлению Наказа» 1907 года, это нужно «для контроля публичности». Вводится чередование выступлений «за» и «против» (§ 98) и не допускается больше 2 выступлений одного депутата по одному вопросу (§ 100; комментарий в «Материалах по составлению Наказа» 1907 года добавляет: это делается как во французском парламенте и австрийском рейхсрате) [Материалы 1907: 66][211]. Вне очереди могут выступать докладчики от комиссий, авторы законодательных предложений и министры. Есть три типа замечаний, которые допускаются от каждого депутата вне очереди. Это замечания о нарушении правил Наказа, предложения «касательно направления обсуждаемого дела» и объяснения личного характера (§§ 104–106). По всем этим выступлениям не допускаются прения, и каждое заявление жестко ограничивается пятью минутами (§ 107). Членам Думы запрещено обращаться друг к другу напрямую (§ 112), высказывать суждения относительно действий председательствующего (§ 113), оскорблять Думу своими резкими выражениями или неподчинением председательствующему. Если таковое все же происходит, председатель Думы может предложить Думе проголосовать и удалить неподчиняющегося или нарушающего порядок на срок от 1 до 15 дней. Если шум не прекращается, то «председатель покидает свое место, чем заседание почитается прерванным на час времени»; если по его возвращении шум продолжается, то заседание объявляется им закрытым (§ 118)[212].

Что из западноевропейской парламентской процедуры не сработало на русской почве? Приват-доцент Санкт-Петербургского университета и гласный (то есть депутат) Петербургской городской думы Александр Пиленко в первом выпуске своей известной книги сразу же подчеркнул личностный характер думского общения: «…прием называния по избирательному округу – соответственно английскому обычаю – не привился у нас», потому депутата называли по имени – и как «Максим Максимович», и как «Максим Максимович Ковалевский», и как «многоуважаемый профессор Максим Максимович Ковалевский» [Пиленко 1907 (вып. 1): 84]. Такой характер упоминания мог легко привести к «переходу на личности»; неудивительно, что второй выпуск той же книги указывал в стенографических отчетах первой и второй Думы на многие примеры оскорбления личности, что вело к «весьма тягостным препирательствам». Примером же несдержанной и излишне резкой речи по отношению к целой группе депутатов Пиленко приводил следующие высказывания Шульгина: «…для чего, за какие грехи тяжкие заставляют нас, русских граждан, лояльных своему царю, сидеть вместе с вот этой [жест влево] компанией?» Ответ председательствующего последовал незамедлительно: «Призываю вас к порядку» [Пиленко 1908 (вып. 2): 69]. Правые вообще были особенно несдержанны на язык, и депутата Пуришкевича удаляли из зала несколько раз, даже за оскорбление председателей Думы Головина и Родзянко. А. И. Гучков вспоминал, как во время одного из заседаний Думы к нему подошел Пуришкевич и сказал, что сейчас «обложит» выступающего Милюкова по полной программе. Гучков дал ему ясно понять, что как председательствующий он его удалит с заседаний на 10 дней, и это охладило пыл Пуришкевича. Но хороши бывали все: даже кадет Маклаков, столько сделавший для разработки и принятия Наказа Госдумы, не сдержался на заседании 17 февраля 1917 года: его удалили из зала за именование государственных чиновников «подлецами» [Кирьянов, Лукьянов 1995: 122].

Показательно, что русские парламентарии проделали тот же путь, что и британские, – и только что не обещали посадить подравшихся в думских коридорах или сразившихся после заседаний парламента в Тауэр. При обсуждении Наказа Четвертой Думы депутат Остроумов подал следующюю поправку на включение в текст Наказа: «Вызов на дуэль одним Членом Г. Думы другого Члена по поводу оскорблений, усмотренных в речах, произнесенных официально в думских комиссиях и на общих собраниях Г. Думы, считается недопустимым, как покушение на парламентскую свободу слова. Как вызвавший на дуэль, так и принявший вызов обязаны ранее дуэли подать заявление о сложении звания Члена Г. Думы». Поправка, однако, не рассматривалась как поданная после разрешенных сроков подачи поправок [Саврасов 2010: 408].

Не заработал и порядок предоставления слова по очереди ораторам, выступавшим за и против определенного предложения. Как замечали современники, данное положение осталось мертвой буквой. Во-первых, председателя обязывали предоставлять право выступления по месту в очереди в порядке записи; во-вторых, только там, где количество выступающих было ограничено, предполагалось жесткое чередование. В этих случаях бывало так, что те, кто был против, записывались, как если бы они были «за», а потом – завуалированно или открыто – выступали против [Там же: 318].

В Наказе Госдумы не было в чистом виде и практики seconding. Вместо этой англо-американской практики использовался французский функциональный аналог под названием la question prealable, «предварительное рассмотрение» [Pierre 1893: 880], когда, прежде чем поставить вопрос на обсуждение, Дума могла предложить согласно Наказу заслушать по два выступающих за и против того, ставить ли данный вопрос на обсуждение вообще (§ 97 Наказа Второй Думы; § 121 Наказа Третьей Думы). В Наказе Второй Думы не оговаривалось, кто вносит предложение о la question prealable, в Наказе Третьей Думы четко говорилось, что это можно делать только по письменному предложению группы численностью не менее чем 30 депутатов. Подобное рассмотрение отсеивало наиболее непопулярные, радикальные и экстравагантные предложения. Так, этот механизм, введенный по предложению Муромцева еще в сыром виде в первом Проекте Наказа (§ 103), был впервые применен в Первой Думе к поправке правого депутата Концевича, саркастически предложившего, чтобы Дума «озаботилась уничтожением всего русского и даже самого имени „Россия“» [Саврасов 2010: 314–315]. Возможно, после этого прецедента во время подготовки к обсуждению Наказа во Второй Думе Муромцев писал: «…в случае возбуждения предварительного вопроса (§ 97) несколько рискованно ограничиваться выслушиванием лишь одного оратора за и одного – против предложения. Ведь предварительный вопрос часто есть вопрос и о компетенции Думы и об основных принципах законодательства…» [Муромцев 1906: стлб. 1783]. Вторая Дума вняла необходимости более подробно обсуждать la question prealable и почти сразу же после принятия этой части Наказа применила его на практике: депутаты отказались рассматривать на заседании 15 мая 1907 года вопрос об осуждении революционного террора [Маклаков, Пергамент 1907: 55].

Заметьте, что рассматриваемый нами французский термин здесь применяется в соответствии с французской парламентской практикой конца XIX века, а не как в канадском Code Morin 1938 года, где термин la question prealable буквально переводит англоязычное высказывание Previous Question, что означает «потребовать немедленно остановить прения и вынести вопрос на голосование» (в RONR для такой внезапной остановки прений требуется поддержка 2/3 присутствующих, см.: [Robert 2004: 36–37, 192]). Эти два совершенно разных использования одного и того же термина не следует путать[213]. При этом важно рассмотреть и российскую специфику решения вопроса о том, как прекращать затянувшиеся дебаты цивилизованно и не ущемляя права меньшинства.

Проект Наказа Первой Думы (1906) в § 121–123 предлагал следующую довольно несовершенную процедуру: если 30 депутатов Думы[214] хотят прекратить прения по данному вопросу, они подают заявления на имя председателя, который оглашает весь список записавшихся (и рискующих теперь не выступить) и дает слово одному члену Думы – из тех, кто против прекращения прений. После его выступления нет обсуждения, и вопрос прекращения прений ставится на голосование. Как писал Пиленко, подобное устройство прекращения дебатов быстро обнаружило свою близость к тому, что в Западной Европе называли «абсолютной гильотиной», то есть быстрым прекращением прений (этот термин, когда-то бывший метафорой, как бы подчеркивает, что это даже не зажимание рта меньшинству, а перерезание ему горла), если большинство устало его слушать: «Этот порядок был признан опасным для прав меньшинства… и в ближайшем же заседании Дума вотировала означенные правила» (то есть ввела право пятидесяти депутатов налагать вето на предложения закрыть прения совсем) [Пиленко 1907 (вып. 1): 88–89][215]. Параграфы Наказа, утвержденные по этому поводу Второй Думой (§ 120–127), были более сбалансированными, но потому и половинчатыми: можно было попытаться закрыть прения полностью или не полностью[216]. Если полностью, то надо было надеяться, что против этого не проголосуют 50 депутатов, что наложило бы вето на данное предложение. Но если не менее 30 депутатов требовали завершить прения в неполной форме, то стороны «за» и «против» среди записавшихся выбирали по три оратора, каждый из которых мог говорить без ограничения времени после того, как прения закрывались для остальных. Потом назначался 10-минутный перерыв перед голосованием о завершении прений в неполной форме: все должны были взвесить и понять, хотят ли они «убить» всю очередь записавшихся, оставив только шестерых счастливчиков. Предложения о неполном прекращении прений (то есть о выборе по три финальных оратора с каждой стороны), так же как и о закрытии записи ораторов или о сокращении времени выступления каждого оратора, скажем, до 10 или 20 минут, отклонялись, если против было более чем 100 членов Думы (или больше половины депутатов, если присутствовало меньше чем 200 человек).

Наказ Третьей Думы (§ 154) меньше заботился о правах меньшинства и ужесточил правила. Начиная с 1909 года требовалось уже 100, а не 50 депутатов, чтобы внести вето по поводу желания тридцати прекратить прения. И нескольких ораторов среди записавшихся, кому все же давали слово, выбирал председатель, а не фракции Думы (§ 152). Четвертая Дума в своем Наказе (§ 163) ужесточила правила еще больше, так как теперь перерыв перед голосованием по прекращению или ограничению прений устраивался не автоматически, а только если было требование 30 депутатов. Видимо, считалось, что надо экономить время[217] или не надо давать его большинству на долгие размышления о том, прекращать прения или нет, или меньшинству на то, чтобы в этом перерыве убедить большинство поменять свою точку зрения – так, чтобы они проголосовали не прекращать прения[218].

В целом развитие положений Наказа Третьей Думы шло в сторону усиления власти председателя, а развитие положений Четвертой – в сторону ограничения права меньшинства на то, чтобы быть услышанным, или – не дай бог – права заняться обструкцией работы Думы. Конечно, права меньшинства защищались тем, что нельзя было поменять строки Наказа простым думским решением, даже если за него голосовало квалифицированное большинство в две трети. Наказ можно было менять только после работы специальной комиссии или совещания, а такую комиссию Третьей Думы даже при господстве правых партий возглавлял кадет Маклаков. Однако даже Маклаков не внес в Наказ права апелляции к Думе по поводу неправомерных действий председателя. Саврасов приводит мнение многих думцев того времени: надо было поднять авторитет Думы в первые годы ее существования и поэтому надо было дать одному человеку право безапелляционного суждения, чтобы регулировать поведение других [Саврасов 2010: 277]. Тем более что личные черты С. А. Муромцева способствовали тому, что думцы могли не очень заботиться о праве апелляции – он и так занимался самоограничением, насколько мог[219]. После его ухода с поста председателя Думы, как казалось, неоспариваемый характер действий и ошибок председателя можно было терпеть, так как в то время председательствующий должен был, согласно основополагающему документу под названием «Учреждение Госдумы», избираться каждый год. Если он вел себя слишком безапелляционно, то его могли и не переизбрать.

Тем не менее в Наказе Четвертой Думы (§ 136) появилось примечание к прежнему параграфу о правах председателя (§ 125 Наказа Третьей Думы: «…председатель руководит заседанием. Никаких возражений по поводу его распоряжений и разъяснений не допускается, и никто не может высказываться, не получив слово от председателя»). Новое примечание гласило: «Письменные протесты на действия председателя не оглашаются, но прилагаются к материалу заседания», что было шагом вперед. До этого председатель мог просто проигнорировать заявления из зала, что Наказ нарушается (§ 133 Наказа Третьей Думы), и нарушается, возможно, самим председателем. Теперь, по крайней мере, действия председателя фиксировались для суда потомков или для дебатов о кандидатах в следующие председатели. Но появилось и добавление к этой статье Наказа о праве каждого думца указать в своем внеочередном выступлении на нарушение Наказа: «Если по содержанию изложенных указаний председатель даст разъяснения, то дальнейшие указания по тому же вопросу не допускаются» (§ 144 Наказа Четвертой Думы). Не свидетельствовало ли это добавление о том, что действия председателя все же ставились думцами под вопрос и ему все чаще приходилось обосновывать свои действия?

Право апелляции к собранию по поводу того, что председательствующий неправильно ведет собрание или интерпретирует правила, – это одно из основных правил из «Robert’s Rules of Order», которое делает его в глазах некоторых документом радикальной демократии. Отсутствие такой апелляции не есть нечто странное, конечно. Например, когда Джефферсон приспосабливал правила английской парламентской процедуры к нуждам сената США в 1801 году, он тоже устранил право апелляции. Он знал, что оно существовало в английском парламенте его времени, но введение подобного правила было, видимо, преждевременным для только что созданного сената. Демократия, таким образом, не устранялась, но ограничивалась в своем размахе, становилась отчасти управляемой.

Во введении к своему справочнику парламентской процедуры Джефферсон (тогда вице-президент и председатель сената США) пишет, что в этом сенате председатель имеет право выносить решения по процедуре без прений и апелляций и именно это потребовало от него написать данную книгу. Если председателю придется полагаться только на свое суждение, ему будет сложно избежать подверженности минутному капризу или страстям либо избежать обвинений в этом. Потому выходом и является попытка руководствоваться парламентскими процедурами отдельных штатов (которые только что объединились в федерацию) либо тем, что послужило прототипом для всех них, – английской парламентской практикой. Джефферсон приводит правила сената США, но рядом печатает и правила английского парламента; и здесь по поводу апелляции мы находим следующее. «В сенате США каждый вопрос относительно порядка решается председателем без дебата; но если его ум в сомнении, то он может свериться с чувствами сената». Однако в Англии, замечает Джефферсон сразу же, «все решения спикера могут контролироваться палатой» [Jefferson 1813: 6, 53]. Как пример Джефферсон показывает, что если два депутата встают одновременно, чтобы выступить, то председатель или спикер решает, кто будет первым. В сенате США решение председателя нельзя обсуждать. А в Англии, однако, «иногда палата не примиряется с решением спикера; в этом случае задается вопрос: „Кто встал первым?“» [Ibid.: 45].

Важно, что к концу XIX века право подачи апелляции на действия председателя собрания ввели у себя и сенат, и палата представителей (сейчас она, а не сенат руководствуется исправленными правилами Джефферсона), что видно, например, из более позднего издания справочника Джефферсона. Так, в сенате США появилась следующая процедура: «Если член призван к порядку председателем или сенатором, он должен сесть на место, и каждый вопрос порядка будет решен председателем без дебата. На это решение можно подать апелляцию в сенат, а председатель может обратиться к пониманию сената по любому вопросу порядка». В палате представителей правило гласило, что, конечно, председатель отвечает за порядок и декорум и потому он решает все вопросы порядка ведения собраний, но на его решения любые два члена палаты могут подать апелляцию [Jefferson 1871: 121, 135]. Ясно, что когда полковник Роберт начал писать свой справочник процедуры для незаконодательных собраний и групп, то он уже мог спокойно опираться на право апелляции как существующую и распространенную не только в Англии практику.

Поэтому неудивительно, наверное, что Россия начинала введение парламентской процедуры без права обсуждения действий председателя и права подачи апелляций на них, но постепенно двигалась, как и другие парламенты, в этом направлении. Даже в германском рейхстаге того времени уже было разрешено обжалование действий председателя перед всем собранием, но, правда, на следующий день (для остужения эмоций?). Такая апелляция не предполагала обсуждение, а сразу ставилась на голосование[220]. Конечно, особое право на безапелляционность суждений председатель в Думе России сохранял, только если он не высказывался по существу обсуждаемого вопроса, ограничиваясь вопросами порядка и процедуры. Если он сам хотел выступить в прениях, то председатель приравнивался к простому члену Думы; тогда ему надо было записаться в оные в порядке очереди и на время своего выступления передать председательство кому-то другому [Наказ 1915: § 148].

Это правило выглядит немного странно на фоне выверенной англо-американской парламентской процедуры. Так, Джефферсон указывает, что в английском парламенте спикер всегда говорит вне очереди, если выступает на тему matters of order, дел, связанных с порядком, и «ему запрещено говорить на любую другую тему». Однако если палата пожелает затребовать его знание о некоторых фактах, matters of fact, то его могут пригласить выступить и на эту тему [Jefferson 1813: 46]. В России выступающий председатель собрания – наоборот, не редкость; более того, он и по собственной инициативе может получить право говорить по существу вопроса, то есть участвовать в прениях, а не просто вызывается парламентом, чтобы поделиться своими познаниями на определенную парламентом тему, когда его попросят.

Не в этом ли секрет особой специфики российского парламентаризма, не оставившего за собой стабильного наследия после попытки укоренить новые практики обсуждения в 1906 году? Действительно, председатель, который имеет мнение по сущностным вопросам, озвучивает их иногда первым в череде тех, кто их обсуждает, и первым же тянет руку при голосовании – не в этом ли заключается основная дисфункция советских и постсоветских собраний? Возможно, будущий СССР начался, когда председатель групповой дискуссии стал не только модерировать прения, как это делал, скажем, Муромцев, но и участвовать в прениях, как это делал, например, Плеханов на знаменитом II съезде РСДРП в 1903 году.

Саврасов пишет про доводку и обкатку правил дисциплинированной парламентской дискуссии в ходе работы над Наказом в Третьей и Четвертой Думах: «Многие правовые нормы Наказа, первоначально представлявшие собой заимствования из иностранных регламентов, в ходе их применения постепенно становились своими, привычными, обретая, образно говоря, российскую прописку» [Саврасов 2010: 268]. Но стали ли они частью российской реальности? С одной стороны, большевики тоже знали и использовали эти правила. С другой – они не собирались использовать все из них. И, конечно же, важна не только культура или интенции большевиков, но и обыденные практики ведения собраний дореволюционной, а потом и постреволюционной России, в контексте которых большевистские дискуссионные практики тоже получили «российскую прописку». Посмотрим, что из этого получилось.

Наказы Ильича: порядок обсуждений у социал-демократов

Российские социал-демократы в своих дискуссиях следовали некоторому набору правил, который напоминает парламентскую процедуру обсуждения. Посмотрим, например, на Протоколы II съезда РСДРП, прошедшего в Брюсселе и Лондоне в июле – августе 1903 года, которые зафиксировали скрупулезное внимание к правилам группового обсуждения и парламентской дискуссии, хотя многие большевики, особенно после революции 1917 года, отрицали строгое следование этим правилам как ненужные буржуазные прихоти. Вообще, поражает формализм дебатов на этом съезде. Иногда кажется, что на процедурные вопросы ушла чуть ли не половина времени съезда, а сами резолюции в конце съезда из-за недостатка времени и необходимости наконец разъехаться (ведь проживание в Лондоне все же стоило денег!) принимали чуть ли не впопыхах. Получалось, что делегаты не занимались особенно подробными обсуждениями по сущностным вопросам, зато часто прекращали прения посредством голосования, что раздражало то меньшинство, которое еще хотело бы продолжить прения о резолюциях и программах[221].

Если говорить о заимствовании социал-демократами норм парламентской процедуры или о схожести правил дискуссий среди них с этими нормами, то, во-первых, мы видим, что есть очевидное всем правило: «не говорить без разрешения председательствующего». Делегаты иногда даже начинают выступления с эксплицитного вопроса: «Есть ли у меня слово?» – или ждут, пока председатель не передаст им его или спросит: «Кто просит слово?» [Второй съезд 1959: 96, 138, 266, 346 и др.]. Также председательствующий контролирует лексику высказывающихся и ход собрания. Так, Плеханов как председатель призывает к порядку Баумана (за его слова в адрес организации «Борьба», в действиях которой тот увидел «нахальство») или Либера, который назвал выступление Троцкого попыткой «злостно и тенденциозно истолковать наши слова». Услышав слово «ложь» в речи Егорова по поводу слов делегата Русова, Плеханов сразу реагирует: «Я не позволю вам так выражаться. Возьмите свои слова назад» [Там же: 29, 210, 350][222]. Таких призывов приструнить себя и умерить свою лексику – много.

Надо отметить, что все председательствующие подчеркивают беспристрастность как основную норму своего поведения. Даже Ленин, которого многие подозревали в попытках манипулировать съездом, говорит на сессии, где он был председателем: «Я имел полное право и даже обязан был, как председатель, указать на несоответствие предложения Мартова с порядком дня. Признаю себя виновным разве только в пристрастии к порядку дня. Повторяю: иначе поступить я не мог» [Там же: 353]. Председательствующий Плеханов вынужден обосновывать справедливость своих суждений по процедуре, когда он не дает слова Акимову, который просит вдруг 2–2,5 часа на изложение своих поправок, и Акимов описывает это как «большинство съезда совершило насилие над меньшинством». Это настолько задевает Плеханова, что он возвращается к этому эпизоду и через шесть заседаний, при финальном голосовании за программу партии, чтобы сказать: «Это неверно. Тов. Акимов в комиссию внес целых 21 поправку – считайте по 5 минут на каждую – и то выйдет немало времени. Что касается остальной части программы, которая комиссией не рассматривалась и разбиралась in pleno, то условия обсуждения ее всем известны. Каждый делегат имел право говорить по каждому пункту три раза по десяти минут. Тов. Акимов же ни разу не взял слова. Регламент был принят большинством съезда» [Там же: 176–177, 258].

Во-вторых, нормы парламентской процедуры можно увидеть и в том, что делегаты просят выступить вне очереди, когда они взывают, как гласят протоколы, «к порядку» ведения собрания, то есть считают, что он нарушен и нужно его восстановить. Так, Либер особенно активен в указаниях даже на малейшие искажения порядка, замечая, например, что «Плеханов пункт регламента о положении Бунда в партии переименовал в пункт – автономия или федерация». На что Плеханов быстро отвечает: «Все равно вопрос сводится к Бунду», закрывает список ораторов по данному вопросу и переходит к прениям по нему [Там же: 23][223]. Делегаты съезда также требуют внеочередного выступления «к порядку», когда они хотят остановить затянувшиеся прения и перейти к голосованию – как это делает, например, Фомин, когда видит, что препирательства по поводу Оргкомитета и извинения Плеханова за свое поведение как председателя ведут в никуда, или Лядов, когда «предлагает закрыть список ораторов по поводу предложения т. Махова, так как прения по этому поводу – это повторение вчерашних дебатов» [Там же: 37, 230]. Внеочередное изменение порядка прений, правда, может происходить не только по инициативе сидящих в зале, но и по инициативе бюро, как это происходит в начале 25-го заседания, когда Плеханов констатирует, что начинается уже четвертая неделя съезда и потому хорошо бы рассматривать только те документы, которые внесены как минимум десятью делегатами, да и то если останется время, ведь по настоянию Дана съезд должен закончиться 5-го числа. Это введение фильтра в 10 делегатов напоминает процедуру seconding в англо-американской практике или la question prealable во французской, и Мартов говорит протестующему Либеру, что иначе «пришлось бы принять положение, что следует голосовать все резолюции, подписанные не менее чем одним голосом» [Там же: 290].

Иногда, как кажется, прения используют процедуру, более напоминающую парламентскую практику англо-американской традиции, чем ту, что три года спустя будет применяться в российской Думе – например, требования заносить нарушения порядка в протокол собрания. Ни в одной версии думских Наказов 1906–1917 годов мы не находим такой нормы[224]. Социал-демократы же отличаются особо придирчивым вниманием к фиксированию нарушений. Например, Акимов, не получивший право слова от председательствующего Плеханова по сущностному вопросу, «требует прочтения регламента и, не добившись ответа, делает следующее заявление: „Прошу внести в протокол, что председатель, ставя на голосование свою интерпретацию регламента, отказал мне в требовании прочитать текст регламента. Председатель просил обратиться к секретарю“» [Там же: 176].

В другом известном эпизоде и Троцкий, и Либер потребовали занести слова оппонента в протокол. Троцкий говорил, что Бунд не является единственным представителем еврейского рабочего класса, подразумевая, что и Троцкий им тоже является. Либер ехидно заметил, что Троцкий никогда среди евреев не работал. Произошел взрыв:

Троцкий: Прошу и мое заявление, и возглас т. Либера занести в протокол.

Либер: Прошу занести в протокол, что председатель не остановил т. Троцкого, когда последний своим заявлением совершил грубую бестактность.

Председатель: Особое занесение этого обстоятельства в протокол излишне, т. к. все равно видно будет из протокола, что я не остановил т. Троцкого.

Либер: Настаиваю на занесении этого обстоятельства в протокол.

Председатель: Тогда будьте любезны внести ваше заявление письменно в бюро съезда.

Либер вносит заявление следующего содержания: «Отмечаю, что председатель не остановил т. Троцкого, когда он заявил о принадлежности к еврейской национальности лиц, внесших резолюцию, совершившего грубую нетактичность, перенося весь спор по этому вопросу на почву национальных страстей». Эмоции настолько накалились, что собрание было остановлено [Там же: 57–58].

Понятно, что центральный эпизод, в котором выразилось как интуитивное, так и эксплицитное понимание делегатами нормальной процедуры, – это обсуждение регламента самого съезда. Ленин до съезда подготовил его набросок, и дебат по регламенту в основном шел по 3 вопросам. Сначала – о количестве выступлений одного делегата сьезда. Мартынов и Либер предложили ввести особый modus, порядок прений, как они назвали его по-латински: не ограничивать прения и количество выступлений в них, если вопрос особенно важен. Мартов выступил против введения особого modus’а, но признал, что можно иногда отказаться от ограничения количества речей. Дейч предложил ограничить продолжительность речей для каждого делегата 15 минутами для первой и 10 минутами для второй [Там же: 14–15]. В результате проголосовали следующие пункты регламента: «2. Каждый оратор может говорить не долее десяти минут, докладчики не долее получаса [примечание: в исключительных случаях возможны отступления], а лица, вносящие мотивированные предложения и резолюции, не долее двадцати минут. 3. По каждому вопросу никто не имеет права говорить более трех раз, но в это число не входит первая речь докладчика» [Там же: 416]. На добавление Либера: «Докладчик должен иметь всегда последнее слово» – председательствующий Плеханов ответил: «Это всегда так делается, поэтому не внесено в регламент» [Там же: 15].

Второе, о чем спорили, обсуждая регламент съезда, – это могут ли голосовать те, кто имеет только право совещательного голоса. Мартов выступил с предложением, «чтобы по всем вопросам формального характера, т. е. по вопросам, касающимся порядка заседания (Geschäftsordnung), голосование происходило по числу присутствующих на съезде членов партии, т. е. [необходимо] включить и лиц с совещательным голосом. По существу же вопросов, занимающих съезд, голосование должно быть по мандатам» [Там же]. Ленин выступил против, так как если считать не по мандатам, то будет сложно проводить подсчеты; его предложение было поддержано большинством. В-третьих, дебат развернулся по поводу того, что делать, если принимаемые съездом резолюции не получат абсолютного большинства в 2/3 голосов. Одни предлагали посылать такие резолюции на доработку в комиссии, так как партия должна выступать как единая сила и нельзя принимать резолюции, не поддержанные явным большинством. Другие, учитывая, что надо двигаться вперед и требуются резолюции как выражение мнения партии, настаивали на том, что, если не будет абсолютного большинства, надо устроить перебаллотировку и не учитывать число воздержавшихся, а смотреть на относительное большинство. Приняли последнее предложение, причем интересно, что председательствущий на этом заседании Плеханов вмешивался в процесс обсуждения[225]:

Махов: Независимо от числа воздержавшихся, абсолютное большинство может не получиться также и в том случае, когда голоса разобьются на нескольких резолюциях.

Плеханов [председатель] предлагает для таких случаев перебаллотировку, результат которой принимается независимо от числа воздержавшихся.

Либер: Резолюции съезда будут иметь огромное значение. Отсутствие абсолютного большинства по некоторым резолюциям умалило бы их значение. Поэтому предлагаю принимать резолюции только абсолютным большинством. В противном случае, т. е. если абсолютного большинства не получилось, вопрос сдается в комиссию, которая и вырабатывает общую резолюцию.

Председатель: А если и затем не будет абсолютного большинства?

Либер: То не принимать совершенно никаких резолюций.

Посадовский: Решения съезда обязательны для всей партии. Поэтому в том случае, когда резолюции принимаются немногими представителями партии, лучше их совсем не принимать.

Махов предлагает, при неполучении абсолютного большинства за одну из резолюций, производить перебаллотировку, результаты которой признаются решающими во всяком случае [Второй съезд 1959: 16][226].

Обычно протоколы всех этих процедурных баталий бесконечно скучно читать, если концентрироваться на их основном содержании. Но если сконцентрироваться на мелких деталях (marges, то есть полях, сносках или других маргиналиях дискурса, как сказал бы Деррида) и форме аргументов, то они являют нам три важных элемента в специфике процедуры дебатов среди российских социал-демократов, а потом и большевиков, которые они сами чаще всего не замечали. A именно то, что 1) многие высказывания подразумевают наличие какой-то единой процедуры, 2) многие указывают на немецкие термины, чтобы описать эту процедуру, и 3) ее основное отличие от того, что предлагали несколько позже Муромцев – Острогорский – Маклаков, – это представление о роли председательствующего на собрании.

Во-первых, как обыденно замечает Плеханов в цитате, приведенной выше, и с ним неожиданно легко соглашается Либер, всегда и по малейшему поводу рвущийся в дискурсивный бой, «это всегда так делается, поэтому не внесено в регламент». Подразумевается, что есть общепонятные для всех процедуры ведения прений и потому многие из них не надо проговаривать. К ним привыкли. К ним можно отсылать как к общей базе практического опыта или знания.

Во-вторых, заметим по поводу специфики дискуссионых практик русских социал-демократов, что латинское слово modus, которым пользуется для описания правил ведения прений Либер, не так популярно среди делегатов съезда, как немецкоязычные термины. Например, термин, который упоминает только Мартов, Geschäftsordnung, сразу отсылает нас к парламентской процедуре немецкого рейхстага и героической борьбе немецких социал-демократов. Этот термин по-английски переводится как rules of order, а по-немецки до сих пор означает свод правил для заседаний бундестага. Во времена Мартова он применялся и для обозначения порядка прений в рейхстаге Германской империи. Например, к параграфу 59 этого свода апеллировал Карл Либкнехт 2 декабря 1914 года, когда единственный среди депутатов проголосовал против военных кредитов [Liebknecht 1915][227].

Сам Мартов, конечно же, ссылается на практики социал-демократической партии Германии, а не на практики рейхстага. Так, когда он предлагает не читать протокол прошлого заседания в начале каждого последующего, что занимает безумно много времени, он говорит: «На германских партийных съездах протоколы на заседаниях не читаются, а каждому оратору предоставляется право прочитывать протоколы и вносить в них изменения с согласия секретаря. Предлагаю подобным же образом поступать и нам» [Второй съезд 1959: 156][228]. Подробное знакомство если не с процедурой, то с материалами последних съездов австрийских социал-демократов показывал Акимов, поэтому он и пытался настоять на своем праве внести 21 поправку в программу [Там же: 256–257].

В речах Ленина на съезде мы не найдем термина Geschäftsordnung, зато он часто апеллирует к Tagesordnung, порядку или повестке дня. Например: «У нас есть Tagesordnung, утвержденный съездом. Согласно [его] пункту, вопрос о порядке опубликования будет решен в свое время» [Там же: 259, 372]. Этот термин он употреблял достаточно часто именно в этот начальный период развития социал-демократического движения, что можно увидеть и по другим его текстам и выступлениям [Ленин 1963: 292; 1967а: 59; 1967b: 448–450]. Конечно, термин этот не был монополией Ленина, им пользовались и докладчики Бунда, и «экономисты» Мартынов с Акимовым [Второй съезд 1959: 509, 321]. Большевик Шотман (рабочий с Выборгской стороны Санкт-Петербурга) в своих воспоминаниях o II съезде даже транслитерировал этот термин: «Недолго нам пришлось заседать под сенью бельгийской конституции. Насколько помню, удалось нам устроить всего 4–5 заседаний, на которых съезд успел только конституироваться и принять порядок дня, или, как тогда говорили, „тагесорднунг“»[229].

Интересно, что протоколы II съезда Заграничной лиги русской революционной социал-демократии (октябрь 1903 года), которая была назначена II съездом РСДРП своим единственным законным представителем за рубежом, показывают, что Ленин продолжал говорить Tagesordnung, в то время как Мартов вдруг стал пользоваться французским термином ordre du jour[230]. Этот съезд отразил в своей структуре последствия только что случившегося раскола РСДРП. Секретари заседаний избирались и от «большинства», и от «меньшинства». Чтобы не терять времени в словесных баталиях, бюро, а не все делегаты читало протоколы предварительно, сверяя версии, и только потом передавало их на утверждение съездом (но и простые делегаты могли присутствовать при проверке протоколов). Однако, похоже, для всех оставалось несомненным то, что опыт немецкой социал-демократии как образец для действия преобладал.

Вопросу о том, что произошло на II съезде РСДРП, был посвящен не только доклад Ленина (как делегата на этом съезде от Заграничной лиги социал-демократов), но и содоклад Мартова (тот был делегатом от «Искры», потому что, когда они с Лениным решали, кто поедет на II съезд РСДРП от газеты, а кто – от лиги, жребий решил так). Плеханов пытался сказать всем, что по процедуре нельзя слушать доклад Мартова как представителя Заграничной лиги социал-демократов на съезде РСДРП: он им не являлся. Но Потресов указал на то, что теперь, когда позиции Мартова и Ленина противоположны, надо точно назначить и содоклад Мартова. При этом он ссылался «на германскую социал-демократию: при обнаружении разногласий там всегда назначаются реферат и кореферат» [Протоколы 1934: 55, 57, 73–74]. Ленин в своей речи основное обвинение сделал тоже с помощью немецкого термина: «…я был против формулировки (§ 1 Устава РСДРП. – О. Х.) Мартова, так как она являлась Versumpfung’ом», то есть превращением партии в «болото», в неактивную массу попутчиков. Мартов ответил: болото надо осушить, а не взорвать! И добавил кучу деталей из личных переговоров Мартова и Ленина, которые выставляли Ленина в очень невыгодном свете – как интригана и нечестного человека. Например, Ленин якобы убеждал Мартова урезать число руководителей «Искры» с шести до трех, а потом войти в эту тройку, чтобы они могли всегда вдвоем «переголосовать» Плеханова, если будет надо. Аудитория вскипела. Например, Засулич заметила, что на германском Parteitag’e (то есть партийном съезде) Бебель и Зингер никогда бы не стали интриговать за спиной у Ауэра [Там же: 87, 93, 101, 106][231].

Конечно, в первых дебатах русских социал-демократов о процедуре дискуссии бывали апелляции к практикам не только немецкоязычных съездов социал-демократических партий (или к заимствованию ими процедур обсуждения из своих же буржуазных парламентов), но и к международным съездам. Так, на десятом заседании II съезда РСДРП встал вопрос о договоре с социал-демократами Польши и Литвы, проект которого Плеханов предложил передать на работу в специально созданную для того комиссию. Либер и Гольдблат пытались оспорить это предложение, причем последний предлагал обсудить договор всем вместе, прежде чем передавать его в комиссию:

Гольдблат: Съезд должен обсудить этот вопрос в общей форме, чтобы генеральные дебаты доставили комиссии необходимые материалы. Настаиваю на открытии генеральной дискуссии. Так делается на всем свете.

Председатель: Неизвестно, что вкладывает т. Гольдблат в слова «весь свет». На всех международных конгрессах работы комиссии предшествуют дебатам [Второй съезд 1959: 142][232].

Нетрудно предположить, чтó Плеханов мог здесь упоминать как «все международные конгрессы», так как он участвовал во многих конгрессах Второго интернационала, начиная с первого в июле 1889 года в Париже (и даже произнес там речь). Отсылку к международным конференциям и порядку их прений находим и в материалах второго съезда Заграничной лиги. Как мы помним, Ленина там разбили почти по всем пунктам. Однако можно сказать, что в одном совсем малом пункте он выиграл. В один из острых полемических моментов Тахтарев заявил: «Совершенно неправильно ссылается т. Ленин на порядок голосования поправок; поправки всюду и всегда вотируются перед голосованием предложения (Плеханов: „Нет“.). Всюду и всегда. („Верно! Конечно!“). Всюду и всегда». Плеханов, несмотря на крики из зала, упорствовал: «На международных конгрессах бывает иначе». Предложение Тахтарева было поставлено на голосование и проиграло [Протоколы 1934: 65]. Плеханов опять апеллировал к опыту международных конференций, чтобы доказать, что он и Ленин правы[233].

Однако апеллировать к этому опыту как очевидному общему основанию и источнику для хорошо разработанной процедуры было бы странно. Вот описание IV конгресса Второго интернационала, прошедшего в Лондоне в 1896 году, в котором тоже участвовал Плеханов. Английский автор, написавший краткое изложение прений, был, несомненно, знаком с местной парламентской процедурой. Потому он был, мягко говоря, удивлен тем, что увидел. Так как еще нет синхронного перевода, то речи переводят последовательно на два других языка (три основных языка конгресса – английский, немецкий, французский). Это отнимает много времени, и к концу первого заседания, когда надо утвердить регламент, напряжение нарастает. Немецкие и английские делегаты потребовали остановить прения и принять проект регламента в целом; это не позволило бы больше менять повестку дня, и анархисты остались бы без выступления. Парнелл от лондонского профсоюза плотников, чтобы не исключать анархистов, предложил закончить обсуждение регламента на следующий день, его предложение было поддержано («ему вторили», this was seconded). Но лидер антипарламентаристов анархист Малатеста решил, что его должны услышать еще до этого голосования. После полудюжины слов он был прерван звуком колокольчика председательствующего [Full Report 1896: 15–16].

Отчет свидетельствует: «Некоторое время шла борьба между колокольчиком и голосом. Потом все, как казалось, заговорили вместе. Даже самые серьезные души среди сидевших выливали свои эмоции. А владелец зала добавил смятения, угрожая выгнать всех оттуда. Малатеста – низкий, чернявый, нацеленный, твердый – ждал. Зря председательствующий призывал к порядку; так же бесполезны были попытки Зингера проинформировать Конгресс, что немецкая делегация согласилась принять весь регламент. Это были Вавилон и Бедлам в одном месте». В конце заседания французского делегата Делесаля так толкнули, что он полетел вниз по ступенькам (заседание шло в зале-амфитеатре). Поэтому регламент не был принят, заседание закрыли, а на следующий день председательствующим был назначен «доброжелательный деспот» Зингер, который сразу сказал, что ограничивает выступления по каждому пункту до двух ораторов за и двух против. Одновременно в рядах вполголоса сообщалось, что организаторы пригласили полицию, которая будет наготове; и если снова возникнет шум и склока, то она войдет в зал заседаний. Даже в таких условиях, однако, дискуссию было трудно регулировать, и она съехала с обсуждения пункта 11 в регламенте (который де-факто позволил бы анархистам выступить на Конгрессе в рамках повестки дня) к обсуждению того, что анархисты и хотели обсуждать прежде всего, – цюрихской резолюции о политическом действии [Ibid.: 16–17]. Трудно представить себе, что подобные съезды могли служить моделью для дисциплинированного ведения собрания согласно утвержденной процедуре.

В-третьих, специфика дискуссионной процедуры российских социал-демократов, как она нам явлена на II съезде РСДРП, видна и в активной роли председателя. И роль эта противоречива. С одной стороны, он иногда сам нарушает процедуру в представлении будущего думского наказа и слишком часто вмешивается в дискуссии, не передавая на это время председательство другому (в иных случаях он вмешивается в соответствии с нормой)[234]. Причем нарушения эти могут иметь достаточно грубый характер. И Мартов, и Ленин вспоминают, как на II съезде РСДРП «сильно повредила острота Плеханова об „ослах“, которая оскорбила многих делегатов, нашедших, что председателю непозволительно так обращаться с делегатами» (речь Мартова, см.: [Протоколы 1934: 96]). Ленин так описывает ее в работе «Шаг вперед, два шага назад»: «…когда говорили о свободе языка, то один бундовец, кажется, упомянул среди учреждений учреждение коннозаводства. И Плеханов бросил про себя „лошади не говорят, а вот ослы иногда разговаривают“». Вывод Ленина: «Повод к столкновению был именно ничтожный, и тем не менее столкновение приняло действительно принципиальный характер, а потому и страшно ожесточенные формы вплоть до попытки „свергнуть“ программную комиссию», настолько разбушевались страсти [Ленин 1967с: 212][235]. Сам Ленин, правда, вмешивался в ход прений еще более беззастенчиво. Троцкий рассказал на II съезде Заграничной лиги, что именно Ленин, сидя в президиуме заседания II съезда РСДРП, прислал ему записку с просьбой выступить против Бунда как единственного представителя еврейского рабочего класса, после чего и возник скандал между Троцким и Либером [Протоколы 1934: 108].

С другой стороны, съезд РСДРП показывает нам, что, в отличие от думских заседаний, действия председателя можно было поставить под вопрос, то есть делегаты обладали правом живой (а не письменной и задним числом, как в Четвертой Думе) апелляции. Вот сцена защиты Плехановым своих правомочий после того, как Либер обвинил его в пособничестве оскорблявшему его Троцкому. Плеханов говорит:

Прежде чем продолжать заседание, я должен обратиться к съезду с следующим разъяснением. Я уже имел честь поставить на вид т. Либеру, что председатель действительно должен остановить оратора, когда тот делает бестактное замечание. Но судьей в таких случаях является именно председатель, а не отдельные члены собрания. Я же, как председатель, в заявлении т. Троцкого ничего бестактного не вижу… Но так как все-таки в настояниях т. Либера я вижу неодобрение моему поведению, то переношу этот вопрос на обсуждение съезда и с своей стороны предлагаю выразить президиуму доверие, без которого мы не можем продолжать заседание». Либер говорит, что он нападал не на председателя, а на нетактичность Троцкого. Акимов предлагает, чтобы не создавать «инцидента», приравнять выступление Либера к личному замечанию и перейти к делам в очереди повестки дня. Съезд, однако, не голосует за эту резолюцию, а вместо этого поддерживает резолюцию Ланге и Муравьева: «По поводу заявления т. Либера съезд вотирует доверие бюро и переходит к очередным делам» [Там же: 58–59].

Видимо, в глазах участников съезда после такого покушения на авторитет председательствующего требовалась особая резолюция о доверии председателю.

Правила ведения прений в регламентах РСДРП(б) – РКП(б) – ВКП(б)

Посмотрим, что случилось с установленной в партии процедурой обсуждений дальше. III съезд РСДРП (Лондон, 1905 год) прошел без тех, кого стали называть меньшевиками, и поэтому по поводу регламента там дебатов почти не было; делегаты просто взяли за основу регламент II съезда [Третий съезд 1959: 10–11]. На IV (объединительном) съезде в Стокгольме в 1906 году случился казус – регламент обсуждали недолго, но ряд статей его так и не были приведены в протоколах съезда. Возможно, этому способствовала баталия по вопросам процедуры, с которой начался съезд сразу после обсуждения регламента. Нефракционные рабочие выступили с двумя заявлениями, что их не пускают на фракционные собрания и что фракционность недопустима. Большевики настаивали, что это надо обсуждать сразу же. Это предложение к порядку хода заседания дебатировалось, как и требовал регламент и как предложил председательствующий на этом заседании Дан, двумя ораторами «за» и двумя – «против». Голосование после этого, однако, было против немедленного обсуждения. Большевики потребовали поименного голосования. Председательствующий был против: поименное голосование, согласно только что утвержденному регламенту, должно объявляться не после, а до самого процесса голосования. Но так как в самом начале съезда в президиум были выбраны Плеханов, Дан и (с трудностями) Ленин, а Ленин был за поименное переголосовывание прямо сейчас, то возникла патовая ситуация (Плеханова не было).

Луначарский предложил передать съезду вопрос о том, менять ли регламент (то есть можно ли объявлять поименное голосование после прошедшего простого голосования). Меньшевики (Ларин) пытались аргументировать, что это лишь затягивает время прений, так как большинство уже проголосовало. Ответ Ленина был примером демократичности: «Предложение т. Ларина есть не что иное, как самое грубое издевательство большинства съезда над меньшинством…» Дан как председатель прервал Ленина, призвав его к порядку; лексика Ленина была неприемлема. Но тот его проигнорировал: «Повторяю: это грубое издевательство над правами меньшинства съезда, это попытка уничтожить данные регламентом гарантии прав меньшинства». В результате Дану пришлось провести поименное голосование о том, надо ли сейчас голосовать на тему правил поименного голосования. Большевики выигрывают этот, как тогда говорили, «вот» (vote), но проигрывают два следующих: 1) что надо сейчас всем съездом поменять только что принятый регламент (в части правил поименного голосования) и что 2) надо сейчас обсуждать внесенные рабочими заявления о фракционности [Четвертый съезд 1959: 14–15].

Из этого эпизода видно, насколько хорошо еще до начала работы царской Думы социал-демократы умели пользоваться утвержденной процедурой своих собраний и взывать к ней как к стандарту защиты прав меньшинства – как если бы приводили аргументы из риторики буржуазного парламента. V съезд РСДРП (Лондон, 1907 год) якобы не нашел предыдущих социал-демократических регламентов и потому был вынужден долго дебатировать проект нового. В результате дебатов был принят тот, что просуществовал долгие годы: им партия пользовалась и в советское время. Новации сводились к тому, что основной доклад теперь мог занимать 45, а не 30 минут, что замечания «к порядку» требовалось вносить письменно и на дебаты по такому замечанию можно было выставить только по одному оратору за и одному – против. Ленин предложил не ограничивать право поименного голосования; Либер был против, но проиграл. Мартов предложил запускать поименное голосование, если его требуют не 20, а уже 40 человек; это тоже не получило поддержки. Долго не мог быть разрешен спор, что делать с теми письменными заявлениями к съезду, которые президиум решил не оглашать: прилагать их к протоколам полностью или нет? Получившийся документ был сверхдемократичен, разрешая то, что когда-то делал Плеханов в ответ на критику Либера, но что тогда не было закреплено в регламенте: «5. На решения бюро допускаются апелляции к съезду. 6. Заявления, не оглашенные полностью, приобщаются к протоколу» [Пятый съезд 1935: 13, 15, 19, 641].

Апелляции к думскому опыту становятся приемлемыми для социал-демократов. Да, они, как и Плеханов в своих высказываниях на II съезде (настолько скандализировавших многих, что на него шикали), понимают, что парламент – временное, а не непременное средство продвижения к лучшему будущему[236]. Тем не менее практика работы в царских Думах дала некоторые стандарты сдержанного обсуждения с целью нахождения общей позиции по крайней мере тем социал-демократам, кто оказался депутатами этих Дум. Например, один из них, Скобелев, попав после февральской революции 1917 года в Петроградский совет, в конце марта на заседании исполкома Петросовета, которое готовило Первый всероссийский съезд советов, отсылал к опыту Думы, когда обсуждался проект регламента съезда. В ответ на предложение ограничить время доклада на будущем съезде 30 минутами Скобелев замечает: «В Думе не огран<ичивали>». И добавляет предложения по регламенту, которые напоминают смесь партийных и думских наказов: доклад 30–40 минут, заключительное слово докладчика 15 минут; ораторам для выступления в прениях – первое 15 минут, второе 5 минут, третье – 0. Интересно, что его проект не предусматривает внеочередные выступления по заявлениям депутатов. Зато если возникает вопрос «к порядку», то Скобелев предлагает его обсуждать следующим образом: один «за» и не больше трех – «против» [Петроградский совет 1993: 614].

Следующий, VI съезд большевистской партии проводился тоже в революционном Петрограде в августе 1917 года, хотя и на полуподпольных условиях. Потому вопросы процедуры были не так важны; по протоколам кажется, что регламент там вообще не обсуждали. Наверное, за образец был взят регламент V съезда. В отчетах последующих съездов видны детали столкновений по процедурным вопросам, но сам регламент принимался уже квазиавтоматически. Показателен в этом отношении регламент, принятый XIII съездом в 1924 году. Он во многом копирует регламент V съезда. Теперь, правда, он печатается на мандате делегата – так, что его можно сразу принять голосованием и не утруждаться обсуждением документа, уже проверенного долгими годами работы.

Учитывая, что это регламент съезда, где шли реальные дискуссии, к нему надо присмотреться внимательнее. Доклад все так же – 45 минут, заключительное слово докладчика – 25 минут. Выступать в прениях по одному вопросу можно два раза, первый – 15 минут, второй – 5. Личные заявления, внеочередные запросы (и заявления) и замечания о фактах вносятся в письменном виде в президиум и оглашаются по его постановлению. Внеочередные запросы и заявления от группы в 20 депутатов и более оглашаются сразу же. Однако никакие прения по ним не допускаются. Если есть предложения по порядку ведения, письменно внесенные в президиум, то по ним выступает всего один оратор за и один против, по 5 минут. Поименное голосование проводится по заявлению 15 делегатов с решающим голосом. Все вопросы решаются простым большинством голосов [Тринадцатый съезд 1963: 696].

Сравним эти нормы с тем, что было. Этот регламент уже не дает права апелляции к съезду по поводу действий президиума, как его предоставлял регламент V съезда; и не все заявления будут гарантированно опубликованы в материалах съезда. Некоторые скажут, что это сворачивание демократии. Другие скажут: невозможно обсуждать действия президиума, когда в нем на сцене теперь сидит 20 или 40 человек. Но такой спор – не принципиален. Ощущение якобы снижающегося уровня демократичности дискуссий внутри партии – обманчиво. Начиная со II съезда РСДРП самое главное не меняется; право меньшинства на защиту своего права продолжать прения, если большинство хочет их закончить, не гарантировано никаким вето (как в Наказе Госдумы). Поэтому, похоже, только дворянская или интеллигентская культура позволяла и Ленину, и его оппонентам пользоваться регламентами РСДРП разных лет, чтобы защищать себя, когда они оказывались в меньшинстве. Меньшинство не давили до конца.

Посмотрим, однако, что происходит, когда эта культура внутри партии превращается из доминантной в маргинальную. XIII съезд – время, когда после смерти Ленина в нее по «ленинскому призыву» в январе – мае 1924 года приходят около 240 000 рабочих от станка; многие из них до этого еще недавно были «от сохи». Партия в результате этого почти что удваивается между XII и XIII съездами, и характер дебатов на съездах меняется. Незадолго до этого троцкисты в конце 1923 года начинают кампанию за демократизацию партии, говоря, что она обюрокрачивается. Письма Троцкого на эту тему вызывают внутрипартийную дискуссию; но организационный аппарат партии в руках Сталина, да и съезд проходит впервые после призыва толп необразованных рабочих в партию[237]. Троцкий в своем выступлении на нем не говорит о том, что после XII съезда в РКП(б) создан, якобы по модели парламентов буржуазных стран, сеньорен-конвент, или «совет старейшин». В буржуазных парламентах этот орган объединяет глав разных парламентских фракций, которые вместе решают оргвопросы, а в РКП(б) сеньорен-конвент – это собрание глав региональных делегаций, который заседает за два дня до съезда, являясь фактически предсъездом и предопределяя его решения. Такие заявления были бы прямым публичным объявлением войны Сталину. Вместо этого Троцкий атакует забюрокрачивание на низовом уровне и цитирует доклад Бухарина про состояние московской парторганизации, где секретарей первичных партийных организаций фактически назначают из райкома и горкома: приезжают, собирают собрание, показывают нового парторга, спрашивают: «кто против?», и так как все боятся возразить, новый лидер садится в кресло руководителя «первички» без проблем [Тринадцатый съезд 1963: 148].

Последовавшие выступления в прениях показывают, насколько Троцкий прогадал. Например, Угланов говорит: у нас партия теперь имеет на 70 % низшее образование, но у нее огромный жизненный опыт, и она сразу видит, в чем суть дела. Письма Троцкого нанесли урон партии, дискуссия привела к ее ослаблению; он, таким образом, не помогает партии и ее доблестному ЦК, действует против решения Х съезда о фракционности. А его витиеватые аргументы и попытка дать меньшинству право на слово – странны в ситуации войны и враждебного окружения: «Я считаю, что тот, кто хочет драться вместе с партией и через партию, на партийном съезде не должен произносить парламентских речей!» Протокол отмечает аплодисменты и возгласы: «Правильно!» Гулый продолжает: надо этого Ваську, «который слушает да ест», – то есть Троцкого, который слушает осуждение его действий большинством партии, но продолжает заниматься тем же, – заставить, чтобы «он говорил… не дипломатически, не по-парламентски, а чисто по-революционному… Нам, рабочим, в течение шестилетней революционной борьбы стали понятны эти ученые фразы, и мы их понимаем не иначе как дипломатию, как планирование, как выкручивание для того, чтобы обвинить других, а себя оправдать». Гулый добавляет: а что до фактических деталей, то у нас в районе, например, просят – «пришлите парторга, а то своих умелых нет». Далее выступает Захаров и показывает, почему все парламентские «приемчики» и «выверты» Троцкого и надежда на дискуссию больше не работают. Он говорит: мы на этом съезде тоже сразу утвердили состав президиума и порядок дня без разговоров. Но что в этом плохого? Это же хорошо! Под аплодисменты он продолжает: это означает, что мы наконец научились выбирать президиум и намечать порядок дня. «Было время в 1917 году, когда мы спорили часа по два на выборах президиума, а насчет порядка дня полдня затрачивали. Это не дело и на это ссылаться не стоит» [Там же: 162–163, 170–171].

Регламент следующего, XIV съезда партии (прошедшего в декабре 1925 года) не был опубликован в его материалах. Голосовался он так же, как и на XIII, то есть был заранее напечатан «на членских карточках», и потому считалось, что каждый с ним ознакомился, и делегаты его быстро единогласно приняли [Четырнадцатый съезд 1926: 8]. Но то, что некоторые все еще пытались заставить его работать, что меньшинство пыталось на него опереться, чтобы защитить свои права, видно, например, из следующего эпизода в начале съезда. Регламент нынешнего съезда еще не был проголосован, как возникли разногласия по составу президиума. Многочисленная ленинградская организация подала письменное заявление председательствующему Рыкову (как того и требовал, например, регламент XIII съезда, утвержденный год назад) на внеочередное выступление. Слово было предоставлено. Представитель ленинградцев Авдеев зачитал заявление про то, что сеньорен-конвент партии при подготовке съезда против их воли назначил их представителем в президиум Комарова, когда они хотели Бадаева. (Комаров в дискуссии, развернувшейся перед съездом между ленинградцами и ЦК, поддерживал ЦК.) Председательствующий дал слово Антипову, который сказал, что сеньорен-конвент избирает в президиум не представителей отдельных организаций, а персонально отдельных личностей. Ленинградцы попросили дать выступить, в соответствии с регламентом, делегату, кто был бы за предложение убрать Комарова и включить Бадаева, но Рыков не дал этого сделать, сказав, что уже было одно выступление «за» и одно «против», только первый (Авдеев) читал по бумажке, а второй (Антипов) – говорил сам.

Налицо было использование председательствующим Рыковым своего поста для неисполнения требований регламента, но оспорить эти действия ленинградцы никак не могли. Регламент прошлого, XIII съезда этого не позволял, да и президиум, в который можно было бы внести какие-либо заявления или суждения «к порядку», не был на XIV съезде еще избран. Характерна речь Евдокимова из ленинградской организации, пытающегося убедить аудиторию, что здесь есть нарушение порядка честно организованного дебата: «Товарищи, я бы просил на одну минуту, которую мне предоставили, сохранить терпение. Не ставьте нас в такое положение, что нам сюда нельзя выйти даже по деловым вопросам без того, чтобы не раздавались реплики. Я взял слово к порядку голосования и говорю по этому вопросу. Мы вошли с предложением; против этого предложения высказался один товарищ, теперь мы просим слово в защиту своего предложения. Никакого нарушения со своей стороны мы не делаем, мы хотим только, чтобы наши законные права были осуществлены». После этого выступления Рыков все равно сразу же поставил на голосование предложение, что пора закрыть дискуссию по этому вопросу (большинство было за), и поставил на голосование предложение о введении Бадаева в президиум (большинство было против) [Там же: 5–6]. Вопрос был закрыт. Регламент стал орудием быстрого подавления меньшинства, особенно когда председательствующий играл в этом активную роль. То, что заложили в основание функционирования партийного регламента Плеханов и Ленин еще на II съезде, приносило свои плоды.

Битвы по процедурным вопросам, однако, становились все менее вероятны. Протоколы или стенографические отчеты съездов если и издавались, как в случае с XIV–XV–XVI съездами (Госиздатом, в 1926–1928–1930 годах)[238], то не содержали текста регламентов, что затрудняло их использование как на съездах, так и в работе парторганизаций более низкого уровня, или «первичек». Исключением было несколько публикаций в середине 1930-х годов. Например, текст партийного регламента приводился в протоколах V съезда, опубликованных в 1935 году, и в протоколах IX съезда, опубликованных в 1934 году [Пятый съезд 1935: 641; Девятый съезд 1934: 475][239]. Но это было уже начало эпохи высокого сталинизма, так что ни публикация этих протоколов, ни публикация в 1934 году протоколов Заграничной лиги русской революционной социал-демократии от 1903 года (где тоже был приведен особый регламент и прения по нему) не могли повлиять на сложившуюся структуру власти внутри партии.

Советские собрания

Каково было то минимальное представление о собрании, которое в результате получили массы людей в советском обществе, когда изощренные практики партийной элиты были сначала разжижены приходом рабочих и крестьянских масс в партию, а потом упрощены, если не отменены? Нам придется считаться с этим практическим фоном, чтобы оценить, насколько реалистично введение новой, адаптированной к современности модели наказа Муромцева – Маклакова для помощи в проведении собраний различных ассоциаций нынешней России. Ведь это советское интуитивное представление о том, как проводить собрание, сохраняется теперь в остаточном виде и в постсоветской действительности, если учесть, что теперь нет пионерских дружин и комсомольских организаций и школьные и университетские собрания проводятся нынешней молодежью на базе навыков, переданных им их воспитателями, учителями и профессорами, в чьи тела, так сказать, вписано еще советское время.

Помня о том, что нормативно-прескриптивные брошюры не есть отражение реальных практик, а всего лишь пожелания по их внедрению или поддержанию, посмотрим на несколько руководств по проведению собраний. О рекомендациях 1940-х, времени высокого сталинизма, можно судить, например, по книге 1943 года [О работе комсомола 1943]. Ее раздел под названием «Как подготовить и провести комсомольское собрание» как бы подчеркивает (для современного читателя, конечно!) первое и главное качество, которое отличает это собрание от заседания парламентской группы или от группы гражданского общества, желающей быстро прийти к суждению об общей позиции и курсе действий. Комсомольское собрание есть прежде всего «школа воспитания молодежи». Его функции – дидактические и моральные: развить личность молодого человека.

Отсюда исходят все его основные (и очень нетрудные в исполнении) требования к дисциплине, которые отличают его от тех собраний, что мы рассматривали до сих пор. Дисциплина особенно важна для издания 1943 года еще и потому, что книжка написана для негородских сообществ, и написана к тому же в разгар страшной войны, которая поставила все нормы обыденной жизни под вопрос. Главное здесь – провести собрание в точно означенное время. Явиться вовремя – обязанность каждого комсомольца; неявившихся, если у них нет уважительной причины, комсорг должен индивидуально «пропесочить» на следующем собрании. Второе – надо соблюсти все последовательные стадии собрания, приведенные в книге для читателя в сжатой модели: избрание президиума – принятие повестки дня и регламента – главный доклад – вопросы/ответы – прения по докладу – заключительное слово докладчика – решения собрания – протокол. Скелет происходящего задан; он обыденно привычен для всех живших в советское время людей. Но что среди вспомогательных советов о том, как все это должно пройти, напоминает нам парламентскую процедуру?

Естественно, парламентаризм и коллективное обсуждение с целью принятия решения здесь представлены минимально. Например, регламентом определяется не «порядок суждений», как назывался раздел, где все это детально прописывалось в первой версии наказа Муромцева – Острогорского, а «количество времени, которое дается докладчику и выступающим в прениях». И все! Учитывая, что более подробных регламентоподобных правил не дается, председатель рассматривается как центральная для происходящего фигура: «он должен чутко прислушиваться ко всем (!! – О. Х.) замечаниям и предложениям комсомольцев, следить за порядком, за соблюдением установленного регламента» [Там же: 242]. Предполагается, что его стихийного практического чувства, чтó нужно для регулирования обмена мнениями, хватит для достижения его особой цели. Ведь он должен гарантировать не коллективное продвижение к какому-то общему решению, а всего лишь «активность собрания». Опять же, разница заключается в том, что группа не ищет решения; основные и общие решения уже даны линией партии. Задача – обеспечить активное понимание этой линии и участие в обсуждении того, как приземлить общие решения партии на ситуацию данной комсомольской ячейки. Моральная или квазирелигиозная (активное участие в обсуждении вопросов веры) функции здесь явно перевешивают инструментальные задачи – например, дать группе возможность найти общее мнение.

Мы читаем: «…когда вопрос уже достаточно выяснен, обсуждение его по желанию собрания может быть прекращено». Но председатель де-факто, конечно же, имеет свободу решать, когда остановить прения, так как ни права оспаривать действия председателя, ни какого-либо описания других средств регулирования его поведения у собрания нет. Председатель также ответственен и за след в истории; он должен составить протокол в двух экземплярах (один пойдет в райком, другой останется у него) по следующей модели: сколько человек участвовало, повестка дня, что слушали (краткое изложение доклада и предложений докладчика), что товарищи сказали в прениях и что постановили [Там же: 243–245]. Известная всем до боли форма жизни под названием «слушали – постановили» пущена в ход. Теперь надо просто назначить председателя-пастыря, вручить ему стадо и святую истину и заставить его регулярно обсуждать ее с паствой. Ну а дальше он сам разберется. В обществе, где есть согласие в вопросах истины, не нужны механизмы регулирования взаимоотношений господствующего большинства и несогласного с его истиной меньшинства.

Другая брошюра, изданная для колхозников в 1945 году, меньше акцентируется на сознательности и воспитании, так как она, во-первых, «для взрослых», во-вторых, колхоз (все же это прежде всего хозяйственная единица) не имеет таких непосредственно морализирующих целей, как комсомол [Как провести 1945]. 15-страничный текст посвящен тому, как готовить отчетный доклад, что отразить в нем, как не забыть про необходимость иметь кворум и две трети голосов, в каком помещении его лучше проводить. Только несколько строчек посвящены прениям. Во-первых, на отчетное собрание хватит одного пункта повестки дня, «чтобы не скомкать обсуждение и дать возможность наибольшему числу участников собрания высказать свои соображения». Во-вторых, «избранный собранием президиум должен поддерживать строгий порядок. Нужно создать такую обстановку, чтобы члены артели могли спокойно высказываться, по-деловому обсуждать отчет» [Там же: 23]. Высокая задача воспитания масс здесь не важна. То, что осталось, – это задача имитировать их участие в управлении; а председатель (президиум) – главная единица в обеспечении этого.

Эта сталинская структура практик начинает меняться, как кажется, во время хрущевской эпохи. Посмотрим на типичную брошюру из профсоюзной жизни. Прежние «слушали – постановили» здесь, естественно, налицо. Но разбуженные оттепелью массы получают новое оружие: «вопрос об окончании прений решается большинством голосов открытым голосованием» [Вавилкин 1959: 48]. Конечно, открытое голосование – не закрытое и им легко манипулировать; но в источниках сталинской эпохи даже не упоминается сама возможность ставить вопрос об окончании прений на голосование. Вторая инновация – это функции президиума. Кроме того, что он должен следить за регламентом, повесткой дня, писать протокол, он должен теперь пресекать все попытки зажать критику масс. И президиум должен теперь бороться с горлопанами, которые кричат выступающим: «Скажи о себе!», «Что ты сам сделал?» и т. п. Их надо призывать к порядку, правда, прежде всего не потому, что они переходят на личности (а это приведет к конфликтам), и не потому, что они тормозят работу группы по достижению общего решения, а потому, что они могут дискредитировать саму идею критики, используя ее в личных целях [Там же: 31]. Похожая брошюра, но изданная три года спустя описывает уже и механизм внеочередного высказывания, возможно, исходя из практики, которую наблюдали авторы: если по ходу собрания кто-то захочет дать справку, то не стоит ее автоматически ставить в конец прений. Вовремя сделанные справки позволяют предотвратить ошибки, погасить в зачатке возникновение ненужных споров [Вавилкин, Лаврешина 1962: 19].

Хрущевский радикализм, связанный, наверное, с созданием Комитета партийно-государственного контроля и с предельным развязыванием критической энергии масс, видим и в профсоюзной брошюре 1964 года. Она начинается с «Инструкции о проведении выборов профсоюзных органов», принятой Президиумом ВЦСПС 17 января 1964 года, где приводятся стандарты обсуждения кандидатур: для остановки прений по поводу какого-либо кандидата и включения его в бюллетень требуется открытое голосование профорганизации, а если по кандидату были «отводы» (то есть выступления из зала о его непригодности из-за моральных или деловых качеств), то нужно еще и дополнительное открытое голосование по вопросу, ставить ли вообще его на голосование по включению в списки кандидатов. Контроль, однако, не передается в руки масс и в этом радикальном документе: если члены профбюро и ФЗМК (фабрично-заводского или местного комитета профсоюза) избираются закрытым голосованием, то председатели профбюро и ФЗМК выбираются открытым голосованием. По процедуре брошюра уточняет, что последовательность прений оформляется на основании письменных заявлений; причем «председательствующий обязан давать слово выступающим в порядке поступления от них заявлений» [Как провести 1964: 12–13, 27].

Насколько все эти пожелания оставались на бумаге или были плодом фантазии людей, писавших подобные брошюры, видно из книжечки, рассказывающей о типичных искажениях процедуры при проведении партийного собрания. Первое и самое типичное – это собрание, где после ритуального доклада в ответ на вопрос: «Кто желает выступить?» повисает «тягостное молчание». Потом на трибуну идет редкая цепочка местных записных ораторов, то есть лидеров организации, которым не отвертеться от выступления по должности. «Прения, как говорят, „развернулись“», – пишет ироничный автор. Его ирония пропадает в оценке результата: «…коммунисты покидают зал с чувством неудовлетворенности: выступления на партийном собрании не обогатили их». Второе искажение – это зажим критики. Пример – «бестактная реплика замсекретаря партбюро» на одном из собраний, которое посещал автор этой статьи. Реплика была предназначена работнице, выступавшей с критикой партбюро: «она, мол, идет в хвосте отсталых настроений». Третье искажение – это когда члены президиума превращаются в «регулировщиков» прений: дают слово «спокойным» людям, а «принципиальные коммунисты» ставятся в конец списка выступающих; поэтому часто слова в прениях они так и не получают [Бонарёв 1962: 14–15, 28][240].

Заметьте, что цель собрания здесь напоминает цель комсомольского собрания, как его рекомендовали проводить еще в 1940-е годы; политические организации (такие, как комсомол и партия) стремятся не просто обсудить проблемы производства и техники, а сделать так, чтобы посетившие их собрание ушли «обогащенными», то есть более развитыми в понимании коммунистических ценностей (прирост ценностей и дает особое, духовное богатство) или с бо́льшим багажом знаний. Если они этого не получают – значит, морально-воспитательная функция собрания не работает; есть только ритуализм (слова «технократизм» тогда еще не знали). Интересно, что брошюра начинается с отсылки к письму ЦК 1924 года «Об очередных задачах работы партийных производственных ячеек», когда после «ленинского призыва» партия пыталась понять, что ей делать с наплывом новых необразованных коммунистов. Она рекомендовала тогда опереться не на пришедший партийный молодняк, а на «середняков-партийцев», привлекая их к ведению собраний, в повестку дня которых надо было включать все реально интересное, чтобы вновь вступившие не разочаровались в партии и реально духовно «обогатились» [Бонарёв 1962: 8].

Нравоучительная функция партсобрания видна и в брошюре о том, как провести собрание в небольшой партгруппе. Понимая, как и полковник Роберт, законы жанра и особенности малой группы, автор советует упростить и смягчить обязательную процедуру «слушали – постановили»: не избирать президиум такого собрания, вести его самому, не утверждать регламент и не вести протокол (хотя после собрания, чтобы запомнить для будущей работы то, что произошло, стоит оставить заметки в своем дневнике). Но есть одно, что никогда бы не посоветовал Роберт: надо обязательно упоминать в откровенном партийном разговоре всех по именам, так как только тогда отдельные личности задумаются о своих персональных недостатках, захотят поработать над своими ценностями и исправят эти недостатки [Ширяев 1968: 35–38][241]. Функция такого даже малого собрания – воспитание личности, а не нахождение общей позиции группы. В этом и разница.

Что делать?

Я редко пишу статьи, заканчивающиеся призывами к действию, но здесь этого не избежать. Во-первых, было бы неплохо адаптировать Наказ Муромцева – Острогорского – Маклакова к нуждам современной России, и прежде всего к нуждам ассоциаций ее гражданского общества. Во-вторых, мы должны изучить несколько не до конца понятных нам вопросов.

Начну с первого. Если адаптировать Наказ, то надо прежде всего добавить в него две вещи. Сначала обязательно ввести процедуру апелляции члена группы ко всей группе по поводу действий председателя собрания, чего в Наказе почти не предусматривалось. Если есть опасность, что такая апелляция может привести к постоянным обструкциям и к торможению работы группы, то надо, наверное, ввести механизм ее постадийного введения во времени. Потом надо ввести жесткие правила насчет запретов переходить на личности и исключений, когда это позволяется (работа в малых комитетах, например). Надо помнить, что тенденция использовать имена проистекала у масс из желания красиво и обидно победить конкретного соперника в дискурсивном бою, а у партийных идеологов – из желания воспитывать каждую отдельную личность. Задачи такого воспитания ушли; а группа людей, собравшихся что-то сделать вместе, может в конце концов понять, что выгоднее заняться странным ритуалом неназывания сидящих в зале по имени, чем похоронить саму возможность что-то сделать вместе из-за постоянно возникающих склок. Нашей задачей теперь также не является проведение собрания с целью сообщить аудитории, что является истинной верой или просто истиной. Наша задача – создать условия, при которых группа с разными индивидуальными мнениями по определенному вопросу сможет представить их друг другу, обсудить и в обозримые сроки прийти к эффективному суждению насчет того, чего данная группа хочет. А группа людей, желающих добиться чего-то вместе, может в конце концов понять, что если всегда есть расхождение мнений, то надо процедурно защитить меньшинство от тирании большинства через право апелляции на действия председателя. Иначе меньшинству, как обычно, ничего не останется, как выйти из группы и основать еще меньшую группу, что часто хоронит саму возможность что-то сделать вместе – как для тех, кто ушел, так и для тех, кто остался.

Кроме переделки Наказа надо обобщить и, если потребуется, дополнительно изучить тот практический фон, с которым столкнется возможное применение Наказа в работе разнообразных групп и ассоциаций России. Мы сейчас не знаем до конца, насколько советские практики проведения дискуссий до сих пор воспроизводятся при проведении собраний в России в разных сферах ее общественной и публичной жизни. Возможно, 25 лет жизни после перестройки уже повлияли на обычные навыки и интуиции по проведению таких собраний. Возможно, есть новые социальные или этноконфессиональные группы, где они ослаблены или не действуют, а начинают действовать какие-то другие.

Второе – надо найти ассоциации гражданского общества, которые желали бы поэкспериментировать с правилами Наказа. Ясно, что это легче предлагать тем группам, которые уже знакомы с правилами парламентской процедуры. Например, мы видели, как это работает (или нет), во время конференции российской научной диаспоры, проведенной в ЕУСПб в 2010 году. Ученые, имеющие профессорские позиции в ведущих университетах Северной Америки или Западной Европы, обычно знакомы с практиками дебата во время факультетских и университетских заседаний или с тем, что происходит во время встреч разнообразных комитетов, где им приходится часто встречаться, решая проблемы своих факультетов и университетов. Потому отсылка к методам ведения дискуссии, как это делают «там», может срабатывать в ассоциациях, члены которых имеют соответствующий опыт. Таких ассоциаций, правда, наверняка мало. Но здесь важно посмотреть, как они руководствовались бы правилами Муромцева – Острогорского – Маклакова, если бы эти правила были предложены такой группе или ассоциации.

Более важно, конечно, найти не тех, кто мог бы принять и использовать Наказ в своей жизни, а тех, кому это действительно нужно. Надо найти такие группы или ассоциации (от незарегистрированных движений до зарегистированных НКО, муниципалитетов и общероссийских организаций), кому Наказ помог бы в реализации их конкретных практических целей. Проблема России не только в том, что в ней нет регистра публичного языка и все забыли про попытки ввести механизмы выработки такого языка в прошлом, но и в том, что трудно быстро, навскидку, обрисовать ряд тех ассоциаций и групп, которым такие механизмы были бы действительно нужны.

Ведь наши собрания (и здесь я пишу очень крупными мазками) не есть места общения равных. Конечно, и встречи многих групп и ассоциаций гражданского общества в Северной Америке и Западной Европе тоже, по мнению многих участников, лишь поддерживают видимость того, что можно практически оспорить действия председателя или руководства. Но постоянная претензия на то, чтобы поддерживать такую возможность, в принципе есть; иначе будет убита даже иллюзия формального равенства. Правила полковника Роберта, например, ограничивают председателя через право апелляции, не дают ему голосовать (разрешая это только в патовых ситуациях или супермалых группах), делают его переназначение зависящим от голосов членов группы, удерживают давление большинства хоть в каких-то рамках приличий и заставляют выступающего говорить так, как если бы он искал совместного решения общей проблемы вместе с другими равными ему членами группы, а не пытался победить оппонента ловким словом. Все это делает группу институтом, а не школой воспитания личности или местом оскорблений одних другими.

В России же собрание чаще всего не есть собрание равных. Если это уже существующая организация, то ясно, кто главнее. Если ассоциация или группа только создаются, то предложения, кого выбрать ее председателем, зависят, как мне кажется, от того, у кого больше социального, экономического или культурного капитала (в той сфере, где действует группа). Председателем становится не только тот, кто может добиться для группы максимума, но и тот, с кем большинство рядовых членов группы хотели бы оказаться вместе, чтобы попасть в выигрывающую фракцию, когда будут делиться текущие или будущие заслуги, приобретения или доходы от деятельности группы. Потому выступления на собраниях из обсуждения курса совместных действий превращаются в демонстрацию эрудиции, лояльности начальнику или в попытку ему понравиться. При этом голосование на таких собраниях проводится не с целью выяснить, что́ группа равных хотела бы сделать вместе, а чтобы увидеть, кто быстрее поддержит председателя или кто достаточно смел, чтобы не сразу бежать в побеждающую фракцию. Правила Роберта или Наказ Муромцева – Острогорского – Маклакова никогда не смогут сами по себе преобразовать всю эту машинерию, основанную на неравенстве и желании оказаться среди группы победителей за счет проигравших.

Поэтому первоочередная задача – найти те группы или организации, где проблема равенства и соотношения сил среди руководства группы стоит достаточно остро и есть либо угроза патовой ситуации, при которой элита группы расколется на примерно равные по силе подгруппы, либо угроза тирании большинства, при которой одна из подгрупп начнет умело манипулировать председательской позицией. Если не найти таких ассоциаций, которые смогли бы решить свои реальные проблемы с помощью Наказа, то он так и останется красивым экспериментом или фантазией на бумаге. А мы так и останемся в стране если не заветов, то уж точно наказов Ильича.

Литература

Бонарёв Н. (1962). Партийное собрание, из серии «Библиотечка секретаря парторганизации». М.: Московский рабочий.

Вавилкин В. (1959). Как подготовить и провести профсоюзное собрание, из серии «Библиотечка профсоюзного активиста». М.: Профиздат.

Вавилкин В., Лаврешина T. (1962). Как подготовить и провести профсоюзное собрание в совхозе, из серии «Библиотечка сельского профсоюзного активиста». М.: Профиздат.

Второй съезд (1959). Второй съезд РСДРП. Июль – август 1903 года. Протоколы. М.: Госполитиздат.

Девятый съезд (1934). Девятый съезд РКП(б). Март – апрель 1920 года. Протоколы / Под ред. Н. Л. Мещерякова. М.: Партийное издательство.

Демин В. А. (1996). Государственная Дума России (1906–1917): механизм функционирования. М.: РОССПЭН.

Игнатьев Н. (1965). Как подготовить и провести рабочее собрание, из серии «Библиотечка профсоюзного активиста». М.: Профиздат.

Как провести (1945). Как провести отчетное собрание в колхозе, из серии «В помощь председателю колхоза». М.: Московской большевик.

Как провести (1964). Как провести отчеты и выборы профсоюзных органов, из серии «Библиотечка профсоюзного активиста». М.: Профиздат.

Кирьянов И. К., Лукьянов М. Н. (1995). Парламент самодержавной России: Государственная Дума и ее депутаты, 1906–1917. Пермь: Издательство Пермского университета.

Котляревский С. А. (1911). С. А. Муромцев и думский распорядок // Сергей Андреевич Муромцев. М.: Издание М. и С. Сабашниковых.

Крылов Б. С. (1963). Парламент буржуазного государства. М.: Издательство Института международных отношений.

Ленин В. И. (1963). Доклад редакции «Искры» совещанию (конференции) комитетов РСДРП. 5 мая 1902 // Ленин В. И. Полное собрание сочинений (5-е изд.). Т. 6. М.: Издательство политической литературы.

Ленин В. И. (1967а). Неподанное заявление. 29 октября 1903 // Полное собрание сочинений (5-е изд.). Т. 8. М.: Издательство политической литературы.

Ленин В. И. (1967b). План-конспект доклада о II съезде РСДРП на съезде Лиги // Полное собрание сочинений (5-е изд.). Т. 8. М.: Издательство политической литературы.

Ленин В. И. (1967с). Шаг вперед – два шага назад (кризис в нашей партии). Февраль – март 1904 // Полное собрание сочинений (5-е изд.). Т. 8. М.: Издательство политической литературы.

Маклаков В. А., Пергамент О. Я. (1907). Наказ Государственной Думы. По работам 2-й Государственной Думы. СПб.: Право.

Материалы (1907). Материалы по составлению Наказа Государственной Думы. СПб.: Государственная типография.

Муромцев С. А. (1906). Новые главы наказа Государственной Думы (главы 4, 5) // Право. № 24.

Наказ (1906). Наказ Государственной Думы. Проект. СПб.: Издательство товарищества «Общественная польза».

Наказ (1909). Наказ Государственной Думы. СПб.

Наказ (1915). Наказ Государственной Думы. Предметный алфавитный указатель к Наказу Государственной Думы. Петроград.

Наказ палаты (1906). Наказ палаты депутатов Французской республики // Журнал Министерства юстиции. № 2.

Нольде А. (1906а). Наказы рейхстага Германской империи и прусской палаты депутатов // Журнал Министерства юстиции. № 1.

Нольде А. (1906b). Порядки австрийского парламента // Журнал Министерства юстиции. № 3.

О работе комсомола (1943). О работе комсомола на селе, из серии «Сельскому комсомольцу-активисту». М.: Молодая гвардия.

Очерк внутренней жизни (1906). Очерк внутренней жизни представительных учреждений Западной Европы: краткий свод данных о порядке прохождения законодательных дел в представительных учреждениях Германии, Пруссии, Франции, Англии и Австрии и о внутреннем устройстве этих учреждений. СПб.: Государственная типография.

Петроградский совет (1993). Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году / Под ред. П. В. Волобуева. 2-е изд. Т. 1. СПб.: Библиотека «Звезды».

Пиленко Ал. (1907–1908). Русские парламентские прецеденты (порядок делопроизводства в Государственной Думе). Вып. 1. СПб.: Издательство товарищества «Общественная польза», 1907; Вып. 2. СПб.: Издательство товарищества «Общественная польза», 1908.

Протоколы (1934). Протоколы второго съезда заграничной лиги и «Комментарий» к ним / Под ред. М. Д. Орахелашвили. М.: Партийное издательство.

Пьер Э. (1908). Traité de droit politique, electorale et parlementaire, перевод книги VI, отдела II, 2 и 3 глав (о порядке производства дел в комиссиях), книги I, отдела II, § 2 главы 2 (о законодательной инициативе), книги IV, отдела III, 2 и 3 глав (права каждой из Палат в области госфинансов и составление и внесение закона о бюджете), книги VI, отдела III, § 5 главы 3 и § 4 главы 7 (обсуждение и голосование закона о бюджете). СПб.: Канцелярия Гос. Думы.

Пятый съезд (1935). Пятый съезд РСДРП. Май – июнь 1907 года. Протоколы. 2-е изд. / Под ред. Е. Ярославского. М.: Партиздат.

Роберт Г. М. (1992а). Правила парламентской процедуры / Пер. А. Левина. Вашингтон: Проблемы Восточной Европы / Problems of Eastern Europe.

Роберт Г. М. (1992b). Азы парламентской культуры / Trans. Raphael Nudelman. New York: Liberty Publishing House.

Саврасов А. Ф. (2010). Наказ Государственной Думы (1906–1917): история создания и применения. Дисс…. канд. ист. наук. Воронеж: ВГУ.

Сервис Р. (2002). Ленин. Минск: Попурри, 2002.

Третий съезд (1959). Третий съезд РСДРП. Апрель – май 1905 года. Протоколы. М.: Госполитиздат.

Тринадцатый съезд (1963). Тринадцатый съезд РКП(б). Май 1924 года. Стенографический отчет. М.: Госполитиздат.

Хархордин О. В. (2011). От засилья общественности к силе публичного действия? // От общественного к публичному. СПб.: Издательство ЕУСПб. С. 487–530.

Четвертый съезд (1959). Четвертый (объединительный) съезд РСДРП. Апрель (апрель – май) 1906 года. Протоколы. М.: Госполитиздат.

Четырнадцатый съезд (1926). XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (Б). Стенографический отчет. М.: Госиздат.

Ширяев А. (1968). Как провести собрание, из серии «Библиотечка партгрупорга». М.: Московский рабочий.

Шотман А. В. (1987). Второй съезд партии // Дайте нам организацию революционеров… М.: Издательство политической литературы.

Carlier F. (2011). Reussir à animer ma première reunion. Levallois-Perret: Vocatis.

Cushing L. S. (1845). Manual of Parliamentary Practice: Rules of Proceeding and Debate in Deliberative Assemblies. Boston: William J. Reynolds.

Dhont B. (еd.) (2007). Copropriété: tout sur l’assemblee generale. Paris: Collection ARC/Vuibert.

Dobrohodov Ch. (2010). L’assemblee generale en copropriété. Preparer et conduire cette reunion capitale dans le respect des textes en vigueur. Paris: ARC/Vuibert.

Fletcher G. (1966). Of the Russe Commonwealth (facsimile edition). Cambridge, MA: Harvard University Press.

Full Report (1896). Full Report of the Proceedings of the International Workers’ Congress. London, July and August 1896. Glasgow; London: The Labour Leader.

Geschäftsordnung (1964). Geschäftsordnung für den Reichstag vom 10. Februar 1876. Dokumente zur deutschen Verfassungsgeschichte / Hrsg. E. R. Huber. Bd. 2: Deutsche Verfassungsdokumente 1851–1918. Stuttgart: Kohlhamer.

G. P. (1690). G. P., Esq. Lex parliamentaria or, A Treatise of the Law and Custom of the Parliaments of England. London.

Jefferson Th. (1813). A Manual of Parliamentary Practice, for the Use of the Senate of the United States. 3rd ed. Lancaster, PA: William Dickson.

Jefferson Th. (1871). А Manual of Parliamentary Practice… with Reference to the Practice and Order of the House of Representatives, the Whole Brought Down to the Present Time, to Which are Added the Rules and Orders, Together with the Joint Rules of Both Houses of Congress. New York: Clark and Maynard.

Liebknecht K. (1915). Abstimmungsbegründung. (Dem Reichstagspräsidenten gemäß § 59 der Geschäftsordnung überreicht). Berlin, den 2. Dezember 1914 // Klassenkampf gegen den Krieg! Material zum «Fall» Liebknecht. S.l.

May E. (1844). A Treatise upon the Law, Privileges, Proceedings and Usage of Parliament. 1st ed. London.

Pierre E. (1893). Traité de droit politique, électorale et parlementaire. Paris: Librairies-imprimeries réunies.

Robert (2004). Robert’s Rules of Order Newly Revised in Brief / H. M. Robert III, W. J. Evans, D. H. Honemann, Th.J. Balch (eds.). Philadelphia, PA.: Da Capo Press.

Robert (2012). Robert’s Rules of Order Newly Revised. 11th ed. / H. M. Robert III, D. H. Honemann, Th.J. Balch (eds.). Philadelphia, PA.: Da Capo Press.

Smith Sir Th. (2013). De Re Publica Anglorum: A Discourse on the Commonwealth of England. Cambridge: Cambridge University Press.

Об авторах

Николай Вахтин, член-корреспондент РАН, доктор филологических наук, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге, специалист по лингвистической антропологии Севера. Читает курсы по лингвистике, социолингвистике и арктической антропологии. Автор, редактор и составитель многих книг, в том числе: Языки народов Севера в ХХ веке: Очерки языкового сдвига (2001); Russian Cultural Anthropology after the Collapse of Communism (совместно с Катрионой Келли и Альбертом Байбуриным, 2012); Социолингвистика и социология языка. Хрестоматия. Том 1 (2012); Том 2 (2015). nvakhtin@gmail.com

Валерий Вьюгин, доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник Института русской литературы (Пушкинский Дом), Санкт-Петербург. Область научных интересов: история русской литературы и культуры ХХ века. Из последних публикаций: Политика поэтики: очерки из истории советской литературы (2014); «Убить Чарскую»: парадоксы советской литературы для детей (1920–1930-е годы) / Отв. ред. М. Балина и В. Вьюгин (2013). vvyugin@mail.ru

Борис Гладарев, кандидат социологических наук, сотрудник Центра независимых социологических исследований, Санкт-Петербург, автор публикаций в области социологии общественных движений. Член редколлегии журнала «The Journal of Power Institutions in Post-Soviet Societies». Автор более 40 научных публикаций, в том числе: Russian Police before the 2010–2011 Reform: a Police Officer’s Perspective (2013). gladarevb@mail.ru

Клавдия Збенович, доцент кафедры английского языка в Hadassah College в Иерусалиме. Научные интересы: коммуникативная прагматика, межкультурная коммуникация, русский язык в иммиграции. Недавние публикации: Zbenovich C. Linguistic Performance of Russianness among Russian-Israeli Parents // The Russian Language Outside the Nation / Ed. by L. Ryazanova-Clark. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2014. P. 189–205; Zbenovich C., Lerner J. Vospitanie – eto rabota: Intercultural Encounters in Educational Communication within Russian-Speaking Families in Israel // The Russian Journal of Communication. Special Issue on Russian Interpersonal Communication. 2013. № 5 (2). Р. 119–140. claudia.zbenovich@gmail.com

Дмитрий Калугин, кандидат филологических наук, доцент Школы социальных и гуманитарных наук НИУ – ВШЭ СПб, старший научный сотрудник Центра междисциплинарных фундаментальных исследований НИУ – ВШЭ СПб, сотрудник центра «Res Publica» ЕУСПб, научный редактор серии научно-популярной литературы «Азбука понятий». Автор ряда статей по истории русской культуры, документальной прозы и истории понятий. Монография «Проза жизни. Русские биографии XVIII–XIX века» (2015). dkalugin@hse.ru

Александра Касаткина, младший научный сотрудник Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера). Научные интересы: полевая этнография, анализ дискурса, цифровое бытование качественных данных, музейная этнографическая фотография, позднесоветская массовая дачная культура. Среди последних публикаций: «Воображаемая статья»: приемы текстуализации в устном повествовании современной городской рассказчицы историй // Ситуация постфольклора: городские тексты и практики (2015); Частная собственность и коллективное товарищество: режимы собственности и социальные отношения в садоводческих некоммерческих товариществах Ленинградской области 2000-х годов // Журнал социологии и социальной антропологии. 2015. Т. XXVIII. № 1 (78); Фотографии Альберта Грубауэра из Киау (Британское Северное Борнео) // Иллюстративные коллекции Кунсткамеры (2014). alexkasatkina@gmail.com

Катриона Келли (Catriona Kelly), профессор русского языка в Оксфордском университете, область интересов – русская литература и история русской культуры, в особенности русский модернизм, история повседневности, история детства, устная история. В 2015 году президент международной Ассоциации славистов и исследователей Восточной Европы и Евразии (ASEEES). Член редколлегий нескольких журналов, включая: «Kritika, Slavic Review, Slavonic and East European Review» и «Антропологический форум». Автор многих статей и нескольких книг, в том числе: Children’s World: Growing Up in Russia, 1890–1991 (2007); Comrade Pavlik: The Rise and Fall of a Soviet Boy Hero (2005), рус. пер.: Товарищ Павлик: Взлет и падение советского мальчика-героя (2009). catriona.kelly@new.ox.ac.uk

Юлия Лернер, доцент кафедры социологии и антропологии Университета им. Бен-Гуриона в Негеве. Научные интересы: исследования миграций и антропология знания, постсоветская Россия и русская культура в Израиле. Недавние публикации: The Changing Meanings of Russian Love: Emotional Socialism and Therapeutic Culture on the Post-Soviet Screen // Sexuality & Culture (special issue on «Post-Soviet Intimacies»). 2015. № 19. P. 349–368; Russians in the Jewish State: Blood, Identity and National Bureaucracy // Ethnologie Francaise. 2015. № 45 (2). P. 363–374. julialer@bgu.ac.il

Лара Рязанова-Кларк, Ph.D., заведующая кафедрой русистики и научный директор Центра им. Е. Р. Дашковой Эдинбургского университета, главный редактор серии «Русский язык и общество» (Russian Language and Society) Издательства Эдинбургского университета (Edinburgh University Press). Область научных интересов: русский язык и социокультурные аспекты его функционирования; дискурс и критический анализ дискурса; социолингвистика, лингвистическая антропология. Автор многочисленных публикаций по проблемам постсоветских трансформаций, отраженных в русском языке и дискурсе, в том числе: The Russian Language Outside the Nation: Speakers and Identities (2014); The Vernaculars of Communism: Language, Ideology and Power in the Soviet Union and Eastern Europe (совместно с П. Петровым, 2015). Lara.Ryazanova-Clarke@ed.ac.uk

Мишель Тисье (Michel Tissier), Ph.D., доцент исторического факультета Университета Ренн-2 (Франция). Член редколлегии журнала «Cahiers du Monde russe». Среди последних публикаций: Local Laws and the Workings of Legal Knowledge in Late Imperial Russia // Ab Imperio. 2012. № 4. C. 211–244; Высокостатусная дисциплина, неясная наука: теория и практика российского правоведения в конце XIX – начале XX века // Науки о человеке: история дисциплин / Сост. и отв. ред. А. Н. Дмитриев, И. М. Савельева. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2015. С. 207–239. michel.tissier@univ-rennes2.fr

Капитолина Федорова, кандидат филологических наук, доцент факультета антропологии ЕУСПб. Читает курсы по социолингвистике. Научные интересы: языковые контакты, приграничные исследования, язык и общество. Автор нескольких десятков статей, в том числе: Speaking with and about Chinese: Language Attitudes, Ethnic Stereotypes and Discourse Strategies in Interethnic Communication on the Russian-Chinese Border // Civilisations. 2013. № 62 (1&2). Ответственный редактор, составитель и один из авторов книги: Баранова В. В., Гаврилова Т. О., Панова Е. А., Федорова К. С. Язык, общество и школа (2012). fedorova@eu.spb.ru

Борис Фирсов, доктор философских наук, профессор, в 1992–2003 годах ректор-организатор, затем ректор Европейского университета в Санкт-Петербурге, ныне ведущий научный сотрудник ЕУСПб. Почетный доктор Хельсинкского университета. Награжден Международной Леонтьевской медалью. Автор многих книг, в том числе: Разномыслие в СССР. 1940–1960-е годы (2008); История советской социологии: 1950–1980-е годы. Очерки. 2-е изд. (2012). firsov@eu.spb.ru

Олег Хархордин, Ph.D. (University of California, Berkeley), профессор факультета политических наук и социологии ЕУСПб; с 2009 года – ректор ЕУСПб. Читает курсы: «Социология повседневности»; «Республиканская политическая теория». Автор нескольких книг, в том числе: Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности (2002); Основные понятия российской политики (2011); и готовящейся к печати: Republicanism in Russia: Community Before and After Communism. kharkhor@eu.spb.ru

Сноски

1

Первое издание книги вышло по-английски в 2016 году в издательстве Edinburg University Press под названием «Public Debate in Russia: Matters of (Dis)order». Настоящее русское издание практически идентично английскому, за исключением присутствующей в английском и отсутствующей в русском издании главы Максима Кронгауза «Russian and Newspeak: Between Myth and Reality» (публикацию этой главы по-русски см.: [Кронгауз 2015]).

2

Не в последнюю очередь – на идеях проф. Мэри Маколи (Mary McAuley), которая, к сожалению, не смогла принять участия в самой книге.

3

Это социальное «заболевание» было впервые диагностировано и изучено (хотя и не названо) в знаменитом сборнике «Вехи» [1909], прежде всего в статьях Н. А. Бердяева, М. О. Гершензона, А. Изгоева и Б. Кистяковского, см.: [Brooks 1973].

4

Майкл Горэм, как кажется, слишком спешит, называя то, что происходит с языком в современной России, ситуацией «после ньюспика». Неля Котейко в указанной книге исследует заимствования и метафоры, чтобы показать изменения и преемственность в тонких взаимодействиях языка и политики в постсоветской России.

5

За рамками нашего интереса оказываются другие типы дискурса – такие как описание (когда говорящий просто описывает окружающий мир, как он предстает пяти человеческим чувствам), повествование (рассказ о последовательности событий) и т. п.

6

Некоторые высказанные в этой главе идеи обсуждались при подготовке конференции, по материалам которой написана эта книга. Я благодарен за эти обсуждения и идеи Борису Гладареву, Дмитрию Калугину, Капитолине Федоровой и Борису Фирсову. В написанных ими главах эти идеи получают дальнейшее развитие.

7

Ср. с утверждением Ю. Левина, что в рамках тоталитарного дискурса оппозиция истинное / ложное становится нерелевантной [Левин 1994: 150].

8

О «русских кухонных разговорах» прекрасно написала Айрин Рис, к книге которой [Рис 2005] я и отсылаю читателей; см. также обсуждение этой книги в журнале «Этнографическое обозрение» (2006. № 5. С. 3–70).

9

Стенограмму встречи см.: [Nixon – Khrushchev 1959b]. // Nixon: ‹…› Your remarks are in the tradition of what we have come to expect – sweeping and extemporaneous. Later on we will both have an opportunity to speak and consequently I will not comment on the various points that you raised, except to say this – this color television is one of the most advanced developments in communication that we have. I can only say that if this competition in which you plan to outstrip us is to do the best for both of our peoples and for peoples everywhere, there must be a free exchange of ideas. After all, you don’t know everything. // Khrushchev: If I don’t know everything you don’t know anything about communism except fear of it. // Nixon: There are some instances where you may be ahead of us, for example in the development of the thrust of your rockets for the investigation of outer space; there may be some instances in which we are ahead of you – in color television, for instance. // Khrushchev: No, we are up with you on this, too. We have bested you in one technique and also in the other. // Nixon: You see, you never concede anything. // Khrushchev: I do not give up. // Nixon: Well, then, let’s have more exchange of them. We are all agreed on that. All right? All right? // Khrushchev: Fine. [Aside: Agree to what?] All right, I am in agreement. But I want to stress what I am in agreement with. I know that I am dealing with a very good lawyer….You are a lawyer for capitalism and I am a lawyer for communism. Let’s compare. // Nixon: The way you dominate the conversation you would make a good lawyer yourself. If you were in the United States Senate you would be accused of filibustering.

10

На практике, конечно, нарушения всегда есть, но тем не менее студенты, нарушившие эти правила, будут как минимум точно знать, какие правила и где они – или их оппоненты – нарушили, и будут иметь возможность остановиться, исправиться и ввести дискуссию в рамки.

11

См. главу Катрионы Келли в настоящем издании.

12

Я хотел бы выразить благодарность за помощь в работе и конструктивные советы Наталье Мовниной, Марине Бобрик, Аркадию Блюмбауму, Борису Маслову. Исследование осуществлено в рамках программы фундаментальных исследований Научного фонда НИУ ВШЭ в 2017 г.

13

Так, например, обсуждая возможность принятия Государственной думой «закона Познера», который запретил бы работать на государственных каналах журналистам, имеющим иностранное гражданство, автор статьи «Академик вранья» пишет: «…вся либероидная „общественность“ подняла жуткий вой в защиту и „заслуженного“ мэтра „демократического телевидения“, и в перспективе отстранения от эфира и прессы других видных инограждан, которыми российские СМИ переполнены сверх всякой меры». И дальше автор констатирует, что «<либеральная общественность> не затрудняет себя поисками аргументов или контраргументов, просто соблюдением принципов формальной логики, а глушит публику исключительно разного уровня насмешками, рассчитанными на некритичных и не очень осведомленных людей» [Тамарин 2013].

14

Об обществе как «общении» см.: [Хархордин 2011: 504–522].

15

О концепции Хабермаса и публичной коммуникации см. также: [Calhoun 1992].

16

Показательно название этой статьи: «В России спорщик не считается уважаемым человеком» [Корсунов 2014].

17

«Съпоръ» в значении «несогласие», «тяжба», «распря» [Срезневский 2003: 800]. См. также «пьрѣние» [Срезневский 2003: 1773–1774; Черных 1999: 195].

18

Перевод: «Не вдруг рассыпаться смехом, сохраняя стыдливость, очи долу держать, а не ввысь, не спорить» [БЛДР 1999а: 471].

19

Перевод: «И Святополк много спорил с ними, но они не захотели и, взяв Мстислава, пришли в Новгород» [БЛДР 1997: 290].

20

Перевод: «И много спорили, и не нашли истину» [БЛДР 1999b: 431].

21

С этим связаны рекомендации, касающиеся чтения книг. Во вступлении к «Сказанию о книзе святаго Дионисия Ареопагита во истинну философии священной и божественной», желая предупредить «религиозное вольномыслие, для которого Ареопагит может служить источником», автор предисловия пишет о том, ради чего следует читать книгу Ареопагита: «прочтем елико возможно многощи и таковое скровище разума копающе обрящем и богатства его насладимся. Всяк бо просяй приемлет и сущий обрящет и тлъкущему отверзаеть[ся]. И тогда аще с чистым и смиренным сердцем, вся предреченнаа может в книзе сей разумети. Ащели кто всуе прочитает и с неверием, не ползы ради душевныа, но ища словес дабы друга препрети, и дабы себе иного мудрейшим показати ‹…› таковый ничто ж полезно обрящет, токмо себе прелщати начинается» (цит. по: [Клибанов 1960: 179]). То есть эту книгу нельзя читать для того, чтобы переспорить друга, «ища словес дабы друга препрети» – топос, по всей видимости восходящий к «Слову Иоанна Златоуста о не дающих книг чести и преписати», входящему в «Измарагд»: «Ты же, человече, что ради чтеши в тайне, брата ли хочешь препрети, а не спасти?» (цит. по: [Буланин: 1991: 98]).

22

О монархе-судье в русской культурной традиции см. подробнее: [Киселев 2012: 49–52].

23

Вот основной сюжет письма к бывшему другу, ставшему «супротивным»: «Недругу. Прежебывшему общему нашему приятелю и сердечному благодетелю, ныне же грех ради наших супротивных обретеся» (цит. по: [Калугин 1998: 136]).

24

Об эпистолографии Курбского см. также: [Переписка 1979: 203–205]).

25

Обращение иноверца точно так же не является результатом споров и увещеваний. Оно связано с верой, которая свидетельствует о присутствии бога в человеческой жизни. В «Повести о Петре, царевиче ордынском» о герое говорится, что, подобно древнему царю Мельхиседеку, «отрокъ приа прежде крещениа <благодать> в разум» [БЛДР 2000: 72]. Перевод: «отрок благодать в душу свою воспринял до крещения» [Там же: 73].

26

Бессмысленно высказывать собственное мнение о том, что выше человеческого понимания. Максим Грек заключает свое послание к Федору Карпову, в котором сообщается об одном священнике-спорщике, следующими пожеланиями: «А священника того исправити не лѣнися, чтобы, отложивъ всяко прѣние, послѣдовал простѣ, неиспытнѣ глаголемым от святых отецъ, еже бо како и когда о божествѣ не вмѣстится, его же ради и безначаленъ, и непостижим, и неизречененъ глаголется, иже въ Троици прославляемый Богь, тому слава въ вѣки, аминь» [БЛДР 2000: 342]. Перевод: «А священника того исправлять не ленись, чтобы он, оставив всякие споры, принимал просто, без обсуждения сказанное святыми отцами о том, что никак и никогда о Божестве нельзя уразуметь, из-за чего он безначальным, и непостижимым, и несказанным называется, в трех лицах прославляемый Бог, которому слава вовеки, аминь» [Там же: 343].

27

Перевод: «Еще и такой обычай имел блаженный: нередко вставал ночью и тайно уходил к евреям, спорил с ними о Христе, укоряя их, и этим им досаждая, и называя их отступниками и беззаконниками, и ожидая, что после проповеди о Христе он будет ими убит» [Там же: 419].

28

Ср. также: Послание Феодосия к князю Изяславу о латинской вере, где также речь идет о невозможности споров о вере, поскольку истинная вера только одна: «И аще ти речеть прьць: „Сию вѣру и ону Богъ далъ есть“, ты же, чадо, рци: „То ты, кривовѣрне, мниши ли Бога двовѣрна! Не слыши ли, оканьне и развращене злою вѣрою, Писанье тако глаголеть: «Единъ Богъ, едина вѣра, едино крещенье»“» [БЛДР 1997: 450]. Перевод: «И если скажет тебе спорящий с тобой: „Бог дал и ту, и другую веру“, ты ему, чадо, скажи: „Ты, кажется, мнишь, кривоверный, что Бог двоеверен! Не слышал ли, окаянный, развращенный злой верою, как гласит Писание: «Един Бог, едина вера, едино крещение»“» [Там же: 451].

29

В спорах со старообрядцами принимал участие и Симеон Полоцкий, которого можно в полной мере назвать представителем риторической культуры. О полемиках Симеона Полоцкого со старообрядцами Никитой Добрыниным и протопопом Лазарем см.: [Успенский 1996: 494–495, 498–499]. В обоих случаях речь идет о соотношении языковой формы и грамматики, которая вводит неприемлемый для старообрядцев момент релятивизма и, соответственно, возможность различных интерпретаций текста.

30

Вот как описывает свои столкновения с никонианами протопоп Аввакум в своем «Житии»: «Наутро архимарит з братьею вывели меня; журят мне: „Что патриарху не покорисся?“. И я от писания ево браню» [Житие Аввакума и его другие сочинения 1991: 37]; «Посем указ пришел: велено меня ис Тобольска на Лену вести за сие, что браню от писания и укаряю Никона, еретика» [Там же: 39]; «Мне, бедному, горько, а делать нечева стало. Побранил их, колко мог» [Там же: 60].

31

См. также весь раздел «Культура как состязание» [Панченко 1996: 198–202]. Показателен текст Евфимия Чудовского «Учится ли нам полезнее грамматики, риторики, философии и феологии и стихотворному художеству, и оттуду познавати Божественная писания, или, не учася сим хитростем, в простоте Богу угождати и от чтения разум Святых Писаний познавати?» [Там же]. Очевидно, что споры, разгоравшиеся между сторонниками старой и новой веры, были далеки от правильных споров, практиковавшихся в рамках школьной культуры. Примером такого спора является «пытание» Николая Спафария, описанное в тексте с названием «Беседа Симеона Полоцкого, Епифания Славинецкого, Паисия Лигарда с Николаем Спафарием», построенное как ведущийся по правилам диспут, требующий навыков грамотного построения аргументов [Там же: 199–200]; см. также статью: [Голубев 1971: 294–301].

32

Анализу книги Эразма Роттердамского посвящена глава «История понятия „civilité“» [Элиас 2001: 111–120].

33

О формировании образа «политичного кавалера» см., например: [Черная 1989: 220–231].

34

О воздействии западноевропейских концепций на Феофана Прокоповича см.: [Гурвич 1915].

35

Оставаясь носителем высшего авторитета, а также истоком любого порядка, власть тем не менее нуждалась в новых формах легитимации, отвечавших созданной ею социальной реальности. Ю. Кагарлицкий, анализируя тексты Феофана Прокоповича, показал, как под воздействием протестантизма трансформировались установки проповеди и стратегий проповедника. Если в XVII веке спор определял отношение к иноверцу (а никониане или старообрядцы в этом случае друг для друга приобретали именно статус иноверца), то в начале XVIII века это усложнилось и сомнения распространились на тех, кто исповедует одну веру, но различным образом (так, внутри православия складываются позиции, которые ближе к протестантизму или католицизму). Характеризуя стратегию Феофана Прокоповича, исследователь пишет, что в своих проповедях «Феофан находит не основу для диалога с иноверцем, а основу для разделения с единоверцем» [Кагарлицкий 1997: 40].

36

Очевидно, что представления о писательском труде в эту эпоху имели самый неопределенный характер. Показательно, что в «Опыт исторического словаря о российских писателях», изданный Н. И. Новиковым в 1772 году и проложивший дорогу последующим изданиям подобного типа, вошли сведения не только о «литераторах» в собственном смысле слова, то есть создателях беллетристических произведений, но и о переводчиках, проповедниках, ученых – всех тех, кто издал хотя бы один текст любого содержания, указав свое имя. В XVIII веке слово «писатель» не было связано с литературой и относилось к людям, создающим самые разные тексты (писатель – «географический», «исторический», «политический», «светский», «церковный» и т. д.) [Словарь 2008: 213].

37

См.: [Берков 1936]; о патрон-клиентских отношениях в русской литературе см.: [Живов 1997: 24–84].

38

О логике литературного поля см. программную статью Пьера Бурдьё «Поле литературы»: [Бурдьё 2005: 365–473].

39

О литературе и политике в эту эпоху см.: [Клейн 2005: 478–489].

40

О сатире также см.: [Стенник 1985: 12–64; Серман 1973: 156–173; Jones 1982: 432–443].

41

С точки зрения классицистической эстетики представлять порок можно двумя способами: 1) высмеивать его, не касаясь конкретных лиц, и 2) высмеивать порочных людей, тем самым высмеивая и сам порок. «Всякая всячина» ратовала за первый тип сатиры, новиковские журналы – за второй. В первом случае недостатки высмеивались в соответствии с тем, что есть «в общем худого в людях», благодаря чему сатира приобретала абстрактный характер [Клейн 2010: 228–232]. Собственно, вот это «в общем» открывает важный момент, а именно стремление оперировать абстракциями, «общими понятиями», присущими просветительской эпохе. Здесь сталкиваются два различных типа социального участия – утверждаемые Екатериной «благовоспитанность», «кротость» и «милосердие» в качестве основных моментов, определяющих взаимодействие людей в обществе, и критические инвективы, характерные для групп, борющихся за право властной номинации в публичном пространстве.

42

Подобная двойственность дает о себе знать в некоторых формулировках «Наказа», касающихся взаимоотношений подданного и правителя: «В государстве, то есть в собрании людей, обществом живущих, где есть законы, вольность не может состоять ни в чем ином, как в возможности делать то, что каждому надлежит хотеть, и чтоб не быть принуждену делать то, чего хотеть не должно» [Чечулин 1907: 8]. Цитата полностью заимствована из Монтескьё [Там же]. Желание («внутреннее») и долженствование («внешнее») совпадают, становятся неразличимыми, и человек обретает «вольность», состоящую в том, чтобы делать по своим склонностям то, что требуется. Парадоксальная формулировка «надлежит хотеть» репрезентирует в данном случае стремление снять вписанное в просветительский универсализм противоречие, где всеобщее может в любой момент разрушиться под воздействием деструктивных элементов, присущих человеческой природе.

43

О полемике «Всякой всячины» с новиковским «Трутнем» существует большая литература, однако особого внимания заслуживает статья: [Jones 1982: 432–443].

44

Наказ должен читаться дважды: первый раз для ознакомления депутатов, а второй – «дабы всякому вольно было сделать свои ремарки. А ремарки всякой делает таким образом: встанет от своего места, подойдет с учтивостью к маршалу, сказав ему негромко, что он имеет возражения противу такого или таких пунктов, а маршал велит имя депутата сего записать, дабы по окончанию второго чтения так, как кто записался, мог велеть маршал всякому и говорить свои сумнения, не перебивая отнюдь друг другу речи. Кто перебьет кому речь, тому заплатить первый раз десять рублев, в другой раз вдвое, в третий выключить (вар. выгнать) из собрания. Говорить же всякому кратко и ясно: и всякой депутат может говорить свое мнение с тою смелостью, которая потребна для пользы сего дела; и более получаса никому не говорить, а кто более затевает говорить, того не допускать, а вместо того приказать ему подать на письме» [Бумаги 1872: 226]. Регламентированию подлежали и внешние моменты проведения обсуждения. Так, например, в десятом пункте инструкции Екатерины говорится, как должны располагаться те, кто высказывает мнения за или против проекта: «Кто же будет говорить со стороны проекта, тот станет возле проекта; кто же противу проекта, тот супротив проекта, дабы по месту узнать можно, какого кто мнения, хотя б и слов не слышно» было [Там же: 301]. Что касается самих депутатов, то они должны оставить свои пристрастия, ставя выше всего государственный интерес: «И так не можем думать, чтобы нашелся единый какой, который бы не предпочитал наше, сие столь важное по своему предмету намерение своевольным выдумкам или страстям, как-то: гордости, самолюбию или упрямству» [Там же: 233].

45

Подробнее об этом см.: [Калугин 2011: 342–352].

46

Принятию решений препятствовали также существенные процедурные изъяны. Мнения депутатов фиксировались и отправлялись в подкомиссии, но при этом, как уже указывалось, они не имели обязательной силы и могли быть проигнорированы. Часто именно это и происходило, поскольку маршал, в задачи которого входило не столько выслушивать различные мнения, сколько «согласовывать» их и ставить на голосование, в большинстве случаев ничего не предпринимал. В частные комиссии весь этот материал поступал без всякой обработки, представляя собой различные мнения, которые свести воедино часто было практически невозможно [Сергеевич 1878: 232]. Екатерина, видя, что маршал не справляется с возложенными на него обязанностями, снабдила А. И. Бибикова в частном письме, обнародованном после в виде очередной инструкции, рекомендациями, как следует унифицировать мнения депутатов. В 14-м пункте Инструкции предписывается собирать подписи под мнением «против проекта», и которое получит больше подписей, «то и войдет в конкуренцию или в сопрение с тою статьею проекта, о которой дело идет, а прочия уничтожаются» [Бумаги 1872: 301]. Тем не менее маршал не применял этой процедуры, раз за разом передавая все «примечания» депутатов в «частные комиссии».

47

Это намерение проясняет 482-я статья, где говорится об оскорблении государя: «Слова, – пишет Екатерина, – не составляют вещи, подлежащей преступлению. Часто они не значат ничего сами по себе, но по голосу, каким оные выговаривают. Часто пересказывая те же самые слова, не дают им того же смысла: сей смысл зависит от связи, соединяющей оные с другими вещами. Иногда молчание выражает больше, нежели все разговоры. Нет ничего, что бы в себе столько двойного смысла замыкало, как все сие» [Чечулин 1907: 131].

48

Об отсутствии или нехватке специализированных знаний свидетельствовала ориентация на узус, что и определяло специфику бытования слова «понятие» и других слов философского языка. Показательны размышления Д. И. Фонвизина в «Опыте Российского сословника» о словах «ум, разум, разумение, смысл, рассудок, рассуждение, дарование, понятие, воображение, толк»: «Все сии названия, – говорит автор, – изображающие качества души, не имеют никакого определенного знаменования. Всякий произносит оные, как сам понимает. Один умом называет дарование; другой чрез дарование разумеет понятие; иной смысл мешает с толком; иной толк именует разумением. Словом, надобно из содержания всей речи распознавать, в каком означении употреблено таковое название. Сие неудобство происходит не от недостатков нашего языка, но от человеческого о душе незнания, ибо как можно понимать ясно качества такого существа, которое само собою для нас непостижимо?» [Фонвизин 1959: 231].

49

Эта работа требует уединения, она связана с приватной сферой: «Я, друг мой, – пишет И. М. Муравьев в 14-м письме из Москвы в Нижний Новгород, – бежал из Москвы от лихорадки, а еще вдвое того от разных слухов о Бонапарте. Первая, промучив меня три месяца, отстала; от последних я сам отстал. Чистой деревенской воздух лучше хины лечит от лихорадки, а от политических недугов ума ничто так не полезно, как – уединение. Здесь я могу мыслить сам собою, сам себе давать отчет в понятиях моих» [Муравьев-Апостол 2002: 92]. Бегство из города, уединение составляют важный момент рефлексии над понятиями и языком. Под воздействием других мысль уходит не туда, надо ее все время обуздывать, заставлять двигаться в правильном направлении. В приведенной цитате чувствуются отзвуки масонских уединенных упражнений, при помощи которых очищается душа и проясняются мысли.

50

О кружках см. подробнее: [Аронсон, Рейсер 2001].

51

О рецепции идей Шеллинга в России см.: [Каменский 1980, 2003].

52

Ср., например, у Станкевича: «Я хочу полного единства в мире моего знания, хочу дать себе отчет в каждом явлении, хочу видеть связь его с жизнью целого мира ‹…› Поэзия и философия – вот душа сущего. Это жизнь, любовь; вне их все мертво»: [Анненков 1857: 197].

53

О концепции личности в русском контексте см.: [Плотников 2008: 64–83].

54

Немецкое Просвещение обычно связывается с появлением «публики» как самостоятельной группы, реализующей себя через коммуникацию и обмен мнениями, и заботой о «собственном совершенствовании» [Gleason 1981: 58–59]. Принципиальным моментом в данном случае будет ее саморегулирование и определенная автономизация, связанная с утверждением определенных «должностей» и «прав». Как указывает Марк Раев, «индивид никогда не рассматривался в изоляции и независимо от своей группы; он никогда не был наделен абсолютными и равными правами. Немецкие философы и юристы Aufklärung всегда воспринимали индивида в контексте сообщества, наделенным правами в обмен на исполнение его обязанностей по отношению к ближнему и по отношению к группе» [Raeff 1985: 272]. О роли масонства в этом процессе см. монографию: [Смит 2006].

55

Показательны в этом плане рассуждения И. М. Ястребцова о великих людях: «Над „низшею народною массою“ стоят более образованные, которые находятся под влиянием еще более образованных людей…сия умственная иерархия восходит наконец до того малого числа умов избранных, где родятся идеи, делающиеся, в последствии, общественным мнением ‹…›, [идеи] которые двигают душами с силою непреодолимою» [Ястребцов 1833: 22–23].

56

О функционировании понятий в кружке Н. В. Станкевича см.: [Гинзбург 1999: 69–116]. О механизме экзистенциализации понятий как одном из механизмов формирования личности см.: [Плотников 2008: 72].

57

Установление «общих» понятий между людьми является результатом длительных усилий, требует сложной подгонки и взаимных компромиссов. Так, например, Н. В. Станкевич пишет Грановскому: «Что нам за дело, если я убежден в важности философии, а ты нет, что в понятиях об искусстве есть у нас разница? Мы будем спорить и постараемся привести спорные проекты в ясность: один из нас, может быть, уступит. Но если бы мы и никогда не сошлись в этом, разве у нас не одни понятия о сущности жизни? Разве кому-нибудь из нас чужды добро, любовь, поэзия, дружба?» [Анненков 1857: 201–202].

58

Обращение к теологическим формам обоснования власти и патерналистская риторика должны были способствовать восстановлению единства между царем и подданными, которое подрывается разноголосым общественным мнением и борьбой интересов. Митрополит московский Филарет (Дроздов) рисует «печальный образ народа и общества, разделенного на толки соумышления», которые, «разделяя народ и общества на отдельные соединения (партии)… повреждают единство целого, – первое условие общественной жизни; уменьшают общую силу, рассекая ее на частныя, взаимно противоборныя силы» [Государственное учение 1888: 19].

59

Как показывают исследования, большое количество оправдательных приговоров было связано с излишней репрессивностью законодательства и его несовершенством. По словам А. К. Афанасьева, суд присяжных, «являясь выразителем общественного правосознания, указывал на вопиющие недостатки уголовного законодательства и на способ их устранения» [Афанасьев 1988: 65]. При этом консервативные юристы подчеркивали, что «исправлять» законы может только монарх через помилование: «В понятиях русского народа Самодержавный Государь олицетворяет собой идею высшей справедливости, идею высшей правды; и потому, вступаясь в какое-либо судебное дело, Государь или восполняет недостаток какого-либо закона, или восстанавливает попранное право, или своим милосердием смягчает суровость закона, к данному случаю не подходящего» [Глинка-Янчевский 1899: 117].

60

О психологических аспектах стремления присяжных выносить оправдательные приговоры пишет, например, Ф. М. Достоевский в статье «Среда», объясняя это именно неспособностью человека, присяжного, распорядиться вдруг данной ему властью: «Ведь он (присяжный заседатель) не только, может быть, ощущает, что столько власти он получил как дар, но и чувствует, сверх того, что и получил-то их даром, то есть что не стоит он этих даров пока. Испугала нас эта страшная власть над судьбой человеческою, над судьбой родных братьев, и, пока дорастем до вашего гражданства, мы милуем. Из страха милуем» [Достоевский 1994: 17].

61

Например, о «пестроте» (poikilon) применительно к демократии говорит Платон в диалоге «Государство»: «Словно ткань, испещренная всеми цветами, так и этот строй, испещренный разнообразными нравами, может показаться всего прекраснее. Вероятно, многие подобно детям и женщинам, любующимся всем пестрым, решат, что он лучше всех» [Платон 1994: 344]. Комментируя это место в книге Платона, Жак Деррида пишет о соблазне демократии: «Поскольку в этой демократии каждый может вести такую жизнь (bion), которая ему нравится, то при такой форме правления, такой politeia, которая, как мы увидим, не является ни формой правления, ни конституцией, ни подлинной politeia, обнаружатся люди самого разного толка, которых здесь больше, чем где бы то ни было. За счет этого и возникает пестрая красота демократии. Платон подчеркивает красоту демократии в той же мере, что и ее пестроту. Демократия кажется – и в этом ее видимость, ее кажимость и ее симулякр – наиболее прекрасной (kalliste), наиболее совращающей из всех прочих форм правления (politeiôn)» [Деррида 2005: 47].

62

В. Фукс пишет о суде как о «мелодраме» [Фукс 1889: 168], разыгрываемой присяжными. В анонимной сатире на заседание нового суда, «Заметках присяжного заседателя», о процессе говорится, что это «арена преломления копий бойцов пошлого фельетонного красноречия» [Заметки 1884: 18].

63

Здесь мы используем различие, выработанное организаторами международной научной конференции «Российское общество в поисках публичного языка: вчера, сегодня, завтра». См. предисловие.

64

Возможно, интерес к понятию правосознания объясняется влиянием немецкого идеализма, в частности влиянием основателей юридической доктрины исторической школы в начале XIX века. Несмотря на многочисленную критику, которой подверглась эта школа во второй половине XIX века, ее влияние заметно прослеживалось во многих исследованиях обычного права. Савиньи и Пухта рассматривали обычай как основу права. Они настаивали на так называемом «общем убеждении народа» и «национальном характере», которые определяют в каждом случае все возможные формы права [Jouanjan 2004: 47; 2005: 97–112]. Однако это не значит, что российское употребление понятия «правосознание» во второй половине XIX века полностью совпадает с концепциями исторической школы, поскольку идея о возможном «юридическом просвещении» народа им не соответствовала.

65

Из числа наблюдателей, защищавших волостные суды, самые радикальные думали, что «правосознание» крестьян достаточно развито благодаря обычаю. Эта позиция стимулировала исследования обычаев крестьян в конце XIX века, проведенные историком и этнографом А. Я. Ефименко, а также князем В. Н. Тенишевым с помощью корреспондентов его Этнографического бюро [Быт 1993; Шатковская 2000].

66

Подобную идею можно найти и раньше, в частности в период распространения волостных судов для всего крестьянского сословия (см.: [Муллов 1863]).

67

Третий выпуск указателя вышел в свет после бурных событий 1905 года. Редакторами он готовился давно, но они не успели включить в список рекомендованных книг все новые издания, опубликованные в разгар революционных событий (о подготовке сборника см.: [Оболенская 1998: 206–207]).

68

Из переписки между Х. Д. Алчевской и В. А. Гольцевым видно, что руководительница серии «Книга взрослых» сначала предложила Гольцеву написать «несколько статей по обществоведению», по таким темам, как: «1) Суд, 2) Городское самоуправление, 3) Сельское самоуправление, 4) Подати», на что Гольцев согласился. См.: Российская государственная библиотека [далее РГБ]. Отдел рукописей [далее ОР]. Ф. 77. В. А. Гольцев и редакция «Русской мысли». К. 1. Д. 7. Л. 17–18 (письмо Х. Д. Алчевской В. А. Гольцеву, 02.11.1893); Л. 19 (письмо Х. Д. Алчевской В. А. Гольцеву, 10.11.1893). Неизвестно, почему в конце концов Дружинин стал автором отдела на сходную тему в серии «Книга взрослых».

69

Первое издание было напечатано громадным для того времени тиражом в 10 000 экземпляров и было распродано: РГБ ОР. Ф. 77. К. 1. Д. 7. Л. 7–8 («Les éditions populaires de la Revue: la Pensée russe», б.г.).

70

Успех книги Гольцева о податях следует считать исключением из правила. См.: Российская национальная библиотека [РНБ]. Отдел рукописей [ОР]. Ф. 266. Н. П. Дружинин. Д. 11 (Письма редакции и конторы журнала «Педагогический Листок»). Л. 1–14 (1899–1907).

71

Гессен, равно как и другие рецензенты, не был готов положительно оценивать труды не только Дружинина, но и Гольцева, сторонника школы юридического позитивизма. Ибо он сам, наравне с другими членами редакции газеты «Право», считал себя антипозитивистом. Тут «либеральное» направление Гольцева и Гессена ни при чем (хотя по тогдашним или даже современным критериям обоих авторов можно считать «либералами»).

72

Выражаю благодарность организаторам и участникам конференции «Российское общество в поисках публичного языка», а также своей оксфордской коллеге Розалинде Темпль (Rosalind Temple) за ценные советы по ходу работы над этой статьей. За редактуру русской версии признательна Татьяне Вайзер.

73

Если многое в дистопическом мире романа прямо навеяно символикой романа Евгения Замятина «Мы», то как раз характеристику этого мира «абсолютной эстетической подчиненности» [Замятин 2011: 141] с лингвистической точки зрения надо считать достижением самого Оруэлла.

74

См. критику «тоталитарного» языка в таких работах, как, например: [Ржевский 1951; Александров, Галянов, Рубинштейн 1948; Fidelius 1983; Thom 1987 и английский перевод Thom 1989; Young 1991; Купина 1996; Гусейнов 2003а; 2003b; Богданов 2008].

75

О креативной работе с официальными правилами см.: [Losev 1984].

76

«Прилагаю для Вашего ознакомления…», «подтверждаем получение Вашего сообщения от 13 сего месяца, которое рассматривается со вниманием».

77

О «Борьбе за простой английский» (начавшейся в 1979 году, когда Крисси Мейтер (Chrissie Mather) «прилюдно на Парламентской площади с помощью шредера разорвала на куски сотни документов правительства и инстанций») см. сайт организации: http://www.plainenglish.co.uk/about-us.html.

78

«Tax Return and Payment Reminder» from HM Revenue and Customs, 13 December 2012. «Если Ваша налоговая декларация опоздает на три месяца или больше, Вам будут начислены пени по 10 фунтов в день и Вы можете заплатить до 1600 фунтов – даже если Вы на самом деле не должны никаких налогов. Чтобы избежать оплаты процентов, Вы должны заплатить все деньги, которые Вы нам должны, до 31 января» (жирный шрифт в оригинале. – К. К.).

79

Ср. с комментарием Стэнли Фиша (Stanley Fish): «…there is no class of utterances separable from the world of conduct, no „merely“ cognitive expressions whose effects can be confined to some prophylatically sealed area of public discourse» («…нет таких высказываний, которые были бы автономны от области взаимодействия, как и не существует „только“ когнитивных выражений, эффекты которых ограничивались бы некоей зоной, профилактически отделенной от всего остального пространства публичного дискурса») [Fish 1992: 244–245] или Барбары Эренрайх (Barbara Ehrenreich): «If you outlaw the use of the term „girl“ instead of „woman“, you’re not going to do a thing about the sexist attitudes underneath ‹…› [T]here is a tendency to confuse verbal purification with real social change» («Если запретить слово „девушка“ и заставить всех говорить и писать только „женщина“, проблема гендерной дискриминации не исчезнет ‹…› [E]сть тенденция путать очищение языка с реальными социальными реформами») [Ehrenreich 1992: 335].

80

Сейчас, например, на лондонском вокзале Паддингтон существуют не только туалеты, приспособленные для инвалидов (disabled toilets), но и специальный туалет «для людей со значительными затруднениями в образовательном процессе» («people with profound learning difficulties»).

81

То есть Mongol (см., например, упрек, сделанный британской левой газетой за употребление этого слова комику Р. Джервейзу: http://www.guardian.co.uk/society/joepublic/2011/oct/19/ricky-gervais-mong-twitter) (доступ 12.05.2013). Ср. пренебрежительное слово «muzzies» («музис», мусульмане), по стилистике сопоставимое с русским «хачики».

82

То есть логика мышления такая: если во всех учреждениях и вообще в общественных местах стало обязательным создавать подходящие условия для инвалидов, тогда платить специальные пособия инвалидам уже не имеет смысла – что, конечно, противоречит принципу декатегоризации (признания различных групп с различными потребностями), о котором шла речь выше.

83

Книга Чуковского – одно из наиболее влиятельных пособий по «культуре речи» постсталинского периода – многократно переиздавалась (отдельно – в 1963, 1966 и 1982 годах, а также в разных собраниях сочинений писателя); есть и постсоветские издания (например, 2001 года). О пропаганде «культуры речи» в эти годы вообще см.: [Kelly 2001: ch. 5].

84

Например, в книге Ф. Том «новояз» изучается исключительно на уровне стилистики советской прессы, к тому же без учета каких-либо изменений в поле журналистики за годы советской власти. Что несколько парадоксально, учитывая, что одной из характеристик советского языка, по определению Ф. Том, является то, что в нем исторические изменения не признаются («Опасность памяти в том, что каждый лозунг должен казаться не временным, а отличающимся вечной авторитетностью» («Memory is dangerous because every slogan has to be seen not as ephemeral but as definitive») [Thom 1989: 154]). В то же время есть хорошие исторические исследования немецкого «тоталитарного языка», см., например: [Faye 1972].

85

Общедоступное введение в тему «советских ценностей» см.: [Hoffmann 2003].

86

См. интересные наблюдения в книге: [Lenoe 2004] о том, что широкое употребление бранного языка, характерное, например, для «показательных судов» 1936 и 1937 годов, в текстах советских газет начала и середины 1920-х годов не встречается, даже когда речь идет о политической оппозиции. Леноу убедительно показывает, что период перемены языка – конец 1920-х годов, когда, по его мнению, произошел «отсев» авторов, пишущих для газет, и на виду остались только самые «крикливые» [Ibid.: 26].

87

[Без автора] Деловой язык // Время. 1924. № 4. С. 49.

88

О развитии понятия «культурности» в довоенном СССР см., например: [Волков 1996; Kelly 2001: ch. 3].

89

См., например, книгу Светланы Бойм [Boym 1994], которая со ссылкой на приписываемое Ленину изречение «каждая кухарка может управлять государством» называет рабкоров-писателей «writer-cooks», или доклад И. Калинина [Калинин 2012], в котором приводилось сравнение рабкоров с блогерами.

90

Дневник Л. Рыбниковой см.: [Городок в табакерке 2008: 272–273].

91

ЦГАИПД-СПб. Ф. К-601. Оп. 1. Ленинградский губернский комитет ВЛКСМ (1919–1928). Д. 86. Л. 18.

92

Примеры приведены ниже. Очевидно, этот жанр «поведенческой литературы» (как и пособие о том, как писать, например, поэзию) начал существовать и до революции: см., например: [Как писать 1910].

93

Более подробно о роли стенной газеты и вопросах социального контроля в 1920-х и 1930-х годах см.: [Келли 2004].

94

В этой книге Керженцев писал об английских газетах, что они чересчур пухлые и передовицы почему-то находятся в середине, но вот то, что печатаются письма от читателей, очень хорошо: [Керженцев 1919: 12]; о разделе «Письма в редакцию» см.: [Там же: 72].

95

Работница. 1923. № 1.

96

Здесь и далее цитируется по изданию: The Spectator: A New Edition in Three Volumes Reproducing the Original Text Both as First Issued and as Corrected by its Authors with Introduction, Notes, and Index / Ed. by H. Morley. Vol. 1. London: George, Routledge and Sons Ltd., 1891 [http://www.gutenberg.org/files/12030/12030-h/12030-h/SV1/Spectator1.html#section1].

97

Тем временем в России до конца 1830-х годов так называемое читательское письмо продолжало служить прежде всего инструментом выражения мнений и взглядов редакции (см., например: Словесность. Письмо к издателям // Северная пчела (далее СП). 1825. № 18. С. 3); под этим названием печатались также наблюдения или мнимые наблюдения читателей о жизни русской провинции, см., например: М. Письмо к Издателям, Одесса. 13 февраля 1825 года // СП. 1825. № 24. С. 3 («Никто из жителей Одессы не запомнит, чтобы когда-либо здесь было так много снегу, как в нынешнюю зиму»). Похожие материалы печатались и далее (см., например: Письмо к Гречу // СП. 1828. № 6. С. 4 – о том, что хорошо было бы опубликовать русскую версию словаря синонимов Жирара). К началу 1840-х годов СП стала более похожей на современную европейскую газету (уже уйдя от традиции светских публикаций Аддисона XVIII века), но тогда же исчезли и читательские письма.

98

О биографии Жана Сарразена (1770–1840), заменявшего генерала Гумберта во время неудавшегося вторжения французских войск в Ирландию в 1798 году, см. книгу Валериана Грибаедова «Вторжение французских войск в Ирландию» [Gribayedoff 1890], см. также: [http://www.libraryireland.com/frenchinvasion1798/general-humbert-killala.php].

99

The Times. 1910. 4 January; The Times Digital Archive. 2012. 31 December.

100

См., например: Extract of a Letter from Brussels, Oct. 6 // The Times (London, England). 1785. Thursday, Oct. 13. P. 3; The Times Digital Archive. 2012. 31 December.

101

Специального отдела «писем редактору», какой сейчас существует в современной «Таймс» (и в других британских и американских газетах), в XIX – начале ХХ века не было, но читательские письма обычно печатались на одной странице.

102

The «Herald» Fight: A «Herald» Acrostic // Bluebell. 1912. 4 November. P. 8. Благодарю Н. Б. Вахтина за перевод.

103

Formalists’ Dogma // The Herald. 1912. 1 November. P. 1.

104

Our Post-Bag: Teachers’ Salaries // The Herald. 1912. 2 November. P. 4.

105

В оригинале эти слова выделены курсивом.

106

О Блюменфельде см. также: [Richards 1997: 11].

107

Ср. отношение к литературному производству пролетарских писателей и поэтов; например, вскоре после начала выхода журнала «Работница» в 1923 году в нем появилась рубрика «Почтовый ящик» с советами начинающим авторам: «Давным-давно пережитым, изжитым, забытым веет от Ваших стихов, дорогой товарищ!»; «Ваш рассказ „Фатьма“ не может быть опубликован, так как очень длинен и мало рисует быт мусульманок», см.: Почтовый ящик // Работница. 1923. № 5. С. 33. № 6 (на задней стороне обложки).

108

Здесь и далее курсив в оригинале.

109

ЦГА-СПб. Ф. 1000. Оп. 13. Д. 92. Л. 64.

110

Условия воспроизведения «письма читателя» в более поздних эпохах советской власти были сходны: и в 1940-х, и в 1960-х, и в 1970-х годах и т. д. такие тексты также печатались в сильно обработанном виде (что подверждается и архивными документами, и устной историей), но полагалось, что не только мнение народа, но и народный устный и письменный стиль в них все-таки отражены. Сами рядовые читатели ожидали, что их тексты будут «улучшать» (см., например, письмо некоего Ф. Суворова в «Ленинградскую правду» 1938 года: «Если где найдете Неправильное выражение прошу исправить» [ЦГА-СПб. Ф. 7384. Оп. 33. Д. 163. Л. 90].

111

Работа была написана при поддержке фонда Японского общества содействия науке (This chapter was completed with support from The Japan Society for the Promotion of Science. Invitation Fellowship Long-term FY2016).

112

При ссылках на киноленты в скобках при необходимости указываются начало и окончание соответствующей сцены.

113

Полное описание дается для фильмов, иллюстрации к которым были использованы в статье.

114

Б. Н. Пономарев, секретарь ЦК КПСС, кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС и непосредственный начальник А. С. Черняева.

115

«Кухонный язык» идеалотипически восходит к разговорам на «интеллигентской кухне». Это язык общения с близким, неформальным, дружеским окружением, он переполнен аффективными интонациями и субкодами, плохо понимается внешними, не принадлежащими к «близкому кругу» участниками. Язык «официоза» – порождение советской общественной жизни, жестко подконтрольной и политизированной сферы, где принято было говорить заштампованным, безличным канцелярским слогом официальных лозунгов (см.: [Гладарев 2011: 243–244]). Подробнее о «кухонном» языке см. главу Н. Вахтина, а о языке «официоза» – главу Б. Фирсова в настоящем издании.

116

«Афазия проявляется как своего рода дискурсивный паралич – сам Якобсон называл ее „замороженной начальной стадией“, на которой уже сложившееся желание высказаться никак не может точно определиться с предметом и формой самого высказывания» [Ушакин 2009: 765].

117

Борис Ямпольский так описывал собрание «советского образца»: «Это сборище разнородных, часто враждебных, непримиримых друг к другу людей, которые вот так встречаются раз в месяц или меньше, и встречаются не по каким-то важным, мучающим их причинам, для выяснения каких-то важных вопросов, решения каких-то необходимых срочных дел, а только потому, что нужно собраться, чтобы где-то там, в руководящей, надзирающей, контролирующей инстанции поставили галочку…» (цит. по: [Сарнов 2002: 550]).

118

Подавляющая часть россиян не имеет опыта трансформации коллективного собрания в конструктивную беседу с выработкой решения, которое не казалось бы каждому интуитивно несправедливым (а это и не может быть иначе без соблюдения общей процедуры). Если в советские времена хотя бы формально пытались соблюдать правила из уставов «демократически-центральных» организаций, которые начинали учить в школах, то сейчас и этого нет. Подробнее о неумении россиян организовывать публичные дискуссии и участвовать в них см. в форуме Олега Иванова «Навыки парламентаризма, их связь с демократией, регламенты/привычки коллективных решений»: http://club443. ru/arc/index.php?showtopic=164509 (доступ 04.11.2015).

119

1) «Социальная история петербургского движения за сохранение историко-культурного наследия», в рамках проекта центра «Res Publica» ЕУСПб, руководитель – О. Хархордин, при поддержке фонда «Династия», 2007–2009; 2) «Environmental Activism in St Petersburg and Helsinki: Comparing Analyses of Political Cultures», ЦНСИ и Университет Хельсинки, руководитель – М. Лонкила, при поддержке Академии Финляндии, 2010; 3) «Городские движения в современной России: в поиске солидарных практик», Институт «Коллективное действие», руководитель – К. Клеман, 2011–2012.

120

В проекте центра «Res Publica» ЕУСПб это были общегородские движения защитников памятников истории и культуры Петербурга (см.: [Гладарев 2011]). Во втором проекте – локальные сообщества и инициативные группы соседей, борющихся против крупных инфраструктурных проектов и уплотнительной застройки в Петербурге и Хельсинки (см.: [Gladarev, Lonkila 2012, 2013]). В третьем исследовании анализировались новые городские гражданские коалиции и альянсы, которые рождались в Петербурге в ходе общественной борьбы с проектом строительства небоскреба «Охта-центр» (см.: [Гладарев 2013]).

121

Делиберативный процесс предполагает замену переговоров (bargaining), соревнования и агрегирования частных интересов кооперативным рассуждением и аргументацией. Это не рынок, где обмениваются частными предпочтениями, а форум, где вопросы и проблемы обсуждаются посредством аргументов и где нет силы сильнее аргумента. Д. Паркинсон отмечает, что для обеспечения подлинного обсуждения должны соблюдаться определенные условия: коммуникативная компетентность, взаимность, всеобщность (inclusiveness), готовность следовать принципу: изменить имеющиеся установки перед лицом лучших аргументов [Parkinson 2006: 134].

122

За исключением глав Капитолины Федоровой и Александры Касаткиной в настоящем издании, а также работ: [Бикбов 2012; Агапов 2012; Grigoryeva 2012; Ковенева 2008; Зайцева 2010], большинство исследований связаны с последней волной общественной мобилизации и движением «За честные выборы!». К. Федорова рассматривает практику дебатирования на материале заседаний оргкомитетов митингов и массовых мероприятий в январе – феврале 2012 года. А. Бикбов, А. Григорьева, М. Агапов фрагментарно затрагивают вопросы общественной самоорганизации и дискуссий, анализируя социальную природу массовых протестов 2011–2012 годов. О. Ковенева рассматривает логику публичной аргументации на митинге жителей московского Крылатского, выступающих против уплотнительной застройки. А. Зайцева изучает процессуальный уровень арт-активизма, а А. Касаткина обращается к антропологическому описанию публичных собраний в садоводческих товариществах конца 2000-х годов. Можно сказать, что данная тема становится предметом растущего научного интереса со стороны социологов и антропологов лишь последние несколько лет.

123

Термин «коммуникативная неудача» (miscommunication, communication failure) впервые введен в научный оборот в работах Дж. Гамперца [Gumperz 1982]. Термин «коммуникативные деформации» употреблял Хабермас, понимая под ними различные формы асимметрии, которые могут складываться в ходе коммуникативного взаимодействия, такие как: монологически авторитарная позиция одной из стороны, исключение из дискурса, отказ в праве голоса, апелляция к метафизическому авторитету, традиции, силе и т. д. (ср.: [Weiser 2014: 81]).

124

Вероятно, она имела в виду последователей преподобного Сан Мён Муна, харизматичного лидера корейской «Unification Church», в РФ представленной «Ассоциацией Святого Духа по объединению всемирного христианства».

125

Интересно, что описываемая мной какофония «соседского схода» очень схожим образом передается А. Касаткиной на материале собраний садоводческих товариществ: «…поведение людей на собраниях… создает крайне неблагоприятную для дискуссии и принятия общих решений обстановку: присутствующие разговаривают одновременно с выступающими, обсуждая новости, сплетничая, комментируя и объясняя друг другу происходящее, причем часто не считая нужным понизить голос. В результате они не следят за тем, что говорится с „трибуны“, а когда объявляется голосование, голосуют наугад, так как не успевают понять, какой именно вопрос обсуждался. ‹…› Люди описывают происходящее на собраниях как „шум и крик“, „бред полный“, „ничего ужаснее в жизни не видела“, а следовательно, „лучше не видеть и не слышать“, „делать больше нечего – ходить [на собрания]“ (все цитаты из полевого дневника)» [Касаткина 2012: 134].

126

Проведенные исследования указывают на острый дефицит в Петербурге удобных и доступных публичных пространств, где горожане могли бы обсуждать общие, социально значимые проблемы и дела.

127

Александр Бикбов, анализируя самоорганизацию в ходе общественной мобилизации 2011–2012 годов, особенно подчеркивает, что эти новые коллективные агенты публичной политики функционировали по принципу «тусовки»: «Я займусь этим сам; вы, если хотите, присоединяйтесь. ‹…› „Мастерская протестных действий“ – самоорганизованная координационная структура под патронажем журналистки Маши Гессен. Собрания „мастерской“ проходят в кафе и клубах, где любой желающий может выйти на сцену и предложить свою идею или инициативу, обозначив, какие силы и средства, по его мнению, необходимы для ее реализации. Сразу после этого выслушавшие его желающие могут присоединиться, записавшись в рабочую группу и обменявшись друг с другом контактами. В этом пространстве ветируются любые „неконкретные предложения“ и „общие рассуждения“, включая политические дискуссии. ‹…› Такая модель предполагает участие тех, „кого не нужно убеждать“, кто уже разделяет самое общее понимание акта выхода на улицу или иного совместного действия» [Бикбов 2012: 215, 220].

128

Здесь по ассоциации с концептами Д. С. Лихачева [Лихачев 1979] «экологами культуры» именуются участники общественных объединений, декларируемая цель которых связанна с «экологией культуры», то есть общественным контролем за сохранением памятников истории и культуры.

129

В советских словарях «дискуссия – обсуждение какого-л. спорного вопроса на собрании, в печати, в беседе» [Словарь иностранных слов 1980: 172]. В постсоветских несколько иначе: «свободное публичное обсуждение какого-л. спорного вопроса» [Большой толковый словарь 2008: 261]. В первом определении – упор на пространство дискуссии (собрание, печать), во втором – на ее характер (свободный и публичный). Но оба определения не подходят для собрания, проходящего по «строго лидерскому» сценарию.

130

Подробнее о том, как петербуржцы обращаются к риторике «историко-культурного наследия» для защиты сложившейся городской среды от инфраструктурных инноваций, см.: [Закирова 2009].

131

Хотя в исследовании социальной мобилизизации «белоленточного» движения 2011–2012 годов Александра Бикбова мы находим свидетельства об успешных публичных дебатах, организованных по «состязательному» сценарию в компромиссном стиле: «Схожим образом работает модель „оккупай“ – ассамблеи, где любой участник может высказаться по повестке, в формировании которой имеет право принять участие на предшествующем шаге дискуссии. Доктринальные дебаты здесь также ветируются, а участники/публика получают прямое влияние на высказывание и отзыв оратора при помощи оговоренных жестов, за которыми следит модератор… в московском случае можно было регулярно наблюдать, как участники подбадривают друг друга, предлагая колеблющимся взять слово, не дают слова вне очереди известным медийным фигурам или отзывают излишне навязчивого оратора/модератора» [Бикбов 2012: 221].

132

Случай 4 – общественные слушания о проекте строительства компанией «Газпромнефть» небоскреба в устье Охты – воспроизводится мной по материалам СМИ и интернет-ресурсов.

133

См.: [Мухин 2009]. Подробнее об общественных слушаниях 1 сентября 2009 года и их презентации в печатных и электронных СМИ см.: [Алексеев, Ленчовский 2010: 36–46].

134

Летом 2015 года в публичной лекции «Философия слуха: кого и как мы слушаем и слышим в публичной сфере» Татьяна Вайзер представила современную политическую теорию слуха и развиваемый ею концепт аудиальной демократии, в рамках которой переосмысляются ограничения делиберативной модели в условиях массового, мультирационального, заведомо антагонистического общества. Аудиальная демократия переносит акцент с проблемы политического высказывания на проблему того, как именно мы друг друга слушаем или не слушаем в политическом пространстве: «Слух не „невинен“ и не „случаен“, но способ, которым мы слушаем наших собеседников, определяет и их статус, и смысл того, что они говорят, и ценностное значение сказанного. Отказ слушать наших политических оппонентов воспринимается как один из самых действенных способов их дискредитировать и исключить из коммуникации. Тогда как слуховое внимание друг к другу, напротив, является одним из способов недеструктивной артикуляции различий в публичной сфере», – рассказала Татьяна Вайзер слушателям проекта «Открытые среды» МВШСЭН 8 июля 2015 года в лектории Парка Горького. Видеозапись лекции см.: http://www.msses.ru/about/news/2758/ (доступ 04.11.2015).

135

Согласно классику нормативной теории публичной коммуникации, «чтобы договориться друг с другом… участники коммуникации должны обладать определенной компетенцией», или «коммуникативной зрелостью» [Хабермас 2000: 206–207], обладание которой позволит индивиду обрести свободу, стать участником публичной жизни, обсуждать значимые политические и социальные вопросы, совместно с другими формировать политическое сообщество в процессе публичных переговоров.

136

Характерная для собраний собственников конфликтность отмечается и в других исследованиях жилищного самоуправления в России (см., например: [Ахмеджанова 2009; Ермишина 2009]).

137

В соответствии с законом Санкт-Петербурга № 400-61 «О порядке организации и проведения публичных слушаний и информирования населения при осуществлении градостроительной деятельности в Санкт-Петербурге» от 5 июля 2006 года.

138

Как коммуникативная практика, в ходе которой добровольные участники обсуждают и совместно формулируют общее мнение (позицию) по какому-либо вопросу в релевантные для этого сроки.

139

В соответствии с требованиями Градостроительного кодекса Российской Федерации, а также Земельного кодекса Российской Федерации.

140

Согласно Нэнси Фрэзер, «сильная» публика является «публикой, которая осуществляет как выдвижение какого-либо мнения, так и принятие решений» [Fraser 1992: 34], в то время как «слабая» публика обладает лишь совещательными функциями. Подробнее о «сильных» и «слабых» публиках в публичных дебатах вокруг сноса гаражей в Петербурге в 2006–2011 годах см.: [Тыканова 2011].

141

Вроде тех, которые собраны в «Robert’s Rules of Order». Эти «правила» были написаны американским военным инженером Генри М. Робертом в 1876 году и с тех пор выдержали 11 изданий, став настольной книгой большей части американских общественных объединений. По «Robert’s Rules» проводятся школьные собрания, собрания местных общин, обществ любителей короткошерстных собак, стрелкового оружия, вышивания крестиком и т. д. Или правил цивилизованного публичного дебата, собранных в книгу «Искусство спора» профессором Санкт-Петербургского университета С. И. Повариным в 1918 году, а потом переизданных Н. К. Крупской в 1923 и 1927 годах. Общий тираж, а главное, популярность книги были весьма значительны. «Искусство спора» является одним из наиболее важных исследований методики ведения дискуссии и аргументации на русском языке, причем эта книга написана популярным языком с опорой на примеры и ситуации из российской действительности того времени. См.: [Поварин 1923].

142

Как писал Джон Драйзек со ссылкой на Сьюзен Бикфорд (Susan Bickford), «самый эффективный и незаметный способ „замолчать“ других в политике – это отказаться их слышать» [Dryzek 2000: 149].

143

Конфликтогенность российских дискуссий подчеркивается в тех немногих работах, что фокусируются на изучении процессуальных особенностей гражданского протеста. Например, у Михаила Агапова читаем: «Нередко „диспут“ ведется в жанре „троллинга“, когда один из диспутантов вступает в спор с целью дискредитировать (например, осмеять или представить в глупом виде) или спровоцировать своего оппонента. Очень часто такого рода „диспут“ товарищи „тролля“ снимают на видеокамеру для того, чтобы позже растиражировать видеозапись все с той же целью – так или иначе опорочить своего оппонента» [Агапов 2012: 67].

144

В психологии «нарциссом» называют человека, который не ощущает себя ценностью и поэтому нуждается в постоянных позитивных оценках со стороны окружающих, но внешних подтверждений никогда не бывает достаточно. «Нарцисс» должен постоянно самоутверждаться, что делается им часто за счет обесценивания и критики остальных. Обычно от таких людей сложно ожидать эффективной коммуникации.

145

На устойчивую среди россиян старше 40 лет ассоциацию между ритуальным, бутафорским характером собрания и опытом советских дискуссий (партийных, комсомольских, профсоюзных) указывает Борис Фирсов в вошедшей в настоящее издание главе, а также другой наш соавтор – Александра Касаткина: «…в современных условиях в СНТ (садоводческих некоммерческих товариществах) знакомая с советских времен ритуализованная форма собраний вызывает отторжение, несмотря на то что есть реальная возможность наполнить ее новым смыслом, использовать на общее благо: „Как в советское время: за – против, за – против, и все“ (Полевой дневник)» [Касаткина 2012: 135].

146

Как в случае собрания инициативной группы, выступающей против аварийного расселения дома, или в описанных Бикбовым московских «оккупай» – ассамблеях [Бикбов 2012: 120–121].

147

Аргументативная дискуссия по Хабермасу – это дискурсивный обмен рассуждениями, в котором участники пытаются убедить друг друга на языке аргументов, свободном от принуждения и открытом для переопределения. Принципы аргументативной дискуссии (идеальная речевая ситуация) формулируются следующим образом: каждый человек достоин уважения и признания; любой человек, способный к этике аргументативной дискуссии, может быть включен в ситуацию коммуникации; каждый владеющий языком и дееспособный субъект может принять участие в дискурсе; каждый может ставить под вопрос любое утверждение; каждый может вводить в дискурс любое утверждение; каждый может выражать свои установки, желания и потребности; никакое принуждение, господствующее вне или внутри дискурса, не должно мешать никому из говорящих реализовать свои права, определенные в вышеназванных пунктах [Хабермас 2000: 138–139].

148

Например, первый «круг» – лично присутствующие на собрании, второй – получившие информацию о дискуссии из СМИ, третий «круг» – получившие информацию от первых и вторых.

149

Если не считать сознательных популистов типа Жириновского или Трампа. – Примеч. ред.

150

О французских экспериментах по созданию «гражданской грамматики» для «дебатирующей нации» (именно так определяла себя первая французская республика) см.: [Блинов 2013]. О русских опытах популяризации «правового языка» на рубеже XIX–XX веков см. главу M. Тисье в настоящем издании.

151

Об официальном языковом регистре в советском обществе см.: [Серио 2002; Young 1991; Богданов 2008].

152

Компромисс – это способность жертвовать частью собственных интересов ради максимизации общего блага. Компромисс, по Хабермасу, «предполагает готовность к сотрудничеству и, стало быть, волю к тому, чтобы, соблюдая правила игры, добиваться результатов, которые были бы приемлемы для всех участников публичной дискуссии» (подробнее см.: [Розенбергс 1995: 121]).

153

Часто цитируемые работы: [Риттер 2001; Формизано 2002; Gorham 2003; Engel 2006; Малинова 2006; Каплун 2008; Никовская, Якимец 2011; Грин 2011; Хархордин 2011; Каширских 2012].

154

Садоводческое некоммерческое товарищество – организация владельцев садовых участков, которая упорядочивает совместное пользование землей, находящейся в коллективной собственности членов товарищества, и другим их общим имуществом.

155

Для удобства каждому собранию присвоен номер, список номеров с краткими аннотациями см. в Приложении. Названия СНТ изменены.

156

В РНБ все три брошюры о проведении партийных собраний хранились в фонде ДСП и оказались списаны как «утратившие актуальность». Более того, библиограф, к которому я обратилась за помощью, была чрезвычайно удивлена, что кому-то понадобилась эта литература: по ее мнению, процедуры советской демократии, в которых она успела принять участие лично, были настолько бессмысленными, что о них не стоит и вспоминать.

157

Дата публикации приблизительная. См. главу Катрионы Келли в настоящем издании и библиографию к ней. – Примеч. ред.

158

Здесь я использую этот термин в общем значении, не отсылая к какой-либо конкретной теории: рамка взаимодействия, задающая схемы поведения и интерпретации происходящего.

159

Поначалу я назвала этот дискурс «советским», но в итоге решила отказаться от этого определения, поскольку использовать его означало бы нерефлексивно разделить позицию моих информантов. Описание изучаемых сообществ при помощи специфических слов их же языка часто является преимуществом антропологического исследования. Но метод анализа дискурса, который применяется в данном случае, построен на других принципах и требует большей аналитической дистанции от исследуемой реальности.

160

Ср. понятие «советский официальный дискурс», обсуждаемое в главе Н. Б. Вахтина в настоящем издании.

161

Имена изменены.

162

Вполне вероятно, что это еще и обращение к более старому ресурсу солидарности, особенно сильному в советское время, когда садовые товарищества создавались при предприятиях. Позднее хозяева участков менялись, этот ресурс постепенно изживал себя, но кое-где он все еще работает. Я благодарна Зинаиде Васильевой за напоминание об этом.

163

«Соседский» – это условное название, потому что, как было только что показано, у неформальной солидарности могут быть различные ресурсы.

164

Подробнее об отношении к закону в СНТ см.: [Касаткина 2012: 143–147].

165

В отличие от приведенного выше случая с обращением «Коллеги» на ОС 6, здесь нет речи об общем месте работы, поскольку собравшиеся не были связаны историей работы в одной организации.

166

См. главу Н. Б. Вахтина в настоящем издании.

167

Номер файла в личном архиве автора.

168

См., например, выступление А. Навального на радиостанции «Эхо Москвы» (эфир от 15.09.2013 [http://echo.msk.ru/programs/exit/1156476-echo/]).

169

См., например, главы Д. Калугина и М. Тисье в настоящем издании.

170

Считать ли это отсутствие публичного языка причиной или следствием слабости публичной сферы в российском обществе – вопрос скорее философский. Ответить на него можно и так: в диахронической перспективе первично отсутствие соответствующих институтов, не позволившее постепенно сформироваться традиции публичной коммуникации; в синхронной перспективе уже отсутствие публичного языка выступает как один из факторов, препятствующих развитию публичной сферы (даже при импорте соответствующих институтов).

171

См. главу Н. Вахтина в настоящем издании.

172

Идею сравнить именно эти два примера мне подсказал Борис Гладарев, за что я хотела бы выразить ему признательность.

173

Видеозапись размещена в Интернете по адресу: [http://www.echo.msk.ru/blog/echomsk/853979-echo/].

174

Видеозапись размещена в Интернете по адресу: [http://echo.msk.ru/blog/soobshestvo/854654-echo/].

175

Разумеется, при этом необходимо учитывать специфику интернет-комментирования как жанра и конкретно особенностей комментариев на сайте «Эха Москвы»: наличие «проплаченных» комментариев и текстов, создаваемых автоматически так называемыми «ботами», относительную анонимность комментаторов, возможность удаления комментариев модераторами и т. д. Некоторые из этих особенностей отчасти могут объяснить, например, гораздо большее количество комментариев к одной видеозаписи (заседание оргкомитета «Мирного шествия за честные выборы») – 566 – по сравнению с количеством комментариев к другой (заседание оргкомитета митинга «За Путина») – всего 138. Однако даже при учете возможных «накруток» несомненно, что организация протестной активности вызывает больше интереса у интернет-аудитории, чем проправительственной. Это подтверждается и числом пользователей, поделившихся ссылкой на данные видеотрансляции в социальных сетях: в случае протестного мероприятия это 53 рекомендации в сети Facebook, 67 в микроблоге Twitter и 9 в сети Вконтакте, а в случае проправительственного заседания – только 3 рекомендации в Facebook, 0 в Twitter и 2 в Вконтакте.

176

Интересно отметить, что все участники данного заседания при упоминании (практически обязательном) тогдашнего премьер-министра В. В. Путина используют исключительно полный вариант его имени – «Владимир Владимирович Путин» (или просто «Владимир Владимирович»), причем с отчетливым произнесением каждого звука (не «Владим Владимирыч», а «Владимир Владимирович»), что в целом нетипично для разговорной речи. Уважительное упоминание имени вождя – своего рода маркер принадлежности к группе сторонников действующей власти.

177

Интересно, что для определения порядка следования колонн используется процедура жребия, являющаяся важной составляющей республиканской политической традиции [Манен 2008].

178

Подробный обзор исследования классического и «неклассического» школьного дискурса см. в: [Федорова 2012].

179

Для анализа мы просмотрели 600 эпизодов передачи «Модный приговор» с 2009 по 2011 год. С 2007 года это часовое шоу транслируется утром каждого буднего дня. Программа пользуется исключительной популярностью, что выражается в высоком рейтинге просмотра. В 2008-м ей была присуждена национальная российская премия ТЭФИ как признание вклада передачи в российскую популярную культуру.

180

Судебные разбирательства семейных проблем и бытовых преступлений (такие, например, как «Суд присяжных» на канале НТВ, «Суд идет» на канале «Россия» и «Час суда» на канале «Домашний») призваны ознакомить телезрителя с новой для постсоветского российского гражданина правовой культурой и новыми стандартами гражданского нормативного поведения.

181

Непереводимость понятия Self на русский язык есть часть обсуждаемого в этой статье предмета, и мы позволим себе пользоваться англоязычным термином.

182

Об этом свидетельствуют объяснения, представленные самим Виктором Шендеровичем. В своем блоге он пишет об осознании того, что сатира на один и тот же неизменный сюжет просто в какой-то момент исчерпала себя, дошла до своего естественного дискурсивного финала: «…все, что можно было пошутить ПРО ЭТИХ, я пошутил уже сто пятнадцатью способами. Dixi, как говорили римляне… С апреля 1997 года практически еженедельно, с небольшими перерывами на смену телекомпаний и радиостанций… Надо вдохнуть и выдохнуть» [Шендерович 2008]. О сатире Шендеровича также см.: [Ryazanova-Clarke 2008; 2009].

183

Эпизод 8, «Кампания».

184

Эпизод 7, «Шопоголики».

185

Эпизод 5, «Кто-то хочет».

186

Эпизод 2, «Неприличненько».

187

Там же.

188

Эпизод 7.

189

Эпизод 13, «Президентский торс».

190

Эпизод 12, «Страшные девяностые».

191

Эпизод 29, «Дал милиционеру сдачи».

192

Эпизод 6, «Ну, модернизатор, погоди!».

193

Эпизод 9, «Мацициклистыр-тыр».

194

Эпизод 20, «Приколись на 2012».

195

Я благодарен Александру Семёнову, который привлек мое внимание к Наказам Госдумы, и Борису Фирсову, который заставил меня дописать этот текст. В работе над ним мне помогали советом Марио Бьяджоли, Николай Вахтин, Владимир Гельман, Борис Колоницкий, Мэри Маколи, Екатерина Правилова, Питер Ратленд, Билл Розенберг, Александр Саврасов, Майкл Урбан, Капитолина Федорова, Сергей Яров.

196

Конечно, для этого стоило бы проанализировать и баталии по регламенту и правилам ведения дискуссии во время перестройки – например, в Ленсовете, где одно время в течение двух с лишним месяцев даже не было постоянного председателя! Но рамки отдельной главы не позволяют это сделать, да и опыт этот, как кажется, не вылился во что-то подобное Наказу Госдумы и был забыт после 1993 года.

197

Я, как и десятки тысяч других неизощренных пользователей RONR, буду в этом тексте опираться на сокращенную версию [Robert 2004], обычно обозначаемую как RONRIB. Исчерпывающее описание всех правил надо, конечно же, смотреть в полной версии справочника Роберта; так, перечень всех ситуаций, когда председатель может голосовать, дан в RONR [Robert 2012: 405–406].

198

Конечно, есть и вопросы, которые не требуют процедуры seconding. См. их список в: [Robert 2012: t40–41] («t» значит, что это одна из крашеных (tinted) страниц обобщающих таблиц в конце книги).

199

C м. их список в: [Robert 2012: 142].

200

Интересно, что через 5 лет после публикации этой книги член английского парламента Джайлз Флетчер совершил путешествие в Россию в 1588 году и написал по модели Смита трактат «Of the Russe Commonwealth» (1591), где описал «Zabore» (собор) при дворе московских царей и пришел к выводу, что правление царей – plain tyrannical, чисто тираническое, см.: [Fletcher 1966: 45, 49].

201

Авторство этого сборника обычно приписывалось George Petyt; теперь многие считают автором George Philips.

202

Я благодарен Капитолине Федоровой за помощь в поиске и анализе этих двух переводов справочника Роберта на русский.

203

Детали дебатов в думской комиссии по подготовке Наказа (председатель – В. А. Маклаков, секретарь – В. В. Шульгин), а потом и описание постатейных дебатов в самой Третьей Думе см.: [Саврасов 2010: 198–263].

204

Версия Третьей Думы есть в: [Наказ 1909] – ее и приводит в конце своей книги В. А. Демин [Демин 1996: 187–213]. Думский регламент после исправлений, сделанных Четвертой Думой, см. в: [Наказ 1915].

205

Кроме перевода в «Журнале Министерства юстиции» раздела этой книги об общем устройстве дебатов, был заказан также дополнительный 200-страничный перевод других разделов трактата, нужных для работы Думы, см.: [Пьер 1908].

206

Все статьи далее в этом абзаце цитируются по главе XI, «Порядок заседаний» [Наказ палаты 1906: 228–232].

207

Регламент рейхстага, § 42: «Никто не может говорить, не испросив у председателя слово» [Нольде 1906а: 178].

208

Регламент рейхстага, § 46: надо придерживаться предмета обсуждения, иначе собрание может лишить выступающего слова, если председатель его уже предупреждал [Там же: 180].

209

Регламент рейхстага, § 61: если шум не стихает, то председатель надевает шляпу, и это означает, что заседание прервано на час [Там же: 190–191].

210

Регламент рейхстага, § 60: председатель призывает нарушителя к порядку. В случае грубого нарушения тот может быть удален [Там же: 190].

211

Однако отсылка к собранию депутатов Австро-Венгерской империи странна, так как большинство юристов рассматривало этот опыт как отрицательный из-за постоянных обструкций работы собрания со стороны партий меньшинства. Как писал один из комментаторов, в 1897–1903 годах «нравы парламента совершенно одичали». Из-за длинных речей там было почти что невозможно записаться на выступление; и депутатам приходилось использовать внеочередные выступления, якобы задавая вопрос о фактах дела или якобы подавая запрос (в 1901–1903 годах в течение XVII сессии было подано 5018 таких парламентских запросов, что сделало этот институт неработающим). В ходе таких кратких вопросов или запросов можно было огласить неугодные взгляды, сделать рекламу запрещенных брошюр и т. п. [Нольде 1906b: 199–200].

212

Все цитаты – по: [Маклаков, Пергамент 1907: 55–59].

213

Огрубляя, можно сказать, что аналогами термина французского парламента la question prealable является у Роберта предложение object to consideration и postpone indefinitely, то есть предложение не допустить вопрос до прений вообще. Я благодарен Александру Саврасову за указание на это.

214

Ср.: [Нольде 1906a: 184]: предложение отложить или прекратить прения должно быть поддержано 30 членами (§ 53).

215

Про парламентскую «гильотину» в ХХ веке – как резкое сокращение продолжительности прений – см.: [Крылов 1963: 189].

216

Про то, как реально регламентировались правила ведения прений в Первой Думе, см.: [Саврасов 2010: 80–86].

217

То, что с недостатком времени отчасти стали считаться (а не просто хотели «закрыть рот» меньшинству), показывает следующее. Председатель прерывал шум в собрании своим уходом и приостановкой заседания уже не на час, как в западноевропейских праламентах, а начиная с 1909 года на 30 минут [Наказ 1909: § 146]. И в Наказе Четвертой Думы была еще одна радостная деталь по поводу другого права меньшинства: если 30 депутатов требовали не закрывать прения вообще, а лишь ограничить время каждого выступающего, то теперь нельзя было одновременно требовать, чтобы речь была короче 10 минут [Наказ 1915: § 158].

218

Во время обсуждения изменений в Наказе Четвертой Думы фракция трудовиков выступила с предложением вернуть право вето на предложения по прекращению прений пятидесяти, а не ста депутатам. Эта инициатива трудовиков не нашла поддержки у консервативного большинства: при пороге в 50 человек трудовики и социал-демократы имели бы шанс настаивать на вечных прениях. Трудовик А. Ф. Керенский в своей речи оценил действия Думы по сохранению порога в 100 человек: «Наказ этот является, с одной стороны, сплошной попыткой унизительного для Государственной Думы компромисса с Правительствующим Сенатом и стремлением всячески угодить этому учреждению, а с другой стороны, является систематическим орудием для подавления прав меньшинства Г. Думы и прав народного представительства» [Саврасов 2010: 277].

219

Наверное, суждение Котляревского пристрастно, но оно передает настроение тех лет, особенно на фоне уже известного к 1910 году (время смерти Муромцева) стиля работы преседателей Второй и Третьей Дум: «Нравственный авторитет Муромцева держался прежде всего на его безусловном и полном беспристрастии. Известно, что многовековой опыт английского парламента достаточно показал, какое значение имеет беспартийность спикера… Но ведь беспартийность может быть выдержана до конца лишь тогда, когда она не есть тактический прием, а вытекает из глубокого чувства справедливости, и наличность этого последнего у Сергея Андреевича ясно сознавала в себе первая Дума. Никто не мог поставить ему на вид даже тень какого-либо пристрастия, даже тень желания применять две меры и два веса… И вот почему в конце концов при всей пестроте состава Дума никогда не видела в осуществлении председательской власти нарушения своих прав» [Котляревский 1911: 307].

220

См.: Регламент рейхстага, § 60 [Нольде 1906а: 190].

221

Секретарская запись на одном из заседаний гласит, что, услышав о возможной очень длинной речи другого делегата, «тов. Дейч обращает внимание на финансовые затруднения ввиду продолжительности съезда». Мартов же провел поддержанную большинством резолюцию, что надо резко ограничить дебаты по отдельным пунктам программы партии «в интересах скорейшего обсуждения программы» [Второй съезд 1959: 176].

222

Отметим, что выступающие прямо указывают имена (партийные клички) тех, кого они критикуют, и не следуют стандартам англо-американской процедуры, требующей избегать имен и говорить «предыдущий выступающий».

223

Либер, конечно, перепутал: Плеханов немного исказил «порядок дня», как тогда говорили, а не регламент. Это свидетельствует либо о пыле и спешке дискурсивной борьбы, либо о том, что употребляемые термины были новыми для многих участников.

224

Но подобные требования были у Джефферсона. Например что надо просить у председательствующего зафиксировать обидные слова в протоколе сразу же после того, как обидчик закончит свою речь. Только тогда возможно дисциплинарное действие [Jefferson 1813: 49–50]. Справедливости ради надо сказать, что заседания Думы стенографировались и если кто-то из депутатов обращал внимание председательствующего на случившееся нарушение порядка (например, наличие оскорбительной лексики), то председателю надо было просто посмотреть стенограмму, а не требовать занести нарушение в протокол.

225

Ради справедливости надо сказать, что вопрос о том, может ли председательствующий вмешиваться в прения по процедурным вопросам на учредительных съездах, до конца не решен и в парламентской процедуре.

226

Плеханов после еще шести реплик поставил предложения на голосование, и предложение Махова прошло.

227

О порядке ведения дел в немецком рейхстаге в то время можно прочесть в: [Geschäftsordnung 1964: Nr. 234].

228

Предложение было отклонено, так как у СДПГ была ежедневная газета, которая позволяла оперативно публиковать тексты выступлений, а потом их править. Поэтому РСДРП якобы не могла себе позволить сверку протоколов вне собрания.

229

После высылки части делегатов съезда бельгийской полицией всем пришлось переехать в Лондон [Шотман 1987: 543].

230

См.: [Протоколы 1934: 85–86, 92, 101]. Правда, учитывая, что съезд происходил в Женеве, разница в употреблении могла быть случайна и зависеть от того иностранного языка, который лучше знал протоколирующий.

231

После содоклада Мартова и прений Ленин отказался делать заключительное слово по своему докладу и ушел со съезда; потом ушли и его сторонники. И Ленин, и Мартов публично обещали обратиться к третейскому суду, так как обвинения Мартова опирались на личные, незапротоколированные переговоры. (Такую ситуацию, когда депутаты оскорбляли бы друг друга настолько, что нужен был бы третейский суд, Муромцев и Острогорский даже не учли в своем Наказе Госдумы! Хотя в британском парламенте спикер после заседания был обязан выслушать особо поскандаливших.) Суда не было; после съезда стороны объяснились и так. Но, как пишет Роберт Сервис, Ленин получил настолько сильный удар, что он даже вышел из редакции «Искры»: «В первый и последний раз в жизни он добровольно ушел с высокого поста» [Сервис 2002: 179–180].

232

Любопытно, что в секретарской записи об обвинениях, обращенных к председательствующему, что он не имеет права передавать самолично материалы договора в комиссию (и в защите его действий Лениным), фигурирует не «председатель», а термин Praesidium, то есть либо латинское слово, либо его кальки в основных европейских языках. Русское, возможно, еще не было широко распространено.

233

Ср. Наказ Третьей Думы, § 174: «Предложенные поправки и дополнения голосуются прежде тех статей, к коим они относятся».

234

Например, Плеханов уходит с заседания, где обсуждение касается судьбы центрального печатного органа партии, а потому и его лично, оставляя вместо себя председателем Красикова [Второй съезд 1959: 359]. О том, что норма была очевидна многим, свидетельствуют и слова Мартова, что он не хотел видеть бюро II съезда РСДРП в составе Плеханов – Ленин – Красиков, так как первым двум следовало активно выступать в прениях на этом съезде [Протоколы 1934: 93].

235

В протоколы эта острота не была занесена; ее отголосок – упрек Егорова Плеханову при сверке протокола заседания, что тот был слишком ироничен, «отчего и колорит всего заседания получился особый» [Второй съезд 1959: 338–339].

236

Плеханов говорил, что самый совершенный парламент можно принести в жертву революционным нуждам [Второй съезд 1959: 182].

237

Ленин в завещании к съезду написал, что конфликт между двумя вождями партии – Троцким и Сталиным – опасен для нее. Сталина из-за грубости надо убрать с поста генсека. Письмо зачитывается на закрытых заседаниях съезда. Сталин остается по решению большинства, но и Троцкого еще не шельмуют по полной программе.

238

Протоколы VI съезда (август 1917 года) были изданы в 1962 году, VII (1918) – в 1962-м, VIII (март 1919-го) – в 1959-м. Протоколы Х съезда (1921) были изданы в 1934 году, но не содержали текста регламента. Стенографический отчет ключевого, XIII съезда (с указанием текста регламента) был издан только в 1963 году.

239

Шаблон регламента IX съезда 1920 года воспроизводится и в регламенте XIII съезда; то есть из модели регламента V съезда уже устранено право апелляции.

240

Похожий перечень дает и брошюра про обычные рабочие собрания: партия недалеко ушла от класса. На таких собраниях: 1) якобы часто давали слово только записавшимся заранее, а остальных исключали; 2) если записывали всех желающих, то переставляли записавшихся по своему желанию, и несправедливость этого была очевидна всем: почему этот вдруг выступает не в порядке записи?; 3) прекращали прения после 2–3 выступлений, если из зала 2–3 голоса кричали: «Довольно!» [Игнатьев 1965: 62–63].

241

Некоторые особо рьяные авторы, исходя, видимо, из того, что любой сознательный рабочий – это уже будущий коммунист, требовали ввести нравоучительную функцию и в профсоюзные собрания; например выбирать в президиум собрания тех, кто еще там не был, – пусть учатся быть руководителями и ответственными людьми! [Там же: 58–59].

Content

«Синдром публичной немоты» История и современные практики публичных дебатов в России

Предисловие Николай Вахтин, Борис Фирсов

Глава 1. Дискурс убеждения в тоталитарном языке и постсоветские коммуникативные неудачи Николай Вахтин

Глава 2. «Много спирашася, не обретоша истинны», или Поэтика коммуникации власти и общества в России древней и новой Дмитрий Калугин

Глава 3. Литература правовой популяризации и употребление языка (конец XIX – начало XX века) Мишель Тисье

Глава 4. Как писать в газету: язык и власть на заре советского публичного языка Катриона Келли

Глава 5. Между улицей и кухней: риторика с(о)ветского собрания в литературе и кино Валерий Вьюгин

Глава 6. Был ли советский официальный дискурс гегемоническим? Борис Фирсов

Глава 7. Опыты преодоления «публичной немоты»: анализ общественных дискуссий в России начала XXI века Борис Гладарев

Глава 8. Садоводческие товарищества в поисках нового смысла: анализ дискурса общих собраний в СНТ Александра Касаткина

Глава 9. «Дистанция огромного размера…»: официальный VS. публичный язык (На материале заседаний оргкомитетов митингов и массовых мероприятий в январе – феврале 2012 года) Капитолина Федорова

Глава 10. Нутро на публику: публичный разговор о личном в постсоветской медиакультуре (На примере передачи «Модный приговор») Юлия Лернер, Клавдия Збенович

Глава 11. Деформация речи и немота в сатирическом контрдискурсе (На примере интернет-видео «Рулитики») Лара Рязанова-Кларк

Глава 12. Прошлое и будущее русского публичного языка Олег Хархордин

Об авторах

Сноски