Янина Жеймо

Длинный путь от барабанщицы в цирке до Золушки в кино

В авторской редакции

Руководитель проекта И. Серёгина

Корректоры М. Ведюшкина, С. Чупахина

Компьютерная верстка А. Фоминов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

В книге использованы фотографии из личного архива Я. Жеймо

© Жеймо Я. Б., наследники, 2020

© Издание, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2020

Жеймо Я.

Длинный путь от барабанщицы в цирке до Золушки в кино / Янина Жеймо. – М.: Альпина нон-фикшн, 2020.

ISBN 978-0-0139-2057

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Небольшое пояснение

Эта книга – воспоминания актрисы Янины Болеславовны Жеймо, моей мамы. Возможно, многие уже не помнят ее фамилии, но «Золушку», фильм, вышедший на экраны больше семидесяти лет назад, смотрели – и смотрят до сих пор – чуть ли не шесть поколений детей.

Судьба у моей мамы сложилась не совсем обычно. Собственно, все началось с моего прадедушки, Вацлава. Это он круто изменил судьбу нашего рода. Его отец был известным и уважаемым в городе врачом. Правда, что это был за город и где он находился, я не знаю: в свое время не поинтересовалась, а теперь уже спросить не у кого. Да это и не так важно. Родители моего прадеда были уверены, что Вацлав пойдет по стопам отца и тоже станет врачом, но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает.

В их город неожиданно приехал на гастроли цирк. Естественно, это стало большим событием. Родители купили любимому сыну билет. Мальчишка (собственно, он уже был подростком лет четырнадцати-пятнадцати) буквально влюбился в цирк. Он подружился со сверстником, который там работал, и тот проводил его без билета на каждое представление. Недели через две-три цирк уехал. А вместе с ним… уехал и мой прадедушка.

Вот так Вацлав стал не врачом, а артистом цирка. И он сам, и его дети, и его внуки… В том числе и моя мама.

Теперь можно перейти к маминым воспоминаниям.

Я. А. Костричкина

Работать в цирке я начала в два года и восемь месяцев, сниматься в кино – когда мне было около пятнадцати, а теперь мне идет восьмой десяток. Как говорится, есть что вспомнить. Поэтому в один прекрасный день я села, взяла бумагу, ручку и начала писать…

Детство. Цирк

Мама надела на меня синюю бархатную шубку, а поверх – кружевной кремовый воротник и подвела к зеркалу:

– Ну вот и сбылась твоя мечта. Ты рада?

Я взглянула в зеркало и замерла от счастья – Элина синяя шубка теперь моя!

А мама подошла к столу, на котором стояла большая круглая коробка, открыла крышку и, пошуршав мягкой тонкой бумагой, вынула что-то белое и пушистое, как снег за окном. Поманив пальцем мою старшую сестричку Элю, она надела на нее это «что-то», оказавшееся новой шубкой.

Но четырехлетняя Эля не выразила никакого восторга. Молча шагнула к зеркалу и внимательно себя оглядела. А потом так посмотрела на меня, что на моих глазах тут же выступили слезы.

– Стыдно, стыдно завидовать, – быстро сказала мама.

Я не знала, что значит «завидовать», но подумала: «Если хочется плакать и очень обидно – это, наверное, и есть "за-ви-до-вать"». А Эля отвернулась.

– Нам пора, – торопила мама.

Мы вышли на улицу. Там было темно, светили только далекие тусклые фонари да окна домов, и снег казался мне голубым.

– Я пойду первая, за мной Эля, а уж за ней ты, – говорила мама, – только смотри внимательно под ноги и ступай в наши следы, а то наберешь снегу в валенки.

А я и так смотрела в землю – мне все еще хотелось плакать. Глядя вниз, я видела ямки, которые оставляли в снегу мама и Эля, да черные Элины валенки, мелькавшие на белом фоне. Проходя мимо фонаря, я подняла голову и вдруг забыла, что только что «за-ви-до-ва-ла»: снежные пушинки медленно летали в воздухе, и это было так красиво, что я остановилась.

– Янечка! Беги быстрее! Опоздаем! – крикнула мама.

В местном клубе устраивался благотворительный концерт, и по просьбе организаторов мы с Элей должны были на нем выступить. Исполнить танец матчиш[1]…

Мы подошли к огромному, как мне тогда показалось, дому с очень широкой лестницей, и мама остановилась.

– Я возьму тебя за левую руку, а Эля – за правую, – сказала она, – чтобы помочь тебе подняться по лестнице. Неудобно ведь балерине ехать у мамы на руках, правда?

Я утвердительно кивнула, хотя мне очень хотелось на руки – я ужасно устала, пока шла за мамой и Элей, стараясь попадать в глубокие ямки, которые оставались за ними в снегу…

Через фойе, где было очень много народу, мама повела нас в глубь дома. Мы оказались в просторной комнате, там стоял длинный стол. Мама посадила меня на него и стала стаскивать валенки.

– Ну вот, я так и знала: ноги мокрые, – и она сняла чулки тоже. Потом мама нас переодела и завязала огромные банты «бабочкой».

– Как только услышите аккорд, – прошептала она, – сразу бегите на сцену. Сделайте реверанс публике (публика там, где светятся лампочки, за рампой) и начинайте танцевать.

Не успела мама закончить фразу, как мы услышали, что кто-то бурно забренчал на рояле. Эля схватила меня за руку, и мы выбежали на сцену. Я замерла… Дело в том, что на сцену я попала впервые. Это в цирке я чувствовала себя как дома, потому что чуть ли не с самого моего рождения родители приносили меня на ежедневные репетиции своих номеров. С детьми на репетиции приходили все артисты цирка. Те из детей, кто уже держался на ногах, подбегали к репетирующим взрослым и с интересом наблюдали за их работой. Очень часто кто-нибудь из артистов учил желающих ребятишек своему мастерству. А несколько дней назад я начала работать как полноправный артист в одном из наших семейных номеров, который назывался «Музыкальные эксцентрики». Я играла на барабане. Так вот, в цирке я всегда видела публику вокруг всей арены в полном освещении кренгельских ламп. А здесь, на сцене, передо мной горела рампа, а за ней была яма, черная, страшная яма. Там глухо дышал какой-то огромный зверь.

– Танцуй! – строго приказала Эля.

По ходу танца нужно было стать спиной к залу, но это было выше моих сил, и, вывернув голову, я продолжала смотреть на «яму». Стоя в такой позе, я, естественно, потеряла равновесие и растянулась на полу. Из «ямы» раздался жуткий хохот. Я лежала, крепко зажмурив глаза.

– Почему ты не встаешь? – громко шипела Эля.

– Там зверь!

– Какой зверь? Где?! – Эля старалась перекричать хохочущую публику.

– Ну там! В яме! – не открывая глаз, я показала рукой назад.

Эля наконец поняла.

– Там не яма. Там сидит публика, как в цирке. Просто со сцены ее не видно.

А публика не унималась и по-прежнему хохотала, но уже не так страшно.

– Вставай! – сердито сказала Эля, подняла меня, отряхнула мое платье и поправила бант. Мы снова начали танцевать…

Успех был огромный. И немудрено – младшей балерине было всего два года и восемь месяцев.

Публика очень любила цирковую пантомиму «Китайский праздник». Она начиналась с китайского базара. На манеже – всевозможные ларьки с игрушками, фонариками, масками… Выступают фокусники, акробаты, жонглеры… Расхаживают богато одетые китайцы, китаянки носят на спине грудных младенцев, выезжают рикши и, пробежав по арене круг, мчатся на конюшню. И здесь же – дети артистов. Они раньше не выступали, только репетировали свои номера вместе с родителями, но вот на этом базаре впервые пробуют свои силы. Если начинающий акробат вдруг упадет, а маленький жонглер не сможет поймать шарик, в суматохе никто не обратит на это внимания и можно до бесконечности повторять неудавшийся трюк.

Мы с Элей, как и все дети цирковых артистов, любили принимать участие в «Китайском празднике». Как-то раз меня нарядили в костюм китайского мальчика, а волосы заплели в косичку, которая начиналась от макушки. Выбежав на арену и держась за папину руку, я смотрела на ларьки, на артистов… Но тут папа неожиданно поднял меня и поставил себе на плечи. Он немного походил со мной по базару и остановился.

– Не шевелись! – крикнул папа и отпустил мои руки.

– Ап! – руки снова тянутся ко мне, и я, схватившись за них, замираю в не слишком изящной позе.

– А теперь встань мне на голову!

Очень осторожно я сначала ставлю на папину голову одну ногу, потом другую…

– Ап! – я хлопаю в ладошки и раскидываю руки, как крылья. А папа, отпустив мои ноги, тоже расставил руки и, балансируя, что-то говорит мне. Но, кроме шума манежа, я ничего не слышу. От яркого освещения, от множества разноцветных предметов и людей мне радостно, как на новогоднем празднике.

Через несколько дней дедушка, посадив меня и Элю к себе на колени, спросил:

– Хотите, чтобы на следующем дневном представлении все дети весело смеялись?

– Хотим! – дружно ответили мы.

– В начале представления мы с вами будем делать антре[2] с пузырями! – объявил дедушка.

Цирк во время дневного представления напоминает улей, полный пчел. Весь он гудит от маленьких зрителей.

Вот грянул оркестр, и представление началось. Мы с Элей – в стареньких, заслуженных, переходящих из поколения в поколение клоунских костюмах. В руках у нас по надутому свиному пузырю. На арену выходит клоун, это наш дед. Он несет стул. Оркестр умолк, и дедушка объявляет зрителям, что сейчас он продемонстрирует трюк невероятной сложности. Держась одной рукой за спинку стула, а другой за сиденье, он на счет «три» встанет на руки вверх ногами, в чем сейчас убедится почтеннейшая публика. Нагнувшись над стулом, он готовится считать. И тут мама берет меня за руку, а Павлуша, папин брат, берет Элю. Незаметно они подводят нас к барьеру и прячут за него.

– Ра-аз… Два-а… – считает дед.

Мы с Элей выскакиваем из своего укрытия, подбегаем к дедушке и, не дав ему произнести «три», с размаху ударяем пузырями пониже спины. Клоун чуть не падает, он напуган до полусмерти, мы мчимся обратно и прячемся за барьер. Клоун выпрямляется, со страхом и недоумением смотрит на зрителей, которые хохочут и визжат от восторга. Никого поблизости не обнаружив, он вновь приступает к исполнению номера. И снова при счете «раз… два…» мы подбегаем к деду, с треском лупим его пузырями и бежим прятаться за барьер.

Клоун медленно выпрямляется, теперь во взгляде его изумление и ярость. Он подходит к барьеру и в упор строго смотрит на мальчика в первом ряду.

– Это не он! Не он! – дружно кричат дети. С сомнением покачав головой, дедушка поднимает руку, призывая к тишине.

Зрители сразу успокаиваются, и, погрозив мальчику пальцем, дед решительно направляется на середину манежа. Громко вздохнув, он становится в ту же позицию и в третий раз начинает считать:

– Раз… Два…

Мы только успеваем подбежать и замахнуться, как он резко поворачивается, а мы, вскрикнув от неожиданности и бросив пузыри, кидаемся прочь, визжа, спотыкаясь и падая. Торжествующий клоун мчится за нами, подбирая пузыри.

Цирк гремит от хохота маленьких зрителей. Деду удалось, наконец, поймать меня, и, держа под мышкой, он колотит меня пузырем так же, как мы только что били его. Эля хотела спастись бегством, но дедушка заметил ее маневр и бросился вдогонку.

Так закончилось наше антре…

Цирк переезжал из Тобольска в Барнаул. Медленно двигался караван фургонов, вдоль которого на цирковых лошадях скакали почти все мужчины труппы. А мама, Эля и я ехали в легких беговых саночках – детей сажали в них по очереди. Сейчас была наша очередь, и мы наслаждались. Мороз был страшный, но в заячьих шапках с длинными ушами, в сибирских тулупах, укутанные медвежьей шкурой, мы совсем не мерзли.

Ехали уже несколько дней, и все изрядно устали. Вечером мы должны были переправиться по льду через реку, а там, часа через полтора, деревня, а значит – привал и ужин.

На ужин нам обычно давали пельмени, их налепили в дорогу целый мешок, и они гремели в нем на морозе, как камешки.

Я первая увидела огоньки.

– Смотрите! Деревня!

Кучер, сидящий на облучке, не оборачиваясь, громко сказал:

– Не деревня это, а стая волков.

– Ну и пусть! Моя тетя ездит джигитовку и стреляет на полном ходу в цель! У тети ружье! – храбро ответила я.

– Ружье, ружье… – начал было возница, но тут раздался страшный треск, затем чей-то крик, громко заржали лошади, залаяли собаки. Это лопнул лед, на который мы только что въехали на наших саночках.

Прозвучала команда, и все наездники разом спрыгнули с лошадей. К нам полетели веревки, чьи-то руки протягивались ко мне, но санки стремительно уходили под лед. В тело проник незнакомый, мокрый холод… Я потеряла сознание.

Очнулась я оттого, что меня натирали чем-то горячим. Это был спирт, который раздобыла хозяйка на хуторе. К счастью, никто не утонул, но искупались и мы, и наши спасители основательно. Нас напоили чаем с горячим вином, укутали, и я крепко уснула.

Разбудили меня голоса.

– Ну как? – спрашивал папа.

– Воспаление легких. У всех троих. – Это говорил дедушка.

Приложив ухо к моей груди, он прислушивался к дыханию.

– Пустяки, – негромко продолжал дед, – пока доберемся до Барнаула, вся команда будет здорова.

– Безумие, – сказал кто-то, – их нужно оставить здесь, пока не поправятся.

– Здесь? В душной грязной хате? – возмутился дед. – Ни за что! Воздух! Только чистый воздух будет их лекарством!

Когда мы приехали в Барнаул, градусник и лекарства нам действительно были уже не нужны. Все трое могли спокойно работать на открытии цирка.

Как-то, собираясь утром на базар, мама спросила:

– Что вам сегодня сделать на обед?

– Поросенка с гречневой кашей, – ответили мы не задумываясь. Мама взяла корзинку и отправилась за покупками. Следом за ней побежал Дружок – приблудная дворняга, которая везде сопровождала маму, как телохранитель.

В корзинке, которую вскоре принесла мама, сидело что-то бело-розовое с маленькими глазками и розовым пятачком.

– Амурчик! – мы бросились к корзинке и вытащили из нее поросенка. Несколько секунд он стоял в нерешительности и вдруг побежал, быстро переставляя ноги, как заводная игрушка.

Дружок, склонив голову набок, подозрительно смотрел на поросенка, но подойти не решался, а тот тем временем остановился и начал визжать. Визжал он так оглушительно, что мама тотчас вышла из комнаты, а через несколько минут появилась, неся бутылку с соской, полную молока. Она взяла поросенка на руки и стала кормить, отчего он мгновенно успокоился.

– Поросенка с гречневой кашей сегодня не будет, – философски изрек дед, глядя на маму. Она вздохнула, и они с Дружком снова пошли на базар.

Поросенок, которого мы назвали Амурчиком, стал нашей с Элей собственностью. Рос он куда быстрее, чем мы. Однажды в самом разгаре репетиции, где мы с сестрой разучивали новый танец, а папа и его брат Павлуша аккомпанировали нам на гитаре и мандолине, из кухни раздался визг. Мы бросились туда. Визг доносился из глубокой ниши под печью, где обычно хранилась разная печная утварь. Уже не раз Амурчик забирался в эту нишу, но стоило нам его позвать, как он тотчас вылезал. Почему же сегодня он сидит там, визжит, а выходить не хочет? Ведь мы его зовем, зовем…

– Он стал еще толще, пока сидел сегодня в нише, – догадался дедушка, – вот и не может вылезти.

Осторожно, чтобы не повредить поросенку ноги, дед стал вытягивать Амурчика кочергой. Когда поросенок был спасен, папа сказал:

– Придется взять его в цирк.

С тех пор наш Амурчик стал жить в цирке. Дедушка смастерил для него большую клетку, в каких держат настоящих диких зверей. Днем, когда мы были на репетиции, Амурчик бегал по всему цирку, но стоило нам во время перерыва начать пить лимонад, как он появлялся откуда ни возьмись и требовал свою порцию. Пил Амурчик так же, как мы, – из стакана или просто из бутылки. Дед смотрел на это с улыбкой, а однажды сказал:

– Пришла мне в голову идея. Я сделаю с Амурчиком антре.

– Разные животные выступали на арене, но свиньи… – откликнулся кто-то из артистов. – Это же глупейшие создания!

– А вот я докажу, что они такие же умные зверюги, как и все остальные! – возразил дед.

И доказал. На одном из детских утренников на арену выбежали клоун (наш дедушка) и Амурчик. Костюм поросенка состоял из огромного зеленого банта, кокетливо завязанного вокруг бело-розовой шеи. Выглядел наш Амурчик превосходно.

Поклонившись, клоун взял шамберьер[3] и объявил почтеннейшей публике, что сейчас этот франт будет танцевать. Он нагнулся к Амурчику и вежливо произнес:

– Очень прошу вас показать нам свое мастерство, исполнить вальс.

Заиграл оркестр, и поросенок побежал по кругу, неуклюже поворачиваясь. Проделав это свое па несколько раз, он приблизился к клоуну, встал на колени и низко поклонился. Раздались хохот и бурные аплодисменты малолетних зрителей. Тут на манеж вышел шталмейстер[4] и заявил, что однажды он видел интересный номер: лошадь отказывалась прыгать через барьер, если команду ей давал не дрессировщик.

– Но лошадь – умнейшее создание, а ваша свинья только и умеет, что вертеться, – пренебрежительно добавил он.

Дедушка очень обиделся и объявил, что согласен заключить пари с кем угодно на любую сумму, что его Амурчик будет делать все, что делает дрессированная лошадь. Шталмейстер принял вызов.

Сначала назначили огромную сумму денег, а кончили тем, что решили спорить на бутылку лимонада. На арене немедленно появились стул, поднос с бутылкой и салфетка. Дед наклонился к Амурчику и что-то шепнул ему, показав на лимонад. Шталмейстер взял шамберьер и крикнул поросенку:

– Сейчас принесут барьеры! Будешь прыгать!

Амурчик спокойно сидел, как сидят собаки, и ни на что не реагировал. Принесли барьеры, поставили по кругу, шталмейстер дал команду «Ап!», но в это время клоун, пристально глядя на Амурчика, легонько покачал головой. Поросенок не двинулся с места.

– Почему ваша свинья сидит?! – возмутился шталмейстер.

– Свинью нужно просить вежливо, тогда она встанет, – ответил дед.

– Вежливо?

– Очень вежливо, – подтвердил клоун.

Поклонившись свинье, шталмейстер почтительно произнес:

– Прошу вас, будьте любезны.

Дед кивнул, и Амурчик, тотчас вскочив на коротенькие ножки, помчался к барьеру и остановился как вкопанный.

– Прыгай! – крикнул шталмейстер. Дед снова кивнул, и поросенок перелетел через барьер.

– Видели? Слушает мои приказания! – победоносно заявил шталмейстер.

Амурчик побежал дальше. Но перед следующим препятствием замер.

– Ап! Оп! – приказал шталмейстер, дед отрицательно покачал головой, и поросенок прополз под барьером. Так повторялось несколько раз. Наконец под общий хохот детей Амурчик подбежал к клоуну, поклонился и, уставившись на бутылку лимонада, начал требовательно визжать. Визжал он до тех пор, пока дед не напоил его сперва из стакана, а потом прямо из бутылки, предварительно подвязав этому благовоспитанному зверю салфетку.

Шли недели. Амурчик рос. Мы переезжали из города в город, и вот однажды в одном из городов у поросенка появилась весьма странная привычка: сразу после утренней репетиции он исчезал из цирка, а днем преспокойно возвращался в свою клетку. Куда бегал Амурчик? Почему именно после репетиции? Как-то кучер рассказал нам, что видел, как поросенок мчится по дороге к цирку, неся на своем пятачке огромный калач. И дедушка решил проследить, куда это повадился наш «артист». И проследил. Когда после очередной репетиции Амурчик выскочил из клетки, дед пошел за ним. Поросенок направился прямехонько на базар, уверенно подбежал к прилавку, где на длинных палках висели калачи, поддел пятачком огромный калач и умчался под хохот и улюлюканье покупателей. Громче всех смеялась сама торговка. Дедушка подошел к ней и спросил, давно ли наш Амурчик крадет у нее калачи.

– Давнехонько, – давясь от смеха, ответила она. – Как только вы приехали, я с детьми была в цирке. А на другой день ваш артист на базар пришел. Я возьми да и повесь ему на пятачок калач, с той поры и повадился.

Дедушка вытащил деньги, чтобы расплатиться за своего партнера, но хозяйка отказалась наотрез:

– Нет, батюшка, не возьму. Уж очень смешно он их ворует. Я ведь его каждое утро поджидаю, чтобы поглядеть, как ловко он это делает.

Цирк уезжал. Амурчик, как всегда, исчез, но дед не волновался: днем явится как миленький и будет спать в своей клетке. День прошел, стемнело, а поросенка не было. Настало время грузить в вагоны животных. Там, куда заводили лошадей, уже поставили трапы. И вот все погружено, а Амурчика нет. Все, кто мог, искали поросенка по городу – безуспешно. Пора было отправляться, но дед просил не убирать трапы. Мы с сестрой плакали, у мамы глаза тоже стали красные. Прибежали папа и Павлуша и сказали, что ждать больше нельзя, придется ехать.

Вдруг раздался визг. Все насторожились. По перрону бежал грязный, «как свинья», Амурчик, на шее у него болталась веревка. Он отчаянно визжал, но, поравнявшись с вагоном, быстро взобрался по трапу, улегся на пол и мгновенно замолчал.

Вот такой это был поросенок. С гречневой кашей на гарнир!

В 1921 году мы работали в тюменском цирке. Туда же приехал на гастроли гимнаст Василий Чувелев. Не прошло и нескольких дней, как мой дядя Павлуша подружился с ним. Они были ровесники.

Шло представление. Гимнаст Чувелев вышел на арену, поднялся под купол цирка и начал свой номер. В конце номера, раскачавшись на трапеции, он всегда делал «ап-фельд» – как бы падал спиной, но в последний момент, расставив ноги, повисал вниз головой, раскачиваясь и держась только пальцами ног.

Трюк был эффектный, и Чувелев исполнял его великолепно. Но сегодня… Крикнув: «Ап!», гимнаст замешкался всего на одну только долю секунды – и полетел вниз, на опилки манежа.

Публика вскочила со своих мест. Кто-то кричал. С кем-то началась истерика. На арену выбежал мой дед и, наклонившись над гимнастом, приложил ухо к его сердцу, а потом пощупал пульс. Выпрямившись, он громко сказал, обращаясь к публике:

– Гимнаст жив! Просим зрителей успокоиться! Если среди вас есть врач, прошу его немедленно пройти за кулисы.

Подбежали униформисты, бережно подняли Чувелева и унесли с манежа.

Первый раз в жизни я присутствовала при несчастном случае в цирке. Все рассказы на эту тему казались мне всегда какими-то далекими; я была уверена – у нас этого случиться просто не может, иначе я никогда не решилась бы подняться под купол.

Не знаю, как могли в тот вечер гимнасты продолжать выступление, какая сила воли заставила их побороть страх и неуверенность. Но представление продолжалось, а на конюшне мой дядя Павлуша держал голову своего друга и плакал, как ребенок.

Но вот грянул оркестр. Павлуша и папа вышли на арену, они исполняли комическое антре.

Василия увезли в больницу. Доктор сказал: жить будет, но навсегда останется инвалидом, никогда не сможет владеть правой рукой.

Из больницы гимнаст вышел через несколько недель. Ему было девятнадцать лет. Калека. Ни профессии, ни родных… На пороге больницы стоял дядя Павлуша. Не говоря ни слова, он взял Василия под руку, и оба пошли домой, в наш дом, в нашу семью.

Страдал Василий ужасно – в цирке работают все, даже крохотные дети, а он…

Мы старались отвлечь его, как могли. Чтобы Василий не скучал, когда нас не было дома, завели щеглят. К ужасу мамы, птички летали по всей квартире, а когда домой возвращался дедушка, почему-то немедленно садились ему на голову. Сначала мы с сестрой думали, что щеглята узнают его по седым волосам, но некоторое время спустя они стали садиться и на голову Василия. Только к нам – никогда! Секрет оказался простым: как только дед входил в комнату, он незаметно клал себе на голову зерно или крошки хлеба, и птицы летели кормиться.

Однажды дедушка вынул из кармана маленький мячик.

– Дай правую руку, – сказал он Василию.

Сморщившись от боли, тот протянул больную руку, поддерживая ее левой. Пальцы правой руки были совсем безжизненными.

Дедушка осторожно вложил мяч в ладонь Василия и улыбнулся:

– Вот твое спасение. Когда научишься мять мяч, будешь опять работать.

У Василия расширились глаза. Дрожащими губами он прошептал:

– Неужели вы думаете, что я…

– Я не думаю, а твердо знаю. Жми мяч! Сегодня не удастся, а через несколько недель… Жми, говорю!

У Василия по щекам текли слезы.

Перед отъездом из Тюмени Василий и дядя Павлуша выступали в том же цирке, где произошел несчастный случай. На одном конце горизонтальной лестницы стоял Василий, на другом висела трапеция. Работал на ней Павлуша, а Василий стоял пока вместо баланса. Но в конце номера оба партнера ложились плашмя на лестницу и она начинала вертеться. Придумал этот номер мой дед.

А через год Василий участвовал в нашем полете «Шесть чертей».

Я очень любила смотреть, как репетирует папа. В перерыве он обычно подзывал меня к себе, я выбегала на манеж, папа спрыгивал с лошади, сажал меня и крепко держал, чтобы я не упала. Дедушка брал лошадь за уздечку, и несколько минут меня катали по кругу. Потом дед снимал меня с лошади и говорил:

– А теперь поклонись публике.

И я делала реверанс перед артистами, которые сидели вместо зрителей.

Но однажды папа надел на меня лонжу[5] и сказал, что сегодня мы будем кататься вместе. Он посадил меня на своего Орлика, быстро вскочил сам, обнял меня и дал какой-то сигнал дедушке. Дедушка взял шамберьер и повернулся к артистам:

– Сегодня, многоуважаемая публика, – объявил он, – лошадь будет бежать, а Янечка, смелая наездница, – сидеть вместе с папой. Смотрите – ей совсем не страшно!

Я очень испугалась, но после дедушкиного анонса стыдно было в этом признаться. Орлик пошел тихим галопом, а я сидела, затаив дыхание от страха и восторга. Проехав несколько кругов, папа неожиданно встал и поставил на ноги меня. Раздались аплодисменты – артисты усердно хлопали, чтобы придать мне куражу.

– Помаши публике ручкой! – крикнул дедушка, и я послушно помахала.

– А теперь, почтеннейшая публика, – сказал папа, – я поставлю Янечку себе па плечи!

Не успела я опомниться, как уже стояла у него на плечах. В ушах свистел ветер, я никого и ничего не видела, но вдруг услышала громкие аплодисменты и опять помахала рукой – не зная кому и зачем, но помахала. Тут папа быстро снял меня с плеч и поставил себе на колено, держа только за пояс-лонжу. И шепнул:

– Вытяни правую ножку и ручку. Это очень красивая поза. Публике понравится. Ап!

Зрители устроили овацию. Ну как тут признаешься, что тебе страшно?

Наконец Орлик остановился, к нам подошел дедушка, взял меня на руки, поставил на опилки и быстро снял лонжу. А зрители хлопали, не щадя рук. Мне было очень весело, и я сама, по собственной инициативе, сделала реверанс и убежала на конюшню. Но публика все аплодировала и кричала «бис», тогда папа взял меня за руку и мы вместе вышли на арену кланяться.

Так прошла первая репетиция. А через несколько дней состоялся мой дебют наездницы

Вот как это было.

Перед началом вечернего представления мама надела на меня вишневые бархатные штанишки и шелковую рубашку, а на голове повязала огромный бант. Папа был в таком же костюме, только без банта. В гардероб вошел дедушка и сказал:

– Вам пора.

Папа взял меня за руку, и мы пошли к выходу на арену. У занавеса нас уже ждал Орлик. Он был причесан шашечками, и кучер, гладя его, что-то тихо шептал ему на ухо. «Интересно, что он ему шепчет? – подумала я. – Наверное, чтобы Орлик хорошо себя вел».

Оркестр вдруг заиграл что-то очень знакомое, а я все еще думала, что же может кучер шептать Орлику. Между тем занавес раздвинулся, Орлика повели на арену, а я так была занята своими мыслями, что даже не успела испугаться. Папа взглянул на меня, улыбнулся и подмигнул – мол, «держись, казак».

«Казаку» в тот день не было и четырех лет…

Мы выбежали на арену. Все было так же, как на репетиции. Только устрашающе шипели большие кренгельские лампы. И много, много публики.

На арене мне было очень весело. Все шло гладко до самого конца. Но когда папа поставил меня себе на плечи и я должна была послать публике воздушный поцелуй, Орлик вдруг споткнулся, я выскочила из папиных рук… И вот я лечу на лонже по кругу. Среди публики кто-то пронзительно вскрикивает, и тут же в оркестре вступает барабан. Я лечу под барабанную дробь, перед глазами, свирепо шипя, мелькают лампы и – лица, лица, лица…

Постепенно я стала опускаться на манеж. Увидев дедушку, я протянула к нему руки, зная, что уж он-то меня поймает. Номер кончился. Я сделала реверанс, и мы с папой убежали с манежа. Публика вызывала нас бесконечное количество раз, и мы выходили раскланиваться, будто номер прошел идеально.

– Ну как? – спросил папа, когда мама переодевала меня после представления.

– Придется менять штанишки, – со вздохом отвечала она.

В цирк привели лошадь необычайной красоты – темно– рыжую, толстую, в бежевых пятнах, а хвост и грива – как спелая рожь. Звали лошадь Вовой, ее купил у пожарной дружины мой отец.

Началась дрессировка. Лошадь оказалась умной и на редкость понятливой, так что через несколько дней ее уже выпустили на арену. Ее круп был буквально как стол, так что очень удобно оказалось, надев на нее седло и стоя на нем, жонглировать.

Но однажды во время своего номера лошадь услышала, как на пожарной каланче ударили в набат. Где-то был пожар. Недолго размышляя, она сбросила наездника, перепрыгнула через барьер и умчалась. Ошарашенный наездник остался на манеже, не зная, что делать. Потоптавшись, он вынужден был покинуть арену. Все униформисты, как по команде, побежали за Вовой.

Вскоре они вернулись, но лошади с ними не было. Только мой папа догадался, где нужно искать Вову. И не ошибся: мы нашли ее на пожаре. Горел двухэтажный дом, а рядом неподвижно, как памятник, стояла наша лошадь. Она вдыхала знакомый запах, ноздри ее нервно шевелились.

Когда огонь потушили и пожарная команда уехала, мы с Вовой преспокойно вернулись в цирк.

Вскоре мы уехали из этого города. Папа надеялся, что на новом месте Вова забудет о своей «пожарной карьере» и будет принадлежать только цирку. Но не тут-то было. Во всех городах, стоило нашей лошади услышать звук набата, как она немедленно сбрасывала седока и неслась на работу – на пожар. Как находила она место пожарища? Это оставалось загадкой. Так или иначе из-за этих штучек лошадь становилась для нас опасной. Ведь если с ней работал взрослый наездник, еще куда ни шло. Ну а если ребенок?

Однажды в цирке вспыхнул пожар и началась страшная паника. В открытую дверь выскакивали собаки, артисты выводили лошадей, выносили реквизит, спасали костюмы. А лошадь не стала ждать, пока ее выведут, – разорвав веревки, которыми она была привязана к стойлу, выбила копытами дверь и выбежала на улицу. Стоя возле цирка, она с удовольствием наблюдала за пожаром.

Мы поняли: цирк для Вовы – только работа, а пожары с их набатом – истинное призвание и страсть. И папа продал красавицу-лошадь в каком-то городе пожарной команде.

Я уже говорила, что мой дед всю жизнь работал в цирке. Он любил рассказывать нам разные истории, вот одна из них:

Цирк гастролировал в небольшом провинциальном городе. Сборы падали, и директор в конце концов перестал платить артистам жалованье. Труппа жила в гостинице, почти у всех были семьи, только мой дед, тогда еще молодой человек, оставался холостяком.

Однажды на рассвете его разбудил громкий стук в дверь. Дед не успел отозваться, как в номер вошел незнакомый человек и резко спросил:

– Это вы изволите быть Вацлавом Мартыновичем Жеймо?

– Я… – ответил дедушка, еще не совсем очнувшись от крепкого сна.

– Хозяин гостиницы просит вас немедленно спуститься к нему в кабинет, дело не терпит проволочки. – И незнакомец вышел из номера, громко хлопнув дверью.

«Что могло случиться?» – с недоумением думал дед, одеваясь. Войдя в кабинет хозяина гостиницы, он застал того сидящим в кресле. Выражение лица его ничего хорошего не предвещало.

– Садитесь, молодой человек, – сурово предложил хозяин деду и надолго замолчал. Наконец он произнес: – Вот что, милостивый государь. Вам доверена почетная миссия – заплатить весь долг за гостиницу, где жили ваши друзья. Вы удивлены? Вы ничего не знаете? Будто? Ну-с, так вот: сегодня ночью вся ваша великолепная труппа удрала-с. А вас оставили как заложника. Бежать вам не удастся – проспали-с!

Дед сидел как громом пораженный, не в силах вымолвить ни слова.

– Итак, – продолжал хозяин, – либо вы заплатите все деньги сполна… – тут он сделал многозначительную паузу, – либо я вас упеку в каталажку. В кутузку-с. Понятненько?

Нависла гнетущая пауза. Дед лихорадочно соображал: «Очевидно, шарлатан-директор сказал артистам, что оставил мне деньги. Они поверили и… Но что теперь делать? Продать нечего, кроме реквизита и костюма, но без них артист обречен на голодную смерть. Как же быть? А что, если…»

Наконец он уверенно произнес:

– Завтра я непременно заплачу вам весь долг. Сполна.

– Ах вот как? Почему ж именно завтра? – с иронией спросил хозяин.

– Деньги у меня будут только завтра, – твердо сказал дед.

– Завтра так завтра… поглядим-посмотрим-с…

– А сегодня, – продолжал дед, – я прошу вас отпустить меня. Мне нужно немедленно переговорить с губернатором. В залог я оставлю наиценнейшую свою вещь – реквизит.

– Что ж… – подумав, решил хозяин, – идите. Только уж не обессудьте – до дома губернатора вас проводят мои люди.

О чем дед говорил с губернатором, он нам не рассказывал. Важно другое: на следующее утро, когда город проснулся и люди вышли на улицы, они увидели, что над площадью, где недавно стоял цирк, протянута металлическая проволока, одним концом привязанная к крыше трехэтажного деревянного дома, а другим – к более высокой крыше гостиницы. В центре площади, под самой проволокой, стоял, притоптывая замерзшими ногами, оркестр пожарных. Мороз был лютый, но толпа любопытных все росла и росла.

Оркестр грянул бравурный марш, и на крыше трехэтажного дома вдруг появился человек. Сбросив шубу, он остался в трико. Черные волосы его развевались на ветру. Зрители, как по команде, подняли головы.

Подтянув к себе огромный шест, прислоненный к канату, смельчак взял его в руки и осторожно ступил на проволоку. Оркестр замолчал. Наступила мертвая тишина. Канатоходец сделал шаг и остановился, потом шагнул еще раз, опять постоял, балансируя шестом, и вдруг решительно пошел по проволоке к крыше гостиницы. Дойдя почти до ее края, он бросил шест и осторожно сел на канат, затем лег и, полежав несколько секунд, снова сел. Мороз усиливался. Вокруг канатоходца клубился густой пар. Казалось, это дым обволакивает его.

Неожиданно для зрителей артист сорвался и повис на проволоке, держась за нее руками в белых перчатках. Секунду повисев так, он зацепился за канат ногами, как на салазках, поехал вдоль него назад и вскоре оказался на крыше дома.

Грянул оркестр. Публика кричала, пораженная и восхищенная, на плед, расстеленный прямо на площади, летели деньги.

Никем не замеченный, канатоходец спустился по лестнице, вышел из дома, сел на извозчика и отправился прямо к губернатору.

Когда молодой артист вошел в кабинет губернатора, тот усадил его в кресло.

– Может быть, сначала горячего чаю, а уж потом дела? – весело спросил губернатор.

– Если не откажете, сначала стопку коньяку.

Выпив коньяк залпом, дед мгновенно уснул. Сколько времени он проспал, неизвестно, но, когда проснулся, на столе рядом с ним лежала груда денег.

– Проснулись? Вот и отлично, – послышался голос губернатора, – а это, – губернатор показал на деньги, – это все принадлежит вам, отважный человек! Скажите, сколько лет вы исполняете ваш опасный номер?

– Этот номер? – усмехнулся дед. – Впервые в жизни!

Губернатор медленно опустился в кожаное мягкое кресло.

– Если бы я знал раньше, ни за что не допустил бы такого безумия.

Молодой артист промолчал.

– Скажите… – вдруг с неожиданной робостью произнес губернатор, – а какого цвета были ваши волосы?

– Почему же были? – расхохотался дед. – Меня в шутку цыганом называют. Черные!

– Были… – тихо произнес старый губернатор. – А теперь они такие же белые, как мои.

В 1909 году cемейство Жеймо гастролировало в варшавском цирке. Гастроли прошли удачно, публика принимала труппу очень хорошо. Но наконец, настал день, когда гастроли закончились. Мои родители пришли в цирк попрощаться с артистами (меня тогда еще не было на свете) и заодно посмотреть репетицию вновь прибывших на замену гастролеров: жокея-наездника из Парижа и виртуоза-балалаечника из Сибири. Оба работали великолепно.

– Поздравляю, – сказал мой будущий папа директору цирка, – а вы волновались.

– Согласен. Отличные артисты. И все-таки жаль, что вы уезжаете.

На следующий день наше семейство отправилось в турне по всей Польше. А через две недели, 29 мая, в Волковыске была остановка, там родилась я. Прошло еще немного времени, и мы покинули Польшу. Вернулись в Россию…

В 1918 году нас пригласили в цирк Кадыр-Гуляма, таков был псевдоним Владислава Янушевского. Человек это был довольно эксцентричный, ходил обычно в рваных брюках и худых башмаках, зато на руке его неизменно красовалось кольцо с огромным бриллиантом. Зимой на свою хламиду Кадыр набрасывал шикарную оленью доху, а на голову надевал бобровую шапку.

Директор наш был очень добрым, мягким и веселым человеком. Вместе со своими учениками и женой он исполнял яркий, запоминающийся номер.

На арену выходил караван верблюдов. На них сидели юноши в турецких костюмах, а впереди всех на самом роскошном верблюде, покрытом вышитым чепраком, ехала красавица жена Кадыра, одетая турчанкой. Пройдя по кругу, караван останавливался, и верблюды ложились. Невольник выносил и расстилал ковер, и турчанка исполняла танец живота. Затем караван медленно удалялся с арены, оставалась только двуколка, запряженная злобным верблюдом, который почему-то очень любил плевать в публику. На двуколку впрыгивал Кадыр, и начинался виртуозный акробатический номер.

Помню, цирк гастролировал в Челябинске. Время было бурное, по утрам, проснувшись, мы не знали, кому принадлежит город – белым или красным.

Цирк стоял на площади, на окраине. С одной стороны от него была новенькая гостиница, где жили артисты, с другой виднелось кладбище. Нас, детей, такое соседство немного пугало, а взрослые относились к нему философски. От площади шли две дороги, одна – к центру, другая, коротенькая улочка, на которой стояла наша гостиница, вела прямо в лесок. Этот маленький лесок и был прибежищем неожиданных гостей, которые внезапно врывались в город и открывали пальбу на площади. Если бой начинался во время представления, то и в цирке иногда случалась перестрелка. Порой гимнаст, работавший под куполом, вынужден был отсиживаться наверху до конца стрельбы.

Однажды бой затянулся. Нам было пора в гостиницу, но мы боялись выйти из цирка. Наконец пальба стихла, и артисты выбежали на площадь. Там стояли какие-то повозки, тачанки, бродили непривязанные, но оседланные кони. Прячась за повозки и лошадей, мы добрались почти до самого входа в гостиницу, но тут один конь, который до того мирно выщипывал из тачанки сено, ни с того ни с сего сильно лягнул меня в грудь. От неожиданной боли я присела на корточки, стараясь поймать дыхание. В ту же минуту раздались выстрелы – видимо, нас приняли за врагов и открыли огонь. Кто-то из взрослых подхватил меня и принес домой. К счастью, удар копытом оказался не очень опасным, но все-таки пришлось несколько дней просидеть в гостинице, что было для меня серьезным наказанием.

Обычно после боя все артисты, включая нас, детей, оказывали помощь раненым. А когда площадь делалась совсем безлюдной, мы собирали там патроны и гильзы. Как-то мы нашли и принесли домой странную металлическую шишку. Мы не поняли, что это такое, и стали вырывать ее друг у друга, чтобы получше рассмотреть. Однажды, проезжая по тайге, мы уже видели шишки, похожие на эту, в них были орехи, очень вкусные.

Тут в комнату, где мы дрались из-за шишки, внезапно вошел мой дядя. Вырвав ее у нас, он грозно крикнул:

– Эй, шарлатаны! Да знаете ли вы, что это такое?!

– Шишка! – хором ответили мы.

– Эта шишка, – продолжал дядя Павлуша, – приносит людям смерть. Это граната, поняли?

И мы замерли от страшного слова «смерть».

Случались в Челябинске такие дни, когда в городе вовсе не было никакой власти. Тогда цирк закрывался, потому что местные жители боялись выходить из домов, а наши постоянные зрители, бойцы, отсутствовали. В такое время мы устраивали дни отдыха. Город казался вымершим, но артисты не тужили и, как могли, пользовались своим вынужденным отпуском.

Однажды Кадыр предложил всей труппе поехать в лес.

– Хватит нам дышать порохом и конюшней, – заявил он, – пора подышать и кислородом.

Мужчины сели на цирковых лошадей, женщин и детей усадили в простую телегу, и мы отправились.

В лесу мы выставили посты, которые сменялись через определенное время, – на случай неожиданных «гостей». На поляне развели костер, и женщины принялись печь картошку. Неизвестно каким образом Кадыр достал где-то бочонок пива. Его поставили в теплую золу, и тотчас выстроилась целая очередь. Кружек у нас не нашлось, и в отверстие для пробки вставили резиновую трубку. Каждый подходил и тянул пиво из этой трубки под хохот всей очереди, пока стоящий за ним не начинал нетерпеливо колотить его по спине. Мы, дети, тоже пытались подойти к бочке, но нас неизбежно брали за шиворот и выбрасывали из очереди. Когда мы начинали кричать, что на такой жаре тоже хотим пить, нам протягивали бутылку домашнего кваса, но кто будет пить квас, это же совсем не интересно!

Цирк не работал, но репетиции продолжались. Я училась быстро переодеваться. Нужно было уметь мгновенно сменить костюм, чтобы через номер, который идет после твоего, успеть выйти на арену в новом наряде. Случалось, что во время выступления я роняла на манеж некоторые части своего туалета. Как-то, исполняя румынский танец, чуть не потеряла брючки, весь номер мне пришлось одной рукой поддерживать их, что вызывало большое веселье у публики. Было мне тогда шесть лет.

Танец я закончила под аплодисменты и помчалась на конюшню, где мама мгновенно сняла с меня брючки, чтобы переодеть для следующего выхода. Но публика все хлопала, и я не задумываясь выскочила кланяться в штанишках с кружевами и бантиками по бокам. Смеялись все, даже артисты. Я ужасно смутилась и с тех пор перед выходом на манеж тщательно осматривала свой костюм, чтобы избежать позора.

Как-то Кадыр предложил моему деду:

– Пане Вацлав, а не построить ли нам свой цирк? Ну хотя бы в Екатеринбурге? Денег у меня сейчас много, девать их все равно некуда, а может наступить момент, что они и вовсе обесценятся. А так у нас будет цирк, пускай хоть деревянный, зато и зимой в нем можно будет работать. Это для нас, артистов, хлеб, а значит, и жизнь.

Наш дедушка согласился стать и архитектором, и инженером, и прорабом. И уехал… А мы остались и продолжали работать. Перед закрытием сезона была выпущена афиша:

ПРОЩАЛЬНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ.

ОДИН ТОЛЬКО ВЕЧЕР. «КАБАРЕ» В ИСПОЛНЕНИИ НОВЫХ АРТИСТОВ

Первые два отделения прошли как обычно, а затем на арену вышел директор и объявил, что просит у почтеннейшей публики извинения – новая труппа не приехала, так что «кабаре» не состоится. Может быть, сами уважаемые зрители хотят принять участие в представлении? Он приглашает на манеж всех без исключения.

Публика начала свистеть и энергично топать ногами, больше всех возмущался какой-то купец. Тогда, обратившись к нему, директор сказал:

– Если вы недовольны, касса немедленно вернет вам деньги за билет.

Купец продолжал бушевать, кричал, что знает он нашего брата, денег ему не видать, уж в этом он уверен.

– Почему вы так думаете? – теряя терпение, спросил директор.

– Да потому, – заявил купец, – что я пришел в цирк по контрамарке…

Это было антре, заранее подготовленное артистами, переодетыми в зрителей: пожарный играл на трубе, гимназист и гимназистка пели дуэтом, повара жонглировали кастрюлями. И наконец, второй купец, сидящий в ложе без билета, громко заявил:

– Моя дочка может выступить и спеть романс, который исполняет знаменитая Вера Панина. Дайте мне гитару.

Ему подали гитару, он взял на руки дочку – меня, поставил на перила ложи, откуда я во время исполнения романса чуть было не свалилась, и я начала петь. Раздался хохот публики, по мере того как я пела, он нарастал и, наконец, гремел уже так громко, что моего голоса стало почти не слышно. А я совершенно серьезно выводила слова душещипательного романса – получалась, конечно, пародия, но мне было непонятно, почему смеются все, даже артисты.

После моего выступления на манеж вышла наша труппа. Заиграл оркестр, и все начали танцевать модный тогда танец кэк-уок[6]. Так закончилось наше последнее представление.

В Екатеринбург мы приехали зимой. Гостиницы города оказались для нас закрыты, хозяева частных квартир не пускали артистов на постой, оставался один выход – жить в цирке. К счастью, наш цирк был уже построен, и построен добротно: двойные стены засыпаны опилками, всюду поставлены печки. Каждой семье была выделена гардеробная, где топилась плита. Но, для того чтобы обогреть все здание цирка, не хватало дров. На арене стоял лютый холод, гимнасты и наездники работали в перчатках. У гимнастов без перчаток к металлической трапеции прилипали бы руки. Правда, моя сестренка Эля всегда отказывалась от перчаток, когда ездила вольтиж[7], но родители были неумолимы.

Однажды во время представления в цирк вбежал человек в полушубке и буденовке с пистолетом в руке. Вскочив на барьер, он громко крикнул:

– Белые прорвались в город! – и прямо через манеж бросился за занавес, на конюшню.

Мой дед в ту пору на манеже не работал. Он был режиссером, а на представлениях стоял в униформе, чтобы в случае надобности помочь артистам. Увидев незнакомца в буденовке, дед догнал его, взял за руку и отвел в наш гардероб.

В тот же момент в цирк ворвались несколько белых офицеров в сопровождении солдат.

– Сидеть на своих местах! – громко приказал один из офицеров. Солдаты с ружьями тотчас подбежали ко всем дверям и встали возле них. Офицер предложил зрителям пройти к выходу, предъявить документы и покинуть цирк. Тут же несколько солдат по его команде побежали на конюшню. Они обшарили все углы, прошли под галеркой, но никого не обнаружили. А в это время в нашей гардеробной дед, торопясь, доставал из огромного кофра, в котором хранились костюмы, офицерский мундир и шинель с меховым воротником. Незнакомец переоделся, его буденовку и полушубок дед спрятал в кофр и плотно закрыл крышку. Не спеша вышли они из гардероба и направились к черному ходу, где с ружьем стояли часовые. Подойдя к ним, незнакомец громким голосом строго произнес:

– Там его нет! Никого не выпускать! – и вышел на улицу.

Наступило долгожданное лето. В цирке по-прежнему шли представления. Однажды вечером гимнаст, работавший под куполом, осушая руки магнезией, уронил мешочек. На арену выбежал униформист, поднял его и, не зная, как передать магнезию гимнасту, растерянно посмотрел вверх. Мой дед, наблюдавший за этой сценой, взял у униформиста мешочек и, ухватившись за висячий канат, быстро полез по нему. Добравшись до гимнаста, он отдал магнезию, а сам кульбитами, как обезьяна, соскользнул вниз. Когда дедушка коснулся арены, все зааплодировали, а оркестр перестал играть.

Вдруг на барьер встал какой-то красноармеец и громко сказал:

– Товарищи! Перед нами не только великолепный артист, как он это только что доказал, но и замечательный человек! – и тут же, не сходя с барьера, он рассказал публике, как зимой, когда ворвались белые и ему грозила смерть, Вацлав Мартынович Жеймо спас его, переодев в офицерский мундир. И дал ему тем самым возможность оставаться в тылу врага и продолжать борьбу.

Кто-то крикнул:

– Качать Жеймо!

Толпа кинулась к барьеру, и деда подхватили чьи-то руки…

А ночью, когда мы спали в своих импровизированных кроватях, раздались выстрелы. Все мгновенно проснулись.

– Неужели опять белые? – воскликнул папа.

– Да спи ты, – проговорила сонная мама, поворачиваясь на другой бок. – Это не белые, а черные. Черный квас, который я сварила, налила в бутылки и поставила под твою кровать.

Осенью 1920 года мама, папа, Павлуша и мы с сестрой поехали с труппой на гастроли в Боготол. Приехали налегке. Дедушка с Орликом и тяжелым багажом остался в Екатеринбурге.

Цирка в Боготоле не оказалось, и нас пригласили выступать в местном театре. Однако сцена там была непригодной для гимнастов и акробатов, и все артисты уехали обратно. Осталась только наша семья. На сцене мы могли выступать с номером «Музыкальные эксцентрики» и акробатическими танцами – «Сестры Жеймо – Эля и Яня».

Театр чередовал программу: один день – наш концерт, а на следующий – спектакль. Вскоре мама, как самая храбрая, начала играть в театре. И очень удачно. Голос у мамы был красивый, двигалась и танцевала она отлично. Только один раз мама оскандалилась. Играли комедию. Сидя на скамейке в саду, мамин партнер задал ей какой-то вопрос, в ответ на который мама должна была весело и звонко рассмеяться. Но вместо смеха на сцене царило гробовое молчание. Мама сосредоточенно смотрела в зрительный зал, мучительно что-то соображая. Актер повторил свой вопрос во второй, в третий раз… И вдруг из суфлерской будки громко, так, что услышал весь зрительный зал, раздалось:

– Три «ха-ха».

– Три «ха-ха», – как бы очнувшись, механически проговорила мама.

В зале послышался одобрительный смех. Публика решила, что режиссер придумал новый трюк.

После спектакля папа спросил:

– Ты что, придумывала на сцене меню завтрашнего обеда?

Мама рассмеялась:

– А ведь ты угадал. Понимаешь, в первом ряду сидел мясник. Вот я и подумала, будет ли завтра у него мясо, или мне придется до репетиции бежать на базар.

Прошло уже несколько дней наших гастролей. Как-то утром мама сказала мне:

– Надевай свое бархатное платье, только побыстрее. И идем.

– Куда? На репетицию?

– Нет.

– На базар?

– Совсем не на базар.

– Так куда же? – не унималась я, однако быстро переоделась.

– Не спрашивай, это сюрприз.

– А Эля?

– Эля будет заниматься хозяйством. У каждого свои дела, – ответила мама загадочно.

– А я сейчас отгадаю, куда мы пойдем! – заявила я с угрозой.

– Даже не пытайся, все равно ничего не получится. Лучше поторопись.

Стоял страшнейший мороз. Мы с мамой дошли до какого-то особняка, и только я успела подумать, хорошо бы сюрприз был в этом красивом доме, как мама взяла меня за руку, мы поднялись на крыльцо и очутились в вестибюле, а потом – в огромном зале с зеркалом во всю стену. По бокам к стенам были привинчены палки, как в балетной школе сестер Каменевых. В зале стоял галдеж. Здесь собралось пятнадцать или двадцать человек молодежи! Юноши в коротких штанишках и тапочках, девушки в трико и коротеньких юбочках. Как только мы показались на пороге, шум как по команде стих. Мы поздоровались, и мама сказала:

– Ну, вот ваш педагог.

Я оглянулась, ища педагога.

– Что ты смотришь? – улыбнулась мама.

– Где же педагог? – спросила я шепотом.

– А сюрприз забыла? Педагога зовут Яня.

Кто-то не выдержал и засмеялся, но мама вполне серьезно заявила, что терпения и твердости у меня больше, чем у нее, и достала из сумки мои балетные туфли. Все смотрели на нас. Многие видели меня в концерте и теперь переговаривались. Думаю, их смущал мой юный возраст – мне было десять с половиной лет.

– Вспомни, как сестры Каменевы были педагогами, а вы – ученицами. Сегодня все будет наоборот: ты учительница, а все они, – тут мама показала на молодежь, внимательно наблюдающую за нами, – все без исключения твои ученики. Это же замечательно, правда?

– Но сестры Каменевы были взрослые, и все они тут тоже взрослые, а я…

– Зато ты знаешь и умеешь то, чего никто из них не умеет.

Мама вывела меня на середину зала и весело сказала:

– После репетиции в театре я зайду за вашим педагогом.

Мама исчезла, а я осталась посреди зала. Все взоры были устремлены на меня. Я обвела зал суровым взглядом и тут же начала изображать одну из сестер Каменевых, особенно строгую – Марию. Похлопав в ладоши, я громко спросила:

– Кто из вас занимался балетным станком?

Несколько человек подняли руки.

– Те, кто уже занимался, подойдите к правому станку, остальных попрошу налево.

И урок начался…

Когда за мной зашла мама, чтобы повести обедать, ученики жаловались, что я очень требовательная и никому не даю поблажки.

Я проводила свои занятия ежедневно. Никто не имел права опаздывать. Я даже рассказала ученикам одну историю: «В цирке Чинизелли акробат Теодорас исполнял полет. Во время полета ловитор[8] крикнул ему: «Ап!», но Теодорас почему-то задержался на одну только долю секунды, и этого было достаточно, чтобы ловитор, когда Теодорас скрутил сальто, не смог его поймать. Артист упал в сетку. Обычно после падения в сетку гимнаст сразу вскакивает и лезет по висячей лесенке наверх, на мостик. Но на этот раз прошло уже несколько секунд, а Теодорас даже не шелохнулся. Артисты, стоящие на мостике, бросились к нему, но Теодорас был мертв. Вот что значит в цирке опоздать на долю секунды!»

Все с большим вниманием выслушали мой рассказ, и с тех пор никто уже никогда не опаздывал.

Как-то вечером мама с грустью сказала:

– Завтра ты на свои занятия не пойдешь. В городе тиф.

Так закончилась моя педагогическая деятельность.

Но прошло три года, и в марте 1923-го – мы жили тогда в Уфе – я вернулась к преподаванию. Мне исполнилось тринадцать лет, это уже немало, и теперь преподавание было для меня не игрой в педагога, а работой.

Однажды в дверь кто-то позвонил. Я открыла. На пороге стоял юноша лет девятнадцати, стройный, симпатичный, с огромной копной каштановых, слегка вьющихся волос. Под мышкой он держал какой-то пакет.

– Я – Пешков, – представился мне юноша.

Тут из комнаты вышла мама и, поздоровавшись с ним как с давнишним знакомым, быстро спросила:

– Вы уже познакомились с Яней? Когда хотите приступить к занятиям?

Юноша с готовностью ответил:

– Да хоть сию минуту! Если, конечно… – и он взглянул на меня.

– Яня, я совсем забыла тебя предупредить, – смеясь, сказала мама. – Это твой ученик, ты будешь преподавать балетный станок. С Шабловским я уже договорилась, его танцзал к вашим услугам. – И добавила, обращаясь к Пешкову:

– Вы, наверное, уже бывали там? – Мама постучала ногой в пол, давая понять, что зал Шабловского как раз под нашей квартирой.

– Станка балетного у него, конечно, нет, – продолжала она, – но Шабловский был настолько любезен, что предложил принести в зал очень удобный для занятий тяжелый стул.

Пешков поклонился маме, поблагодарил за хлопоты и заботу и тут же передал ей пакет. Там оказалась огромная банка. На мой вопросительный взгляд мама ответила:

– Это кокосовое масло, очень питательное.

С появлением в нашем доме Пешкова мы стали получать от него подарки каждый раз, когда он приходил на урок. Он приносил невероятные по тому времени вещи: какао, шоколад, фрукты. А когда Пешков узнал, что у нас маленькие сестрички, он притащил свертки с распашонками, пеленками и всякими необходимыми для малышей вещами. Мне и Эле Пешков подарил великолепные отрезы на пальто. Служил он, как оказалось, переводчиком в АРА (Американская администрация помощи), работавшей тогда в России по международному соглашению. Оттуда и были все эти дары.

Итак, мы спустились с Пешковым к Шабловскому. Зал был большой, с великолепным паркетом, против зеркала уже стояли приготовленные для урока два стула. Пешков тут же пошел в раздевалку, а мне переодеваться было, в сущности, ни к чему, я была в бархатных, до колен, штанишках, в легком белом свитерке и видавших виды туфлях – когда-то в них я репетировала номер на проволоке, а теперь бегала дома. Через несколько минут появился Пешков. Он был в шортах, голый до пояса и… босой.

– Я готов! – радостно объявил он.

– А не много ли одежек вы оставили в раздевалке? Здесь холодно, я советую вам надеть рубашку. А если у вас нет балетных туфель или тапочек, наденьте хотя бы носки, – сказала я.

– Но ведь я буду все время двигаться, мне станет жарко. Тогда-то я обязательно простужусь, а так, – юноша показал на свои босые ноги, – легко и удобно.

– Наш урок начнется с неподвижных экзерсисов, а скакать мы будем еще не скоро.

Он кивнул, пошел в раздевалку и оделся, вернулся уже в рубашке с закатанными рукавами и в носках. Пешков оказался на редкость прилежным учеником и, несомненно, талантливым. Он на лету схватывал и сразу повторял все, что я ему показывала или только объясняла.

Через несколько недель, когда мы оторвались от стульев и вышли на середину зала, Пешков превзошел все мои ожидания. Как-то после урока я спросила его, у кого он учился современным бальным танцам.

– У Шабловского я вас никогда не видела, хотя бывала здесь довольно часто.

– Я тоже бывал здесь, правда очень редко. Днем работа, а вечерами у меня разные общественные дела. А танцевать я люблю, в детстве мечтал выступать на сцене, но родители все решили за меня сами. Конечно, изучение иностранных языков – вещь хорошая, я им благодарен, и профессия моя мне нравится, ну а танец для меня теперь просто удовольствие, и только.

– Почему вы выбрали педагогом меня? С вашими способностями вам нужно изучать классический балет, а не цирковой.

– Меня всегда интересовала именно цирковая балетная школа. Вы можете танцевать не только на манеже, на опилках, но и на сцене, на досках, а если понадобится, то и на песке. Вот это меня как раз и привлекает.

Весной после одного нашего урока Пешков с грустью сказал мне:

– Мама вам уже, конечно, говорила – завтра я уезжаю в командировку.

Мама забыла и не сказала мне ничего, но я сделала вид, что знаю.

– Вернусь в Уфу я, наверное, только осенью, – продолжал Пешков, – и, если вы к тому времени не уедете на гастроли, мы обязательно возобновим наши занятия. Я так благодарен вам за все. А сегодня мне бы хотелось пригласить вас в Эрмитаж, мы организовали там благотворительный концерт. Вы будете зрителем, моей гостьей. Согласны?

– Если мама позволит.

– С вашей мамой я уже договорился. Мама и Эля тоже обещали прийти. Осталось получить согласие педагога.

Вечером мой ученик поджидал нас у входа в Эрмитаж, держа в руке три билета. Сидели мы в первом ряду. Пешков, извинившись, убежал за кулисы – «помогать товарищам».

Когда первое отделение подходило к концу, вышел конферансье и объявил:

– Импровизация в исполнении Пешкова.

Раздались аплодисменты, как будто артиста все ждали и хорошо знали.

– Пешков – это племянник Горького, – прошептал кто-то сзади меня. Я удивилась – нам о своем родстве с Горьким он никогда не говорил.

«Может быть, сейчас выйдет не мой ученик, а какой-то другой Пешков», – подумала я.

Но на сцену выбежал хорошо нам известный Пешков. Был ли он в самом деле племянником Горького, я так никогда и не узнала, но танцевал он прекрасно.

Пешков был в белом полотняном хитоне, подпоясанном обыкновенной веревкой, и… босиком. Вьющиеся волосы развевались. Я следила за каждым его движением, все в этом танце было для меня новым и неизвестным. Это казалось и не пантомимой, и не театральной игрой, нет… Просто он искренне общался со зрителем. Иногда я вдруг видела в танце и мои знакомые па – легкие, как пружина, цирковые прыжки. Но больше всего меня радовали его руки, с которыми мне когда-то приходилось так упорно бороться – маленький, но капризный мизинец все как-то претенциозно оттопыривался. А сейчас я видела мужскую сильную руку. Все же одолел! Я сидела счастливая и безумно гордая – мои старания не пропали даром. В танце появились движения, удивительно нужные в его импровизации. Пешков очень понравился публике, она кричала и топала от восторга ногами, но выступать на бис он отказался наотрез.

Когда в тот вечер мы прощались, никто из нас не подозревал, что прощаемся навсегда.

Спустя пять лет в Ленинград приехала Айседора Дункан. Я с друзьями сидела в ложе и нетерпеливо ждала ее выступления. Когда она выбежала на сцену в легком хитоне, как бы накинутом на голое тело, и босиком, все ахнули. А я в тот же миг вспомнила Пешкова.

Я смотрела на балерину. Некоторые ее па были мне знакомы. По-видимому, часто бывая за границей, Пешков видел танцы Дункан, вот откуда взялась его импровизация. А может, это только совпадение? Пешков, как, помнится, говорила мама, был самоучкой. Впрочем, и Айседора Дункан тоже…

Как-то утром во время завтрака (было это в Тюмени) отец обратился ко мне:

– Сегодня вечером ты будешь играть дочку браконьера в пантомиме «Браконьеры».

– Сегодня? – шепотом спросила я.

– Сегодня, – спокойно ответил отец.

– Без единой репетиции? – так же спокойно поинтересовалась мама.

– Без единой. – Отец встал и вышел из комнаты. Я очень хорошо знала, что возражать ему нельзя, и молчала.

Пантомима «Браконьеры» шла в Тюмени уже несколько раз, но одно дело – сидеть и смотреть, как играют другие, и совсем иное – выступать самой. Тем более что пантомима тогда была не в моде и не всем понятна, поэтому в постановку включили разговорный текст.

Вечером на представлении я подошла к артистке, занятой в пантомиме, и спросила, что я должна говорить на сцене.

– Как что? – удивилась она. – Разве ты не видела пантомиму?

– Видела, только я не слушала, а смотрела, что происходит.

– Если знаешь, что происходит, то знаешь и смысл всей пантомимы. Главное – смысл. А какие слова будешь говорить – это уже не важно.

Представление подходило к концу, скоро третье действие – пантомима, а я не только понятия не имела, что должна говорить, но от волнения и вообще забыла, что происходит в этой пантомиме. В голове был сплошной туман. Наконец наступил антракт, я побежала одеваться. «Что, если провалюсь? Какой стыд! – думала я с ужасом. – Что скажет тогда папа? Неужели вся наша семья будет краснеть за меня? Что подумают артисты?» У меня было такое чувство, точно мне нужно прыгать в море с трехметровой вышки, а плавать я еще не научилась.

Пантомима началась. Сцена изображала убого меблированную комнату, и меня осенило: такова судьба браконьера. Сейчас должно произойти что-то очень серьезное, что меня, его дочку, не может оставить безразличной.

Мальчик, который играл в этой пантомиме раньше, заболел, я должна была заменить его. В пантомиме не имело никакого значения – сын у браконьера или дочь, и я вдруг вспомнила, что по ходу действия этот мальчик не говорил ни слова, он только держался за мамину юбку и плакал. Вот почему так спокоен был мой папа. И я успокоилась тоже.

А между тем на сцену вышла вся семья, и отец-браконьер (играл его мой папа) сразу стал говорить, что за ним следят и наверняка скоро арестуют, поэтому он должен проститься с нами. Жена обхватила его за плечи, плача и причитая. Я мгновенно уловила смысл ситуации и, не стесняясь, тоже начала плакать и умолять отца не беспокоиться о нас, а немедленно скрыться. Мама (роль жены браконьера исполняла она) быстро посмотрела на меня и сказала:

– Дочка права. Ты должен бежать. Нужно посмотреть, не следит ли кто в лесу.

Я тут же откликнулась:

– Я побегу в лес первая и дам сигнал.

Не успела мама опомниться, как я мигом спустилась по лесенке вниз и побежала по манежу, заглядывая «за кусты». Убедившись, что там никого, я громко прокричала кукушкой, махнула рукой и скрылась.

Все это было неожиданно для моих родителей – «браконьеров», но они послушно стояли и внимательно прислушивались, ожидая моего столь важного в их судьбе сигнала.

Когда моя роль кончилась, я решила незаметно прошмыгнуть под галеркой, но чьи-то руки схватили меня на бегу. От неожиданности я зажмурила глаза, а когда открыла их, увидела отца. Он смотрел на меня с удивлением и слегка улыбался. Потом, нагнувшись, крепко поцеловал. Я не привыкла к ласкам отца и тем более к похвалам и тут же, вырвавшись, убежала. Представление окончилось. Мои родители, похлопав меня по плечу, деловито сказали:

– Молодец, дочка!

А дома во время ужина дядя Павлуша, ни к кому не обращаясь, как бы вдруг вспомнил что-то забавное и произнес:

– Ну и голосище у тебя, Ванька-барабанщик! На галерке слышно.

Когда Павлуша бывал в хорошем настроении, он в шутку называл меня Ванькой-барабанщиком.

Ужин кончился, и никто больше ничего обо мне не сказал, точно я не первый раз в жизни, а сто раз уже разговаривала на сцене. Зато я пантомиму «Браконьеры» запомнила на всю жизнь. Был потом такой момент, когда этот экспромт мне очень пригодился.

Однажды в школе на переменке ко мне подошел старшеклассник и сказал:

– Жеймо! А я тебя вчера видел в цирке.

– Подумаешь! – Я равнодушно поглядела на него, а мальчик смотрел на меня с любопытством, точно видит впервые в жизни, хотя встречал каждый день в течение двух недель. Потом, щеголяя словами, спросил:

– Когда началась твоя цирковая карьера?

Слово «карьера» мне очень понравилось, но вот когда она, действительно, началась? Мне было трудно ответить. Мальчик решил, что я зазнайка и не хочу с ним разговаривать. Обидевшись, он отошел. А дома я спросила дедушку:

– Когда началась моя цирковая каррь-ера? – уж очень приятно мне было произносить это слово, и я усилила его раскатистым «р».

Дедушка взглянул на меня, прищурив один глаз:

– Это как считать, моя дорогая.

– Но всё же! – настаивала я.

– Твоя мама, – сказал дедушка, – пошла в цирк на представление, как обычно. Крутила сальто-мортале, как обычно. Вернулась домой и родила тебя. Может быть, тогда и началась твоя цирковая карьера?

Дети циркачей учатся ходить не дома на теплом полу, а на манеже, покрытом опилками. Когда я думаю о детстве, я всегда вспоминаю не дом, не уютную кроватку, а цирк и его арену.

Когда в конце 1922 года мы приехали на гастроли в Уфу, наш папа сразу почувствовал себя не совсем здоровым. Я стала замечать, что во время номера он часто выходил с манежа, а если говорил какую-нибудь репризу[9], то мог, не докончив, вдруг исчезнуть, а мама, оставшись на арене, продолжала его реплику, обращаясь к «рыжему» клоуну, младшему брату отца Павлуше. Как-то раз, когда отец вышел, я побежала следом. На конюшне его не оказалось, он ушел на галерку – не хотел, чтобы его видели, а главное, слышали. Остановившись у входа, я смотрела на папу, который пытался побороть приступ неудержимого кашля. Я стояла, боясь пошевелиться. Дома я как-то не замечала, что папа так простужен и кашляет. Но то, что я увидела потом… Держась одной рукой за столб, поддерживающий галерку, отец быстро вытащил из кармана белоснежный носовой платок, приложил его к губам и как бы вздохнул. Платок обагрился алой кровью. Мне хотелось закричать, но я закрыла рот рукой.

Папа постоял несколько минут, как бы отдыхая. Потом медленно спрятал платок, пригладил свои черные, как вороново крыло, волосы, одернул костюм и повернулся так для меня неожиданно, что я едва успела спрятаться за сетку от полета, грудой лежащую неподалеку под брезентом.

Быстрыми шагами папа вернулся на арену.

В тот же вечер я все рассказала Эле. Оказалось, что она уже давно знает о страшной папиной болезни, услышала, как доктор разговаривал с дедушкой. Болезнь называлась скоротечной чахоткой.

Много раз мама уговаривала отца поехать в Крым или на Кавказ, но он отказывался – считал, что это бесполезно.

– Меня ждет такой же финал, как мою мать, – сказал папа. А это, – он показал руку, на которой было кольцо с бриллиантом, – пригодится вам на черный день.

И черный день настал… На следующее утро, когда мы завтракали, папы за столом не было. Он лежал в постели в соседней комнате. Днем пришел доктор и, осмотрев отца, долго о чем-то совещался с мамой и дедушкой. Мы с сестрой услышали только последнюю фразу, сказанную уже в передней: «Только Крым или Кавказ, другого лекарства у меня нет».

В этот день на репетицию никто не пошел. После обеда папа, постучав ложечкой о стакан, позвал нас к себе.

– Мне сегодня пришла в голову занятная идея, – сказал он оживленно, – сделать бенефис Эли и Яни.

– Сейчас бенефис?! – удивилась мама.

– Именно сейчас. Дайте мне перо и бумагу.

Положив себе на колени поднос, а на него лист бумаги, папа начал что-то быстро писать.

– Итак, программа готова, – объявил он вскоре, – первый номер: двойной вольтиж, бенефициантки Эля и Яня. Потом идут подряд два номера, неважно какие, на усмотрение труппы. Второй номер бенефицианток – ковбойский акробатический танец, его они здесь еще не исполняли. Танец интересный, и костюмы очень эффектны… Потом еще два номера на усмотрение коллектива и сразу па-де-де на Орлике: исполняют бенефициантка Яня и Пауль (Паулем звали в цирке нашего дядю Павлушу).

– Я с Павлушей ни разу не ездила, – напомнила я.

– Это даже хорошо, – возразил дядя. – Новый партнер – новые неожиданности. Не волнуйся. Попробуем сначала дома, на полу, а потом уже в цирке, на Орлике.

– После антракта, – сказал папа, – будет джигитовка. Бенефициантка – Эля!

– Но Эля ездит только вольтиж, а джигитовка – это же совсем другой номер, – засомневалась мама.

– Для того и бенефис, чтобы показать, на что артист способен. Завтра же дедушка и Павлуша начнут с тобой репетировать. А после джигитовки – лезгинка с кинжалом в зубах. Нравится тебе? – обращаясь к Эле, спросил папа.

– Мне только нужен добавочный трюк: стрелять на полном ходу, скача на Орлике. Наша тетя ведь ездила джигитовку со стрельбой, и учил ее дедушка. Почему же он не может научить и меня?

– Научить-то научит, только хочешь ли ты быть джигитом?

– Еще бы! – у Эли от восторга даже глаза засверкали.

– Следующие два номера, – продолжил папа, – по выбору труппы. А потом опять бенефициантки – кордебалет. Солистка Янина. А вот какой балет, это уж вам решать.

– А что, если сделать примерно такой же номер, как был у Кадыр-Гуляма? – предложила я.

– Можно, только верблюдов нет… – ответил Павлуша.

– А если… – не унималась я, – если вместо верблюда… Сейчас придумаю! Значит, выезжаю я на тележке или на двуколке в турецком костюме, как жена Кадыра. За мной – невольники… Только кого вместо верблюда? Может быть, ослика?

– Где мы найдем в Уфе ослика? Сомнительно… – произнес папа.

– Раз нет осла, можно и козла! – вмешался дед.

– Правильно! – хором одобрили мы.

– Во-первых, смешно, – продолжал дедушка, – во-вторых, такого номера еще ни у кого не было.

– Козел есть, – вмешался Павлуша, – совсем недалеко, у нашего хозяина квартиры. Мы сделаем его козлу рекламу, к тому же на бенефисе хозяин с козлом заработают да еще посмотрят бесплатно программу.

– Вот ты и займешься козлом, – сказал папа Павлуше. – Итак, после этого номера – два вставных и, наконец, что-нибудь давно забытое. Концерт на органе – сестры Эля и Яня. Они исполнят «Лисистрату», а на бис – революционную песню.

На органе мы с сестрой играли, когда мне было семь лет, а Эле восемь. Помню, во время концерта я вдруг забыла, какую трубу мне нужно потрясти. Сестренка выручила меня мгновенно, она схватила трубу, которую полагалось трясти мне. Концерт был спасен, и я вспоминаю это с благодарностью до сегодняшнего дня.

– Еще один номер бенефицианток, – продолжил папа, – новый танец. Акробатический. Он будет называться… – он выжидающе посмотрел на меня.

– «Возвращение с бала»! – тотчас уверенно откликнулась я.

– Как ты это себе представляешь? – спросил отец.

– Эля и я в «домино».

– «Домино» у вас нет, – тотчас прозаически вмешалась мама.

– Тогда… Эля во фраке! Ведь фрак у нас есть? Правда? А я… Черная пачка, черная треуголка с большущей красной пуговицей, а на лице маска! – воскликнула я торжествующе.

– Только помни, – сказала мама, – что белой пачки у тебя уже не будет.

– Почему?

– Да потому, что я выкрашу ее в черный цвет. Согласно твоему предложению, – спокойно ответила она.

А папа уже обсуждал с нами третье отделение. Первый номер – полет! Мальчики из труппы исполняют свои обычные трюки.

– А на закуску, – заявил папа, – наша Эля!

– Но ты же нам не позволяешь летать!

– А летать она и не будет. Только в перерыве, пока полетчики отдыхают, Эля станет работать на трапеции. Падать в сетку она уже давно научилась. Если мне не изменяет память, лет в восемь.

– А я что буду делать? – спросила я с обидой. – Я уже умею все, что Эля!

– У тебя будет соло в балете, а у Эли только кордебалет, поэтому ей полагается компенсация. Для справедливости.

Может быть, Эле и полагалась компенсация, но мне от этой компенсации сразу захотелось плакать.

– Итак, программа составлена, – сказал папа. – Можно давать анонс. Через семь дней бенефис Эли и Яни. Дирижировать оркестром буду я. И никакой врач меня в постели не удержит, – закончил наш отец.

Каждый день, когда мы возвращались с репетиции, папа ждал нас в постели. По кровати были разбросаны ноты, рядом на ночном столике лежали разные лекарства, стояли микстура, облегчающая приступы кашля, и алоэ с медом, которое мама приготавливала сама каким-то особым способом. Мама теперь не участвовала в цирковых представлениях – не хотела оставлять папу одного даже на минутку.

Отец всегда подробно расспрашивал нас, как прошла репетиция, и был очень обрадован, когда узнал об успехе нашего «джигита» Эли. Она уже третий день была готова к выступлению. Козел квартирного хозяина торжественно продефилировал в цирк, где его дрессировали, предварительно расчесав и вымыв. Выглядел он со своей огромной серой бородой просто великолепно.

Кордебалет составили исключительно из артистов цирка. В цирке был когда-то неписаный закон: все должны уметь танцевать, ездить на лошади, немного «болтаться» на трапеции и жонглировать. Наша Эля, накрывая дома на стол, жонглировала ножами, тарелками и поварешкой. Мои попытки подобного рода обычно кончались, к огорчению мамы, не совсем удачно. Мама боялась, что во время одной из таких сервировок мы можем остаться совершенно без посуды.

Наш балет был готов. Назвали мы его «Танец живота». Оставалось только проверить костюмы. Мою белую пачку и розовое трико мама уже выкрасила в черный цвет. Словом, все приготовления подходили к концу.

Наш с сестрой бенефис состоялся 23 февраля 1923 года.

Афиши превзошли все наши ожидания. Когда Павлуша принес одну из них домой, мы были поражены – вся афиша как бы фосфоресцировала, так как была покрыта специальной краской. Такой сюрприз преподнесла бенефицианткам местная типография.

В шесть часов вечера мама с Павлушей начали одевать папу, чтобы он мог пойти на бенефис и дирижировать оркестром. У папы была повышенная температура, но никакие уговоры не ходить в цирк, где было страшно холодно, не помогли. Когда я вошла в комнату, то увидела папу во фраке, белоснежной манишке и лакированных туфлях. Глаза его сияли каким-то неестественным блеском, на щеках пылали два ярких пятна. Папу усадили и надели ему на ноги фетровые боты, потом он медленно поднялся, и на него натянули теплое пальто на меху с бобровым воротником и бобровую шапку. Мама и Павлуша взяли папу с двух сторон под руки, и все мы медленно пошли в цирк.

В цирке папу сразу же посадили в оркестре. Он дал маме слово, что не снимет пальто, пока не наступит момент выхода бенефицианток на сцену. Остаться с папой в оркестре мама не смогла, она должна была помочь нам переодеваться, но музыканты обещали проследить за ним. В цирке в этот день был аншлаг.

Началось представление. Первый номер бенефицианток – двойной вольтиж. На лошади, нашем Орлике, выскочили на арену мы с Элей – два мальчишки-сорванца. Мы больше визжали, как индейцы, чем вольтижировали, но публике это почему-то понравилось.

Второй наш номер – ковбойский танец – тоже прошел бы отлично, если бы не глупый обычай бросать на арену фрукты и даже шоколад, выражая этим свой восторг. Во время акробатического трюка кто-то кинул на манеж апельсин и попал мне в ногу. Удар пришелся по самой косточке, я почувствовала ужасную боль, и, когда Эля схватила меня, чтобы перекрутить и сделать мельницу, я, вместо того чтобы выпрямиться, ухватилась, как обезьянка, за свою ногу.

Последний номер первого отделения – па-де-де: позы на лошади, исполнители – Яня и Пауль. Наш Орлик был просто прекрасен – вороной конь с белой звездой на лбу, причесанный «шашечками» и покрытый белоснежной попоной, вышитой золотом. А на нем – наездники в бордовых костюмах. В антракте мама побежала в оркестр навестить папу. Он, как и обещал, сидел, укутанный в шубу. Маме он сообщил, что, когда дирижировал, ему было жарко и он почти не кашлял.

Второе отделение начала Эля – джигит. Она стреляла на полном скаку в цель – прикрепленную к барьеру круглую цветную мишень, сделанную из тонкой бумаги. Я была очень удивлена, что близорукая Эля ни разу не промахнулась, но потом она открыла мне свой «снайперский» секрет: нужно было точно знать, в какой момент стрелять. Когда Орлик подбегал к условленному месту, Эля снимала ружье с плеча и, прицелившись, спускала курок. В это мгновение воздушный поток вышибал бумажную мишень. Все было очень точно рассчитано и отрепетировано.

Потом мы исполнили наш заветный «Танец живота». Оркестр заиграл какую-то восточную мелодию, и на арену вышли два турка, неся на большом железном подносе горящий костер. Поставив поднос в центре манежа, турки уселись у огня. Послышался звон, и из-за занавеса показался козел. На голове у него красовался огромный султан, к дуге и оглоблям были подвешены маленькие колокольчики и бубенцы. Ослепленный светом, козел сразу остановился. Он стоял, не желая двинуться с места, и тогда один из турок подошел к нему, низко поклонился, взял за уздечку и повел по арене. Козел был запряжен в маленькую тележку, на которой сидела я в турецком наряде с серебряными браслетами на руках и ногах. С головы спускалась тюлевая накидка, укутывая меня всю. За тележкой шли девушки-турчанки – наш кордебалет. Пройдя по арене один круг, козел встал. Ко мне подошел турок, подал руку, я торжественно приблизилась к костру, сбросила тюль и начала «Танец живота» в сопровождении артистов балета. Когда танец кончился, одна из девушек закутала меня в тюль, турок снова подал руку и повел к тележке. Но тут случилось непредвиденное: упрямый козел не пожелал тронуться с места. Все усилия турка ни к чему не приводили. Тогда дедушка, который стоял в униформе, внезапно скрылся за занавесом и через несколько секунд вернулся с пучком сена. Турок взял у него сено, подошел к упрямцу, дал ему понюхать клок и зашагал впереди, а козел, не сводя с него глаз, двинулся следом. Таким образом я добралась до конюшни под общий хохот не только публики, но и артистов.

Следующий наш номер – «Концерт на органе» – прошел без приключений, «Возвращение с бала» тоже, но веселая полька, исполняемая на бис, закончилась не совсем так, как мы ее репетировали. По ходу танца мы с Элей подбежали к самому барьеру. И тут, неожиданно резко повернувшись, я не удержала равновесия и упала, невольно потащив за собой моего «кавалера» – Элю. Обе в одно мгновение оказались за барьером, в ногах почтеннейшей публики, сделав при этом кульбит.

Мы долго выкарабкивались. Первой удалось вылезти Эле. С невероятным трудом, вся красная от смущения и злости, она вытащила и меня. А потом, недолго думая, перебросила через плечо и уволокла на конюшню.

Такой финал не был предусмотрен. Смеялся даже наш отец. После позора нам очень не хотелось выходить и раскланиваться перед развеселившейся публикой. Но на арену вынесли огромный каравай белого хлеба. Мы с Элей были поражены и не совсем понимали, что нам надо делать, однако в конце концов взяли каравай, поблагодарили зрителей и убежали.

В третьем отделении был полет. Я стояла и завидовала сестренке черной завистью – Эля под куполом, а я нет. Элин партнер сделал трюк, который раньше исполнял только папа, и, наверное, в эту минуту отец с грустью подумал, что нет на свете незаменимых людей… Оркестр играл в это время обыкновенный вальс, но папа дирижировал так, будто исполняли Баха или Бетховена.

Представление закончилось. Отец уже не мог идти сам, и домой его отвезли на наших маленьких детских саночках. Это было ужасное зрелище. По лестнице папа поднялся с трудом, останавливался на каждой ступеньке и нестерпимо кашлял. Дома его сразу уложили в постель, и наше приподнятое настроение мигом исчезло. Что-то страшное нависло над семьей. Мы сели ужинать, но есть никому не хотелось. Мы сидели за столом и прислушивались к каждому шороху в папиной комнате.

Вдруг мы услышали звон чайной ложечки о стакан. Все вздрогнули, мама побежала к отцу. Вернувшись, она сказала, что папа просит всех прийти к нему после ужина. Мы встали. Вид у отца был очень усталый. Увидя нас, он слабо улыбнулся и сказал:

– Все было отлично. Лучше, чем я ожидал. Молодцы.

Он еще раз улыбнулся и опустил веки. Но вдруг снова приоткрыл глаза, взглянул на меня и медленно произнес:

– У Яни температура.

– У меня? – удивилась я. – Да я прекрасно себя чувствую! Даже насморк не намечается.

Но мама заволновалась и, несмотря на мое сопротивление, заставила мерить температуру.

– Да что вы! Я здорова! Если хотите, могу протанцевать казачка, – смеялась я.

Я вытащила градусник и хотела посмотреть на него, но мама отобрала.

– Тридцать восемь, – прошептала она.

– Это у нее от сегодняшнего возбуждения, завтра будет совершенно здорова, – сказал дедушка.

И как всегда, оказался прав – утром я уже чувствовала себя великолепно.

День прошел спокойно, но вечером, когда мы ужинали, папа, как обычно, постучал в своей комнате ложечкой о стакан. Мама быстро вышла, за стеной послышались тихий разговор и папин кашель. Кашлял он мучительно и долго. Потом кашель резко оборвался и наступила странная тишина… И вдруг раздался душераздирающий крик мамы. Все бросились в папину комнату. Павлуша, взглянув на брата, побежал за врачом. Мама, держа отца за плечи, пыталась посадить его, трясла и умоляла не уходить, не оставлять нас. А он, глядя на нее широко открытыми глазами, пытался вздохнуть. Появились Павлуша с доктором, и нас, детей, тотчас выставили из комнаты.

Прошла, наверное, целая вечность. Наконец дверь открылась и вышел врач в сопровождении дедушки и дяди Павлуши.

– Зачем вы разрешили тяжелобольному в такой холод идти в цирк да еще дирижировать?! – говорил врач. – Это же для него непосильная нагрузка!

Дедушка только развел руками.

– Да, да… Понимаю. Бенефис, последний триумф артиста… – дед протянул доктору деньги, но тот не взял их. Он грустно смотрел на дедушку, как бы извиняясь за то, что не в силах предотвратить катастрофу. Потом достал из кармана какие-то порошки и сказал Павлуше:

– Дайте ему. Это снотворное. Ему теперь нужен только покой, он должен спать… Это все, что я могу для него сделать.

И доктор быстро вышел из комнаты.

Прошла ночь. На следующее утро никто из нас не пошел на репетицию. Мама молча сидела, держа на руках младшую сестричку, которая лепетала на языке, понятном только ей одной. Я сказала маме, что сама покормлю папу.

Когда я вошла с подносом в комнату, то первое, что увидела, был окровавленный носовой платок на полу около кровати. Я была не в силах подойти к отцу. Он почувствовал это, протянул руку и, подняв платок, спрятал его, как школьник прячет шпаргалку. Я села у папы в ногах и смотрела на его усталое, но такое любимое лицо.

Виновато улыбаясь, отец стал с трудом приподниматься. Я хотела помочь, он отрицательно покачал головой и сел сам. Я подала ему стакан, но папа не мог удержать его, он все время робко улыбался, точно извинялся за свою беспомощность.

– Что-то у меня сегодня с едой не получается, лучше полежу. – Он прикрыл глаза, а я на цыпочках вышла из комнаты.

Весь день в доме было тихо-тихо, даже из танцзала Шабловского, откуда обычно доносились звуки рояля и топот, сегодня не слышалось ни звука. Вернулись с репетиции наши партнеры и сказали, что нас освободили от работы на столько, сколько нам понадобится.

Когда мы ужинали, опять раздался звон стакана. Мама пошла к папе, а вернувшись, сказала, что он узнал, что нам дали выходные, и очень обрадовался.

Мы сидели за столом, никто не мог дотронуться до еды. Все думали об одном и том же и молчали. Не знаю, сколько времени мы так сидели. Наверное, уже наступила ночь, но нас, детей, никто не отсылал спать.

Вдруг из папиной комнаты донесся какой-то странный шорох. Все кинулись туда. Папа лежал на кровати, прерывисто дыша, пытаясь поймать хоть глоток воздуха. Павлуша бросился за доктором. Мы понимали, что ничем уже не можем помочь папе, и надеялись только на врача.

Наконец дверь открылась и весь в слезах вошел Павлуша. Найти доктора он не смог, хотя обегал чуть ли не весь город. Павлуша посмотрел на папу, который судорожно пытался вздохнуть, шагнул к окну и кулаком выбил стекло. Ветер со снегом ворвались в комнату, папа глотнул воздуха и как бы успокоился. Дедушка плотно укрыл его, Павлуша принес подушку и заткнул ею дыру в окне. Папа хрипло дышал. Мы, окружив его, стояли неподвижно, точно окаменели. Не знаю почему, отец стал вытирать глаза, как будто ему что-то мешает. Потом спокойно положил руку на одеяло. Мама опустилась на колени и, не отрываясь, смотрела ему в лицо. Папа лежал с закрытыми глазами, потом медленно открыл их, обвел всех нас взглядом, как бы прощаясь с каждым в отдельности. Он что-то хотел сказать нам, и вдруг по его щекам покатились крупные слезы… Потом папа закрыл глаза… и его не стало.

Это было 26 февраля 1923 года, в день его рождения.

Внезапно распахнулась дверь. В комнату ворвался цирковой кучер.

– Орлик! Орлик! – кричал он. – Орлик весь в пене, бьется! Что делать?

– Ничего, – тихо ответил дедушка, точно боясь разбудить отца. – Иди в цирк, вытри лошадь и укрой попоной.

– Но он бьется!

– Сейчас он уже успокоился, – сказал дедушка.

…28 февраля у цирка стояли сани с гробом. У подъезда собралась вся труппа. Ждали ксендза. Был сильный мороз, ветер крутил снег, но цирковые музыканты пришли со своими инструментами, чтобы проводить товарища в последний путь.

Появился цирковой кучер и сообщил, что Орлик разорвал удила и опять бьется. Дедушка отворил ворота конюшни и выпустил коня. Орлик тотчас побежал к саням, где стоял гроб, встал рядом и успокоился.

Вскоре пришли ксендз со служками, и траурная процессия двинулась в путь. Первым шел за гробом Орлик.

В городе к нам присоединялись незнакомые люди, они тоже хотели проводить циркового артиста. Разнесся слух: за гробом идет лошадь, на которой ездил артист, и она, эта лошадь, дескать, убила его.

Когда мы приблизились к кладбищу, мне показалось, что весь город пришел на похороны. Гроб стали медленно опускать в могилу. Орлик не отходил от ямы, пока ее не засыпали. Никто уже не пытался его увести.

Мы вернулись домой, сели за стол, чтобы выпить горячего чая. И вдруг нам показалось – кто-то стучит в соседней комнате ложечкой о стакан. Мама вскочила, выбежала вон, но тут же вернулась, растерянная, вопросительно взглянула на нас и, не получив ответа, села на место.

Обычно, возвращаясь домой, папа свистел условным свистом. И я потом еще долго слышала этот сигнал. Подходила к двери, открывала, стояла несколько минут, но, никого не дождавшись, снова запирала дверь.

Эля, как только у нее появлялось свободное время, седлала Орлика, отпускала поводья, и он мчал ее прямо на кладбище. Это продолжалось до тех пор, пока мы оставались в Уфе.

Весной цирк уехал, а мы никак не могли решиться покинуть этот город. Мы чувствовали себя растерянными и беспомощными. Семья наша в то время состояла из четырнадцати человек и Орлика. Всех нужно было обеспечить жильем, накормить. Вот тут-то нас и выручило папино кольцо с бриллиантом.

Но деньги обладают одним неприятным свойством: они начинают таять и наконец исчезают совсем. К счастью, на гастроли в Уфу на весь сезон приехала сибирская оперетка. Мама, узнав об этом, предложила нам с Элей попытать счастья – для пополнения ансамбля оперетка приглашала местных балерин.

Балетмейстером в этом театре была мадам Аригони, женщина среднего роста, полная, итальянка по происхождению, темпераментная, крикливая, но, по существу, очень добрая и веселая.

Мы нашли ее на репетиции, и она сказала, обращаясь к маме и Эле:

– Вы и ты завтра же начнете репетировать, а сегодня приглядитесь. Мы ставим «Жрицу огня». Но учтите – в сезон у нас три оперетты и на каждую всего две репетиции, одна накануне, другая в день премьеры, утром. Если вы чувствуете, что не справитесь, нам говорить не о чем.

В цирке мы обходились одной-единственной репетицией, но то ведь в цирке…

Девушки-балерины, слышавшие этот разговор, сразу успокоили маму. У них был такой же закон – обязательно помогать друг другу.

– А этот ребенок, – показывая на меня, сказала мадам Аригони, – может здесь посидеть. Но завтра я прошу ее сюда не приводить. Здесь оперетка, а не цирк.

Я так растерялась, что не могла произнести ни слова. Я же танцевала в цирке вместе с Элей! Она же старше меня всего на полтора года! И вот ее приняли, а меня нет! Я, конечно, не учла, что Эля уже догнала ростом маму и это решило ее судьбу.

Мама, видя мое огорчение, пыталась что-то втолковать Аригони, но та со свойственным ей темпераментом закричала:

– Ни за что! – и, схватив меня за руку, поволокла к стулу. – Если будешь вести себя прилично, разрешу посмотреть репетицию, – заявила она, – а нет – нет!

Я села, но от обиды и главным образом от злости готова была реветь белугой. Если бы эта мадам знала, как нам нужны деньги! Я даже не подозревала, что могу так смертельно ненавидеть. А мадам, уже забыв о моем существовании, начала танцевать. Легко, изящно, красиво. И я тут же забыла, что всего минуту назад люто ненавидела ее, – я сидела затаив дыхание и боялась пропустить малейшее ее движение. В этот момент мадам Аригони стала для меня кумиром.

Несмотря на категорический запрет, я все равно ходила на репетиции, а мадам делала вид, что не замечает меня. Так началась наша дружба, хотя первое время Аригони об этой дружбе не подозревала.

Наступил день открытия сезона. Перед выходом на сцену репетировали в фойе, но начало репетиции задерживалось. Опаздывала одна из артисток. Аригони ждала помощника режиссера, чтобы перегруппировать всю первую линию, если балерина не придет. Он прибежал, запыхавшийся, и сообщил, что балерины точно не будет. Все ахнули – шутка ли! Премьера!

Потом мы узнали, что больная – сестра примадонны, очень средненькая балерина, давно позволяет себе разного рода капризы, чтобы хоть этим обратить на себя внимание.

Все заволновались, кроме мадам Аригони. Она подумала секунду, вдруг подбежала ко мне, схватила за руку и потащила, как в день нашего знакомства. Только теперь в обратном направлении, от стула к центру зала. Поставила меня на место отсутствующей артистки и громко сказала:

– Дождалась!

Не знаю, к кому относилась эта фраза, но в тот момент я была счастливей всех на земле.

Так началась моя новая карьера, которая длилась больше трех месяцев. В этой оперетке участвовали такие сибирские знаменитости, как Галина Чарская, Зброжек-Пашковская, Ниночка Болдырева, Родошанский, Адамов и, наконец, фактический директор – дирижер Кулаковский.

В середине сезона я танцевала уже соло в оперетте «Гейша». Когда спустя некоторое время поставили «Цыганского барона», Аригони сказала:

– В этом спектакле ты, Яня, будешь танцевать цыганенка с о л е (так она произносила слово «соло»).

На мой вопрос, когда же поставят танец, ведь завтра премьера, мадам ответила:

– Не маленькая! Сама поставишь свое соле!

Осенью 1923 года мы получили сразу два приглашения гастролировать: в октябре – в новосибирском цирке, а в ноябре – на полгода в Петроград. Наконец-то сбылась моя мечта – мы будем работать в Питере! Жаль, что уже без папы…

На семейном совете было решено: Павлуша, три партнера, Эля и я едут в Новосибирск с полетом «Шесть чертей», остальные вместе с дедушкой и, конечно, с Орликом – прямо в Петроград.

Первая гастроль без папы. Как-то все пройдет? Но неожиданно для всех наши гастроли в Новосибирске имели большой успех. Окрыленные, мы едем в Петроград, совершенно успокоившиеся и уверенные в своей судьбе.

…Поезд пришел в шесть часов, а в восемь мы были уже на представлении. Цирк нас очаровал – арена была большой и светлой. Ложи и кресла обиты вишневым плюшем, на барьере дорогие ковры и дорожка. Возглавляли цирк музыкальные эксцентрики Мишель и Гринье (муж и жена).

Ночью Павлуша с партнерами подготавливали все к завтрашнему полету, а мы с Элей спали. Утром мы с ней отправились бродить по Петрограду. Мы так увлеклись городом, что чуть не забыли о вечернем представлении, но все-таки к семи часам успели в цирк.

Первый номер – джигитовка в исполнении Эли. Оркестр заиграл лезгинку, занавес раздвинулся, и показался Орлик, а на нем Эля в черкеске с газырями, в папахе и с ружьем на спине. Орлик стрелой долетел до манежа и вдруг, споткнувшись, упал вместе с джигитом. Цирк ахнул – это очень плохая примета, так считают все цирковые артисты.

Но конь тотчас вскочил, и номер начался. После двух трюков Орлик снова споткнулся, и Эля вылетела из седла. Поднявшись, конь пробежал один круг, перепрыгнул через нее и только после второго круга, когда «джигит» был уже на ногах, резко остановился. Эля вскочила в седло и закончила номер уже без приключений.

Хотя публика проводила сестру бурными аплодисментами, настроение наше упало до нуля.

Во втором отделении выступало «Музыкальное трио Жеймо»: мама, Павлуша и вместо папы – партнер по полету Шура Габипи. В Уфе все репетиции трио проходили отлично, Шура, абсолютно не знающий нот, обладал, к счастью, прекрасным слухом и великолепно играл на мандолине. Это был высокий, стройный мальчик семнадцати лет. Все папины костюмы были сшиты как будто на него. Работать в музыкальном номере Шура согласился только ради того, чтобы у мамы тоже был номер: у каждого из нас было по два номера, а у нее – ни одного.

И вот «Музыкальное трио Жеймо» на арене. Мы с Элей смотрим из верхней ложи. Первая реприза и – о ужас! Шуру абсолютно не слышно – только голоса мамы и Павлуши. Шура, не боящийся крутить сальто под куполом цирка, молча шевелил губами. От страха у него пропал голос. Чтобы отвлечь зрителей, Павлуша гонялся за своим клоунским ботинком невероятной величины. Судя по аплодисментам, публика ничего не заметила, но мы-то знали – это провал.

Отделение третье – полет «Шесть чертей». Мы вышли в черных плащах на красной подкладке, на головах – маленькие бархатные рожки. Поклонившись, мы сбросили плащи и полезли под купол. Наверху я нагнулась, чтобы посмотреть, как выглядит арена с высоты, и обмерла. Если бы минуту назад я не бежала по сетке, чтобы потом по лесенке забраться на трапецию, то подумала бы, что сетку забыли повесить – на фоне опилок ее совсем не было видно. Ощущение не из приятных, но я должна была работать…

Номер начался. Ап! Первым летит Шура, делает в воздухе пируэт, протягивает руки к ловитору, но… ловитор (Павлуша), не поймав его, отлетает, и Шура падает в сетку. Это невероятно! Павлуша, один из наших лучших акробатов, всегда мог поймать гимнаста, что же произошло? Пока Шура поднимается по лесенке на мостик, Эля и я спасаем положение – начинаем, не дождавшись своей очереди, работать на трапециях, висящих друг против друга. Трюки мы выполняем синхронно.

Следующим летит наш партнер Коля. Крутит заднее сальто и… не долетев до ловитора, тоже падает в сетку. Коля взбирается на мостик, а мы опять делаем внеочередную программу. Наконец, третий полетчик, Василий. Заднее сальто. Результат тот же – лежит в сетке. Полный провал.

Мы не понимаем, почему Павлуша не смог никого поймать. Сигнал к началу полета он подает правильно, как же гимнасты не могут долететь до него? В чем причина? После третьего неудавшегося трюка Павлуша командует всем – прыгать в сетку. Продолжать номер бессмысленно.

Слышу, Эля кричит мне: «Ап! Ап!» – отвечаю ей:

– Ты старшая, ты первая и лети.

Эля близорука, она, бедняга, вообще ничего не видит, но, недолго думая, не дождавшись меня, падает в сетку. Сердце мое почему-то не на месте. Все ждут, а я, не видя сетки, попросту боюсь лететь. Павлуша громко командует: «Ап!» – я поднимаю ноги и, закрыв глаза, выпускаю трапецию. И вот я в желанной сетке, жива и невредима.

Почему провалился номер? После представления все разошлись по домам, а Павлуша с партнерами вновь полезли под купол цирка, чтобы проверять аппаратуру. Оказалось, что после бессонной ночи Павлуша, вешая реквизит, на несколько сантиметров ошибся в расчете, всего на несколько сантиметров, но они решили все. Ночь напролет бедняги опять не спали, чтобы выровнять аппаратуру и потом уже работать нормально. Так прошло первое, долгожданное выступление в петроградском цирке.

Гринье, балетмейстер цирка, понимая наше состояние, тут же предложила мне и Эле прийти к ней и попробовать соло в балете – краковяк и мазурку, которые уже шли в цирке.

Жила она неподалеку, на Фонтанке, семья ее нам очень понравилась. О нашем провале не было сказано ни слова. Тамара, тринадцатилетняя дочь Мишеля и Гринье, сначала поиграла на рояле свои сочинения, а потом хозяйка дома предложила нам порепетировать тут же, в столовой. Быстро отодвинув стол и стулья, мы приступили к работе. Через полтора часа танец был готов. Гринье поразила наша невероятная память. Мы могли бы сразу танцевать на представлении, но она сказала, что нужно сначала попробовать вместе со всем балетом. Ей все-таки не верилось, что мы твердо запомнили танец. Но сезон в оперетке научил нас схватывать все с одной репетиции.

Когда в 1924 году наш контракт кончился, мама категорически заявила, что никуда не поедет. Детей надо учить в школе, а просить Христа ради в каждом городе, чтобы нас приняли в середине учебного года, ей надоело.

– Я с детьми остаюсь здесь. Попробуем счастья на эстраде, – сказала она. Наступила тишина. Я вдруг вспомнила первый день наших гастролей, когда упал Орлик и все артисты в один голос охнули: «Плохая примета!» Теперь я прощалась с цирком, без которого не представляла себе жизни. Все мое детство прошло в цирке, среди настоящих друзей.

На последнем семейном совете Павлуша сообщил, что получил приглашение на гастроли.

– Но ангажируют только «Полет», – сказал он. – Сейчас в каждом цирке много гимнастов, наездников, акробатов, жонглеров… Теперь редко кто выезжает за границу, цирки переполнены артистами всех жанров. Только «Полет», как всегда, дефицит. Но что делать с Орликом? Наш контракт кончился, и его придется забрать из цирка, освободить стойло. А куда забрать?

– Ты же, – обратился Павлуша к маме, – не сможешь взять его. Где ты найдешь конюшню? На что будешь его содержать?

– Бедный наш друг, – тихо проговорил дедушка, – столько лет он служил нам верой и правдой. Даже здесь, в этом цирке, когда нужно было выручить внезапно заболевшего товарища, помог Орлик. А сейчас? Кто выручит его самого?..

…И я вспомнила, как в критическую минуту режиссер, не зная, кем заменить больного артиста, обратился за советом к деду, который стоял в униформе и ассистировал товарищам, если того требовал номер.

– Что делать, пан Жеймо?

– Выход есть, – ответил дедушка. – Заменим номер.

И пошел договариваться с дирижером оркестра и давать указания кучеру. В центре манежа поставили стул. Грянула музыка. Перед публикой появился седовласый Жеймо во фраке. Поклонившись, он сел на стул и положил на колени шамберьер.

На арену вывели Орлика. Дойдя до дедушки, он сделал поклон публике. И начался номер, который Орлик не работал с Уфы. Без репетиции он проделал все, что от него требовалось. Сам! Ничего не забыв. Дедушка спокойно сидел на стуле и только наблюдал.

Успех был огромный, и Орлик получил от деда кусок сахара… Вспомнив сейчас этот эпизод, я не выдержала и начала плакать. Слезы у нас в доме были не в почете, считались признаком слабости. Но, как я ни старалась, они катились по щекам. И тогда… вместе со мной заплакали остальные.

Через несколько дней дедушка объявил, что договорился с одним извозчиком, очень приличным человеком. Тот обещал впрягать Орлика только в легонькую бричку, а зимой – в легкие санки. Никто не мог произнести слово «продать», но ведь фактически мы ПРОДАВАЛИ нашего Орлика! И даже не в цирк, который за неимением денег не мог его купить.

– Когда придут за Орликом? – спросила мама.

– Завтра, – ответил дед, – ровно в одиннадцать.

Наступил час разлуки. Утром, сделав вид, что уже позавтракали, мы побежали в цирк. Было еще десять часов, но стойло, где обычно стоял Орлик, пустовало.

– Где он? – спросили мы дедушку.

– Орлик ушел.

– Но ведь его должны были забрать в одиннадцать часов, а сейчас только десять!

– Я не хотел, чтобы вы с ним прощались. Орлика увели в восемь часов. Так, дети, лучше. Пусть в вашей памяти он останется в цирке.

Шли годы. А я все надеялась и боялась встретить на ленинградских улицах нашего Орлика, вороного, доброго, с белой звездой на лбу…

Сколько я ни видела лошадей, красивых и резвых, для меня он остался самым лучшим, самым красивым и самым умным.

Наша семья разделилась. Дед с Павлушей уехали на гастроли, а мы, девочки, остались с мамой. Решили, что будем работать и одновременно учиться в школе. На всякий случай дедушка отдал нам все «эксцентрические» инструменты, хотя мы рассчитывали танцевать только акробатические танцы, а мама собиралась выступать с репертуаром старинных романсов.

Но мечты наши не осуществились. И певцов, и танцоров в Ленинграде было достаточно и без нас. Встал вопрос, что делать, чтобы не умереть с голоду.

Эстрада

Мама взяла напрокат кабинетное пианино. Таких номеров, как «Музыкальные эксцентрики», в Ленинграде было мало, и мы стали выступать с этим номером на эстраде. Играли на двух ксилофонах, на звонках, бутылках, а позднее еще и на фанфарах. Сначала наш номер шел без реприз. Особенно эффектно получалась у нас игра на звонках. Они стояли на столе, а мы, танцуя, играли. Эля даже умудрялась жонглировать ими. С ксилофонами было сложней, там требовалась техника.

Дома, чтобы не беспокоить соседей, мы клали ксилофоны на диван или кровать (мягкое заглушает звук) и играли целыми днями. В конце этого номера мы исполняли акробатический танец. В дальнейшем пришлось все же вставить и репризы.

Как хорошо, что мама взяла напрокат пианино! Оно было нашим единственным товарищем, когда становилось грустно. А такое случалось всякий раз, как мы ходили в цирк и встречали наших старых друзей. Они уговаривали нас вернуться и ездить на гастроли, но мы неизменно отвечали, что, пока при цирке нет общеобразовательной школы, вынуждены оставаться в Ленинграде, чтобы учиться.

Вернувшись после таких разговоров домой, мы могли сесть за пианино и, играя, тихонько поплакать.

Эстраду я не любила. Там все было чужим. А главное – на эстраде я не нашла того, что принято в цирке: «Один – за всех, и все – за одного».

В Ленинграде было много эстрадных артистов и мало работы. Существовала очередь на право получить концерт. Если бы наш номер пролонгировали, те, кто ждал своей очереди, уже считали бы нас врагами.

Как-то, вернувшись из эстрадного бюро, мама с радостью объявила, что получила наконец-то работу, через девять дней у нас концерт.

– Меня спросили, – рассказывала мама, – играют ли ваши девочки на концертино, и я ответила: «Конечно!»

– Мама, дорогая! Что ты натворила? Ведь у нас, кроме папы и дяди, никто не играл на концертино!

– У вас девять дней и пианино. Сыграйте гаммы, а потом подберите то, что нужно, на концертино. Вот и все.

Ну что ты скажешь! Наша мама иногда была просто как ребенок.

– На концертино, – сказала я, – учатся играть месяцами, а ты предлагаешь через девять дней выйти на эстраду.

– Что мне оставалось делать? – грустно прошептала мама. – Нас пять человек, а деньги на исходе. Теперь тебе понятно? – И совсем тихо, как бы по секрету, добавила: – Я же вижу, как ты подвязываешь подошву к туфле, чтобы не потерять по дороге.

Ничего не ответив, я села за пианино, которое мы в шутку называли «наш Рояль». Сыграв гамму, я стала подбирать ее на концертино. Весь день я только и делала, что играла гаммы в разных тональностях; пальцы, как слепые котята, тыкались не в те клавиши, но я терпеливо заставляла их без конца повторять одно и то же. Гамма туда и обратно, туда и обратно… К вечеру гаммы я одолела, но мама, послушав меня, сказала:

– Если ты собираешься с утра до ночи пилить одно и то же, то концерт через девять дней определенно не состоится.

Но концерт состоялся. Я выбрала очень легкую вещь – «Сон негра», и это меня спасло. Эля, окрыленная успехом, предложила попробовать дуэт на двух концертино. Эта идея нам понравилась, и мы начали разучивать старинный романс «Не искушай меня без нужды». Через несколько дней мы с Элей играли дуэт на концертино, а мама аккомпанировала нам на гитаре. Впервые мы исполнили этот романс в ночном кабаре, в первом отделении, но надо было выступать еще и во втором, то есть в четвертом часу утра, когда посетители ресторана разговаривают так громко, что сидящие рядом плохо слышат друг друга. Мы выбрали для этого номера такие инструменты, чтобы нас не заглушил шум: фанфары, бубенчики и звонки. Под утро особенно хочется спать, но это было невозможно – в перерывах между выступлениями мы с сестрой готовили уроки. Однажды один из актеров, взглянув на наши концертино, сказал:

– Я в свое время видел клоуна Бима, который мог играть на двух концертино одновременно. Выглядело это очень эффектно. Я даже помню, что он играл – «Солнце всходит и заходит».

– А как же это – на двух сразу? – заинтересовавшись, спросила я.

– В каждой руке он держал по инструменту.

И артист показал нам, как умудрялся играть знаменитый Бим.

На сцене закончился очередной номер, нам нужно было приготовиться к выходу. Актер отдал мне концертино, и я механически стала наигрывать «Солнце всходит и заходит».

– Именно это, – радостно сказал он.

Я тут же посмотрела на Элю, и мы поняли друг друга. Взяв гитару, она мгновенно подобрала аккомпанемент. Потом тихо сказала маме:

– Ты выйдешь на сцену позже, когда мы закончим играть на концертино.

– Как?.. Ведь концертино у вас были в первом отделении. И потом сейчас так шумно, что никто все равно вас не услышит!

Тут рояль заиграл наш выход, и мы не дослушали, что мама хотела сказать еще. В зале действительно стоял страшный шум, но нам это было безразлично. Эля села с гитарой на табурет, я взяла концертино, и мы начали исполнять «Солнце всходит и заходит». После первого куплета я взяла второе концертино и начала играть на двух. Правда, довольно медленно Постепенно в зале наступила полнейшая тишина. Я положила инструменты, Эля встала… Тишина продолжалась несколько секунд. И вдруг раздался гром аплодисментов. Мы были счастливы.

Риск – благородное дело…

После выступления артист, рассказавший нам о Биме, не дав мне опомниться, обнял меня и звонко поцеловал.

– Никогда заранее не знаю, что моим девочкам может прийти в голову на сцене, да еще в последнюю секунду, – почему-то с обидой произнесла мама.

ФЭКС

(некоторые предварительные пояснения Я. А. Костричкиной)

В 1921 году в Петрограде Г. М. Козинцев и Л. З. Трауберг организовали мастерскую ФЭКС (Фабрика эксцентрического актера). В нее входили молодые театральные артисты. Учеба в этой мастерской сочеталась с постановкой спектаклей.

В 1922 году было решено обучать не театральному, а новому искусству – кино. Набрали группу молодых талантливых людей.

Вот что пишет один из создателей и преподавателей ФЭКС, Г. М. Козинцев, которому было тогда 20 лет, в своей книге «Глубокий экран».

«С благодарностью и любовью вглядываюсь в совсем молодые лица. Вот одна из самых талантливых. У нее уже двенадцатилетний трудовой стаж. Ей 15 лет. Трех лет от роду с турецким барабаном на животе она вошла в искусство. До этого в тобольском цирке выступали «5 Жеймо 5». После этого уже их стало шесть. Шестая Жеймо сначала была музыкальным эксцентриком, а чуть позже – наездницей, танцевала ойру ‹…› Яня объехала множество городов, узнала вкус трудового хлеба…

Прирожденный комик Андрей Костричкин… Большеглазая шестнадцатилетняя Елена Кузьмина – удивительно выразительная в движениях, с мгновенно вспыхивающей эмоциональностью. Ловкий и храбрый Петр Соболевский (в «Чертовом колесе» он прыгнет с шестого этажа)… Единственная из всех работающая в театре Софья Магарилл. Сибирский юноша, молчаливый, углубленный в причудливые фантазии Олег Жаков ‹…› Выдумщик пантомимных сюжетов и невероятных характеров Сергей Герасимов…»

А вот что пишет мама о том, как она попала в ФЭКС, о своих учителях Г. М. Козинцеве и Л. З. Трауберге и своих сокурсниках.

Коверный «рыжий» Жорж Петров, войдя к нам в комнату, деловито сказал мне:

– Если мне не изменяет память, ты когда-то говорила, что мечтаешь стать киноартисткой. Это правда?

– Правда, – ответила я.

– Тогда быстрей надевай репетиционный костюм и бегом!

– А куда? – оживилась я.

– К очень симпатичным людям, которые сделают из тебя Веру Холодную. Если ты, конечно, окажешься способной.

Мы вышли из дому и отправились на Гагаринскую улицу к особняку, где когда-то жил Елисеев. Поднявшись по лестнице, оказались в огромной комнате, не то передней, не то фойе. На стенах пестрели яркие плакаты. В глубине комнаты сидел незнакомый молодой человек и все время что-то писал. В фойе толпилось много молодежи. Один юноша был в гриме, что меня очень удивило.

Жорж подвел меня к столику, держа за воротник, как собачонку за ошейник. Я бы, конечно, предпочла, чтобы он взял меня под руку, что выглядело бы солиднее и приличнее, но ему это и в голову не приходило. И все потому, что я была маленького роста!

Странно – я нормально росла до четырнадцати лет, а потом… Я была уверена, что рост прекратился потому, что мне приходилось носить на голове тяжеленные ксилофоны, а я носила их так, чтобы не уставали руки. Жорж обратился к молодому человеку за столом, как к старому знакомому.

– Это она! – коротко сообщил он и исчез за массивной дверью, а меня бросил на произвол судьбы. Молодой человек, смерив меня взглядом, с огромным сомнением произнес:

– В ФЭКС принимают только совершеннолетних. А тебе сколько?

– Мне уже давно пятнадцать… точнее, скоро будет шестнадцать.

Тут распахнулась дверь и кто-то громко сказал:

– Жеймо! Прошу на экзамен!

Я вдруг безумно испугалась самого слова «экзамен». Жорж меня ни о каких экзаменах не предупреждал. Что за экзамен? Я даже программы не знала. Но делать было нечего!

Сбросив шубу, в цирковом репетиционном костюме я вошла в огромный зал с мраморными колоннами и камином, над которым висело большое, до самого потолка, зеркало. В глубине стоял рояль, слева от двери – стол, покрытый, очевидно для торжественности, красным сукном. За столом сидела настоящая экзаменационная комиссия. Тут же были, видимо, и старшекурсники, они весело посматривали на меня, радовались, наверное, в душе, что сегодня «подопытными кроликами» будут не они. Мне они все показались очень взрослыми, хотя, как вскоре выяснилось, старшему из них исполнилось всего двадцать четыре года. Потом я узнала, что это были Петр Соболевский, Сергей Герасимов, Андрей Костричкин, Березин-Кумейко, Галь. А за столом среди членов комиссии – Леонид Захарович Трауберг и Григорий Михайлович Козинцев. Трауберг сразу мне показался старым и очень сердитым, и только потом я узнала, какой это добрейший человек. А тогда, глядя на всех этих незнакомых людей, я окончательно оробела. Шутка ли! Ведь от них зависит моя дальнейшая судьба.

– Вы давно работаете в цирке? – обратился ко мне Козинцев.

– Тринадцать лет.

– А сейчас вам, как мне сообщили, нет еще и шестнадцати…

Все громко рассмеялись.

– В цирке почти все начинают работать с раннего возраста, – сказала я,

– А вы кульбит умеете делать? – неожиданно спросил Козинцев.

Я усмехнулась.

– Почему вы улыбаетесь? – удивился он.

– В цирке даже ребенок умеет делать кульбит.

– Отлично. Тогда сделайте, пожалуйста.

Перед столом лежал тренировочный мат; а на нем толстенный красный ковер. Я сделала кульбит. Козинцев одобрительно кивнул.

– А колесо умеете?

Я скрутила колесо.

– А теперь на кольцах.

– Вот на кольцах не умею.

– Как же так? Мы все видели вас в цирке на трапеции.

– Кольца – это не трапеция. Это совсем другой реквизит.

– А вы все же попробуйте, рискните! – предложил Козинцев.

Я подошла к кольцам, но достать до них не смогла, они висели очень высоко. Мне помог Дима Фищев, комендант ФЭКСа. Он взял меня за талию и подбросил вверх. Я ухватилась за кольца и начала импровизацию, делая трюки, которые мне удавались на трапеции. Исполнив последний трюк, я, перевернувшись, спрыгнула на пол и машинально поклонилась, как на манеже.

Все опять дружно рассмеялись, Козинцев смеялся больше всех.

– Ну-с, а теперь… сыграйте нам какую-нибудь сценку.

– А какую?

– На ваше усмотрение. Когда будете готовы, дайте нам знать. Бэм, наш аккомпаниатор, будет сопровождать ваш этюд на рояле.

– Нет, позвольте, – не унималась я, – какая должна быть тема?

– Произвольная, – ответил Козинцев.

Я стала лихорадочно соображать. Всегда собранная (к этому меня приучила моя профессия), я вдруг растерялась. Я пыталась найти хоть маленькую зацепку, хоть что-нибудь… А мысли разлетались в разные стороны. И тут в моей памяти возник эпизод из какой-то картины. Громко, как в цирке, я объявила:

– «Пьяный джентльмен»!

Раздался свисток. Это свистел Козинцев, подавая сигнал к началу.

Бэм заиграл фокстрот, а я начала действовать. Сначала я сняла шляпу и никак не могла снова надеть ее на голову. С огромным трудом мне это наконец удалось. Тогда я стала медленно двигаться к стене, как бы ища в ней опору. Эпизод был очень короткий, по принципу циркового антре. Главное, его нужно было прервать на самом эффектном месте, что я и сделала.

Послышался свисток. Он, наверное, всегда пугал начинающих, но только не меня.

– Какие киноартисты вам нравятся? – спросил Козинцев.

– Пирль Уайт и Гарри Пиль, – ответила я без запинки.

Члены комиссии захохотали, и я подумала, что, видимо, Гарри Пиль у них не котируется.

– А Чаплин? – допытывался Козинцев.

– Чаплина я не люблю.

– Почему? – Козинцев давился от смеха.

– Потому что он копирует наших клоунов и копирует очень плохо. (Потом я, конечно, узнала, что все как раз наоборот, но в тот момент, слыша хохот присутствующих, с досадой подумала, что, кажется, слишком развеселила это почтенное общество.)

Когда все успокоились, Козинцев очень серьезно сказал:

– Вот мы будем вас учить, тратить время. А вы, как только представится хороший ангажемент, все бросите и уедете. И наши труды окажутся напрасными.

– Мы сейчас работаем не в цирке, а на эстраде, нам отъезд не грозит, – возразила я.

– Какой у вас на эстраде номер?

– Музыкальные эксцентрики, «Трио Жеймо».

– Приходите за ответом через два дня.

Мне хотелось по привычке сделать книксен, но я вовремя спохватилась и, степенно попрощавшись, ушла, как мне показалось, с достоинством.

Я возвращалась домой, а настроение у меня было такое, будто проглотила лягушку. Через два дня я и не подумала пойти за ответом.

«Все кончено», – решила я и поставила жирную точку.

К нам пришел Жорж, и я встретила его так, точно он был главным виновником всех моих неудач.

– Ты почему сидишь дома? – невозмутимо спросил Жорж. – Козинцев же велел тебе прийти за ответом.

Тут вмешалась мама:

– Вместо того чтобы сделать какой-нибудь толковый этюд, ну например, нищего, сидящего под забором, или умирающего бойца, наша остроумная девочка продемонстрировала «Пьяного джентльмена». Очень удачная идея! – И философски добавила: – Ладно. Все, что ни делается, – все к лучшему. На эстраде у нее имя, а в кино… Первая сзади! Невеселая перспектива.

– Яня, я тебя не узнаю! – кипятился Жорж. – Ты же выросла в цирке и знаешь, что, взяв темп, чтобы скрутить сальто, нельзя на половине вдруг передумать: обязательно упадешь на голову.

Ни слова не говоря, я быстро оделась.

– Молодец! Я тебя провожу! – обрадовался Жорж. И мы побежали на Гагаринскую в ФЭКС.

Возле длиннющего списка толпился народ, мне никак не удавалось пробиться. Подошли Жорж с Фищевым.

– Ну как, нашла свою фамилию? – весело спросил Жорж.

– Нет, не нашла, – ответила я взволнованно.

– Значит, плохо искала.

– Головы закрыли список, я ничего не вижу!

Жорж довольно бесцеремонно пригнул чью-то макушку, и я увидела списки. В алфавитном порядке были указаны фамилии принятых и не принятых. Ни там ни там я не нашла своей.

«Господи, – подумала я, – меня вообще забыли».

– Ну что? – прокричал над моей головой Жорж. – Отыскала?

– Нет. Забыли меня.

– А где ты искала?

– Везде. И в том и в другом списке. Нет нигде моей фамилии.

Жорж и Фищев дружно рассмеялись:

– А ну-ка, подними голову. Выше, выше!

Я посмотрела вверх и, действительно, увидела свою фамилию. Она стояла в самом начале списка принятых, почему-то не в алфавитном порядке. Я прочитала раз, потом еще и только тогда поняла: Жеймо Янина зачислена в ФЭКС.

У меня оказалось два «несчастливых» урока – операторское мастерство (его вел Москвин) и лекция Трауберга. Именно в этот день у меня, как назло, всегда был концерт, а я так любила лекции Трауберга! Он рассказывал нам о литературе, живописи, кино. За вынужденные пропуски я потом горько расплачивалась, но не ходить на концерты не могла – чтобы мы не умерли с голоду, я должна была работать.

Мы жили впятером: мама и четыре дочери. «Мой кордебалет» – так называла нас мама.

В ФЭКСе занимались работающие студенты, но работали они в основном днем, а я по вечерам. И мне приходилось изворачиваться. Спасал меня в таких случаях наш комендант Дима Фищев.

Однажды меня вызвали руководители мастерской. Я шла и чувствовала – надо мной нависла черная туча. И не ошиблась, Трауберг встретил меня сурово:

– Итак, вы опять пропустили два занятия – операторское мастерство и мою лекцию. Мы вас предупреждали. Надо выбирать – или ФЭКС, или эстрада. И потом – за учебу вы не платите. Прозодежды[10] до сих пор не приобрели. Вас, вероятно, ФЭКС не интересует. Нам лучше расстаться сегодня же.

Трауберг был, несомненно, прав. Я стояла и чувствовала, как сердце медленно ползет куда-то вниз. Но тут неожиданно вмешался Козинцев:

– Вы действительно не можете бросить эстраду? – спросил он.

Я помотала головой.

– Надеюсь, зарабатываете вы прилично?

Я кивнула.

– Так почему же вы принципиально носите свой цирковой костюм и не покупаете прозодежду?

– Мама не дает мне денег. Ни на костюм, ни на оплату занятий. Она не сторонник моей будущей профессии. Она надеется, что меня в конце концов выгонят из ФЭКСа, – едва слышно ответила я.

– Значит, вы пришли к нам вопреки воле родителей?

– У меня только мама…

– Вы остаетесь, – решил Григорий Михайлович, не глядя на изумленного Трауберга. – Прозодежду вам даст Фищев, а за учебу можете не платить. Но постарайтесь по возможности не пропускать лекций Леонида Захаровича.

Прошло два месяца моей учебы в ФЭКСе. На уроках Козинцева я все это время просидела в углу на скамеечке. Каждый день он по очереди вызывал всех студентов, а меня будто не замечал. Но вот в начале занятия Козинцев объявил:

– Сегодня каждый из вас будет демонстрировать ловкого иллюзиониста. Без реквизита. Мне хочется проверить, как работает ваша фантазия.

И тут началось… Выйдя на середину зала, все страшно смущались и принимались отчаянно размахивать руками. А руки делались чужими, не слушались, ноги подгибались…

Каждый этюд продолжался десять минут. Я поражалась выдержке педагога и очень жалела всех этих «иллюзионистов».

И вдруг Козинцев назвал мою фамилию. От неожиданности я даже не сразу поняла, что это меня вызывают. Я встала и вопросительно посмотрела на него. Козинцев свистнул, и этот свист был для меня тем же сигналом начинать, что «Ап!» в цирке. Бэм ударил по клавишам. Я, воображая себя во фраке и цилиндре, пошла на середину зала. Остановившись, сняла с себя несуществующий цилиндр, элегантно поклонилась, отведя руку с цилиндром в сторону, а другой рукой резким движением как бы поймала что-то. Потом бросила невидимый предмет в цилиндр, сделала над ним пасс, опрокинула цилиндр и подхватила воображаемые перчатки. Надев цилиндр и перчатки, я поклонилась публике, повернулась и ушла. Мой этюд продолжался десять секунд. Раздался свисток. Урок кончился, но все сидели и как-то странно смотрели на меня.

Следующим был урок Трауберга, а мне, как нарочно, опять необходимо исчезнуть!

Что делать? Я подошла к Фищеву, заранее просительно сложив руки. Дима сразу все понял и тихо сказал:

– Бегите. Я что-нибудь придумаю в ваше оправдание.

Я сразу ушла, стараясь никому не попасться на глаза.

На другой день во время переклички Фищев громко сказал:

– Жеймо! Выйти из строя! Два шага вперед!

Покраснев, я вышла из строя. Неужели меня после вчерашнего слишком короткого этюда, да еще за тайный побег с лекции Трауберга, решили все-таки выгнать? Мама-то, конечно, будет ликовать…

– Жеймо, смирно! Поворот напра-во! Шагом марш!

Я зашагала, но, дойдя до двери, остановилась. За этой дверью занимались старшекурсники. А выход был с противоположной стороны. Я молча стояла, уткнувшись в дверь носом. Дима подошел ко мне.

– Вы почему стоите?

– Вы ошиблись дверью, – упавшим голосом сказала я.

Дима широко улыбнулся и распахнул дверь. В зале занимались фехтованием старшекурсники.

– Прошу садиться, – приветливо встретил меня педагог Эрнест Иванович Лусталло. – Ви когда-нибудь фехтоваль?

– Никогда.

– Я думаль, что в цирк этому вас училь. Ну нитшего. Ми вас и боксу научим тоже. Да.

Во время перерыва я подошла к Диме.

– Что случилось? Почему меня перевели в старшую группу?

– Благодарите Козинцева.

– Странно… Ну, допустим, по спортивным предметам я догоню. Надеюсь. А вот предмет Трауберга…

– Не волнуйтесь, девушки дадут вам переписать конспекты. Пока перепишете, все и запомните. У вас, циркачей, это быстро делается.

Через несколько дней на уроке современного танца меня пригласил сам Арнольд, наш преподаватель. Он хотел показать, как можно танцевать даже при очень большой разнице в росте. Дело в том, что на его уроках я обычно сидела – мальчики меня просто игнорировали. И вот я танцую с ним и нахожусь на седьмом небе… Усадив меня, Арнольд сказал:

– Надеюсь, все теперь убедились, что, если хорошо танцуют, рост ни при чем.

Лед тронулся. Я больше никогда не сидела у стены.

В тот день во время перерыва вошел Фищев и крикнул:

– Жеймо! В раздевалку! Быстро!

«Наверное, Трауберг хочет меня все-таки выгнать», – подумала я. (Никогда в своей жизни я столько не нервничала, сколько здесь за два месяца.) Но в раздевалке Дима, улыбаясь, подал мне большой пакет.

– Это обещанная прозодежда, – сказал он. – Переодевайтесь и быстрее в зал, после перерыва – акробатика.

Быстро переодевшись, я вернулась в зал. Все встали в строй. Вошел Цереп, преподаватель акробатики. Он был из цирка.

Увидев меня в строю последней, Цереп сказал:

– Вам не следует стоять с девушками. Вам нужно находиться в строю с мужчинами.

Он был прав. Через несколько дней я делала все, что на акробатике делали мужчины. Правда, они крутили каскады через препятствие, а я выполняла просто сам каскад. Но вот Цереп встал и крикнул:

– Каскад через меня!

Мальчики стали прыгать, и я тоже, недолго думая, разбежалась, полетела каскадом через него и вернулась в строй. Он подошел ко мне.

– Если так пойдет дальше, вы будете, пожалуй, крутить двойное сальто быстрее всех.

Действительно, двойное сальто я крутила. Конечно, на лонже и с фуса, то есть отталкиваясь от чьих-нибудь сложенных скамейкой рук.

Однажды ни Цереп, ни Жорж, который иногда его заменял, не пришли на репетицию. У нас был свободный урок. Мальчики, чтобы не терять напрасно времени, занимались.

В зал вошел администратор и крикнул:

– Смирно!

Все построились. Появилась какая-то незнакомая барышня в модном платье и уселась в кресло.

– Урок продолжается! – строго объявил администратор.

Встав около мата, он принялся сам вести занятия. По его команде мы делали почти ту же программу, что при Церепе. Наступил момент, когда надо было крутить сальто. Подошла и моя очередь. Лонжу взял администратор. Я насторожилась: держать лонжу – очень ответственное дело, а я никогда не видела, чтобы он ассистировал Церепу.

Надев лонжу, я приготовилась, и администратор вдруг скомандовал:

– Двойное сальто!

Подошел Петр Соболевский, чтобы подать меня с фуса, по команде «Ап!» я подбежала к нему, оттолкнулась от его рук и, крутя уже второе сальто, почувствовала, что он подбросил меня чуть ниже, чем нужно. Если меня теперь не поддернут лонжей, я сделаю только полтора оборота и встану на голову. В ту самую минуту, когда у меня мелькнула эта мысль, девушка, сидящая в кресле, что-то прощебетала, администратор повернулся к ней, и… я полетела, скрутив полтора оборота, прямо на голову…

Очнулась я от холодного душа. Я стояла в ванной в очень неудобной позе, склонившись над раковиной. Кто-то лил воду не только на мою бедную голову, но и за шиворот.

Я открыла глаза, и мальчики облегченно вздохнули:

– Жива?

– Жива. Только мне безумно холодно.

– Ходить сама можешь?

– Попробую.

И хотя ноги были ватными, я все-таки вошла в зал и встала в строй, будто ничего не случилось. Барышня исчезла.

С тех пор подменять на занятиях педагога было строго запрещено.

Трауберг перестал мучить меня угрозами выгнать из ФЭКСа. Хочется думать – убедился, что у Жеймо не только упорный характер, но и настоящая цирковая дисциплина. А может, просто махнул на меня рукой…

Однажды во время съемок оператор Москвин сердито сказал:

– Капуста! – и тут же отошел от аппарата. Я впервые услышала это незнакомое мне выражение. Почему «капуста»? Что это вообще значит? Съемка прекратилась, появился какой-то человек спортивного вида, открыл аппарат и задумчиво произнес:

– Машинкес, пружинкес, пих-пих, ни туды и ни сюды.

Москвин отошел и о чем-то заговорил с Козинцевым. Воспользовавшись этим, я приблизилась к аппарату и стала смотреть, что делает с ним незнакомец.

– Девушка, – обратился он ко мне, – разве вы не слышали, что обычно говорят, когда к аппарату подходят обыкновенные люди? Могу повторить: три шага назад!

– Но сейчас оператор меня не видит, потому я и осмелилась. Хочу посмотреть, что там внутри.

– А зачем вам смотреть? – надменно удивился он.

– Видите ли, – объяснила я, – когда Москвин приносил аппарат в ФЭКС, меня на занятиях, к сожалению, не было.

– Я извиняюсь… Зачем же вы убегаете с занятий?

– Я учусь и по вечерам работаю, и как-то получилось, что именно в те дни, когда приносили аппарат, мне всегда нужно было на работу.

– А где это вы можете работать по вечерам?

– На эстраде.

– Хм. Такая молодая девушка работает на эстраде… Интересуюсь, зачем же вы тогда учитесь, раз у вас уже есть свой хлеб?

– Я не люблю эстраду.

– А я моряк из Одессы, – неожиданно заявил незнакомец, – зовут меня Яша. А вас?

– Яня.

– О! – обрадовался он. – Чтоб я так жил! Значит, мы с вами тезки! Знаете что? Расскажите мне что-нибудь интересненькое, а я вам, когда будет возможно, покажу киноаппарат.

Яша сдержал свое обещание. При каждом удобном случае он терпеливо объяснял мне, как устроен сложный механизм кинокамеры, и даже позволял смотреть в «глазок». Если ножки аппарата стояли высоко и я не могла дотянуться, Яша брал меня на руки.

При смене объективов он никогда не забывал объяснить, что это за объектив и какой результат будет на экране. Благодаря Яше я довольно быстро прошла курс операторского мастерства. В дальнейшем, когда уже снималась, мое любопытство и заинтересованность не прекратились…

Так, моим настоящим учителем операторского мастерства стал не А. Н. Москвин, а бывший моряк из Одессы Яша.

Расписание уроков 1-го года обучения

Козинцев – киножест.

Трауберг – кинограмота.

Арнольд – современный танец.

Цереп и Жорж – акробатика.

Лусталло – бокс.

Лусталло – джигитовка.

Лусталло – фехтование.

Бэм – аккомпаниатор.

Москвин – операторское мастерство.

Комендант ФЭКСа (Фищев)

ФЭКСом интересовались очень многие, но приглашали туда вести занятия только избранных. Бывали в ФЭКСе писатели, сценаристы, художники, поэты, режиссеры, актеры, журналисты.

Как-то к нам из Москвы приехал И. Г. Эренбург, а с ним еще несколько человек, которых я не знала.

Начался первый урок. Идет перекличка. Свисток – и мы садимся на свои места. Входят Козинцев с гостями.

– В этом году, – обращается к нам Козинцев, – мы занимаемся жанрами. Одну и ту же сцену можно сделать в разных жанрах. Прошу назвать любую тему.

Кто-то предложил:

– Смерть!

– Жеймо! – вызвал Козинцев.

Я встала. Сердце ушло в пятки…

– Возьмите, пожалуйста, кресло и покажите на нем сцену смерти. В каком жанре вы хотите видеть эту сцену? – повернулся он к гостям.

– В жанре мелодрамы.

Бэм заиграл на рояле какую-то душераздирающую мелодию. И вот я сижу в кресле, ноги у меня не достают до полу, это может вызвать смех, я подтягиваю их и беззвучно горько рыдаю. Потом достаю из кармана воображаемую бутылочку, долго смотрю на нее, не решаясь выпить яд, наконец, собравшись с силами, подношу ее к губам, пью, и начинается мучительная агония…

Свисток. Козинцев великолепно умел свистеть на уроках и даже на съемках. Тот, кто слышал этот сигнал впервые, всегда вздрагивал от неожиданности. Но мы привыкли и даже любили его свист.

Итак, первая сцена окончена.

– А теперь?.. – спросил Козинцев.

– Теперь то же, но в комическом жанре, – попросили гости.

Свисток. Бэм играет фокстрот. Я, сидя в том же кресле, вытаскиваю из кармана воображаемый длиннющий пистолет и осторожно, опасаясь, как бы он не выстрелил, подношу дуло к виску. Но тут же отдергиваю руку. То, что мои ноги снова не достают до пола, теперь уже мне не мешает, а наоборот. Я открываю рот, приставляю к нему дуло, но опять пугаюсь. Некоторое время я сижу в задумчивости, болтая ногами. Наконец, немного расхрабрившись, подношу пистолет к носу, нюхаю его и, скривив лицо, вытираю о брюки. Потом начинаю целиться в сердце. От страха я закрываю глаза, а ноги подтягиваю к самому подбородку, точно пистолет щекочет меня. Я медленно просовываю правую руку под левую, съеживаюсь и поворачиваюсь в кресле, пока не оказываюсь спиной к зрителям. Тут рука моя оказывается под мышкой, я как бы нажимаю курок. Выстрел! Я вскакиваю, думая, что умираю, и начинаю корчиться в судорогах.

Свисток. Музыка оборвалась, и я услышала смех. Все смеются, а я смотрю на зрителей с удивлением.

Эту сцену я сделала как антре, как в цирке – вспомнила клоуна на арене и…

– А теперь в жанре гротеска, – сказал Козинцев и свистнул. Я еще не успела собраться с мыслями, они разлетелись, точно воробьи.

«Была не была», – подумала я и услышала, как Бэм заиграл какую-то непонятную музыку. Но он знал, что играть, чтобы пришло нужное настроение. С каменным лицом, я вытаскиваю все тот же пистолет, встаю с кресла… (О ужас! Теперь уж меня наверняка выгонят из ФЭКСа – Козинцев-то велел делать сцену в кресле!) Я вынимаю воображаемый носовой платок, встряхиваю, нагибаюсь, смахивая пыль с пола. Потом аккуратно сажусь, чтобы не запачкать брюки, и стреляю себе в висок. И так же аккуратно ложусь. Пистолет кладу возле себя, складываю руки на груди и спокойно умираю. А в мыслях одно: это моя последняя сцена в ФЭКСе.

Свисток. Музыка оборвалась и… О чудо! Я слышу аплодисменты. Я встаю, смотрю на Козинцева и жду приговора. Он, улыбнувшись, говорит:

– Спасибо. Можете садиться.

Меня, конечно, спасли аплодисменты гостей – ведь все-таки я встала с кресла! Но видно, Козинцев был в хорошем настроении и все мне простил.

Я снялась уже в нескольких картинах, в эпизодах, и везде у меня был крупный план. На этом крупном плане я каждый раз выходила похожей на кого угодно, только не на себя. В чем причина? Может быть, в гриме?

Когда я впервые пришла на киносъемку, меня сначала одели, а потом повели в гримерный цех.

– В кино гримируются? – удивилась я. Это было для меня новостью – в цирке гримировались только клоуны, остальные если и пользовались гримом, то только чуть-чуть, да и то потому, что арена была недостаточно ярко освещена.

В 1920-х годах на студии работали театральные гримеры. В то время мало кто разбирался в специфике кино, все в основном учились на практике. Если актер на экране получался плохо, то это объясняли не плохим гримом или операторской работой. Выносился приговор: «Не фотогеничен!» И актера больше уже не видели на съемках.

Пожилой человек в белом халате усадил меня перед зеркалом и начал священнодействовать. Окончив работу, он отошел за кресло и, поглядев на меня издали, категорически заявил:

– Отлично!

И моментально куда-то ушел.

Я смотрела на себя в зеркало и никак не могла понять, к кому относится это «отлично». В зеркале я видела женщину лет сорока с грустными, немного удивленными глазами, а играть мне нужно было девчонку, мою ровесницу, мне же самой не было и шестнадцати. Может быть, гример не понял задания? Я побежала его искать, но не нашла. Тогда я решила действовать на свой страх и риск: подошла к раковине и смыла все «мастерство» гримера. После этой операции я отправилась на съемку.

Прошло несколько месяцев. Я начала сниматься в «Чертовом колесе», играла шпану. Снималась я без грима. Лицо на экране выглядело молодым, но маловыразительным. Для роли шпаны, может быть, это и было приемлемо, но… Если актеров все же гримируют, значит, я не права? Нужно попробовать найти свой грим. Но как? Для проб на такие роли, которые я играла, попросту не было пленки.

В картине «С. В. Д.» («Союз великого дела») Козинцев настоял, чтобы меня загримировали. Попала я к тому же гримеру. Теперь из зеркала на меня глядела какая-то размалеванная кукла. И опять я прибегла к прежнему методу – смыла весь грим. Но так как Козинцев хотел, чтобы я была в гриме, я решила попробовать гримироваться сама. Спас меня огромнейший тюрбан, который красовался на моей голове. Благодаря ему мой «вариант» остался незамеченным. На каждой следующей картине я продолжала искать свой грим и лишь на шестой, наконец, остановилась, найдя, как мне казалось, то, что нужно: общий тон, еле заметные брови и контур вокруг рта. Почти как в цирке.

Начались съемки «Нового Вавилона». Я увидела себя на экране и расхохоталась. Никогда я себе не представляла, что у человека может быть такой нос! Мой нос был невероятной величины, а под глазами огромные синяки. Откуда? Почему? Что за причина? Сплошные вопросы, и не у кого узнать ответ… И вдруг я поняла: художник рисует кистью, а оператор – светом! Вот откуда у меня такой нос! Почему Москвин не обращает внимания на подобного рода метаморфозы? А может, мое лицо и нельзя осветить иначе? Ведь он же очень способный оператор и других актеров снимает отлично. Или я просто действительно не фотоге… Дальше я продолжать боялась, уж очень страшное слово. Если так, я погибла. Почему Козинцев ни разу не сказал мне правду?

Летом вся наша группа поехала в экспедицию в Одессу, снимали натуру для «Нового Вавилона». Наши актеры ходили по городу бородатые и обросшие – надевать парики и наклеивать бороды у нас было не принято, на экране лучше выглядят свои, живые волосы, чем парики. Я приходила на съемку и часами ждала, когда до меня дойдет очередь. От жары грим портился, на лице застывала какая-то маска, и оно теряло свою свежесть. В конце концов я пришла к выводу: раз дисциплина заставляет всегда быть «в боевой готовности», я могу позволить себе только одно: не пудриться до хлопка, означающего начало съемки. Именно до хлопка, так как между командами «Приготовились!» и «Съемка!» возникает множество дел, которые почему-то всплывают в самую последнюю минуту.

В дальнейшем я убедилась, что моя идея приносит хороший результат. Лицо свежее, а для экрана это очень и очень важно.

Наконец моя очередь. Я бегу на съемочную площадку. Не бегу, а лечу на крыльях – сегодня снимается лучшая моя сцена. На площадке я слышу, как Москвин доказывает Козинцеву:

– Ну и что из того, что солнце прячется? Как бы мы ее ни осветили, все равно ничего не получится. Вы же знаете, что она не фотогенична!

Вот я и услышала правду! Жестокую, страшную правду… Теперь я уже знала, что меня ждет. Конец, всему конец!

Обернувшись, Козинцев увидел меня и весело сказал:

– Сейчас ваша самая ответственная сцена. Баррикады, пушка и вы. Сцена очень эмоциональная, помните?

А мне теперь не нужна была никакая съемка, хотелось просто убежать, как бегут дезертиры, или провалиться сквозь землю. Но убежать я не имела права, а земля не разверзлась. Я по-прежнему стояла и тупо смотрела, как Москвин безнадежно бросает подсветки, чтобы схватить уходящее солнце. Всё. Годы учебы, мои старания – все напрасно. Неужели мне суждено остаться на эстраде? Может, пойти в оперетту? Я танцую, пою. Но если я не вырасту, в оперетту меня не возьмут. И в ту же минуту меня охватило такое отчаяние, такая злость, что мне захотелось кричать. Говорят, что сцену с пушкой я сделала хорошо. Это, наверное, потому, что в тот момент я боролась не только за Францию, но и за собственную судьбу.

Экспедиция закончилась. Мы вернулись в Ленинград. На киностудии на меня налетел запыхавшийся помреж.

– Я вас везде ищу! Козинцев просит немедленно явиться в просмотровый зал, там сейчас смотрят материал.

Не успела я войти в зал, как услышала голос Григория Михайловича:

– Вот вам и не фотогеничная. Как вы мне теперь объясните подобное явление?

Опять это страшное слово – «не фотогеничная»… Я вошла. Горел свет.

– Здравствуйте, – шепотом сказала я.

– Садитесь. Мы сейчас снова посмотрим весь материал, – сказал Козинцев.

Свет погас. И хорошо, что погас. В зале было жарко, но меня трясло, как в лихорадке. Начался просмотр. Перед глазами мелькали знакомые лица: Соболевский, Герасимов, Кузьмина, Костричкин. И вдруг… кто это? Не может быть, это не я! Нет, я! Что за чудеса?

Зажегся свет. Судьбу мою решила обыкновенная подсветка. Кусок простой жести, вернее зеркало.

Еще немного – и немой экран заговорит

О том, что наступает эра звукового кино, мы узнали на уроке Леонида Захаровича Трауберга. Новая эра! Как все теперь будет? Мы же в основном учились движению, а не речи. Будем ли мы по-прежнему молчать? А если окажется, что нам нужно говорить, то как? Например, парень в лаптях. Не станет же он произносить, как в театре, «коришневый». Он должен говорить так, как принято у него в деревне. То есть говорить надо как в цирке или на эстраде. Как в жизни. Но в звуковом кино, может быть, все вообще будет по-другому? А как? Сплошные вопросы и никаких ответов. ФЭКС жужжал, как пчелиный улей. Между тем уроки Григория Михайловича Козинцева продолжались как обычно. Никаких изменений, будто ничего и не произошло. Но однажды в наш зал вошел Трауберг, дождался конца чьей-то сцены и, наклонившись к Козинцеву, что-то быстро сказал. Козинцев утвердительно кивнул, и Трауберг обратился к студентам:

– Я предлагаю вам тему: ревность. Муж и жена. Муж говорит: «Да». Жена отвечает: «Нет». В конце сцены жена говорит: «Да». Муж отвечает: «Нет».

И, повернувшись, Трауберг вышел из зала, а мы остались в полном недоумении.

Григорий Михайлович помолчал несколько секунд и вдруг произнес:

– Герасимов и… Жеймо. Даю полминуты на приготовление. Экспромт.

Герасимов берет стул и несет его в конец площадки, а я беру другой и несу в противоположный угол. Свисток Козинцева. Мы успеваем сговориться, что возвращаемся с бала.

Бэм молчит. Как странно, что он нам не помогает.

Мы входим усталой походкой. Герасимов снимает воображаемую шляпу, бросает ее куда-то и, не глядя на меня, произносит:

– Да-а-а…

Я, стаскивая воображаемые перчатки, смотрю только на свои руки и говорю:

– Нет!

Герасимов, снимая воображаемое пальто, повторяет уже более уверенно:

– Да.

Я, небрежно сбрасывая накидку на стул, с удивлением отвечаю:

– Нет!

Герасимов садится и уже настойчивым голосом:

– Да!

Я поворачиваю стул так, чтобы оказаться лицом к партнеру, ставлю на стул одно колено и, держась за спинку, говорю, смеясь:

– Нет!

В конце сцены Сергей Герасимов своим «да» доводит меня до такого состояния, что я не выдерживаю и все в той же позе, глядя на него в упор злыми глазами, шиплю, как кобра:

– Да, да, да!

Герасимов неожиданно вскакивает со стула и кричит:

– Нет!

Свисток Козинцева. Сцена окончена.

Когда я начала перебирать в памяти детали того, как мы с Сережей исполняли наш первый этюд со словами (увы, он оказался и последним), то вспомнила, как ни разу интонационно не повторяясь, Сережа произносил короткое слово «да». Делал он это так талантливо, что мне было понятно, как я должна отвечать ему «нет». Он вообще был талантливым. Мы познакомились с ним, когда я поступала в ФЭКС, где он уже учился. Ему было тогда 18 лет, но мне казалось, что он гораздо старше. Возможно, потому, что производил впечатление на редкость серьезного человека, хотя делал то же, что и все остальные студенты: крутил сальто, фехтовал, занимался боксом, танцевал… Кстати, если всех нас Козинцев всегда называл по фамилиям, то Сережу чаще всего по имени и отчеству – Сергей Аполлинариевич. В чем секрет? Может быть, в том, что Козинцев сразу увидел в нем не только актера, но и будущего режиссера? И в самом деле, если все студенты на занятиях по очереди становились режиссерами на одну неделю, то Герасимову предоставлялась возможность быть режиссером целых две недели.

Как-то после очередного урока я заметила, что Сергея окружила группа студентов, которые громко смеялись. Я заинтересовалась и подошла ближе. И что же я увидела? Герасимов имитировал одного из наших педагогов, да так здорово, что я сразу узнала кого. Появилось даже внешнее сходство. «Ему на эстраде надо выступать», – подумала я.

Между прочим, Козинцев не раз видел, как Сережа имитировал и его, но, слава богу, Григорий Михайлович был человеком умным и с хорошим чувством юмора, так что он вместе с нами от души смеялся.

Как-то Козинцев, войдя в репетиционный зал, заявил, что один из студентов будет снимать картину как режиссер, и он просит, чтобы на съемках (а сниматься будут почти все студенты) мы вели себя так, как если бы режиссером был он, Григорий Михайлович, или Леонид Захарович Трауберг. «Это очень важно», – подчеркнул он. Но кто же этот студент, которому доверили снимать фильм? Конечно, Сергей Аполлинариевич Герасимов. Как Сережа снял свою первую картину, я не знаю, так как была с эстрадой на гастролях. Даже на просмотр не могла приехать, а вот вторую… «Двадцать два несчастья»… У меня там была маленькая эпизодическая роль. Мы, фэксисты, приехали на съемки в Белгород. На съемочную площадку пришли местные комсомольцы, приглашенные сниматься в этой картине. Когда местные ребята и я, приехавшая из Ленинграда, построились, я выглядела на их фоне как белая сметана. Герасимов, посмотрев на меня, сказал:

– Жеймо, завтра у тебя будет выходной – специально, чтобы ты загорела.

На следующий день я с утра, хотя на небе было сплошное «молоко», отправилась на пляж и пролежала там двенадцать часов. Вернувшись домой, я попросила хозяйку, у которой жила, принести мне миску и десять яиц. Разбив яйца, я смазала ими все тело, и на мне сразу же, как на раскаленной сковородке, образовалась яичница. После этой процедуры я легла спать. На другой день я действительно была вся черная, вот только спать потом долго не могла ни на спине, ни на животе. Только на боку. Увидев меня, Герасимов сразу понял, через какие муки я прошла, и, наклонившись ко мне, шепотом произнес:

– Прежде чем отдавать приказания, нужно очень хорошо подумать. Впредь это будет мне наукой.

«И мне тоже», – подумала я.

Прошло несколько лет.

Мы, бывшие фэксисты, жили недалеко от киностудии «Ленфильм» и продолжали часто встречаться. Как-то, идя к Герасимову (нас была целая группа), мы встретили бывшую фэксистку, которая так и не стала актрисой, оставшись стенографисткой. Мы по старой памяти взяли ее с собой. Кто-то из нас предложил:

– Пусть она застенографирует какой-нибудь из рассказов Сергея.

Девушка, хоть и была уставшей после работы, с радостью согласилась. Сергею мы об этом, естественно, не сказали, незаметно посадили стенографистку в другую комнату, а дверь оставили приоткрытой. Сергей был в ударе! Он вообще был превосходным рассказчиком. После очередного номера имитации он перешел к рассказу о родном Урале. Было так интересно, что мы и не заметили, как пролетел вечер.

Дня через два стенографистка принесла нам стенограмму. Мы немедленно отправились к Герасимову и, ничего не объясняя, отдали ему рассказ. Прочитав его, он удивленно спросил:

– Откуда это у вас?

Объяснив ему, в чем дело, мы стали уговаривать Сергея обязательно записывать свои рассказы. Он ответил:

– Я рассказчик, а не писатель – а это разные профессии.

Но очевидно, после этой истории Сережа поверил в свои силы. Во всяком случае, в печати стало появляться его имя. Так иногда шутка может сделать благое дело.

Как-то, еще в ФЭКСе, я спросила у Козинцева:

– Григорий Михайлович, почему вы работаете со мной только на занятиях, а на съемках сидите в кресле и ведете себя как зритель?

Козинцев немного помолчал и говорит:

– Видите ли, может так случиться, что после ФЭКСа вас пригласит сниматься режиссер, которого вы видите первый раз. А режиссеры бывают разные: талантливые и с хорошим вкусом и, наоборот, бездарные и с плохим вкусом. Поэтому я хочу посмотреть, как вы работаете самостоятельно. Мы с Траубергом учили вас писать сценарии, учили работать с партнерами, а теперь на съемочной площадке мне хочется посмотреть, чему вы у нас научились. Вот поэтому я и сижу, ни во что не вмешиваясь. Ведь за свою работу вы сами будете отвечать перед зрителем. Вы сами!

Прошло какое-то время, и мне впервые предложили сниматься в звуковом фильме «Моя Родина» (а до этого в ФЭКСе мы снимались только в немых картинах).

«Моя Родина»

1933 год

Режиссеры – Александр Зархи и Иосиф Хейфиц. Я еще не знала ни что за сценарий, ни кого я буду играть. Наверное, меня взяли на какой-нибудь эпизодик.

Прихожу на студию. Ассистент режиссеров Шейнин просит меня пройти в костюмерную и надеть костюм китайца.

Зархи и Хейфиц – комсомольская бригада. Это одна из их первых картин и первая звуковая. Я надеваю костюм. На голове – меховая шапка с длинными ушами. Лица почти не видно. Через плечо висит винтовка. Она бьет меня по пяткам. Нужно бы подтянуть ремень, но на мою просьбу никто не реагирует. Все заняты своими делами. В таком нелепом виде я шагаю в кабинет режиссеров. Как только вхожу, все, кто там сидел, начинают хохотать. Оказалось, что китаец должен быть бойцом лет семнадцати, а я выгляжу на девять, максимум на десять. А все из-за моего «могучего» роста. Я поняла, что моя первая попытка сняться у других режиссеров закончилась крахом, и холодно произнесла:

– Представление отменяется. Факир был пьян.

Затем круто повернулась и вышла из комнаты. Огорченная до слез, я поехала домой.

Летом я с маленькой дочкой отдыхала в Одессе. Неожиданно туда приехал директор группы фильма «Моя Родина», чтобы лично пригласить меня на съемки. Я тут же вместе с дочкой отправилась в Ленинград. Оставив ребенка у старшей сестры Эли, я поехала на студию. Там другой ассистент режиссеров, Михаил Шапиро, дал мне сценарий и попросил подготовиться к сцене похорон.

– Вы будете играть роль Оли.

«Если буду, – добавила я про себя. – Мечты ведь далеко не всегда сбываются».

Дома я сразу села читать сценарий. Он мне понравился. Особенно роль юноши-китайца. Жаль, что у меня с ним не получилось. Понравилась и роль белогвардейского офицера. Образ, конечно, отрицательный, но роль очень интересная. Потом ее сыграл Олег Жаков. А вот роль Оли, хоть она и главная… Не везет мне с этой картиной. Отказаться? А вдруг это единственная возможность сняться в главной роли? С другой стороны, уж лучше никакой роли, чем такая. Я вспомнила слова Козинцева: «Перед зрителем только вы будете отвечать за свою роль». Как же мне поступить? Может быть, рискнуть и переделать героиню? Какая эта Оля? Непонятно. Одна сцена противоречит другой. Попробую-ка я пофантазировать.

Для начала я составила анкету:

Фамилия……?

Имя – Оля.

Возраст – 18 лет.

Образование……?

Профессия – няня в яслях.

Как видно из анкеты, я мало знаю свою Олю. Ну вот! Уже называю ее своей. Никакая она не «моя». Я бы даже сказала, совсем не «моя». Совершенно непродуманный образ. С одной стороны, эту Олю приняли на работу с детьми, в ясли. Это значит, что у нее хорошая репутация. Но в сценарии есть такие сцены, что о хорошей репутации не может быть и речи. Оля влюблена в одного парня (и пользуется взаимностью), но тем не менее встречается и с другим парнем. А на похоронах оплакивает какого-то третьего молодого мужчину. Да так горько рыдает, как будто он был ее мужем или любовником.

Сценарий Мики (Михаила) Блеймана. С ним я хорошо знакома – он тоже учился в ФЭКСе. Может, поговорить с Микой? Надеюсь, он меня поймет. Но как знать? И как к этому отнесутся режиссеры? Они же вместе с Микой работали над режиссерским сценарием.

На студии меня встретили ассистенты Шапиро и Шейнин. Мы сразу пошли в костюмерную. Мне предложили на выбор несколько полушубков. Уже хорошо: не буду выглядеть как «бравый солдат Швейк». Я выбрала очень симпатичный полушубок, который оказался мне впору. На голову – оренбургский платок. На ноги – бурятские унты. Нашлись и хорошенькие варежки.

Я подошла к зеркалу и попросила Шейнина, который был небольшого роста, встать около меня: рядом с ним я не выглядела маленькой. Но когда к нам подошел Шапиро, а он был довольно высоким, я сразу превратилась в девочку.

– Кто будет партнером Оли? – спросила я у Шапиро.

– Пока неизвестно, но, скорее всего, Саша Мельников.

Сашу я тоже знала – мы вместе поступали в ФЭКС. Правда, потом он перешел, кажется, к Фридриху Эрмлеру. У Зархи и Хейфица Саша снимался в их предыдущей картине. Роста он был такого же, как Шейнин. «Вот и отлично», – успокоилась я.

Когда мы шли в кабинет к режиссерам, я шепнула Шейнину, чтобы он все время стоял возле меня и чтобы не подпускал к нам Шапиро.

– Почему? – удивился Шейнин.

– Он испортит мой хитроумный план.

Мы вошли в кабинет, и я просто прилипла к Шейнину. На этот раз при виде меня в кабинете никто уже не смеялся. Режиссеры одобрили мой костюм и попросили меня и Шапиро прорепетировать сцену на кладбище. Мы нашли свободную комнату и начали работать. Потом туда зашли режиссеры, мы показали им эту сцену, они одобрили и ушли. А сцену-то надо будет выкинуть, хотя она и эффектная. «Если меня утвердят на роль Оли, я буду бороться, как лев, и добьюсь своего», – поклялась я в душе.

– Завтра звуковые пробы, – предупредил Шейнин. – И конечно, в костюме и гриме.

Возвращаясь в костюмерную, я встретила в коридоре сценариста Мику Блеймана. «На ловца и зверь бежит, – обрадовалась я. – Вот только как ему объяснить?» И вдруг, неожиданно для себя, произнесла:

– Мика, мне очень понравился ваш сценарий. Все понравилось. Кроме Оли.

– Но почему? – удивился Мика.

Я начала выкладывать свои соображения. Показала анкету. Мика подумал и сказал:

– Может быть, вы и правы. Дайте-ка мне эту анкету и напишите ваши соображения. Я покажу это режиссерам – и как знать…

– Кто бы ни играл Олю, мне кажется, Мика, вы должны поработать над этой ролью. Вы ведь хотите, чтобы Оля была положительной, а она у вас не поймешь какая… Почему она так рыдает над гробом умершего? Кто он ей? Брат, муж или любовник, чтобы так надрываться?

Блейман рассмеялся.

– Хорошо, обещаю вам обязательно поговорить с режиссерами.

– Вот и отлично, – обрадовалась я.

Наступил день пробы. Я, одетая и загримированная, вхожу в павильон. Там уже сидят в полушубках несколько молоденьких актрис, и каждая ждет своей очереди. Пробы проводил незнакомый мне режиссер.

– Кто это? – спросила я Шейнина.

– Арнштам.

– А где он раньше работал? – не унималась я.

– У Мейерхольда.

– Но насколько я знаю, Арнштам был там заведующим музыкальной частью. Почему же он работает здесь как режиссер? Странно.

Шейнин тут же объяснил, что дирекция попросила его помочь молодым режиссерам: они впервые работают над звуковым фильмом.

Сам процесс пробы и без того довольно неприятен, а в присутствии конкуренток волнуешься еще больше. На съемках в ФЭКСе тоже были пробы, но это делали, чтобы мы проверили костюм и характер образа. Конкурентов не было. Например, на картине «Чертово колесо» у меня был эпизод, где я должна была играть девчонку-шпану. Я оделась так, как считала нужным, потом, войдя в кадр… плюнула сквозь зубы. Это сразу определило мой образ. А здесь… Все снимались как на конвейере. Оператор даже свет не менял, а ведь каждое лицо требует своего освещения. Арнштам попросил меня сделать то, что делали все предыдущие актрисы.

– А почему вы проводите пробы, а не режиссеры фильма?

– Потому что меня попросили. А вам не все равно?

– Не все равно, – ответила я. – Мне бы хотелось, чтобы пробы провели режиссеры, которые будут снимать фильм.

Арнштам вспыхнул и, ничего не сказав, вышел из павильона. Все присутствующие с недоумением смотрели на меня. Минут через пятнадцать пришли Хейфиц и Зархи.

– Что произошло? – поинтересовались они.

– Ведь вы режиссеры-постановщики, а не Арнштам, – спокойно проговорила я. – Если вам доверили картину, то почему не вы проводите пробы? Это же проверка не только актерская, но и режиссерская.

Зархи и Хейфиц посовещались, и затем Зархи объявил, что он будет проводить пробу. Проба закончилась, Зархи поблагодарил меня, и я поехала домой.

Меня утвердили на роль Оли. Мика Блейман поздравил меня с победой и, как обычно заикаясь, сказал:

– Я-я-ня, я вашу про-осьбу выполнил. Режиссеры согласны на переделку образа Оли. Вы довольны?

– Очень! – радостно пропела я.

Почти перед самым концом съемок я заболела брюшным тифом. Бедным режиссерам пришлось изрядно поломать головы, чтобы смонтировать фильм без недостающих сцен.

К сожалению, «Моя Родина» шла меньше месяца, а потом неожиданно исчезла с экранов. В чем дело? Ведь критики во всех газетах пели дифирамбы этому фильму. Оказывается, приказ исходил откуда-то сверху. И тут же в газетах появились статьи (частенько тех же критиков) о том, что картина «Моя Родина» политически вредная. А по-моему, если у критика нет своего мнения, то ему нельзя заниматься данной профессией. Кстати, такая же грустная судьба постигла еще несколько картин с моим участием. Например, «Ленинградцы» (режиссеры Зархи и Хейфиц). На «Ленфильм» пришел приказ наркома Дукельского о немедленном прекращении съемок. Причем без всяких объяснений. Также закрыли картину «Голубое и розовое» по пьесе Александры Бруштейн, хотя осталось снять всего пару сцен, – приказ того же наркома кинематографии Дукельского. Когда режиссер фильма Владимир Юренев попытался выяснить причину, Дукельский ответил: «Кому нужна эта детская картина, если пьесу «Голубое и розовое» можно посмотреть в театре?» Но ведь кроме больших городов, где, возможно, идет эта пьеса, есть еще провинциальные города и деревни, где театров вообще не существует. (Впрочем, о чем теперь говорить – такие были времена.)

«Песня о счастье»

1934 год

Следующую главную роль я сыграла в фильме «Песня о счастье» (режиссеры – Марк Донской и Владимир Легошин). Моя героиня – марийская девушка Анук, и действие в основном происходит в Марийской Автономной Республике (в то время это была еще автономная область), расположенной в бассейне среднего течения Волги. Съемки начались с экспедиции. Мы приехали в столицу области, город Йошкар-Ола. Работать должны были начать через два дня. Времени на ознакомление с местной жизнью явно маловато, поэтому, надев сшитый для меня марийский костюм, я, не откладывая, вышла в город. Бродила, присматриваясь к людям до самого вечера. На следующий день отправилась на базар. Завтра будут снимать сцену на базаре, где Анук торгует лаптями. Естественно, предварительно зайдя в реквизитную, прихватила с собой лапти. Буду их продавать. Если никто не станет на меня подозрительно поглядывать, значит, я все делаю правильно. Завтра на съемке буду чувствовать себя уверенней.

Пристроившись в ряду, где шла торговля лаптями, я стала ждать. Через несколько минут ко мне подошла женщина и, разглядывая лапти, что-то быстро проговорила. Но что? Я же марийского языка не знаю. Совсем об этом не подумала. К счастью, меня вдруг осенило: я притворилась глухонемой. Женщина понимающе кивнула и на пальцах попыталась выяснить у меня цену на товар. Сначала она показала мне два пальца. Я покачала головой. Тогда она показала три пальца и вопросительно посмотрела на меня. Не зная, сколько стоят лапти, я наобум показала четыре пальца. К моему удивлению, покупательница, не торгуясь, сунула мне деньги и, забрав лапти, исчезла. Не прошло и пяти минут, как меня окружила целая толпа. Не спрашивая о цене, они давали мне деньги и быстро отходили. Моментально распродав весь товар, гордая и счастливая, я двинулась в гостиницу. По дороге мне встретилась наша монтажница.

– Привыкаете к костюму? – спросила она.

– Не только. Я даже прорепетировала завтрашнюю сцену. Правда, пришлось притвориться глухонемой, но в результате все прошло удачно. Я даже умудрилась продать все лапти.

– Лапти из реквизита?! А как же завтрашняя съемка?!

Что я наделала! Трясущимися от волнения руками я стала выгребать из кармана деньги, умоляя монтажницу выручить меня.

– Я же не могу вернуться на базар, – лепетала я. – Продавцы наверняка меня узнают! Им покажется более чем странным, что я то продаю лапти, то снова их покупаю.

Слава богу, на другой день съемка все-таки состоялась. Правда, оказалось, что я должна вернуть студии изрядную сумму денег. Так вот почему у меня так бойко шла торговля! Я слишком дешево продавала свой товар. Вернее, студийный реквизит.

А вот другой случай, который произошел уже не со мной, а с моим партнером. Для следующих съемок мы перебрались из города в деревню, расположенную на берегу Волги. По сценарию действие должно было происходить летом, но на самом деле уже наступила осень. Воздух стал довольно прохладным, а вода в реке так просто холоднющей. В кино это часто бывает: то лето снимают осенью, то зиму весной. Но так или иначе, а снимать нужно. Согласно сюжету, герой картины, которого играл молодой талантливый актер Миша Викторов, спасаясь от погони, должен был переплыть Волгу. К счастью, всю реку он, конечно, не переплывал. Сначала сняли, как он бросается в воду и делает несколько гребков, а потом его подобрала наша спасательная лодка. Уже ближе к другому берегу Миша снова прыгал в воду, выбирался на берег и скрывался в лесу. После каждого дубля, чтобы Миша не простудился, ему докрасна растирали тело и давали рюмку водки. В результате во время очередного дубля актер был уже вдребезги пьян и начал тонуть. Когда его вытащили, он, немного отдышавшись, начал истошно орать какую-то песню. Именно орать, а не петь, поэтому мы так и не поняли, что именно он исполнял. Но нам это было уже неважно: мы были счастливы, что все удачно закончилось. Свидетелями происходившего оказались и приглашенные для съемок сплавщики леса. Когда Миша наконец замолчал, они начали петь свои волжские песни – и пели великолепно. На второй день композитор Эшпай (старший)[11], приехавший к нам на съемки, пригласил к себе человек шесть сплавщиков, чтобы послушать их песни, – и тоже был в восторге. Впоследствии на материале этих песен Эшпай помогал Григорию Лобачеву, композитору фильма, писать музыку для нашей картины. Во время работы мы все подружились со сплавщиками – их бригадир даже стал нашим неофициальным консультантом. Когда мы уезжали, он на прощанье открыл нам секрет приготовления вкуснейшей волжской ухи, которой часто нас угощал.

«Разбудите Леночку»

1934 год

Ура! Вчера закончили снимать «Песню о счастье» – наконец-то смогу отдохнуть! Но не тут-то было. Раздался стук в дверь – почтальон принес телеграмму из Ленинграда от режиссера Антонины Кудрявцевой. Она собиралась ставить картину по сценарию Евгения Шварца и Николая Олейникова и предлагала мне сыграть главную роль – школьницу Леночку. Съемки будут проходить в Ялте. Кончалась телеграмма словами: «Срочно сообщите согласие».

Согласие? Не знаю, смогу ли я сыграть девочку. У меня уже у самой есть ребенок. Даже два ребенка: со мной живет моя двенадцатилетняя сестричка. После смерти мамы Эля взяла к себе нашу среднюю сестричку, а я – младшую. Надо как-то проверить, стоит ли мне соглашаться играть эту Леночку. Отправив своих детей гулять, я быстро надела на себя платье и сандалии сестры, завязала волосы в два хвостика и вышла на улицу. Хожу. Никто внимания на меня не обращает. Тогда я решила отправиться на базар: колхозники – люди простые, непосредственные, и, если они начнут на меня косо смотреть, я откажусь от роли.

Бродила я по базару не меньше часа, но и тут никто, абсолютно никто не обращал на меня внимания. По дороге домой решила зайти в парк. Только я подошла к группе ребят, игравших в лапту, как услышала:

– Эй! Тебя как зовут?

Не задумываясь, я ответила:

– Леночка.

– Мотай сюда! – крикнул мальчик. – Будешь вместо меня играть. Я иду обедать.

Не успела я сказать, что не умею играть в лапту, как он бросил мне дощечку, которой бьют по мячу. В это время над моей головой пролетел мячик.

– Раззява! Что ж ты стоишь, как пень?!

И тут началось! Я моталась из стороны в сторону, не очень понимая, что я должна делать. Эта мука продолжалась несколько минут. Потом кто-то из ребят прокричал что-то вроде «Пора копать картошку!» – и тут все мальчишки налетели на меня, повалили на землю и, действительно, начали «копать на мне картошку». Вдруг раздался голос:

– Это что такое? Прекратите!

И ребята моментально разлетелись, как воробьи. Стало тихо.

– Ну, чего лежишь? Вставай!

Я приподняла голову и увидела чьи-то ноги. Голос продолжал:

– Ты тоже хороша! Вставай, говорю!

Я с трудом стала подниматься. Передо мной стояла какая– то женщина, очевидно садовница. Она вытащила из кармана носовой платок и, вытерев мне испачканное землей лицо, проворчала:

– Не вздумай реветь! Все вы хороши, пока спите. Марш домой!

И, повернув меня кругом, дала мне хорошего пинка.

Дома, увидев меня в таком наряде и с хвостиками, дочка спросила:

– Мамочка, ты со съемки?

Взяв дочку на руки и крепко поцеловав, я радостно ответила:

– Нет, пока это была только репетиция.

В этот же вечер я дала в Ленинград телеграмму: «Согласна». Пока мне доставали билет, а я улаживала вопрос со своими детьми, прошло дня два-три. И вот я наконец на «Ленфильме». Но секретарша директора студии огорошила меня сообщением, что группа «Разбудите Леночку» уже уехала. Опоздала!

– Кстати, – сказала секретарша, – сегодня утром они прислали на ваше имя телеграмму.

Читаю: «Группа разбудите леночку ждет вас ялте тчк срочно выезжайте». Я тут же бросилась на вокзал. Оказалось, что никаких билетов в Ялту вообще нет. Я – в справочное бюро. Там мне объяснили, что попасть в Ялту можно только через Москву: из Москвы – в Харьков, а уже оттуда – в Ялту. Ничего себе! Бегу в кассу. Конечно, билеты на поезд в Москву давно раскуплены. Лето! Сезон отпусков. Кто-то посоветовал мне ехать на аэродром. Я уже по опыту знала, что пассажирских рейсов Ленинград – Москва нет. Самолеты переправляют только почту. Я все-таки, схватив «левака», помчалась на аэродром: как говорится – попытка не пытка. Приезжаю. Но что это? Передо мной поле, а на нем несколько не очень внушительного вида самолетиков и какая-то хибара. И это аэродром? Ладно, уж какой есть. Подхожу к этой «избушке на курьих ножках». На двери надпись: «Зал ожидания». Вхожу в этот «зал». Там сидит какой-то человек и что-то пишет. Я обратилась к нему с просьбой помочь мне сегодня же, сейчас же вылететь в Москву: из Москвы я поеду в Харьков, а оттуда в Ялту, где меня ждет съемочная группа. Если я опоздаю на съемку, весь коллектив окажется в простое, а это будет стоить государству больших денег, так как простой – очень дорогое удовольствие. Решив, что этот человек – главный начальник, я показала ему телеграмму. Прочитав ее, он сказал:

– Я бы рад вам помочь, но из Ленинграда в Москву летают только «Уточки», они перевозят почту. Пассажиров мы не берем.

– Но вы ведь советский человек?

– Советский.

– Почему же вы отказываетесь помочь коллективу, которому грозит простой?

– А куда я вас посажу? Ведь не на почту же!

– Мне все равно, где сидеть, главное – вовремя добраться до цели.

– А вы высоты не боитесь? Самолет открытый, – произнес начальник.

– Боюсь или не боюсь – неважно. Важно немедленно вылететь в Москву.

В «зал» вошел какой-то летчик.

– Разрешите обратиться?

– Обращайтесь.

Видно, летчик слышал наш спор, потому что сказал:

– Мне уже приходилось возить «живую почту». И доставлял я ее всегда в полной сохранности. Сейчас, как я понял, нужно оказать помощь съемочному коллективу. Не беспокойтесь, все будет в порядке: доставлю артистку в Москву, как на пассажирском самолете. Артисты – народ храбрый. – И, обращаясь ко мне: – Правильно я говорю?

– Абсолютно правильно! – весело ответила я.

– Значит, летим?

– Да-да, летим!

– Только вот костюмчик у вас не совсем подходящий: в небесах в нем будет холодновато.

Через несколько минут летчик вернулся с теплой летной курткой, перчатками на меху, шлемом и… огромными летными очками. Поблагодарив его, я тут же во все это начала облачаться. Думаю, вид у меня стал не очень солидный, так как начальник смотрел на меня, как бы это сказать… В общем, не слишком серьезно. Но это меня нисколько не смущало. Мы направились к самолетам. Один из них уже тарахтел и подпрыгивал, как балерина. Летчик стал укладывать почтовые пакеты так, чтобы получилось что-то вроде кресла. Начальник бесцеремонно взял меня, как ребенка, на руки и посадил на это импровизированное кресло, привязав к борту каким-то тоненьким ремешком. Затем он пожал мне руку, пожелал хорошего полета и отошел от нашей «грозной» машины. Мы покатились по полю, оторвались от земли и полетели.

И вот наконец-то я в Ялте. Добралась вовремя и, как говорится, с корабля на бал: в тот же день меня одели в костюм Леночки и привели на съемочную площадку. Членов группы я знала – мы же все работали на «Ленфильме». Начались рукопожатия, поцелуи…

– А теперь, – сказала режиссер, – идем знакомиться с вашими основными партнерами.

Она подвела меня к довольно большой группе подростков.

– Знакомьтесь, ребята. Эту девочку зовут Леночка. Она будет играть главную героиню нашего фильма.

Честно говоря, я все-таки немного волновалась: как они меня примут? Но оказалось, что волновалась зря: приняли очень доброжелательно. Кто-то дружелюбно хлопнул меня по плечу, кто-то шутливо крикнул: «Привет, героиня!»

Начались съемки. Работать было интересно. Ребята оказались на редкость способными, хватали все буквально на лету. Сценарий был очень симпатичный, много трюков. В общем, все шло своим чередом. Но однажды…

Няня, гуляя с моей маленькой дочкой, решила пойти не в сад рядом с домом, а куда-нибудь в другое место, и надо же было так случиться, что пришли они именно туда, где мы снимали очередную сцену. Дочка, увидев меня, стремглав помчалась навстречу с криком «Мамочка! Мамочка!» и бросилась мне на шею. «Мамочка?! Так эта Леночка не девчонка, а взрослая тетенька?! Значит, нас обманули?»

Короче говоря, ребята страшно обиделись. (И это еще мягко сказано.) И режиссер, и директор картины, и я долго убеждали их, что сделано это было лишь для того, чтобы им было легче со мной общаться, чтобы они не стеснялись дать мне тумака, если это требовалось по сюжету. К счастью, после долгих споров ребята все-таки согласились с нашими доводами и простили нас.

Но вот съемки в Ялте закончились. Завтра все актеры, занятые в картине, едут домой, в Ленинград. Все, кроме меня. Я с группой еду в Одессу: нам нужна сцена на городской улице, а в Ленинграде снимать летнюю натуру уже нельзя, там осень в разгаре. А вот в Одессе еще лето: солнце светит весь день. Мы решили отправиться в Одессу на теплоходе. Море в Ялте беспокойное, и режиссер Кудрявцева сказала, что боится за меня:

– Как вы, Леночка (меня всегда называли именем моей героини), переносите на море шторм?

– Хм… Думаю, хорошо. Правда, до сих пор я плавала только речными пароходами.

– Самое ужасное, – заявила Кудрявцева, – что съемка назначена сразу же после нашего прибытия в Одессу. А вдруг Леночка заболеет после такого путешествия?

– Не стоит заранее волноваться: может, никакого шторма и не будет, – ответила я.

– Вот видите: Леночка не боится рисковать, – вклинился в разговор директор картины.

– Не боюсь! – бойко сказала я.

– Тогда отправляемся завтра невзирая на погоду, – решительно заявил директор. – Никто не протестует?

Вся съемочная группа хором прокричала: «Нет!»

На другой день у пристани стоял огромный теплоход. Шла погрузка. Мы взобрались по трапу вверх. Каюта мне досталась изумительная. На палубе красотища. А в ресторане – просто рай для любителей поесть. Я на десятом небе!

– Только вы, Леночка, с едой поосторожнее, а то при большой качке начнется… «обратная съемка»[12], – предупредила Кудрявцева.

Честно говоря, я надеялась хоть на теплоходе вкусненько поесть – уж очень мне надоела «заячья еда», то есть диета, на которой я сидела, чтобы быть в форме: я ведь играла девочку и мне нельзя было ни на грамм поправляться. А я так люблю пироги и пельмени!

Все разошлись по своим каютам, а я лазала по всему теплоходу: мне здесь все было интересно, все нравилось, все приводило в восторг. Постепенно наш домище начало все сильнее покачивать, а к вечеру море разыгралось еще больше. Я лежала в своей каюте и читала – мне хотелось, чтобы это путешествие длилось без конца: какой прекрасный отдых! Я ведь снималась из картины в картину, а иногда и внахлест – сразу в двух. Работала без отдыха, без отпусков – устала ужасно!

В мою каюту заглянула ассистентка и с беспокойством спросила, как я себя чувствую.

– Отлично, – проворковала я.

– А вы были на палубе?

– Конечно! Недавно вернулась.

– Плохо. Режиссер Кудрявцева просит вас на палубу не выходить.

– Почему? – удивилась я.

– Море очень беспокойное, ожидается шторм.

– Ладно, не выйду. Так и передайте режиссеру.

«Вот несчастье, – подумала я. – Даже здесь не могу делать, что хочу». Я снова взялась за книгу. И вдруг чувствую, что не могу прочесть ни строчки. Мою каюту стало раскачивать, как будто я на качелях. Пришлось отложить книгу. Тут, постучав, в каюту вошел моряк.

– Товарищ Жеймо, как ваше самочувствие?

– Прекрасно. А что?

– Начался шторм, и меня попросили узнать, не нужно ли вам чего.

– Так это и есть шторм?

– Напрасно улыбаетесь: скоро он покажет себя во всей красе. Кстати, многие из ваших уже и сейчас лежат в лежку.

– Вы сказали?..

Не закончив фразу, я выскочила в коридор.

– Куда же вы? Постойте! Я провожу вас!

– Спасибо, не надо! Я к своим коллегам! Может, им нужна моя помощь!

Качало уже весьма ощутимо, но не до такой степени, чтобы заболеть. Хотя, говорят, некоторых бедняг укачивает даже в поезде.

Начала я с Кудрявцевой, нашего бесстрашного режиссера, и застала ее в довольно плачевном состоянии.

– Держитесь, Тонечка! Я принесу вам из ресторана какой-нибудь подходящий прохладительный напиток. Я быстро!

Но быстро не получилось: меня швыряло из стороны в сторону, от стенки к стенке. Когда я, наконец, почти добралась до ресторана, то услышала оглушительный звон. Оказалось, что звенели бутылки и бокалы. К счастью, они стояли в специальных гнездах, так что не разбивались. Бармен подал мне бокал, наполненный лимонным соком с водой.

– Выпейте, вам станет легче.

– Мне не надо – я за напитками для моих коллег.

– А! Тогда я скажу официанту, чтобы он попросил у нашего кока рассол от кислой капусты, я туда еще кое-что добавлю, и официант сам развезет все это по каютам.

Поблагодарив, я отправилась в обратный путь. Хорошо, что меня никто не видел: передвигалась я по-разному – чаще всего на четвереньках и кубарем. Шторм быстро набирал силу. Бедные мои товарищи! А мне – хоть бы что.

Наконец, мы доплыли до Одессы. Назначенную на тот день съемку все-таки пришлось отложить: почти все члены группы еле передвигали ноги.

«Горячие денечки»

1935 год

Я сидела на скамейке в каком-то сквере и читала сценарий под названием «Горячие денечки». Режиссеры снова Зархи и Хейфиц. Они предложили мне сыграть маленькую роль девушки-студентки. Но, кроме того, что она студентка, не было ясно ничего. Она нужна была просто как фон. Но фон бывает разный. Поскольку роль маленькая, ее нужно сделать ярко, значит, необходимо придумать характер этой девушки. Но какой? В голове сплошной туман. Через час у меня встреча с режиссерами. А что я им скажу? Меня охватило отчаяние. Ну зачем я стала актрисой? Была бы, например, врачом, делала бы доброе дело, лечила больных. Так нет – стала киноактрисой. Меня научили профессии, а таланта не дали. Откажусь от роли. Скажу, что играть просто фон мне неинтересно.

Вдруг недалеко от меня кто-то крикнул:

– Кика-а! Иди сюда!

«Кика» прозвучало так громко, что я даже вздрогнула. И тут же представила себе девушку лет семнадцати, идущую по дорожке сквера подпрыгивающей походкой. Эта походка как бы прилипла к имени Кика. На студию я уже шла не как Жеймо, а как Кика. Я была так довольна, что меня совершенно не смущали удивленные взгляды прохожих. Теперь я точно знала, как выглядит моя студентка. Ну надо же! Я и не представляла, что образ может родиться просто от имени.

Встретившись с режиссерами, я спросила:

– Можно мою героиню будут звать Кика?

– Почему именно Кика? – удивился Зархи.

– Потому что…

Как же им объяснить? И вдруг я все поняла: музыка!

– Вы только послушайте музыку этого имени!

Не знаю, услышали ли они ее, но, во всяком случае, вежливо ответили:

– Если это имеет для вас значение, то…

– Имеет, имеет! – промурлыкала я.

На следующий день была назначена пробная съемка.

Николай Черкасов

В те годы у нас было принято считать, что Николай Черкасов исключительно комедийный актер. Возможно, потому, что мы видели его на эстраде в очень забавном номере «Чарли Чаплин, Пат и Паташон». Черкасов имитировал Пата и делал это великолепно. Он выходил в узеньких коротких брючках, в тесном пиджачке, и казалось, что просто выскакивает из своего костюма. Его и без того длинные руки и ноги казались еще длиннее. Двигался Черкасов как на шарнирах – это тоже было смешно.

Когда Зархи и Хейфиц задумали снимать «Горячие денечки», они предложили Черкасову роль шалопая Коли Лошака. В сценарии эта роль была совсем не смешной, но тем не менее Черкасов согласился. Вероятно, рассчитывал, что во время репетиций будет возможность поискать и пофантазировать. Правда, не все режиссеры были сторонниками предварительных репетиций, но Зархи и Хейфиц никогда ими не пренебрегали. К сожалению, у меня не часто получалось бывать на Колиных репетициях, но то, что мне удавалось увидеть, было фейерверком фантазии и импровизации. Зархи и Хейфицу оставалось только отобрать лучшее и внести в режиссерский сценарий. Так родился образ смешного Кольки Лошака. Я знала актеров, которые умели хорошо и занимательно рассказывать о своей роли, но когда они начинали действовать, это выглядело гораздо бледнее, чем их рассказ. У Черкасова был свой метод: он не рассказывал, а сразу начинал показывать. Мне это казалось куда эффективней и интересней.

В «Горячих денечках», исполняя роль Кики, я по ходу действия должна была влюбиться в Лошака. Но неожиданно влюбилась не я, а моя маленькая дочка. Я рассказала об этом Черкасову. Он выслушал, а потом задумчиво сказал:

– Кажется, в этом я сам виноват.

Влюбленность дочери выражалась в том, что каждое раннее утро она выбегала на балкон и громко кричала:

– Челкасов! Челкасов!

Коля, который жил этажом ниже, немедленно выходил на свой балкон, затем, даже не вставая на цыпочки, протягивал руку вверх, торжественно обменивался с Янечкой рукопожатиями – и исчезал.

Видя, что Черкасов расстроен, я сказала:

– Не переживайте, я с ней поговорю.

Однако на мои объяснения, что Николай Константинович очень устает на работе и ему необходимо отдохнуть перед следующей съемкой и хорошенько выспаться, дочка ответила:

– Я просто хочу посмотреть на него. А потом пусть он опять ложится и спит – хоть до самой съемки.

Но все-таки будить его перестала.

Иногда мне приходилось брать ее на съемочную площадку, и меня всегда трогало, как бережно Черкасов общается с моей девочкой, делая при этом вид, что не знает о ее чувствах.

Говорят, что каждый комедийный артист мечтает сыграть трагедийную роль. Черкасов никогда с нами на эту тему не говорил, но иногда он садился за рояль, и, именно когда он играл, можно было угадать, что он об этом мечтает. Спустя два года его мечта сбылась: те же режиссеры, Зархи и Хейфиц, пригласили его на роль профессора Полежаева в фильме «Депутат Балтики». При просмотре готового фильма на меня особо сильное впечатление произвела сцена «День рождения профессора». Полежаев ждет гостей. Но друзья не приходят. Чтобы скрыть огорчение от жены, он уходит в свой кабинет. Там в полном одиночестве он, не выдержав, начинает плакать. Но как он плачет! С гордо поднятой головой – даже его седенькая бородка клинышком как бы тянется гордо вверх. В этой сцене весь Черкасов. Для него было очень важно не только, что делает его герой, но и КАК он это делает.

После просмотра фильма должно было состояться обсуждение. Когда мы уселись в уютном синем зале, вошел Черкасов – и все как по команде начали аплодировать. Потом встали. Черкасов растерялся. Он был смущен и в то же время чувствовал себя счастливым. Неожиданно к нему подошел Борис Бабочкин и, взяв Колю за руку, сказал:

– Я, Бабочкин, который сыграл Чапая и познал любовь миллионов зрителей, сегодня завидую тебе, твоей творческой удаче.

А из уст артиста это самая лучшая похвала.

«Подруги»

1935 год

Замысел и воплощение фильма «Подруги» принадлежат сценаристу и режиссеру Лео Оскаровичу (или Льву Оскаровичу, как все его называли для простоты) Арнштаму. Он прислал мне сценарий с запиской, в которой предлагал сыграть роль одной из подруг – Аси, и, хотя к этому моменту уже начались съемки фильма «Леночка и виноград», предложение мне показалось заманчивым и я решила его обдумать. Дня через два мы встретились с Арнштамом.

– Ну как? – спросил он. – Согласны со мной поработать? Как вам роль Аси? А ее монолог перед расстрелом? Даже ради одного этого монолога стоит согласиться. Я прав?

Честно говоря, мне этот монолог как раз не понравился, только я еще не могла понять почему – поэтому я промолчала.

– А какие у вас будут партнеры! – продолжал Арнштам. – Зоя Федорова! Николай Черкасов! Борис Чирков! Борис Бабочкин! Вам предстоит сыграть Асю взрослую. Для ролей подруг в детстве мы выбрали трех очаровательных девочек из балетной школы и отличного мальчишку на роль Сеньки – им по двенадцать-тринадцать лет.

Арнштам был в приподнятом настроении, а я сидела и молчала.

– Кстати, – продолжил он, – через несколько дней начнутся репетиции. Вы ведь любите репетировать – и правильно! Я тоже считаю, что даже гению не всегда удается экспромт. Ну? Что же вы молчите? Надеюсь, вы согласны?

Он улыбнулся, как будто заранее знал, что ответ будет положительным. И вдруг, неожиданно для самой себя, я сказала:

– Согласна, но… при одном условии: или все, или ничего!

– То есть как это понимать?

– Все или ничего, – повторила я.

Арнштам с недоумением смотрел на меня.

– Видите ли, Лев Оскарович, год назад в фильме «Разбудите Леночку» я сыграла именно двенадцатилетнюю девочку, так почему мне не сыграть Асю в детстве? Не думаю, что за год я так постарела, что это уже невозможно.

– Дорогая Янина Болеславовна, год для женщины – это не так уж мало. Извините, но я боюсь таких экспериментов. И потом, комедия – это одно, а в такой картине, как «Подруги»… Надеюсь, вы меня поняли и не обидитесь.

– Я отлично вас поняла, но у меня прескверный характер. Я хочу лично убедиться, что играть детей уже не могу. Поэтому прошу дать мне шанс. Когда у детей проба?

– Через несколько дней.

– Так вот, – сказала я несвойственным мне категоричным тоном, – в день их пробы я войду в кадр в костюме и гриме, и пусть оператор Володя Рапопорт снимет нас четверых крупным планом. Если вы правы, – я тут же откажусь от роли Аси в детстве: мне совершенно не хочется быть жалкой и смешной. Только у меня к вам просьба: никому об этой пробе не говорите. Будем знать только мы с вами и оператор.

(Арнштам сдержал слово: кроме нас никто о моей пробе не узнал.)

– И что дальше? – обреченно спросил бедный режиссер.

– Эту пробу покажем неискушенным зрителям – пожарным, рабочим, уборщицам…

– И эти неискушенные зрители будут решать судьбу моей картины?

– Не вашей картины, а мою судьбу. Если они мне не поверят – я сдаюсь.

Поверили. А на следующий день Арнштам показал мою пробу с детьми дирекции, и меня утвердили.

Начались репетиции, но монолог мне по-прежнему не нравился. Долгое время я так и не могла понять почему. Каждый раз, когда я его читала, меня будто выворачивало наизнанку. В чем причина?

Репетиции продолжались, но параллельно начались и съемки. Все детские сцены, как ни странно, прошли благополучно – мне даже казалось, что Арнштам мною доволен. Никаких претензий не было. Но наступил момент, когда мы начали снимать трех уже взрослых подруг. Первая сцена прошла гладко. Но вот мы с подругами должны отправиться на фронт. Я надела приготовленный для меня костюм. Он был мне совершенно не к лицу, но времени на новый не было. Тогда, недолго думая, я сняла с Арнштама его шапку, сказав, что беру ее только на минутку, чтобы посмотреть, как я в ней выгляжу. Бедный Арнштам больше шапки не увидел: она попросту прилипла к моей голове на всю картину.

– Чем только не пожертвуешь ради искусства, – с горечью сказал Арнштам, безропотно расставаясь со своей ушанкой.

Неожиданно на одной из репетиций Арнштам объявил нам, что сцена расстрела переносится из пятой части в конец картины. Таким образом, роль Аси увеличится в объеме.

– Да, но поскольку после пятой части Аси в сценарии нет, то как именно она должна присутствовать в кадре? – спросила я несколько растерянно.

На мой вопрос Арнштам спокойно ответил:

– Никак. Просто присутствовать.

Ну уж нет! Мне важно, чтобы зритель во время расстрела переживал за Асю, чтобы он чуть ли не до слез не хотел ее гибели. Придется мне опять взяться за свой актерский сценарий и придумать что-то особенное, чтобы мое присутствие не было пустым, несмотря на то что я ни слова не произношу и ничего конкретного не делаю: говорить и действовать будут только мои партнеры.

Начались бессонные ночи: я постоянно что-то придумывала и переносила это в кадр. В какой-то момент Арнштам сказал, что хотел бы переговорить со мной с глазу на глаз. Мы условились, что он придет ко мне. Когда он вошел, я сразу поняла по его лицу, что разговор предстоит неприятный. Он был добрым человеком и явно мучился, не зная, с чего начать. Наступила гробовая тишина. Наконец Лев Оскарович решился:

– Вы, Янина, наверное, не знаете, что роль Аси была для меня самой близкой и любимой. А что получается? Все время какой-то цирк. Теперь я никак не могу понять, какой же это образ. Каждая съемка с вами для меня просто мука. Вы никак не можете понять, вернее, не хотите понять, что роль Аси – совсем не то, что вы делаете на съемке.

– Лев Оскарович, сейчас идут сцены, где я только присутствую. Что же я такого делаю, что вам не понятно?

– Да всё! Как вы стоите, как смотрите… Это же просто цирк! Играли бы лучше овцу, тогда бы мне было понятнее.

– Чтобы я сыграла «овцу», как вы выразились, это нужно было отразить в сценарии, а там ничего такого не написано. Я только присутствую.

– Вы, наверное, сейчас думаете, почему я сказал про овцу. Да просто потому, что Ася идет за своими подругами, как овца на заклание, – не думая, не размышляя. Она безвольный человек – вот ее образ. Все просто и ясно. А вы…

– Это для вас все просто и ясно, а для меня – не совсем так. Вы, дорогой Лев Оскарович, написали роль Аси вообще, а не на конкретного актера. Представьте, что портной сшил фрак «вообще». Одному человеку он будет тесен, а другому – велик. Вот я и стараюсь, подогнать этот «фрак» под себя, чтобы он был мне впору. Делаю я это, как умею. А если вам не нравится, вы можете заменить меня другой актрисой.

– Мы сняли уже больше половины картины, так что теперь поздно думать о замене.

Арнштам чуть не плакал, так тяжело ему было расставаться с любимым образом сироты Аси. Но я-то знала многих сирот, когда работала в цирке. Таких детей нередко брали в труппу цирковые артисты и учили их своему мастерству. Так вот, эти сироты вовсе не хотели быть «овцами» и даже в трудных условиях не теряли своего «я», своего достоинства. Для них было унизительно, когда их жалели, как бездомных зверушек.

Постепенно приближался день съемки сцены расстрела. На репетициях я читала свой монолог перед расстрелом так тихо, что Арнштам в конце концов возмутился:

– Яня, почему вы читаете монолог так тихо? Можно подумать, вам стыдно его читать!

И в ту же секунду я поняла: мне действительно стыдно. В этом монологе я все время как будто хотела разжалобить зрителя, а это совсем не мое. Работая дома, я никак не могла найти ключ к этому монологу и понимала, что его надо переделать. Но Арнштам никогда не пойдет на это. (Завидую я нашему дворнику: ему ничего не надо придумывать: ходит себе с метлой веселый, еще и что-то напевает. А я выбрала такую профессию, что все время мучаюсь. Сама виновата. Так мне и надо!) Видя мое состояние, муж предложил мне немного развлечься и вечером пойти в филармонию.

Телефонный звонок. Звонит ассистент и сообщает, что завтра начнут снимать сцену расстрела. Первый раз в жизни я абсолютно не готова к съемке. Упавшим голосом сообщаю мужу, что завтра у меня страшный день. И тут же, вопреки всему, принимаю решение пойти в филармонию.

– Если ты ничего не придумала до сегодняшнего дня, то тогда положись на Арнштама, – сказал мне муж. – Он тебе поможет, на то он и режиссер.

– Но мы же по-разному понимаем этот образ! И в своей ключевой сцене я вдруг сдамся? Нет, я должна доказать свою правоту, а не вести себя как трусливый заяц.

В филармонии я все время была как во сне. Когда оркестр стал уже замирать, раздался крик: «Я знаю!» О ужас! Это крикнула я. Все повернулись в мою сторону. Муж схватил меня за руку, и мы, пригнувшись, стали пробираться к выходу.

Дома, скинув пальто, я тут же села за свой сценарий. Уже лежа в постели, в полной темноте, я мысленно представила всю сцену от начала до конца. И только после этого заснула – да так крепко, как уже давным-давно не спала.

На другой день ровно в двенадцать я была в павильоне. Меня волновало только одно: как режиссер примет мою версию. В сарае я, к своему удивлению, увидела кресло, в которое и предложил мне сесть Арнштам. Сама идея, что Ася будет сидеть в кресле, показалась мне более чем странной. Но я не режиссер и должна подчиниться. А тут еще оператор по свету сказал, что ему удобнее, чтобы я сидела немного развалясь. Та-ак… В этой позе я стала похожа на барышню, которая ждет, что ей сейчас принесут шампанского. Но, судя по репликам членов съемочной группы, я сижу очень удачно. Непринужденно. Что делать? Я попыталась уговорить режиссера, чтобы он посадил меня прямо, как обычно сидят на стуле, но все в один голос стали уверять, что тогда будет хуже, чем сейчас. Художнику тоже нравилось, как я сижу.

– Но Асе это несвойственно, – пробовала я объяснить. Никто меня, конечно, не слушал. Может, я не права? Со стороны, как говорится, виднее…

Началась репетиция. Я произношу монолог так, как это написано в сценарии. Но, как всегда, говорю очень тихо. Звукооператор ничего не слышит.

– Громче! – раздается голос режиссера.

Что делать? Попробую произносить текст слегка иронично. Мне показалось, что так монолог звучит чуть получше. Но Арнштам запротестовал:

– Говорите так, как мы условились. Никакой иронии!

– Лев Оскарович, позвольте мне сказать мой вариант.

– Ну конечно. Каждый актер имеет право на вариант.

И, подойдя к оператору, Володе Рапопорту, Арнштам стал что-то ему шептать.

– Приготовились к съемке! – скомандовал он.

Но тут же оператор крикнул, что у него кончилась пленка – нужно перезарядить. До конца смены осталось несколько минут. Когда пленка была, наконец, заряжена, раздался звонок – конец смены. У меня потемнело в глазах. Завтра сломают половину декорации – останется только стена, у которой будут снимать сцену расстрела. Я вернулась домой чернее тучи. К счастью, дома был дедушка. Только он один умел исправить мое настроение – сказать то, после чего человек успокаивался, как после валерьянки.

К следующему дню пленка была уже проявлена. Я попросила Арнштама показать мне вчерашний материал.

– Ну зачем вам его смотреть? Иногда это сбивает актера, – убеждал меня режиссер.

– Но раньше я ведь смотрела. Почему же именно эту сцену мне не нужно смотреть?

Арнштам наконец сдался, и мы пошли в просмотровый зал. Когда я увидела себя в кресле, я чуть не расхохоталась, до того это выглядело нелепо. Если бы в кресле сидела Зойка – другое дело: такая поза именно в характере Зойки, но никак не Аси. Расстрел на другой день не снимали: Черкасов был занят на репетиции в театре. Снимали какие-то другие сцены. Потом кто-то узнал, что «монолог в кресле» будут снимать еще раз. «Если это правда, – подумала я, – попробую действовать хитрее, чем в прошлый раз. Они сами учат меня хитрить». Я твердо решила бороться до конца – иначе мне грош цена.

Когда я вошла в «сарай», к моей великой радости, «чудесного» кресла я там не обнаружила: вместо него у огня стояли простые ящики. Отлично! Кто придумал поставить ящики? Юткевич (он был шефом нашей картины) или Пиотровский (худрук «Ленфильма»)? Впрочем, неважно. Главное, эти ящики – то, что надо! Прекрасная идея! К тому же выяснилось, что сначала будут снимать мою версию.

– С чего хотите начать? – весело спросил Арнштам. Он был в хорошем настроении. – Вы ведь просили снять вашу версию, – продолжал Лев Оскарович, – а как я уже говорил, желание актера для меня закон.

И тут же начал усаживать Зойку (ее играла Зоя Федорова) и меня на ящики, а Наташку (Ирину Зарубину) – в стоявшую недалеко от ящиков старую барскую карету. Сидеть на ящиках было очень удобно.

– Мне бы хотелось занять вас делом, – сказал Арнштам. – Что, если вы будете сворачивать бинты? Вы же санитарки, и ваш реквизит должен быть в полном порядке.

– Очень хорошо, – сказали мы с Зойкой синхронно.

Итак, я сижу не в кресле, а на ящиках, занимаюсь делом и буду произносить свой монолог. Какое счастье!

Раздается команда режиссера:

– Генеральная репетиция и съемка!

Я сразу же начала свой вариант монолога: выкинула сценарный текст, где Ася, расстегнув кофточку и глядя на свой бюст, говорит: «…И грудь у меня не растет…» – но зато использовала находку актера Пославского, игравшего в нашей картине Силыча. Встретив трех подруг, которых он последний раз видел, когда они были еще детьми, и пытаясь угадать, кто из них кто, Пославский, показав на Асю, сказал:

– А эта пуговица так и не выросла.

Прозвище Пуговица мне очень понравилось, но, к сожалению, больше никто меня так не называл. И вот, вместо того чтобы смотреть на свой бюст, я просто сказала:

– …А я только Пуговица.

Закончила я свой монолог оптимистически:

– Ну ничего. Фронт-то еще впереди!

Этим я хотела сказать, что еще пригожусь. Дослушав монолог, Арнштам резко вскочил: от его хорошего настроения не осталось и следа:

– Немедленно позовите в павильон Пиотровского! – сказал он ассистенту.

Я сидела на ящике и делала вид, что ничего не случилось, но сердце мое так билось, что казалось, сейчас выпрыгнет наружу. «Боже, – думала я, – сколько люди тратят нервов и сил из-за того, что не могут найти общий язык. Какая мука! А ведь это еще не конец сцены, а только начало».

Когда в павильон вошел худрук, Арнштам подлетел к нему, схватил за руку и простонал:

– Смотрите и слушайте! Смотрите на эту женщину и внимательно слушайте! Репетиция!

Я начала произносить свой вариант монолога. Мне было очень трудно взять себя в руки, но я призвала на помощь все свои силы, все мужество, чтобы спрятать волнение. Взглянув на Зойку и Наташку, которые мне улыбались, я успокоилась. Как я все-таки люблю своих подруг по фильму – это изумительные люди и партнеры!

Но вот монолог закончился. Арнштам взглянул на Пиотровского, как бы говоря: «Теперь вы видите, что это за несносный человек?!» Пиотровский спокойно выдержал его взгляд и сказал:

– Ну что ж, лично мне вариант нравится. Видимо, он Асе ближе, чем тот, в сценарии.

Арнштам был просто поражен. Наступила длительная пауза. Я взглянула на Зойку. Она мне подмигнула, мол: «Держись, казак, – атаманом будешь». Это сразу подняло мой дух. Пауза уже не казалась такой зловещей и долгой. Как я в этот момент была благодарна Зойке! Вот истинный друг!

Наконец, Арнштам произнес:

– Снимем два варианта.

– Первый – мой, – твердо заявила я.

– Почему? – немного растерянно произнес Арнштам.

– Да потому, что опыт показал… В общем, когда снимается мой вариант, то либо кончается пленка, либо конец смены. А для режиссера всегда будет достаточно пленки и смену продлят.

Пиотровский рассмеялся:

– Да, пожалуй, Янина права.

– Приготовились к съемке! – раздалась команда.

Я произнесла свой монолог и выжидательно посмотрела на режиссера.

– Хотите еще дубль? – спросил меня Арнштам. Я утвердительно кивнула головой.

Когда сняли второй дубль, Лев Оскарович неожиданно сказал:

– Моего варианта не будет!

– Почему? Я сделаю ваш вариант так же честно, как делала свой.

– Не будет! – уже зло сказал режиссер и встал со своего кресла.

Пиотровский спокойно произнес:

– Надеюсь, я вам больше не нужен, – и вышел из павильона. Операторы стали готовиться к съемке другого объекта.

Устанавливали точку – приход белогвардейского офицера. А я, воспользовавшись перерывом, скрылась за декорацией и стала готовиться к своей следующей сцене – сцене расстрела. Мне нужно было, пока меня никто не видит, разорвать свой правый валенок. Сняв сцену прихода белогвардейцев, аппарат перенесли к лестнице, висящей на сеновале, где мы недавно снимали, как я ловлю курицу. Когда все было готово, ассистент заявил, что Аси нет.

– Она исчезла. Вероятно, ушла.

Но Арнштам сказал, что этого не может быть.

– Что-что, а дисциплина у Жеймо железная!

И тут же крикнул:

– Ася!

Из-за декорации выглянула Ася.

– Ну, что я говорил! – победоносно произнес Лев Оскарович. – Прошу Зойку и Асю подойти к лестнице.

Зойка, как обычно, договаривала на ходу очередной анекдот. Мы с ней подошли к лестнице. При этом я старалась идти так, чтобы никто не заметил моего рваного валенка. Арнштам делал вид, что никакого инцидента не было, но я чувствовала, что он волнуется: вероятно, боялся, что Ася опять выкинет какое-нибудь коленце. И был прав. Я действительно собиралась огорчить нашего режиссера еще раз. Он все время пытался заставить меня изображать несчастную сиротку, считая, что только тогда зритель будет любить и жалеть Асю, а я была категорически против этого масляного масла.

И вот Арнштам объясняет Зойке ее задачу, справедливо отмечая, что Зойка не боится смерти: она стоит перед мучителями с гордо поднятой головой – Зойка их презирает. Тут режиссер абсолютно прав: это в характере Зойки, но… Но все это было уже сто раз говорено на репетициях, а он все повторяет и повторяет, как должна вести себя Зойка, все повторяет… А на меня даже не смотрит. Тут Черкасов, репетируя, как он будет стрелять в Зойку, замечает, что второй белогвардеец (артист Суханов) целится в Асю выше ее головы. Тогда Черкасов своим револьвером опускает дуло револьвера Суханова. Этот неожиданный жест рассмешил всю съемочную группу. Арнштам с восторгом сказал:

– Великолепная находка! Это очень кстати для образа Аси.

И только тут режиссер, наконец, взглянул на меня.

– Репетиция! – скомандовал он.

Зойка гордо сделала шаг вперед, как бы показывая своей позой: «Я вас не боюсь и презираю». Я смотрю на Зойку, такую смелую, на ее позу, на ее взгляд, полный презрения, – и вдруг до моего сознания доходит, что через секунду Зойки не будет. Зойки, которую я так люблю! Зойки, которая так любит жизнь и людей! Зойки, которая спасала жизни бойцов, рискуя собственной жизнью! Зойка нужна людям! Что делать? Что? Что? Я перевела взгляд на Черкасова и Суханова. Для меня это были уже не актеры – это были враги, которых я сейчас ненавидела лютой ненавистью. Если бы у меня хватило сил, я бы бросилась на них, чтобы задушить! Мозг лихорадочно работал. И в этот момент Черкасов своим револьвером опустил ниже дуло револьвера Суханова, и именно этот жест заставил меня действовать: я быстро сорвала с правой ноги разорванный валенок и со всей силы швырнула его в лицо Суханова. В ту же секунду раздался выстрел – пуля угодила Асе в живот. Чуть согнувшись, я прижала руки к животу, на секунду застыла на месте, а потом медленно стала опускаться. «Стоп!» – услышала я голос Арнштама. Началась обычная рабочая суета, только мы с Арнштамом продолжали молча сидеть: я – в ожидании приговора, а Арнштам…

– Попросите в павильон Пиотровского, – приказал он.

Помощник режиссера исчез, а я встала и, ковыляя, пошла за своим правым валенком. Надев его, я вдруг почувствовала, что меня начало трясти, как в лихорадке. Если бы режиссер вызвал Сергея Юткевича, я бы так не нервничала: тот всегда меня понимал. Всегда! Но сегодня Юткевича на студии нет. А может быть, и он был бы против моего решения этой сцены? Может быть, я не права? Нет. Я права. И как только что боролась за жизнь Зойки, так же я буду бороться за свое решение сцены расстрела.

Пришел Пиотровский. Уже который раз его отрывают из-за меня от работы. Представляю, как он проклинает тот день, когда согласился на мою кандидатуру в «Подругах». Итак, Пиотровский пришел – и, о чудо! Совсем не рассерженный. Просто озабоченный.

– Приготовились к репетиции! – раздалась команда режиссера. – Все встали на свои места!.. Начали!

Я повторила все так же, как сделала в первый раз, не теряя накала.

– Стоп! – скомандовал Арнштам.

Я смотрела на Пиотровского. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Лев Оскарович вдруг не выдержал и вскочил со своего кресла.

– Как вам нравится этот цирк? – иронически спросил он.

Но Пиотровский все стоял и смотрел на меня, не обращая внимания на Арнштама. Мы никогда не были с Арнштамом на «ты», но в эту минуту он был так возбужден, что забыл об этом и начал кричать на весь павильон:

– Я долго терпел и прощал твои фокусы, но из сцены расстрела я не дам тебе устраивать цирк!

«Опять цирк, – подумала я. – Если бы он знал, что для меня значит цирк! Это ведь ручей чистейшей воды, из которого я черпала, черпаю и буду черпать всегда!»

А Пиотровский все молчал. Потом, как бы очнувшись от глубокого раздумья, сказал:

– Я все понял, Ася.

И, взяв Арнштама под руку, повел его вглубь павильона. Я не слышала их разговора, но наблюдала за поведением: Арнштам размахивал руками и что-то возбужденно внушал Пиотровскому, а тот что-то спокойно ему отвечал. «Интересно, кто кого?» – подумала я. Но вот они подошли ко мне.

– Послушай, Ася, – начал режиссер, – даю тебе честное слово, что в сцене смерти я позволю тебе делать все, что захочешь. Но сцену расстрела я не дам тебе испортить. Это мое последнее слово!

– Нет! – твердо сказала я. – Нет!

– Почему «нет»? Я же дарю тебе всю сцену смерти!

– Нет, нет и нет! Потому что сцена смерти – это сцена моих партнеров, и чем сильнее будет сцена расстрела, тем легче партнерам будет ее сыграть. Сцена смерти – уже результат моего поведения во время расстрела.

Помолчав немного, Арнштам со вздохом сказал:

– Но рваного валенка я тебе бросить не позволю. Это может вызвать смех в зрительном зале, а расстрел не комическая сцена, а трагическая. Теперь тебе ясно?

– Нет! – снова повторила я. – Не ясно.

– По-че-му? – еле сдерживая себя, спросил режиссер.

В этот момент один из осветителей включил «Бэби» (маленький осветительный прибор), который громко запищал. Осветитель его тут же выключил, и в наступившей тишине Арнштам сердито пробурчал:

– Все маленькое – ядовитое!

Съемочная группа залилась веселым смехом. Атмосфера немного разрядилась. Но мое настроение не улучшилось. Я знала одно: Ася не должна умирать без борьбы, как овца. Не имея в руках ничего, кроме рваного валенка, Ася швыряет его во врага: это ее единственное оружие.

Арнштам подумал немного, огляделся по сторонам и увидел в углу старую дырявую кастрюлю.

– Если уж тебе очень важно что-то бросить, возьми эту кастрюлю и брось, – усталым голосом проговорил он, – а валенок я тебе не дам. Это мое последнее слово!

Я взглянула на Пиотровского. Он развел руками – мол, что делать? Видно, я очень устала бороться, а потому, махнув рукой, взяла кастрюлю.

Прошло много лет. Мы с Арнштамом давно уже стали друзьями, но я никак не могу себе простить, что не довела борьбы до конца. Валенок! Именно рваный валенок – это было то, что нужно.

«Леночка и виноград»

1936 год

Поскольку фильм «Разбудите Леночку» детям нравился, Шварц решил написать про Леночку еще один сценарий – назывался он «Леночка и виноград». Режиссер фильма снова Антонина Кудрявцева. Ну а Леночка, естественно, я. Но теперь Леночка стала постарше и ведет себя уже иначе.

Перед началом съемок, как обычно, подготовительный период: составляли и утверждали съемочную группу, подбирали актеров, выбирали натуру, строили декорации, шили костюмы… Пока шла подготовка к съемкам, я тоже зря времени не теряла: как всегда, писала свой актерский сценарий, в котором продумывала и прорабатывала каждую сцену с моим участием. Ведь фильмы никогда не снимают в хронологическом порядке: по ряду причин это невозможно. А благодаря моему актерскому сценарию я была готова в любой момент сниматься в любой сцене. Но… одна из сцен мне была, как говорится, не по зубам. Сцена такая: на террасе за столом сидят ребята и кое-кто из взрослых – всего человек десять. Пьют чай. На столе полно чайной посуды, сахарница, какие-то сладости. Все обсуждают, как распугивать птиц, которые склевывают виноград в виноградниках. Тут Леночка восклицает: «Я знаю, что надо сделать! Чучело! Птицы испугаются и улетят». Вот только из чего его сделать? Ага! Она хватает угол скатерти, лежащей на столе, и сдергивает ее – при этом со стола не падает ни один предмет. Так написано в сценарии. Но я этого делать не умею: трюк очень сложный. Попросила Кудрявцеву за несколько дней до этой сцены пригласить из цирка жонглера. Я не знала, сколько дней нам с ним потребуется на мое обучение, и сказала: «Чем больше, тем лучше». Но что значит цирковое детство: на учебу понадобилось меньше часа. С остальными сценами у меня особенных хлопот не было. Подготовка к работе – великая вещь!

Но вот съемки закончились. Картина вышла на экран. Можно, наконец, отдохнуть. Однако неожиданно родители детей, которые посмотрели наш фильм, стали засыпать меня возмущенными письмами. Вот одно из них: «Товарищ Жеймо! Что же это такое? Из-за вашего трюка со скатертью у нас в доме почти не осталось посуды!» И все письма в таком же духе. Я в дирекцию «Ленфильма»: «Что делать?» Вскоре в одной из газет, кажется в «Пионерской правде», появилась статья. В ней объяснялось, что без длительной тренировки такой трюк сделать невозможно, что даже жонглеры учатся выполнять его очень долго. Понемногу паника улеглась. И как же нам раньше не пришло в голову, что ребятишки попытаются повторить этот трюк? Вероятно, взрослым свойственно забывать, какими они сами были в детстве.

А вот еще один эпизод – «Стог сена».

Ялта, вечер. Я сижу в номере гостиницы и жду, когда мне принесут план работы на завтра. Накануне съемки, в которой я занята, мне всегда приносят такой план, чтобы я могла подготовиться. Вошла ассистентка режиссера и, протягивая мне план, сказала:

– Завтра снимаем сцену «Стог сена». Снимаетесь только вы, у остальных актеров выходной.

«Счастливчики, – подумала я. – Уже столько раз приезжаю в Ялту и еще ни разу не смогла выбраться на пляж».

– Сцена очень легкая, – продолжала ассистентка. – Леночка прячется в стог сена – и больше ничего. Съемка будет в Массандре. Закончим до полудня и тоже будем отдыхать. Подъем в пять утра, а в шесть выезжаем. Как только за вами приедет машина, я вам позвоню.

На следующее утро ровно в шесть вся группа действительно уехала в Массандру. А меня, единственную актрису, которая в этот день должна была сниматься, забыли в гостинице. Просто забыли, как иногда забывали какой-нибудь реквизит. Приехав на натуру, вся группа начала активно готовиться к съемке, не замечая, что снимать будет некого.

У Шварца в сценарии, в эпизоде «Стог сена», написано: «Мчится грузовик, в кузове Леночка. Увидя стог сена, она на полном ходу прыгает в этот стог и прячется в нем. Часа два грузовик гоняли мимо стога туда и обратно, так как оператор хотел примериться, чтобы как можно точнее выбрать место для камеры. Наконец, все готово.

– Позовите сюда Леночку, – сказала режиссер Кудрявцева, – будем снимать.

И только тут обнаружилось, что Леночки нет. Началась паника: «Где Жеймо?! Почему нет Жеймо?!» Вдруг Кудрявцеву осенило:

– Ее забыли в Ялте!

Пока выясняли, кто забыл и почему, прошло еще полчаса. Наконец, администратор прыгнул в тот же игровой грузовик и помчался за мной. Все в группе знали: если до половины двенадцатого эпизод не снимут, съемку отменят – когда солнце в зените, снимать нельзя. Придется сделать перерыв, а после перерыва солнце будет уже по другую сторону стога.

Наконец, я на месте. До конца съемки остается пять минут.

– А репетиция? – спрашиваю я.

– Мы уже репетировали, – крикнула Кудрявцева.

– Но прыгать-то буду я!

– Приготовились к съемке! – не слушая меня, командовала Кудрявцева.

Я забралась в грузовик. А в кузове грузовика была груда каких-то ящиков: оказывается, их приготовили специально для меня, чтобы удобней было прыгать, вот только забыли их укрепить и уж хотя бы предупредить меня. Как всегда, мне на помощь пришел цирк: чтобы удержаться на ящиках, я использовала опыт номера «Позы на лошади», который исполняла в детстве. В этом номере для баланса применялся особый прием парфорс-наездника[13].

Слышу голос Кудрявцевой:

– Помните, Леночка! Только один дубль! Съемка!

Грузовик сразу же рванул с места и помчался на полной скорости. Издали я старалась примериться, когда мне лучше прыгнуть, чтобы попасть на самую верхушку стога. Чуть не доезжая стога, я взяла темп[14] и прыгнула «на авось». О чудо! Я попала, куда наметила, и… полетела в пропасть.

– Стоп! – крикнула Кудрявцева.

Машина остановилась, и наступила тишина. Вдруг раздался дикий крик. Кричала наша художница. Оказывается, чтобы не покупать большущий трехметровый стог сена, она решила сэкономить. И сэкономила: построила из фанеры нечто вроде юрты, которую искусно прикрыли сеном сверху и со стороны кинокамеры. С обратной стороны юрты даже фанеры не было.

Короче говоря, я летела в пустоту. В воздухе я сделала сальто и приземлилась на четвереньки, то есть летела «кошачьим полетом». Не знаю, как долго я стояла в такой позе с закрытыми глазами. Наконец, подняла голову, открыла глаза и увидела по другую сторону «стога» всю нашу съемочную группу, смотревшую на меня с ужасом. Тут я невольно вспомнила слова своего учителя Козинцева: «Крутить сальто в картине не обязательно, но уметь нужно».

«Шел солдат с фронта»

1939 год

Снимать эту картину нам надо было в деревне на Украине. Основой сценария послужила повесть Валентина Катаева «Я, сын трудового народа». Режиссером был Владимир Легошин.

Приехав в деревню за две недели до начала съемок, я поселилась у милейшей женщины Марыси. О том, что я член группы кинематографистов, которая должна снимать в их деревне фильм, я намеренно Марысе не сказала. Представилась дачницей, ленинградкой по имени Фрося (так меня должны были звать в картине). Не знаю почему, но Марыся сразу стала называть меня Прыськой. Цель у меня была такая: за две недели акклиматизироваться настолько, чтобы ничем не отличаться от настоящих украинских девчонок.

Началась нормальная жизнь дачницы. Я следовала за Марысей везде и всюду, как хвостик, объясняя это тем, что я никого в деревне, кроме нее, не знаю и что без нее мне здесь скучно. Марыся сокрушалась, что я «непутево» отдыхаю, но я видела, что моя компания ее устраивает: она от души веселилась, когда я, как попугай, пыталась повторять на украинском все, что она говорила. К счастью, Марыся не просто смеялась, но и поправляла меня. А я не только учила язык, но и носила воду на коромысле, помогала Марысе в огороде, чистила кукурузу, кормила домашний скот… А вечером садилась с Марысей за стол и с аппетитом ела деревянной ложкой вкуснейший украинский борщ, вытирая рот рукавом или фартуком, как это делала моя хозяйка.

Через неделю к Марысе приехала ее младшая сестра, симпатичная молодая девушка. С ее приездом моя жизнь несколько изменилась – прибавились вечерние прогулки. У меня даже появился кавалер, паренек лет семнадцати. Каждый вечер он подходил к моему окну и кричал что-нибудь вроде «И-го-го-о!». Это означало, что я должна выйти за калитку на вечернее гулянье. У длинного плетня собиралась компания девушек и парней. Последним появлялся гармонист, и тогда мы всей гурьбой ходили по единственной улице нашей деревни и пели под гармошку красивые украинские песни. Потом подходили к плетню. Девушки садились на плетень, а парни стояли – каждый рядом со своей избранницей, и тут начинались разные разговоры. Сидя на плетне, я «узнала», что в деревню приехали «киносъемщики» и будут что-то снимать. С ними приехали и артисты. Я делала вид, что ничего об этом не знаю и никакого отношения к «киносъемщикам» не имею.

Две недели быстро промелькнули, и на следующий день была назначена съемка.

Утром я взяла корзину, сказала Марысе, что иду в лес за ягодами, а сама побежала на съемку. В съемочной группе я попросила, чтобы, пока я снимаюсь, кто-нибудь купил мне ягоды. Дала корзину, деньги и пошла гримироваться. Мы должны были снимать сцену погони немцев за Фросей и драку. Место съемки было выбрано далеко от деревни, к тому же я все две недели вела себя очень осторожно, поэтому была уверена, что правду обо мне удастся скрыть хотя бы на время. Но я не учла интерес жителей деревни к нашей работе. Им так хотелось узнать, как снимают фильм, что они отыскали бы нас даже в космосе.

Сцена погони заканчивалась дракой, для которой я должна была облачиться в рваный грязный костюм. Художница поработала на славу, и вид костюма не вызывал сомнений, что и погоня, и драка были нешуточными. Но доснять драку целиком мы не успели, так как село солнце. Было решено сделать это завтра с самого раннего утра, а уже потом перейти к запланированным сценам.

Чтобы назавтра не тратить время на переодевание, я отправилась домой в съемочном драном костюме – просто смыла грим и взяла корзину с ягодами.

Дома Марыся встретила меня, мягко говоря, неласково. Она даже не взглянула в мою сторону – стояла у печки спиной ко мне и всем своим видом словно говорила: «Не-на-ви-жу!» Было ясно, что она уже в курсе дела. Я решила притвориться, что не замечаю ее враждебности: просто подойду, обниму и скажу, что соскучилась. Но когда я подошла, Марыся с силой оттолкнула меня и разразилась горькими слезами. Из того, что она бормотала сквозь слезы, я поняла, что Марыся очень обижена: вместо того чтобы честно сказать, что я актриса, я зачем-то назвалась дачницей Прыськой. Зачем?! Выслушав ее жалобы, я ответила:

– Марыся, если бы я сказала тебе правду, то никогда бы не научилась у тебя всему тому, чему научилась, да еще за такой короткий срок. А так ты две недели была моей учительницей, даже не подозревая об этом. Тому, что я теперь буду делать на экране, я обязана только тебе.

Марыся перестала плакать, широко раскрыла глаза и удивленно посмотрела на меня. Я же после всей этой сцены и напряженной работы в первый съемочный день вдруг почувствовала смертельную усталость и, пожелав Марысе спокойной ночи, отправилась спать.

А утром… Утром, проснувшись, я увидела, что мой съемочный костюм, над которым так старательно, в поте лица потрудилась наша художница, лежит на скамье тщательно зашитый, заштопанный, выстиранный и выглаженный. От ужаса у меня все просто оборвалось внутри – ведь мы прямо сейчас должны снимать продолжение вчерашней сцены! В полном отчаянии я спрыгнула с постели и побежала на поиски Марыси. Та, безумно гордая собой, готовила на кухне завтрак.

– Марыся! – крикнула я. – Когда ты успела выстирать мое платье?!

– Как когда? Когда ты спала, ночью.

– А зачем? Зачем?! – прохрипела я.

– Как зачем, золотко мое? – удивилась Марыся. – Не могу ж я, чтобы ты неухоженная ходила. Что тогда про меня соседи будут говорить?

Значит, Марыся ничего не поняла – и никогда не поймет. Я смирилась с судьбой и без завтрака, на два часа раньше времени побрела искать нашу художницу. Теперь ей, бедняге, придется из-за Марыси заново готовить мой костюм к съемке.

А вот история про сцену с тачанкой.

Наш режиссер, Володя Легошин, заболел. Но если завтра будет солнце, обязательно нужно снимать. Режиссера мог заменить только его ассистент (вторых режиссеров тогда не было), но он боялся оплошать и поэтому ужасно волновался.

– Вы справитесь, – хором убеждали мы его. – У нас очень опытный кинооператор, Беня (Борис) Монастырский, он вам поможет. А у нас, актеров, сцена простая: два главных героя и Фрося едут на тачанке. Больше ничего…

Наступило утро. Солнце светило вовсю – можно и нужно снимать. Беня Монастырский и его помощники установили аппаратуру у подножия другой стороны горы. Приехала тачанка, запряженная тройкой лихих лошадей. На облучке – «красноармеец», парень из нашей деревни. На тачанке стоял привязанный к ней пулемет, выглядевший довольно внушительно. К «красноармейцу» подошел ассистент режиссера и попросил его сначала проверить всю дорогу, по которой потом должна была проехать тачанка с актерами. «Красноармеец», гордившийся возложенной на него миссией, тут же натянул поводья. Я стояла недалеко и слышала весь разговор. Недолго думая, я вскочила на тачанку, села возле пулемета, и тройка лошадей пустилась вскачь. Промчавшись по дороге, мы быстро оказались на вершине горы, после чего должны были съехать вниз, к кинокамере. В этот воскресный день все жители деревни забрались на гору, чтобы посмотреть, как «киносъемщики» делают фильм. И тут среди односельчан «красноармеец» увидел девушку, в которую был влюблен и на которой хотел жениться. Парень несколько раз делал ей предложение, но девушка категорически отказывалась выходить за него замуж. И вот, чтобы завоевать сердце любимой, парень решил блеснуть перед ней своей ловкостью и мастерством. Не спуская с девушки глаз, «красноармеец», забыв обо всем на свете, погнал тачанку вперед. Мы быстро приближались к крутому склону горы. Когда парень взглянул, наконец, на дорогу и попытался притормозить, было уже поздно: тройка стремительно помчалась вниз. Я посмотрела под гору и увидела бледного от ужаса ассистента и помощников оператора, оттаскивающих в сторону кинокамеру и прилипшего к ней Беню Монастырского. Было ясно, что катастрофа неизбежна. Времени на раздумья у меня не было. Ладно, будь что будет. Я соскочила с тачанки, на лету свернулась в клубок и покатилась под гору.

Как мне потом рассказали, тачанка за что-то зацепилась, перевернулась, наш «красноармеец», вылетев из нее, упал почти к подножию горы и лежал там без сознания, с окровавленной головой. А лошади на бешеном скаку перемахнули через кинокамеру и оператора и, к счастью, ничего и никого не задев, помчались дальше – потом их, конечно, поймали. Повезло не только оператору, но и раненому «красноармейцу»: неприступная красотка, увидев, что парень лежит в крови, пронзительно вскрикнула и бросилась с горы вниз. Добежав до своего ухажера, девушка упала на колени, обняла его и зарыдала. Парень открыл глаза – и в них тут же засияло счастье. С трудом оттащив рыдающую девушку от раненого, кто-то из съемочной группы отвез парня в город к врачу.

А что же Фроська? А Фроська, все так же свернувшись клубком, лежала у подножия горы, окруженная молчаливой толпой жителей деревни. Наконец, раздался чей-то робкий голос:

– Фросечка, ты жива?

Я уже поняла, что жива, вот только… Я попробовала пошевелить пальцами – шевелятся. Открыла глаза и осторожно ощупала лицо. Не поняла.

– Лицо? – шепотом спросила я.

– Що лицо? – послышались недоумевающие голоса.

– Лицо цело?

– А-а. Цело, цело.

Тогда очень осторожно я начала распрямляться. Тут я услышала голос нашего соседа:

– Фросечка, мы договорились с одним дедушкой… О! Вон он уже подъезжает на телеге! Он отвезет нас с тобой к Марысе.

И тут же, недолго думая, сосед подхватил меня на руки, положил в телегу, уселся сам, и мы поехали. Когда мы добрались до хаты, Марыся уже поджидала меня, стоя на крылечке: видно, кто-то успел ее предупредить. Сосед хотел внести меня в дом, но я заверила, что смогу дойти сама. Тогда он, сказав: «Я сейчас», скрылся. Мне, хоть и с трудом, удалось дойти до постели, но меня всю трясло. Только я улеглась, как появился сосед с бутылкой водки. Он налил мне полстакана и строго произнес:

– Выпей до дна, Фрося.

Трясущимися руками я взяла стакан и стала пить, выбивая зубами дробь по стеклу. Выпив все до дна, как мне было приказано, я тотчас упала на подушку и стала проваливаться в сон. Марыся укутала меня в несколько одеял, сверху положила еще и старый кожух, приговаривая:

– Так ты быстрей согреешься, Фросечка. Спи, дорогая.

И я мгновенно уснула. Спала я не больше получаса и проснулась очень веселая – ну прямо хоть песни пой. Наверное, начала действовать водка. Тут прибежал ассистент Легошина и сказал, что поскольку режиссер лежит с высокой температурой, ему не стали рассказывать о случившемся, чтобы зря его не волновать.

– А как вы, Фросечка? Получше? Нет? Мы с оператором на всякий случай переделали съемочный план, так что дня три можете лежать, отдыхать.

– Тут одним отдыхом не обойдешься, – встряла в разговор Марыся. – У нее же вся спина, все бока и ноги в синячищах, ссадинах и царапинах. Я уже начала лечить их: у меня есть настои на травах – вот они-то точно помогут. Хуже с занозами – их у нее на теле мильон, не меньше. Таскать не перетаскать!

И правда, лечебные настойки довольно быстро помогли, а вот с занозами Марыся до-олго возилась!

Дней через пять я уже бодро отправилась на съемку. По дороге я встретила нашего героя – «красноармейца». Он шел под руку со своей любимой девушкой. Голова у него была все еще перевязана, но лицо… Лицо так и светилось от счастья.

Съемки в экспедиции подходили к концу. Осталось три съемочных дня, но внезапно пришла ранняя осень, и погода резко изменилась. Нужно было ловить буквально каждый момент, чтобы хоть что-нибудь снять. К сожалению, в кино это часто бывает.

Выходили мы на съемочную площадку рано утром и часами сидели в ожидании солнца. Земля стала подмерзать, а я всю картину снимаюсь босая. В коллективе все по очереди начали простужаться и болеть – каждый день кто-нибудь не мог явиться на съемку: грипп или ангина. Только мы с оператором Беней Монастырским держались молодцами. Я хвасталась, что меня ничего не берет, потому что с детства закаляли в цирке.

Но однажды, проснувшись утром, я почувствовала себя как-то странно. Сбросив с себя рядно, я увидела на руке здоровенный фурункул. «Нахвасталась!» – с досадой подумала я и, сев на кровать, вскрикнула от неожиданной боли. Оказалось, что пониже спины у меня тот же «сюрприз». Только этого не хватало! Уж лучше бы вульгарный грипп.

Явившись на съемочную площадку, я подошла к администратору и попросила, чтобы после съемки меня отвезли в город к врачу.

– Вы же никогда не хвораете – я сам, своими ушами слышал, как вы вчера об этом кому-то сказали.

– То было вчера, а сегодня… Сознаюсь. Переоценила себя.

– Хорошо, Фросечка, – уже без всякого сарказма проговорил администратор. – Организуем.

Кстати, его в нашей группе все так и звали – «Организуем».

Солнца не было. Все сидели мрачные и злые, укутанные кто во что горазд и выглядели как кочаны капусты. Но я-то сидеть как раз и не могла, поэтому нашла какой-то мешок, набитый мягким барахлом, громко называемым «реквизитом», положила его на мерзлую землю и улеглась сверху на живот.

– Эксцентричная у нас Фросечка: все сидят, а она лежит, да еще на животе, – сказал Леша Консовский, игравший в фильме роль Миколы, приятеля Семена и Фроси Котко.

– Попробовали бы вы сидеть, если бы у вас был фурункул, – пробормотала я.

Дальше мне можно было не комментировать: наш Миколка сразу все понял и во всеуслышание со свойственной ему непосредственностью произнес:

– У Фросечки фурункул на мягком месте, а потому она сидеть с нами не может, а лежит в сторонке на животе и задумчиво страдает.

Все оживились:

– Ведь только вчера кое-кто хвастался…

– Сглазила, – хмуро проговорила я, – вот и лежу.

Режиссер заволновался: может возникнуть простой, а тут и так сплошные неприятности с солнцем.

– К доктору! К хирургу! Немедленно! – крикнул он.

– Я уже договорилась с «Организуем» – он обещал все устроить.

Съемка так и не состоялась: солнце ни разу не выглянуло даже на секунду. Все разбрелись по домам. Поискав нашего «Организуем» и не найдя его, я тоже поплелась домой.

На следующий день, в пять утра, ко мне прибежал ассистент и сообщил:

– Вчерашнюю сцену сегодня снимать не будем. Снимаем погоню.

– Погоню?! – ахнула я.

Ахнула, потому что в этой сцене Фроська мчится на лошади, за ней гонятся немцы, и вдруг Фроськина лошадь спотыкается и вместе со своей наездницей летит на землю. Увидев это, немцы спрыгивают со своих лошадей и хватают лежащую Фроську. К счастью, финал этой сцены был уже снят, однако при мысли, что мне предстоит долго скакать верхом, я пришла в ужас.

– Почему именно погоню? И почему сегодня? – растерянно спросила я.

– Потому что военная часть, одолжившая нам лошадей, сегодня вечером перебирается на новое место, – объяснил ассистент.

«Нет справедливости на этом свете», – грустно подумала я и побрела на съемочную площадку. «Хоть бы солнце не вышло», – мечтала я по дороге. Но оно, разумеется, вышло.

– Фросечка пришла! Репетируем! – крикнул режиссер.

Я подошла к нему:

– Володя, вы не попросите ассистента, чтобы он заменил меня на репетиции? И еще одна просьба: снимать только один дубль.

– Почему? – удивленно спросил режиссер. Но, видно вспомнив, как я вчера лежала на животе, тут же сказал:

– Да-да, так и сделаем. Только вы уж постарайтесь, чтобы дубль получился хорошим.

– М-м, – промычала я.

– Репетируем! – еще раз крикнул Легошин и поманил к себе пальцем ассистента.

«Сейчас ассистент испытает на себе фокусы моего рысака», – подумала я. Дело в том, что мой рысак был лошадкой симпатичной, но ужасно ленивой: прежде чем взять с места в карьер, он вначале неизменно трюхал рысцой и только после моего энергичного вмешательства начинал постепенно переходить в галоп. Так и сегодня: на сигнал режиссера «Пошли!» этот лентяй, как всегда, еле-еле затрюхал рысью, и, пока ассистент уговаривал его и всячески подгонял, немцы оказались впереди догоняемого.

– Стоп! Стоп! – закричал режиссер.

Так повторялось несколько раз, пока мой рысак не разогрелся и, действительно, не «пошел». Наконец всё отрепетировали и режиссер скомандовал:

– Съемка!

Моя очередь. Я медленно и неуклюже вскарабкалась на лошадь.

– Мотор! – прозвучал голос режиссера.

К счастью, разогретая лошадка сразу взяла с места в галоп и в нужный момент мы благополучно упали на землю. Все получилось. Съемка закончилась. Теперь в город! К врачу! Но где же «Организуем»? Только что был здесь, а тут вдруг испарился. Все ясно: «Организуем» забыл организовать.

На следующий день снимали сцену возвращения с фронта старшего брата Фроськи – Семена Котко (артист Александр Мельников). Началась репетиция.

В калитку входит Семен. Фроська, стоящая на крылечке, увидев его, вскрикивает от счастья, бежит к брату и повисает у него на шее, болтая ногами. Так написано в сценарии. Но на репетиции я при виде Семена медленно и осторожно спустилась с крыльца, доковыляла до брата и остановилась на некотором расстоянии.

– Стоп! – крикнул режиссер. – Надеюсь, Фрося, на съемке все будет выглядеть несколько иначе, – недовольно произнес он.

Я печально кивнула головой.

– Приготовились к съемке… Мотор!

Услышав слово «мотор», я мчусь стрелой через весь двор, бросаюсь на шею любимого брата, повисаю на нем и от избытка чувств болтаю ногами.

По сценарию на этом сцена заканчивается, но режиссер почему-то молчит, команды «Стоп!» не дает, поэтому мы продолжаем играть дальше: целуемся, обнимаемся, Семен смотрит на меня счастливыми глазами и неожиданно для всех нас – очевидно, тоже от избытка чувств – изо всех сил шлепает меня пониже спины.

– Стоп! – раздалась, наконец, команда режиссера.

Съемка закончилась. Ко мне подбежал «Организуем» и радостно сообщил:

– Все организовано, и мы прямо сейчас можем ехать в город к хирургу.

– Опоздали, – говорю я и, показывая на «брата», добавляю: – Врач стоит перед вами.

Затем крепко жму руку Семену и нормальной походкой иду к хате. Когда растерянному Александру объяснили, в чем дело, он бросился за мной и долго просил прощения, хотя я уверяла его, что искренне благодарна за исцеление.

«Доктор Калюжный»

1939 год

Неповторимый Гарин

Как-то, войдя в свой подъезд, возле лифта я столкнулась с Михаилом Жаровым.

– Здравствуйте, я Жаров.

– А я Жеймо.

Мы церемонно подали друг другу руки и начали смеяться. Жаров открыл дверь лифта и произнес:

– Прошу.

– Нет-нет-нет, мне лифт не нужен: я живу на этом этаже. До свидания, Миша. Было очень приятно с вами «познакомиться».

– Яня, – неожиданно предложил Жаров, – а пойдемте к Гарину и Локшиной.

– Ой, что вы! Я ведь с ними почти не знакома, и вдруг так, без приглашения…

– Не страшно, они всегда рады гостям. Когда я приезжаю из Москвы в Ленинград, то целыми днями торчу у них. К тому же у меня есть одна мыслишка, – таинственно проговорил Жаров. – Но вы должны мне подыграть.

– А как? – удивилась я.

– Вы притворитесь слепой.

Мы вошли в лифт, поднялись на шестой этаж, и Жаров, держа меня за руку, позвонил в дверь.

– Вы уже слепая, – шепнул он.

– А какая? От рождения или когда-то была зрячей? – спросила я, хотя не очень понимала, в чем состоит разница.

– От рождения, – снова шепнул Жаров.

– Тогда я оставлю глаза открытыми, хорошо?

– Прекрасно, – ответил он, и тут дверь распахнулась.

Нам открыла хозяйка дома, Хеся Локшина.

– Здравствуйте. Вот привел к вам гостью, – тут же сказал Жаров. – Познакомьтесь – ее зовут Оля.

Хеся, похоже, слегка удивилась, но промолчала.

«Интересно, – подумала я, – почему Жаров представил меня именно как Олю?»

Слегка придерживая под руку, Михаил повел меня в комнату, где сидел Эраст Гарин.

– Осторожно, Оленька: здесь стол, стул – не споткнитесь. Это мои друзья: Эраст Гарин…

Тут в дверях показалась Хеся.

– …И Хеся Локшина, его жена.

Гарин встал, подошел ко мне, внимательно посмотрел мне в лицо и, не найдя моего взгляда, поймал мою руку и пожал ее. Затем придвинул ко мне стул и пригласил сесть.

– Вот вы и познакомились, друг мой, Оленька, – сказал Жаров и удобно уселся, придвинувшись к столу. – А что, чаю нам дадут?

– Обязательно! – ответила Хеся. – Как же оставить коллег без чая? – Тут мы все рассмеялись.

«Почему же все-таки "Оленька"? – опять подумала я, но поняла это несколько позже.

На следующий день, возвращаясь домой с «Ленфильма», я встретила Гарина.

– Вы «Доктора Калюжного» видели? – не здороваясь, спросил он. – Пьесу написал Юрий Герман, а я поставил по ней спектакль в Театре Акимова. Главную роль играю тоже я.

– В последнее время я так занята, что почти нигде не бываю.

– Посмотрите этот спектакль обязательно, – попросил Гарин.

Как только выдалась возможность, я пошла в театр.

– Спектакль мне понравился, – при встрече сообщила я Гарину. – И вы, Эраст, тоже.

– Пшено! – пробурчал он. – Я буду снимать картину «Доктор Калюжный» и предлагаю вам роль слепой Оли.

– Мне? – удивилась я.

– Вам, вам.

– Ну какая же я Оля? Маленькая, блондинка и, в довершение всего, слепая. По-моему, это масляное масло.

– Пшено!

Не зная, что это дежурное словечко Гарина, я по интонации уловила, что это ругательство, и подтвердила:

– Пшено. Вот именно.

– Завтра у нас пробы. Приходите на киностудию. Ваша проба в двенадцать, но вы придите пораньше, чтобы успеть загримироваться. Пробы в «розовом» павильоне.

И не успела я спросить, что мне надеть, Гарин скрылся за дверью студии. Итак, если проба будет удачной и меня утвердят, мне предстоит работать с Гариным. А какой он человек, Эраст Гарин? Как актера я его уже знала, и он поражал меня своей необычностью и неповторимостью. Несколько лет назад в Ленинград приехал театр Мейерхольда и Гарин играл роль Хлестакова в «Ревизоре». Одна сцена особенно меня поразила: на середине сцены стоит Хлестаков и произносит свой «монолог хвастовства». При этом он то нагибается вперед, почти до самого пола, то так же низко отклоняется назад. А то вдруг его корпус начинает, как часовая стрелка, ходить по кругу, и такое впечатление, что его ноги прибиты к полу. Гарин словно произносил этот монолог всем телом и так талантливо, что это не выглядело неестественным. А вот в спектакле «Доктор Калюжный» Гарин был абсолютно реальным, сегодняшним. Какой же он вообще? И почему он говорит «пшено»? И что, вообще, это «пшено» значит?

На следующий день я пришла на студию, загримировалась и спустилась в «розовый» павильон. Проба была без единого слова: я вхожу в кадр, подхожу к стулу, ловлю его спинку, очень неуверенно держусь за нее и потом долго смотрю прямо в камеру невидящими глазами.

– Стоп!

Все. Проба закончилась.

Меня утвердили на роль Оли, и я начала готовиться к съемкам. У нас почти не было репетиций, мы лишь обсуждали роль в общих чертах. Как Гарин репетирует с актерами, я еще не знала. Может быть, только со мной не было репетиций, а с остальными были?

И вот съемки. Гарин работает со всеми артистами – и работает очень интересно. Но стоит мне войти в кадр, как он подходит к аппарату, садится на стул, закидывает ногу на ногу, складывает руки крест-накрест и смотрит на меня, как зритель.

Меня это, конечно, удивляло, и, наконец, не выдержав, я спросила Хесю:

– Почему Эраст не хочет со мной работать? Может быть, он жалеет, что пригласил меня на эту роль?

– Успокойтесь, Яня, он просто приглядывается к вам, вот и все.

– Пока он будет приглядываться, съемки закончатся.

– Впереди еще сцена прозрения, – проговорила Хеся.

Сижу дома, готовясь к очередной съемке. Вдруг приходит Гарин.

– Яня, у меня нет дома рояля, а мне нужно кое-что проверить. Вы позволите?

– Конечно, Эраст, прошу, – садитесь к роялю и работайте.

Гарин начал играть какую-то вещь. Не закончив, бросил. Начал другую. Так повторялось несколько раз. Наконец, он нашел то, что нужно. Пока он играл, я многое поняла. Эраст – лирик, романтик, но безумно боится, что кто-то узнает эту тайну, потому и прикрывается, как плащом, словом «пшено». У меня сразу стало легко на душе. Сцена прозрения очень сложная, но если Эраст такой, каким я его сегодня узнала, все в порядке.

Съемка. Снимаем сначала конец сцены. Поле. Оля, шатаясь, выходит из больницы, держась за руки Калюжного, затем садится на траву и говорит:

– Я вижу! Весь мир вижу!

После этих слов у Оли от счастья медленно текут слезы из глаз – так я задумала, готовясь к роли. Эраст внимательно смотрит на меня, и я чувствую, что в голове у него звучит именно та мелодия, которую он играл на рояле у меня дома.

– Стоп!

Можно ехать домой.

На следующий день просмотр материала. Моя сцена. Я смотрю и… никаких слез! Я в панике.

– Где мои слезы? – спрашиваю я у оператора.

– А разве вы плакали? – удивился он.

– Эраст Павлович, вы же стояли возле аппарата, – у меня наворачивались слезы?

– Да.

– А где же они?! – уже злясь, восклицаю я.

– Очевидно, на нашей пленке их невозможно снять, – немного иронично говорит Гарин.

– Как невозможно?! Нужно было просто использовать подсветку!

– Вот и сказали бы оператору, – спокойно замечает Гарин. И, немного подумав, спрашивает: – А вам обязательно нужны слезы?

– Обязательно!

– Тогда даю вам слово, что мы непременно переснимем этот крупный план так, чтобы были видны слезы.

И Эраст сдержал слово.

Сегодня – начало сцены прозрения. Я немного волнуюсь: это главная сцена в моей маленькой роли. Эраст, как всегда, сидит у аппарата. Репетицию ведет Хеся. Я делаю сцену буквально так, как написано у Германа: все, что близко, кажется мне далеким – и наоборот. Мне разбинтовали глаза, я впервые вижу человека, моего хирурга. Удивленно смотрю на него, опускаю ноги с постели, стою в нерешительности и вдруг бегу прямо на стену. Больно ударившись, поворачиваюсь и, прижимаясь спиной к стене, медленно опускаюсь и сажусь на пол. В глазах ужас и удивление.

– Стоп! – слышу я голос Гарина.

Эраст вскакивает со стула и кричит:

– Ложись на кровать, Оля!

Я иду к кровати, ложусь.

– Повязка уже снята, – возбужденно кричит Гарин. – Садись, Оля! Теперь, опуская с постели ноги, иди пьяной походкой к окну! Трогай штору, говори свой текст. Медленно поворачивайся к нам. Толмазов (исполнитель роли Калюжного), хватай Олю за руку! Тащи к двери! А ты, Оля, скачи! Как воробей! – словно в трансе кричит Гарин. – Стоп!

Съемка. Мне быстро бинтуют глаза.

– Приготовились! Начали!

Сцена снята. Все удивленно смотрят на Гарина. Эраст подходит к своему стулу – нога на ногу, руки крест-накрест. Спокойным голосом произносит:

– Теперь снимаем вариант Жеймо.

– Нет-нет! Я отказываюсь от своего варианта.

– Почему?

– Мой слишком реалистичен и потому страшен. А ваш тактичнее и интереснее. Если бы я всегда снималась у таких режиссеров, как вы, мне не нужны были бы варианты.

После выхода картины на экран писали, что эта сцена мне особенно удалась. Но это заслуга не моя, а Гарина.

В 1946 году я встретилась с Эрастом Павловичем на съемках «Золушки» – только теперь он был не режиссером, а моим партнером: Гарин – Король, я – Золушка.

В одной из сцен я стою на ступеньках дворцовой лестницы. Во дворце идет бал. На лестницу выходит Король и при виде незнакомки подбегает, чтобы поприветствовать ее. Режиссер просит Гарина подойти к Золушке с левой стороны. Он категорически отказывается: «Только справа!» Никто не может понять упорства Гарина. Одна я все поняла и в глубине души была ему безумно благодарна: еще в 1939 году во время съемок «Доктора Калюжного» я всегда на крупных планах старалась оказаться левым профилем к камере. Гарин это заметил и, хотя прошло семь лет, не забыл. В этом поступке – весь Гарин.

«Приключения Корзинкиной»

1941 год

Телефонный звонок.

– Алло?

– Это Янина Жеймо? – услышала я незнакомый голос. – С вами говорит сценарист и режиссер Климентий Борисович Минц. Мне бы очень хотелось побеседовать с вами. Это крайне важно. Я сейчас на «Ленфильме», рядом с вами. Вы ведь живете в доме кинематографистов на Малой Посадской? Я скоро буду у вас.

Не успела я ответить, как незнакомец повесил трубку. Что мне делать? Три месяца назад я родила сына и все еще похожа на шарик, а тут – визит и знакомство с режиссером.

Пока я соображала, как бы одеться, чтобы выглядеть поприличнее, раздался звонок в дверь.

Я бросилась в столовую и села так, чтобы меня было видно только крупным планом. Няня открыла дверь и провела Минца в столовую. Минц очень элегантен, приветливо улыбается, под мышкой у него папка. «Уж не сценарий ли он принес?» – с ужасом подумала я. Оказалось, что именно сценарий, называется «Приключения Корзинкиной», и главная роль – для меня.

– Мы, то есть я и ваш ленинградец Григорий Борисович Ягдфельд, написали сценарий. Комедию. Вообще-то, у нас идея написать целую серию «Корзинкиных». Например, «Корзинкина-пожарник», «Корзинкина-дегустатор» и так далее. Собственно, эта мысль пришла нам после «Леночек» по сценариям Шварца: мы решили создать подобную серию «Корзинкиных». Вашим партнером будет Хасан Мусин – коверный комик из цирка. Актер он очень талантливый и хорошо тренирован.

– Климентий Борисович, но я всего три месяца назад родила ребенка и еще не в форме – я не могу сниматься.

– Знаю, знаю, как же! Поздравляю с рождением сына!

– Я не в форме, – повторила я.

– Что значит «не в форме»? Вы великолепно выглядите! – воскликнул режиссер.

После такого восклицания я встала из-за стола и… Минц просто онемел. Потом проглотил слюну и снова обрел дар речи:

– Пускай Корзинкина будет толстушкой – это даже смешнее.

– Для кого как, – мрачно ответила я. – Стоило ли с таким трудом завоевывать симпатию зрителей, чтобы потом в одночасье ее потерять?

– Вы не правы! Нужно только убедительно, а главное, смешно сыграть – и все будет отлично! Вы знаете, Янина Болеславовна, я, например, придумал, что Корзинкина всю картину будет держать зонтик, как Чаплин – тросточку. Вам нравится эта идея?

– Идея хорошая, только я не смогу принимать в этом участия.

– Я оставлю вам сценарий, – категорически заявил Минц, – а завтра, после его прочтения, я уверен, вам самой захочется играть Корзинкину.

И, попрощавшись, Минц, пока я не успела отказаться, буквально вылетел в переднюю, но поскольку там было четыре двери, он с разбегу ввалился прямо в ванную и, смущенно пробормотав: «Вот со мной всегда так», выбежал на лестницу.

Корзинкину я действительно сыграла, только к зонтику прибавила шляпку и широченное пальто. На черновом просмотре картины кто-то громко простонал:

– О боже! Зачем Янина надела на себя это дурацкое пальто? Сама как статуэтка, а в нем…

А я подумала: «Если бы вы видели эту "статуэтку" без "дурацкого пальто", ваше мнение о моей фигуре быстренько изменилось». Но пусть все колотушки падут на несчастное пальто, а правда останется за кадром.

Премьера этой веселой музыкальной комедии состоялась осенью 1941 года, когда в стране уже вовсю бушевала война…

Война

Ленинград

Конец сентября 1941 года. Немцы с немецкой аккуратностью бомбят Ленинград – каждый вечер в одно и то же время. Только артиллерийские обстрелы гремят в самые неожиданные минуты.

Рядом с нашим «Ленфильмом» – сад Народного дома. Когда-то в юности я выступала там в эстрадных концертах. В саду Госнардома даже были американские горки, на которых мы, фэксисты, снимали «Чертово колесо». А сейчас здесь стоят наши войска – их-то немцы и бомбят каждый вечер, но часто сбрасывают зажигательные бомбы, не долетев до сада – то есть на территорию «Ленфильма».

Оператор Володя Рапопорт ведет наш маленький отряд на дежурство. Мы маршируем вокруг «Ленфильма», потом заходим в сад Госнардома – его территорию мы тоже контролируем. Мы пожарная команда, поэтому у каждого на голове пожарная каска, на одном плече висит сумка с медикаментами, а на другом – винтовка. Вид у нас довольно бравый. Я бы даже сказала – боевой.

Итак, маршируем. Контролируем.

Но вот послышался угрожающий гул немецких самолетов. Вскоре он уже над самой головой. Ага! Сейчас начнется бомбежка. Мы уже не маршируем, а бежим и прячемся в траншее. Влезаем с трудом – там полно людей. Самолеты уже над нами. Их, правда, не видно, потому что уже темно – только огоньки сверкают над головой. Начинается бомбежка. Я высовываюсь из траншеи, пытаясь рассмотреть, что и как. Вдруг кто-то с силой ударяет меня по шее со словами:

– Ты что это высунулся, сопляк?! Прячься!

От удара я падаю на дно траншеи. На меня направлен тусклый свет маленького фонаря. Слышу тот же голос:

– Ой! Это вы, товарищ Жеймо! Простите, в темноте не узнал: думал, какой-то парнишка. Не очень больно вас стукнул?

– Ничего, – отвечаю я, потирая шею. – Не беспокойтесь, поболит и пройдет. В наши дни бывает и похуже.

Ко мне пробирается Володя Рапопорт:

– Яня, что тут у вас случилось?

– Ничего особенного – маленькое недоразумение.

Наконец, отбой. Все вылезли из траншеи. Пора продолжать дежурство. Вдруг кто-то восклицает:

– Горят Бадаевские склады!

Все ахают. На этих складах мука и другие продукты! Но главное, мука – ведь это хлеб! Если склады сгорят, нас ждет голод! Полный голод! Полнейший! Возместить содержимое складов из источников в тылу невозможно: блокада!

Какое-то время я стою, глядя на пожар. Зрелище страшное, зловещее, и в то же время склады горят торжественно, гордо, как бы заявляя: «Мы презираем вас, немцы! Вас и вашу бомбежку»!

Начало октября. Какая изумительная в этом году осень! На дорожках парка целое море золотых, красных и даже багряных листьев – их давно никто не сметает. Не до этого. Война.

Немцы продолжают бомбить каждый день. Артиллерийские обстрелы бывают так часто и неожиданно, что ходить по улицам становится все страшнее.

Наш дядя Павлуша ушел на ночное дежурство – но уже день, а его все нет и нет. Я жутко волнуюсь. Мы с моей сестрой Элей готовимся к приходу гостей: вечером к нам должны прийти наши друзья – режиссеры Арнштам и Калатозов, режиссер и оператор Аркадий Кольцатый, организатор производства «Ленфильма» Игорь Черняк, актрисы Киса Москаленко и Катя Сипавина, польский режиссер Леон Жанно… Сейчас уже не припомню, чья была очередь раздобыть дрова, чтобы растопить плиту на кухне: центральное отопление не включали, и немного согреться можно было только там, если удавалось раздобыть топливо. До сих пор мы все понемногу таскали дрова у Трауберга (с его согласия, конечно), поскольку его самого в Ленинграде не было, зато был кое-какой запас дров. Но теперь запас подошел к концу, и надо было искать другой источник. Проблема нешуточная.

Кроме того, все гости приносили с собой пайки хлеба. Моя сестра резала этот хлеб на маленькие кусочки и жарила их на масле, внешне напоминающем подсолнечное, но на вкус крайне противное – другого не было. Поджаренные кусочки хлеба, которые Эля торжественно называла «птифурами», мы запивали чаем «белая роза». Собственно, это был просто кипяток, но как красиво звучало – «белая роза»!

Дело близилось к вечеру, а Павлуши все еще не было. «Где же он? – лихорадочно думаю я. – Жив ли еще?»

– Сегодня жуткий обстрел, – проговорила Эля, как бы угадав мои мысли.

В это время в замке повернулся ключ, входная дверь открылась, и на пороге появился Павлуша. Цел и невредим.

– Ты жив?! – хором воскликнули мы с Элей.

– Пока жив, – с улыбкой проговорил Павлуша.

Я бросилась к нему, но споткнулась о ящик, про который совсем забыла.

Подхватив меня, чтобы я не упала, Павлуша спросил:

– Что это за ящик?

– Да, действительно, – пробормотала Эля, – откуда он взялся?

– Ах, да! – спохватилась я. – Когда я вернулась с дежурства, раздался звонок. Я открываю дверь, а передо мной вот этот ящик. Правда, с ногами. «Здесь живет Янина Жеймо?» – спрашивает он. «Да, это я». – «Разрешите пройти?» – «Прошу». Ноги вошли, присели, поставили ящик на пол, и наконец я увидела молодого летчика. «Здравствуйте». – «Здравствуйте, – отвечаю. – А что это за ящик?» – «Дело в том, что мы, летчики, смотрели вчера картину с вашим участием – "Приключения Корзинкиной", совсем новую, еще даже официальной премьеры не было. И мы так смеялись, веселились, что даже забыли о войне. А когда фильм закончился, мы решили в знак благодарности преподнести вам подарок. Каждый из нас положил в этот ящик, что мог. Вы уж не взыщите, если что не так, – мы ведь от чистого сердца». Я хотела поблагодарить, но у меня что-то подкатило к горлу. Сказала только: «Передайте летчикам…» – а больше не могу произнести ни слова. Но, видно, летчик все понял и проговорил: «Спасибо. Обязательно передам, вы не волнуйтесь». Я протянула ему руки, которые он крепко пожал. «Разрешите идти?» Он козырнул и вышел.

Выслушав меня, Павлуша вооружился маленьким топориком и стал открывать ящик. Заглянув туда, мы просто не поверили своим глазам: белая булка, колбаса, консервы, шоколад и водка. Мы смотрели на ящик, как на какое-то чудо. Эля, как самая хозяйственная, сразу же бросилась в столовую, чтобы раздвинуть стол. Скоро придут наши друзья – надо торопиться. Я достала белоснежную крахмальную скатерть, накрыла ею стол, поставила тарелки, положила приборы… Всё прямо как до войны. Вот удивятся-то наши гости! Эля с Павлушей в это время уже священнодействовали на кухне: нарезали булку, колбасу, открывали консервы…

Постепенно стали собираться наши друзья. Все по привычке сразу проходили в кухню. А мы предвкушали, какое изумление будет на их лицах, когда мы пригласим их в столовую.

Когда все собрались, Эля торжественно объявила:

– А теперь… прошу всех к столу, – и открыла дверь в столовую.

Все гуськом двинулись туда. Каждый, кто входил, изумленно моргал, тупо уставившись на стол. Вид у всех был глупейший.

Первый тост был за наших летчиков. Второй – за Корзинкину. С отвычки все тут же опьянели. Как потом оказалось, в тот вечер была сильная и продолжительная бомбежка, но мы так шумели, что даже не заметили ее.

Конец октября. Слава богу, пришло, наконец, письмо от свекрови: она с моими детьми уже добралась до Уржума, который так далеко от бомбежек и артобстрелов. Но до чего же долго теперь идут письма! Я чуть с ума не сошла, пока дождалась.

Дежурства нашей пожарной команды продолжаются. Дежурим то днем, то ночью. То на крыше «Ленфильма» (гасим там «зажигалки»), то в самом здании, то на территории киностудии. Все это стало для нас уже привычным, почти будничным делом.

Как-то после дежурства, только я вернулась домой, – стук в дверь. Входит Игорь Черняк, человек необычайной доброты и честности. Он говорит, что сегодня ему на студию позвонил директор кинотеатра «Колос»:

– Он просит вас, Яня, прийти завтра в их кинотеатр на премьерный просмотр «Приключений Корзинкиной». Обязательно! Директор несколько раз подчеркнул, что вы непременно должны прийти. Кстати, – добавил Игорь, – там в буфете будут продавать булочки.

– Бу-лоч-ки?! – завопило все «мое семейство». Теперь «своим семейством» я называю всех, кто перебрался ко мне в квартиру, оставшись без дома после бомбежки. А кто-то потому, что живет слишком далеко от «Ленфильма»: на дежурство-то надо являться вовремя, а транспорт в Ленинграде не ходит.

– Яня!

– Янечка!

– Янина Болеславовна!

– Булочки! Да это же сказка! – продолжает вопить «семейство».

«Вот именно – сказка», – подумала я. Но все-таки они меня уговорили.

На следующий день мы шагаем смотреть «Приключения Корзинкиной». А если честно – шагаем в буфет, где, по уверению Черняка, сегодня продают булочки. Однако, когда мы вошли в кинотеатр, в фойе свет уже погасили, так что идти прямиком в буфет было как-то неловко. Тем более что к нам подошла билетерша и пригласила в зал, на балкон.

Когда начался фильм, я стала прислушиваться к реакции зрителей и осталась довольна: до них доходили все комедийные трюки. Зал гоготал.

И вдруг – тревога! Зажегся свет. Но зрители начали топать ногами и требовать продолжения просмотра. Свет погас. Демонстрация фильма продолжилась.

Когда картина закончилась, послышались дружные аплодисменты. Это было приятно. Вошла билетерша и попросила пройти за ней в кабинет директора.

– Он ждет вас, – сказала она.

Проходя мимо буфета, мы, к нашему великому огорчению, никаких булочек там не обнаружили. Неужели Черняк просто пошутил? Директор встретил нас стоя и аплодируя. После нескольких приветственных слов и комплиментов он подал мне какой-то пакет.

– Что это? – удивленно спросила я.

– Подарок, – шепотом произнес директор. – А что за подарок – увидите дома. Только несите осторожно. О-очень осторожно. Бережно.

Всю дорогу домой мы гадали – что это может быть? Едва переступив порог, я развернула пакет, а там был… торт! Самый настоящий! Эля сразу приступила к делу: приказав нам раздвинуть стол, вооружилась ножом и стала резать торт на малюсенькие кусочки. Теперь это уже были настоящие птифуры. Эля строго запретила дотрагиваться до торта, пока не закипит чайник, а он, как назло, закипал ужасно медленно.

И в этот момент началась бомбежка. Пришлось спуститься в бомбоубежище, а когда мы вернулись, то ахнули: от взрывов лопнуло оконное стекло, и весь торт был усыпан мельчайшими осколками. Увы, насладиться роскошным подарком директора кинотеатра нам так и не удалось.

В конце ноября паек сократили. Сил у нас все меньше и меньше. Но мы не сдаемся и даже пытаемся шутить. «Спасибо немцам, наконец-то я довольна своей фигурой», – смеюсь я. Да и многие мне часто говорят, что я стала стройной, как молодой тополь. Что ж, слышать такие комплименты весьма приятно.

Закончилось мое дежурство на киностудии – можно «бежать» домой. Плетусь по территории «Ленфильма», навстречу мне – запыхавшийся боец:

– Янина Жеймо! Я вас ищу по всей студии! Машина ждет! Выезжаем прямо сейчас!

– А куда мы должны ехать?

– Как куда? В госпиталь!

– Зачем? Я совершенно здорова.

– Разве директор вас не предупредил, что вы сегодня будете выступать в госпитале? Он нам пообещал, что вы выступите.

– Я? Выступлю?

– Ну да! Скорее! Раненые бойцы ждут вас!

– А что я должна делать?

– Не знаю, товарищ Жеймо. Мне приказано вас привезти.

– Ясно. Я только зайду домой, переоденусь.

– Нет-нет! – завопил боец. – Это даже хорошо, что вы одеты по-боевому. Поехали!

Пришлось подчиниться. Я села в машину, и мы помчались. Госпиталь находился на Марсовом поле. У входа меня уже поджидал какой-то офицер. Поздоровались. Он повел меня… в столовую.

– Поешьте сначала, – сказал офицер.

Дежурный боец поставил передо мной тарелку горячего супа. Я с вожделением посмотрела на суп. Съела две ложки – и все, больше не могу. Хочу, но не могу. А почему – и сама не понимаю. Вот глазами так бы и проглотила все до капли, а… не могу.

– Ладно, – говорит офицер, – после выступления вернемся сюда, и вы поужинаете.

– А где остальные артисты? Мне сказали, что…

– Ой, простите, произошло маленькое недоразумение: всех остальных отвезли в другой госпиталь. Так что вы тут будете выступать одна.

Он повел меня по коридору и остановился у какой-то двери.

– Вам сюда, – сказал он и, извинившись, ушел.

Нерешительно открываю дверь и попадаю на сцену. На сцене – трибуна, а внизу, в зале, – кровати с ранеными. Подхожу к трибуне. Мама дорогая! Трибуна рассчитана на великана, а я-то… скажем так, не великан. И ни одного стула, чтобы встать на него. Что делать? Попробовала обойтись без подставки. Ну конечно! Над трибуной торчит только моя макушка. Дурацкое положение. Внизу раздались смешки. Тогда я вышла из-за трибуны на сцену. Раненые стали хохотать еще дружнее. Судя по репликам, теперь их насмешил мой боевой костюм. Что ж, я рада, что они развеселились, а из-за чего – неважно. Подойдя к авансцене, я, не обращая внимания на смех, начинаю понемногу разоблачаться: снимаю сумку с медикаментами, винтовку, каску… При этом я рассказываю бойцам, как в саду Госнардома, приняв меня за мальчишку, сердобольный дядечка из лучших побуждений так треснул меня по шее, что я упала на дно траншеи. Рассказывая это, я хотела снять с себя козью куртку, но услышала голоса: «Не снимайте, а то замерзнете! Здесь холодно!»

Кто-то из раненых крикнул:

– Товарищ Жеймо! Спуститесь, пожалуйста, в зал, к нашим койкам, – мы плохо вас слышим из-за гогота!

Смеялись они, как здоровые, – и меня это очень обрадовало. Я спрыгнула со сцены, подошла к ближайшей койке и, сев возле раненого, предложила:

– Давайте сделаем так: вы будете задавать мне вопросы, а я буду отвечать.

И тут началось!

– Почему вы остались в Ленинграде?

– Как почему? Кому-то же надо оборонять город.

Снова дружный смех. Кто-то спросил:

– Скажите, а правда, что Шостакович тоже в Ленинграде?

– Он был в Ленинграде до конца октября, служил здесь в полках народного ополчения и написал две первые части своей симфонии, посвященной Ленинграду. А потом по приказу из Смольного был эвакуирован.

– А правда, что американцы предлагали ему свой самолет, чтобы увезти в Америку?

– Правда. Чистая правда. Но он отказался.

– А что он сейчас делает?

– Продолжает писать Седьмую симфонию. О войне и Ленинграде.

– А когда он ее закончит?

– На этот вопрос я ответить не могу. Творчество – штука довольно сложная. Но я уверена, что он отдает этому все свое время и все свои силы.

– А много сейчас в Ленинграде артистов и режиссеров?

– Немало. И все они днями и ночами дежурят на крышах домов, ликвидируют зажигательные бомбы.

Вопросов было множество. Бойцам интересно было знать все о кино, о творческих людях. Время пролетело незаметно. Но вот раздался звонок: ужин. Я попрощалась с ранеными, а они пожелали мне поскорее встретиться с моими ребятишками и мужем.

– И пожалуйста, уезжайте отсюда! Вы нам лучше делайте в тылу фильмы. Это для бойцов на фронте – хорошая зарядка перед боем.

Меня опять привели в столовую, принесли щи, но я снова не смогла съесть и пары ложек. Офицер взглянул на меня, вздохнул и дал мне какой-то пакет, сказав:

– Это от нас – в благодарность за веселый и интересный вечер.

Попала я домой, когда было совсем темно. На пороге меня встретила Эля:

– Где ты пропадала? Я вся извелась! Ты бы хоть позвонила! – чуть не плача, восклицала она, забыв, что телефон у нас давно не действует.

– Эличка, у меня с собой не было звоночка, а то бы, конечно, позвонила. Я была в госпитале.

– Ты что, заболела?

– Нет, к счастью, я совершенно здорова – даже насморка нет. У меня была встреча с ранеными бойцами.

Я протянула Эле пакет.

– Что здесь?

– Сама не знаю.

Развернув пакет, мы увидели булку, сахар и консервы!

– Вот это встреча! – воскликнула Эля. – Но ты же говорила, что не любишь выступать без определенного номера.

– Не люблю. Но… Разговор со зрителем – тоже номер, если есть о чем поговорить.

Не люблю дежурить на самом «Ленфильме». Как только тревога и везде гаснет свет, я тут же вхожу в какой-нибудь кабинет, вскакиваю на стол, сажусь по-турецки и смотрю в окно.

Во время одной из очередных тревог, когда я, сидя на столе, пережидала бомбежку, вдруг открылась дверь и в кабинет вошел директор студии.

– Вы почему сидите на столе? – сердито спросил он. – Да еще у окна! От взрыва стекло может лопнуть и ранить вас – так что стол от бомбежки вас не спасет.

– Да я не бомбежки боюсь, а крыс: как начинается тревога, они вылезают из своих нор и носятся как сумасшедшие по всей студии. Уж лучше раны от стекла, чем крысы.

В это время в кабинет влетает один из актеров. Рука у него в крови. Директор дает мне команду:

– Дежурная! Перевяжите раненого! – и выходит из кабинета.

Мягко выражаясь, я не очень профессионально делаю перевязки. Когда я пришла на курсы медсестер, мне там сказали:

– Мы видели фильм «Подруги» – вы и так уже все умеете, вам наши курсы посещать не нужно.

То, что весь мой опыт – это одна перевязка после одной репетиции, я объяснять не стала. А зря! Сейчас я очень пожалела об этом.

Спрыгнув со стола и собрав в кулак все свое мужество (я боюсь вида крови), стала перевязывать руку актера – ведь кроме меня сделать это было некому. Как всегда в таких случаях, я вообразила, что это съемка и что у него на руке не кровь, а раздавленная клюква.

– Это вас осколком так ранило?

– Да какой осколок! Я открывал ножом консервную банку, началась бомбежка, где-то сильно бабахнуло, я вздрогнул – и вот результат.

Закончив перевязку, я уложила в сумку медикаменты, бинты и… потеряла сознание. То-то мой коллега удивился!

Как я уже упоминала, городская телефонная сеть в период блокады была сильно разрушена. Только в некоторых пунктах, в частности у нас на «Ленфильме», телефоны продолжали действовать. Последний телефонный разговор, о котором мне рассказали, потряс меня до глубины души. Во время тревоги жена оператора Гарданова, волнуясь за мужа, который был на дежурстве, позвонила на студию, пытаясь его разыскать. Вдруг – сильный взрыв: бомба попала прямо в дом, где она находилась. Передняя стена здания рухнула, но осталась нетронутой задняя часть дома, где висела полочка с телефоном, а рядом, вжавшись в стену, стояла насмерть перепуганная жена Гарданова с трубкой у уха.

Однажды в дверь моей квартиры постучали. Открываю. В дверях – студийный посыльный:

– Директор просит срочно явиться на студию к нему в кабинет. Вас к телефону.

Кто может мне звонить? А вдруг мой муж из Монголии? Нет, что за вздор! Теряясь в предположениях, мчусь на студию. В голове сумбур. Вбегаю в директорский кабинет. Директор стоит у письменного стола и держит в руке телефонную трубку:

– Вам звонят из Смольного.

– Алло?

– Это Янина Жеймо?

– Да.

– Смольный предлагает вам эвакуироваться. Завтра утром заедет машина и отвезет вас на аэродром. Самолетом перелетите через Ладогу до Тихвина, а там уже эшелоном доедете до Алма-Аты.

– Простите, а кто может лететь вместе со мной?

– Только вы одна.

– Одна не могу: со мной сестра и двое детей.

– Но ведь ваши дети эвакуированы.

– Я говорю о детях моей сестры.

– К сожалению, вашей сестре мы помочь не можем. У нас распоряжение эвакуировать только вас.

– Без них я не поеду.

– Это ваше окончательное решение?

– Да. Большое вам спасибо за память и заботу, но без сестры и племянников я ехать не могу.

Я повесила трубку и хотела уйти, но директор остановил меня:

– Вы отказались?! Ведь вам предлагает уехать Смольный!

– Да, Смольный. Но только без дорогих и близких мне людей.

Поклонившись, я вышла из кабинета.

Через два дня история повторилась: мне опять предлагали уехать – но без сестры. Я снова отказалась.

Директор сердито воскликнул:

– Это глупо с вашей стороны! Может, это последняя оказия, а вы отказываетесь!

– Я не отказываюсь, просто объясняю, что не могу лететь без родных.

Павлуша, узнав о моем отказе, сказал:

– Наверное, в Алма-Ате ты нужнее, чем здесь.

– Я же не поставила условие, чтобы взяли тебя – ты человек взрослый. Но оставлять здесь детей…

Павлуша понял и, поцеловав меня, проговорил:

– Я на твоем месте поступил бы точно так же.

Моя «семья» постепенно увеличивалась: разбомбленных домов становилось все больше. К нам переехала и сестра Володи Рапопорта с сынишкой, который играл только в одну игру – в войну.

Я по-прежнему ходила на студию дежурить. А когда возвращалась, мы все сидели у плиты и грелись. Во время одного из налетов бомба упала так близко, что нам на головы посыпалась с потолка штукатурка.

Меня опять вызывает Смольный. На сей раз сообщили, что моя просьба удовлетворена и завтра я могу лететь с сестрой и ее детьми.

– Спасибо! Большое спасибо!

На следующее утро к нам во двор въехала легковая машина. Старший Элин сынишка, которому в то время было четырнадцать лет, лететь наотрез отказался:

– Мой отец, – сказал он, – сражается под Ленинградом, и мой долг быть возле отца.

Надо же, этот мальчик до войны часто вел себя как девчонка, а теперь его не узнать: он дежурит наравне со взрослыми, и на его счету уже немало погашенных «зажигалок». И сегодня, когда нас ждала во дворе машина, он надел свой противогаз и, попрощавшись с нами, ушел. Эля плакала, мы пытались ее успокоить. Наконец, она сказала сквозь слезы:

– Все, машина ждет, надо ехать.

У самолета уже стояли пассажиры. Я с трудом вытащила из машины огромный мешок – в основном с вещами мужа: он ведь уехал в Монголию еще перед войной, в начале лета, а сейчас зима, холодно, поэтому я везла ему теплые вещи. Своих вещей у меня было немного: грим, сценарий фильма «Ванька-Танька», смена нижнего белья и пара туфель. У Эли был маленький чемоданчик и ксилофон, а мой девятилетний племянник был с сумкой от противогаза, в которую Эля положила его вещички.

У трапа два летчика проверяли пропуска пассажиров. Увидев меня с большим мешком, летчики переглянулись:

– Разве вас не предупредили, что с собой можно взять только восемь килограммов?

– Предупредили, – вздохнула я.

На мое счастье, в очереди передо мной стоял высоченный гражданин.

– Товарищи летчики, если вы поставите на весы этого гражданина с его маленьким чемоданчиком, а потом меня с моим мешком, – нашлась я, – то уверяю: вес будет одинаковый.

Все засмеялись, а громче всех – летчики. Один из них взял мой мешок и отнес его в самолет.

А вот у Эли была просто трагедия: ксилофон, орудие ее труда, сам по себе весил не меньше восьми килограммов да плюс концертное платье и туфли. О личных вещах не могло быть и речи…

Летим! Лавки в самолете стоят по обе стороны стен, а посередине – пулемет дулом вверх. Всего нас двенадцать пассажиров, два летчика и пулеметчик. При перелете через Ладожское озеро нас все время обстреливают немецкие самолеты. Наш пулеметчик стреляет без перерыва. Самочувствие из-за всей этой стрельбы не очень приятное: ни у кого нет желания купаться в холодной воде. Мне, как всегда, помогает старая игра: это всего лишь съемка.

Прилетели в Тихвин. Только нас привезли на вокзал, началась бомбежка. Уже вечерело, когда мы наконец погрузились в эшелон. Вдруг я услышала, что меня кто-то зовет. Голос очень знакомый. И действительно: выйдя из нашей теплушки, я увидела Жанно, а с ним какого-то гражданина. Оказалось, что в распоряжении этого гражданина – паровоз и вагон особого назначения.

– Если хотите, я могу взять вас в этот вагон, – предложил он.

– Спасибо, но я не одна: со мной еще двенадцать человек.

– Не страшно, я могу взять всю вашу команду. Правда, в вагоне ящики с грузом, но как-нибудь пристроитесь. Через несколько станций ящики выгрузят, и вагон ваш. А я распоряжусь, чтобы его прицепили к какому-нибудь составу, идущему на восток. Но, пожалуйста, поторопитесь.

Только мы отъехали от Тихвина, как налетели немецкие бомбардировщики и стали бомбить вокзал. Буквально у нас на глазах эшелон, на котором мы должны были ехать, разбомбили в пух и прах. А там было столько мирных жителей, детей… Даже после блокадного Ленинграда, уже, казалось бы, привыкшие к самому страшному, мы долго не могли прийти в себя от ужаса…

Эвакуация

До Алма-Аты мы добирались целую вечность – с бесконечными остановками, поскольку надо было пропускать встречные эшелоны. Иногда сутками ждали, когда нас прицепят к составу, идущему в нужном нам направлении. Наконец добрались…

И вот я в гостинице, где живут кинематографисты – и мои дети.

Сынишка меня, конечно, не узнал: он был слишком мал, когда они уезжали из Ленинграда. А с дочкой мы долго стояли, обнявшись, и она все шептала:

– Я знала, что ты жива, я знала, я не верила, что ты погибла.

Но с мужем мы пока не встретились. Он снимал фильм в Ташкенте. Я собиралась через день выехать к нему, но тяжело заболел сынишка, поэтому наша встреча с мужем отложилась.

В Алма-Ате еще не было никаких карточек, так что не только черный хлеб, но даже булку можно было купить. А на базаре продавали вообще все что угодно: когда я туда попала, мне даже не верилось, что это не сон, а явь.

Еще долго я по привычке собирала со стола крошки после еды: выбрасывать их в помойку казалось мне кощунством.

«Боевые киносборники»

На киностудии в Алма-Ате снимают в основном короткометражки для «Боевых киносборников», которые потом посылают на фронт.

Первая моя работа – в короткометражке «Ванька-Танька». Сценарий я привезла из Ленинграда. История с ним была такая.

Как-то стоим мы в коридоре «Ленфильма» – оператор Володя Рапопорт, режиссер Герберт Раппапорт и я, – пережидаем бомбежку. Наконец немецкие бомбардировщики улетели – можно идти домой. Но тут к нам подходит незнакомый человек и, поздоровавшись, говорит:

– Вас, как многих кинематографистов, очевидно, эвакуируют в Алма-Ату или Ташкент, где, как я узнал, есть действующие киностудии. Поэтому у меня к вам огромная просьба: возьмите, пожалуйста, с собой мой сценарий. Называется он «Ванька-Танька». Возможно, это прозвучит нескромно, но, по-моему, сценарий удачный. Я только что был у вашего директора, хотел отдать сценарий ему, но он сказал, что съемок на «Ленфильме» сейчас нет и когда они будут – неизвестно. Поэтому я обращаюсь к вам. Кстати, товарищ Жеймо, главная роль как раз для вас. Так мне кажется.

И он вручает мне свой сценарий. Мы пообещали, что сделаем все, что в наших силах. Сценарист поблагодарил нас, попрощался и ушел.

Этот человек как в воду глядел: через некоторое время мы все трое встретились в Алма-Ате.

Мы прочли сценарий, он нам понравился – написан на злобу дня и с хорошим юмором. Герберт Раппапорт добился разрешения снять по нему трехчастевку для «Боевого киносборника». Перед началом съемок он сказал:

– Друзья мои, так как пленки нам выделили очень мало, снимать будем только по одному дублю.

Мы так и называли наш фильм – «картина одного дубля».

Помню два рабочих момента во время съемок этого фильма.

Павильон нам достался неудачный, все смены были ночные, а ночью работать очень трудно, поскольку талант спит.

Репетируем сцену: в хате за столом сидит Ванька – то есть я. Вдруг слышится топот сапог нескольких человек. Ванька только успевает спрятаться на высокой печке, как в хату входит группа немецких офицеров. Они рассаживаются вокруг стола и о чем-то болтают, а один из них вытаскивает папиросу и закуривает. В этом месте на репетиции актер, играющий закуривающего немца, просто говорит: «Здесь я закуриваю». Ванька в это время что-то ищет на печке, наконец находит глиняный горшок, кидает его в лампу, свет гаснет, в темноте Ванька выпрыгивает из окна и убегает.

Когда сцену тщательно отрепетировали, режиссер дал команду:

– Приготовиться к съемке!.. Мотор!

Начинаем играть, но когда актер по-настоящему закуривает, раздается громкий крик:

– Прекратить курение!

– Стоп! Стоп! – возмущенно восклицает режиссер. – Кто сорвал съемку?!

Оказывается, дежурный пожарный к пяти утра не выдержал и заснул. Всю репетицию он проспал, но когда почувствовал запах дыма от папиросы, проснулся и, не разобравшись, в чем дело, начал орать.

Пока бурно выяснялись отношения, я воспользовалась непредвиденной паузой и вышла из павильона на лестницу. Понимая возмущение режиссера, я не могла не сочувствовать и пожарному: действительно, спать хотелось безумно. Когда-то я в таких случаях пила крепкий кофе или съедала шоколадку, но где это сейчас возьмешь? Война. Чтобы как-то взбодриться, я решила покурить, но не успела пару раз затянуться, как пожарный, злой как тигр, выскочил из павильона и, увидев меня с папиросой, подскочил и наотмашь стукнул меня по затылку:

– И ты еще, молокосос, будешь здесь курить?!

От неожиданного удара я потеряла равновесие и кувырком полетела вниз по лестнице. Пожарный все никак не мог успокоиться и продолжал кричать:

– Думаешь, раз тебе, как настоящему артисту, доверили исполнять роль, ты теперь и папироски можешь курить?! Не-ет! Шалишь! Еще раз увижу, так тресну – сразу забудешь, что тебя зовут Ванька!

Но тут он внезапно замолчал. Очевидно, от удивления, потому что в ответ на его угрозы я радостно расхохоталась: если до съемок у меня были сомнения, что я смогу сыграть двенадцатилетнего мальчишку, то после оплеухи пожарного я убедилась, что зритель мне поверит.

Второй рабочий момент был не таким забавным.

В сценарии была сцена: Ванька карабкается на высокое дерево, растущее возле дома, на крыше которого протянуты провода, прыгает с дерева на крышу дома и перерезает эти провода.

Накануне съемки Герберт Раппапорт спросил меня, готова ли я к этой сцене. Я утвердительно кивнула головой, хотя в действительности это было не так: дерево стояло на оживленной улице, и репетировать там днем я не могла, а ночью у нас были съемки в павильоне. Я надеялась на старый кураж: какое-то время я работала в цирковом номере, где мне нужно было влезать на перш[15], и делала это довольно ловко, так что теперь рассчитывала, что и на дерево смогу забраться. Впрочем, даже если бы у меня было время, репетировать я бы все равно не стала, зная по опыту, что после большого перерыва такая репетиция закончится тем, что на следующий день я не смогу влезть не только на высокое дерево, но даже на низенькую табуретку. Поэтому я решила рискнуть. А то, что мои мышцы потом будут болеть, не так важно, поскольку сложные трюки уже останутся позади.

Наступил момент съемки. Оператор Володя Рапопорт ставил свет, а вокруг постепенно собиралась толпа зрителей. Милиция следила, чтобы они не переступали «порога» съемочной площадки. Я ждала, когда закончится подготовка и размышляла: «А вдруг я все-таки не смогу влезть на дерево? Ведь прошло много лет с тех пор, как я взбиралась на перш. Тогда я была юной девушкой, а сейчас – взрослая тетя, у меня уже двое детей…»

Ко мне подошел режиссер и сообщил, что к съемке все готово.

– Кстати, – сказал он, – на всякий случай от дерева к крыше перекинута дощечка. Если понадобится, можете воспользоваться. Да! А где же ваш нож?

Я вытащила из-за пазухи нож.

– М-м… Еще одно: как только перережете провода, тут же прячьтесь за трубу. Теперь, кажется, всё.

Он облегченно вздохнул. Через несколько минут послышалась команда:

– Приготовиться к съемке!.. Мотор!

Я подбежала к дереву, оглянулась, не следит ли за мной кто-нибудь, и довольно быстро вскарабкалась на дерево. Добравшись до макушки, увидела длинную узенькую дощечку. Когда я ступила на нее, мне показалось, что она не выдержит моего веса. Надо прыгать, хотя дерево стоит не так близко к дому, как это выглядело снизу. Как бы там ни было, прыгать надо – выхода нет. Прыгнула. Уцепилась за край крыши, влезла на нее – вижу провода. Но крыша-то покатая. С трудом, цепляясь за какие-то трещины и зазубрины, доползла до проводов, перерезала их, с таким же трудом добралась до трубы, ухватилась за нее, немного передохнула и осторожно съехала на другую сторону крыши, нащупала ногой лестницу… Уф! После проделанной операции слезть на землю по лесенке было проще простого.

– Завтра выходной день, – услышала я голос администратора.

Боже, как кстати! Но… Утром, когда привезли проявленный материал, оказалось, что вся сцена была снята на бракованном куске пленки. Все надо переснимать. Когда я узнала об этом, у меня сжалось сердце: как я и предвидела, ноги и руки уже начали болеть. Чего я не предвидела, так это пересъемки. Завтра нужно будет повторить всю эту операцию, а тело будет болеть еще больше. Вот вам и «картина одного дубля»!

На следующий день моя сестра Эля дала мне таблетку болеутоляющего и помогла добраться до съемочной площадки. Там уже кипела жизнь: все суетились, устанавливали свет – каждый занимался своим делом.

Раздалась команда режиссера:

– Приготовились к съемке!.. Мотор!

Тут (о чудо!) я резво бросаюсь к дереву и повторяю все то, что делала на предыдущей съемке. Не знаю, как у меня это получилось: то ли, как уже не раз бывало, помогла школа циркового детства, то ли проснулись скрытые во мне резервы – в экстремальных ситуациях это случается. Я была так возбуждена, что, оказавшись на земле, обратилась к режиссеру и оператору:

– Может, на всякий случай снимем еще дублик?

– Нет-нет, – замотали головами оба Рапопорта, – пленку проверили, все будет в порядке.

И только тут я опять почувствовала боль во всем теле. Интересно, куда она девалась во время съемки?

Эля, пыхтя, дотащила меня до дома, уложила в постель, дала какую-то таблетку, и я моментально заснула.

Ближе к вечеру к нам зашли Рапопорт с Раппапортом и, увидев, что я лежу, очень встревожились. Мы с сестрой стали их уверять, что ничего страшного, просто я слегка приболела. Успокоившись, они дали мне пару дней на поправку – и вскоре фильм был благополучно доснят.

Кроме нас с Элей, никто так и не узнал, что съемки сцены с деревом были под угрозой срыва. «Боевой киносборник № 12» в августе 1942 года был выпущен на экраны.

Второй фильм из «Боевых киносборников», в котором я снималась, тоже вышел в 1942 году. Назывался он «Юный Фриц», сценарий написал Самуил Маршак. Главную роль там сыграл Михаил Жаров. У меня была небольшая ролька немецкой девочки Гертруды. Роль отрицательная, и мне это было очень интересно: прежде я снималась только в положительных ролях. Режиссерами были Григорий Козинцев и Леонид Трауберг.

Третий фильм того же формата назывался «Пчелка». Тема там была такая: пятнадцатилетняя девочка по прозвищу Пчелка (ее играла я) заводит немцев в болото и вместе с ними погибает. Партнеры называли меня «Сусанин в юбке».

Снимаясь в «Боевых киносборниках», я часто вспоминала свой разговор с ранеными бойцами в ленинградском госпитале и очень надеялась, что эти короткометражки доставляли радость бойцам на передовой, настраивали их на победу и помогали преодолеть тяжелые испытания.

Черная полоса

Блокада и бомбежки позади, тяжелый переезд из Ленинграда в Алма-Ату тоже; казалось бы, можно, наконец, немного передохнуть – так нет: началась новая черная полоса.

Перестали приходить письма от нашей с Элей сестрички Вирджинии. Нет и нет писем, нет и нет. Мы послали в Ленинград запрос. Вирджиния была в ополчении, рыла под Ленинградом окопы. Ополченцев, естественно, все время обстреливали. Может, ее ранило? О худшем мы старались не думать. Но вот наконец пришел ответ на наш запрос. Ужасный ответ: «Вирджиния Жеймо в Ленинграде больше не проживает». Хотя само страшное слово там отсутствовало, мы с Элей поняли: наша сестричка погибла. Это был первый удар.

Затем пришло письмо от дочек Павлуши, которые вместе с нашим дедушкой были эвакуированы в Ашхабад. Девочки писали, что умер наш дедушка. Второй удар.

Следом – письмо от солдат, чьим командиром был мой давнишний друг Миша Викторов, с которым мы когда-то снимались в картине «Песня о счастье». Мы с ним довольно редко виделись, поскольку он жил в Москве, а я в Ленинграде, но все время переписывались – он мне и с фронта часто писал. И вот приходит это письмо. Меня сразу насторожило, что конверт надписан не его почерком. Вскрываю его дрожащими руками, читаю: «Ваш друг и наш любимый командир Михаил Викторов пал смертью храбрых». Еще один удар.

Проклятая война! Сколько потерь! Почти каждая семья оплакивает своих родных и близких.

И вдруг приходит сообщение из Ташкента: мужа наконец на несколько часов отпустили со съемок фильма «Его зовут Сухэ-Батор». Завтра он будет в Алма-Ате. И вот приезжает – а нам даже поговорить толком негде: в нашем маленьком номере в гостинице живут семеро (хотя кроватей шесть – седьмая не поместилась, и мы с дочкой спим вместе). Спускаемся в холл – там не так много народу. Садимся в уголке. А разговор не клеится: мы так долго не виделись, не общались… Но главная причина не в этом: так называемые доброжелатели донесли мне, что у моего мужа роман.

Муж пытается объяснить, что это началось уже после того, как ему сказали, что я погибла в том эшелоне, который разбомбили на вокзале в Тихвине. Если бы он тогда знал, что это ошибка, что я жива… Головой-то я все это понимаю, но сердце… Сердце никак не хочет с этим смириться, не может простить.

Решили расстаться. Он уехал. И всё… Всё.

Я стала странной

Со мной что-то начинает происходить. Не могу читать – оказывается, я забыла буквы. Разговариваю с кем-нибудь – и вдруг перестаю слышать собеседника: вижу, что губы у него шевелятся, но ничего не слышу. Потом звук появляется. Я говорю: «Простите, я отвлеклась. Что вы сказали?» Мне кажется, что я хитро выхожу из положения: ведь каждый может отвлечься. Не хочу, чтобы люди заметили, что со мной что-то не так. Но сама я понимаю, что все это ненормально.

У меня появилась очень важная цель: мне нужно найти забор. Что это за забор и где он находится, я не знаю, но уверена, что как только я его найду и дотронусь до него рукой, все опять будет хорошо. И вот брожу по городу, ищу забор – днем и ночью. Знаю, что по ночам в Алма-Ате ходить опасно, но как-то не думаю об этом. Однажды зимней ночью в темноте из-за кустов появляется человек: по силуэту понимаю, что это мужчина. Очевидно «джентльмен» – так тогда называли ночных воров, которые снимали с людей пальто, шубы, часы, кольца… Я остановилась. Он тоже.

– Ну как? – произносит «джентльмен». – Сейчас будем снимать шубку или возле вашего дома?

Поскольку было темно, лиц друг друга мы не видели. В этот момент из-за угла выехал грузовик и его фары осветили наши лица. На мое счастье, «джентльмен» оказался любителем кино и узнал меня.

– Товарищ Жеймо! Почему вы ходите по улицам ночью, да еще одна?! Разве вы не знаете, как это опасно?! Хорошо, что я вас узнал, а то бы… Мы артистов не беспокоим, – пояснил он, – поскольку мы и сами артисты. Вот на днях встретил я Алейникова, так сразу его узнал и не тронул. Знаете что? Провожу-ка я вас до гостиницы.

– Вы даже знаете, где я живу?

– Наша профессия такая, что мы все должны знать.

– А вот вчера одну нашу актрису раздели чуть ли не догола.

– Это не я. Видно, кто-то из тех, кто ничего не понимает в кино. Я-то всех артистов знаю, – похвастался «джентльмен» и хотел взять меня под руку, но я воспротивилась:

– Нет-нет, не надо.

– Почему? – удивился он.

– Видите ли, я такого роста, что даже с мужем под руку никогда не хожу.

– Пардон. Извините. Только скользко ведь. Разрешите хоть поддержать вас, если споткнетесь.

– Да, конечно, спасибо.

Он довел меня до самой гостиницы и терпеливо ждал, пока мне откроют дверь. Эта встреча принесла свою пользу: я перестала ходить по ночам.

Вскоре целую группу кинематографистов (и меня в том числе) перевели на киностудию «Узбекфильм». Мы переехали в Ташкент. Правда, Эля с сынишкой остались в Алма-Ате, так как у нее наконец все наладилось с работой.

В Ташкенте нас поселили в здании какого-то бывшего учреждения. Мне даже выделили отдельную комнату, сказав, что, когда я начну сниматься, это будет необходимо и для работы, и для отдыха. Я поблагодарила начальство за заботу и занялась обустройством нового жилья. Это потребовало сил и фантазии, так что забор я уже искала значительно реже – было не до него.

Меня вызвали в отдел кадров для оформления документов. Выйдя оттуда, я столкнулась с Леоном Жанно.

– Янина Болеславовна! Сто лет не виделись! Как вы живете?

– Отлично! – не дрогнув, соврала я.

– У вас усталый вид. Замучились с переездом?

– Да, – говорю. И тут, неожиданно для себя, начинаю рассказывать Леону, что вот уже несколько дней, точнее ночей, мне не дает заснуть «черный человек».

– Он что, негр?

– Нет! Вернее, не знаю. Как только стемнеет и я ложусь спать, каждый раз вижу у моего окна человека в черном плаще и большой черной шляпе. Он сидит и смотрит в окно, но лица его я в темноте не вижу. Сидит он тихо и вроде не мешает, но я из-за этого долго не могу заснуть, а потом весь день хожу, как сонная муха.

– Хорошо, что вы мне сказали! Я вас от него легко избавлю: возьму с собой в наш павильон. Ему там будет интереснее, чем просто смотреть в темные окна. Люди вообще любят смотреть, как снимают фильмы, – как-то слишком непринужденно продолжал болтать Леон. – Буду забирать его с собой каждый день, так что не волнуйтесь.

С тех пор «черный человек» у моего окна больше не появлялся.

Следом за Жанно обратил внимание на мои странности режиссер Леонид Луков, который в это время снимал картину «Два бойца» с Марком Бернесом и Борисом Андреевым в главных ролях. Работа над фильмом уже подходила к концу, и вдруг Луков, столкнувшись со мной в коридоре гостиницы, говорит:

– Яня! Как хорошо, что я вас встретил! Дело в том, что у меня в сценарии есть эпизод, который я все время откладываю, потому что никак не могу найти на него подходящую актрису. И вот недавно я сообразил, что «подходящая актриса» – это вы. Умоляю, выручите меня! Эпизод маленький, но очень важный. Пожалуйста! На вас вся надежда!

Как я потом узнала (уже после войны, случайно), этого эпизода в сценарии не было, но, поняв, что со мной происходит что-то неладное, Луков решил заставить меня работать. Дело в том, что до этого разговора я от всех предложений отказывалась, уверенная в том, что не справлюсь даже с малюсенькой ролькой. Но тут человек просит о помощи – не могу же я его подвести.

Правильно говорят, что работа – лучший лекарь. Спасибо Лукову огромное: это было началом моего выздоровления.

Что ж, раз пообещала – в назначенный день и час я иду на съемку. Меня одели санитаркой и привели в павильон. По правде говоря, я была в растерянности: не верила в себя, не верила, что у меня что-то получится. Луков терпеливо стал объяснять, что это за эпизод. Я внимательно выслушала его и честно говорю:

– Леня, вы, очевидно, спутали меня с кем-то другим. Я вообще никакая не актриса и ничего в кино делать не умею.

На что Луков спокойно мне отвечает:

– А мне ничего от вас не надо. Вам только нужно подойти к койке раненого – и все.

– Пожалуй, подойти к койке я смогу, – неуверенно произношу я.

– Вот и отлично! – радостно восклицает Луков. – Кстати, в 1934 году, когда вы были в Киеве, я предложил вам главную роль в своей картине, а вы отказались, сказав, что с радостью бы у меня снялись, но заняты в «Горячих денечках» и плюс еще у Кудрявцевой в фильме «Разбудите Леночку». Но пообещали, что если когда-нибудь я снова предложу вам сняться, а вы в это время будете свободны, то обязательно согласитесь. Помните?

– Да, я обещала, помню. Но тогда я умела работать, а сейчас…

В общем, в этом эпизоде я двигалась как автомат, и результат, по-моему, был весьма плачевным. Но когда Луков скомандовал: «Стоп! Снято!», ко мне подошли Марк Бернес и Борис Андреев. Андреев сказал:

– Ну? И чего вы волновались? Вероятно, это потому, что вы еще не до конца пришли в себя после блокады. Но этот эпизод вы сыграли прекрасно.

– Кроме того, – добавил Бернес, – по себе знаю: у нас, актеров, от усталости в какой-то момент может наступить депрессия. Но она проходит. Ничего, Яня, скоро вы будете в полном порядке. Как обычно.

А через несколько дней ко мне подошел Михаил Ромм:

– Яня, у меня ЧП. Вы видели мой спектакль?

– Нет, еще не успела, – пробормотала я. Не могла же я сказать, что все свободное время была занята поиском забора. – А что за ЧП?

– Дело в том, что в начале третьего акта есть кусочек, где играет Тата Окуневская. Ролька маленькая, но очень эффектная. А проблема в том, что Тату срочно вызывают на съемку в Москву. Мало того, на днях приезжает Большаков (он тогда был председателем Комитета по делам кинематографии), и он непременно хочет посмотреть этот спектакль, так что сами понимаете… Умоляю, Яня! Выручите нас!

Ну как я могла отказать? Естественно, согласилась.

– Огромное спасибо! – горячо поблагодарил меня Ромм. – Вы должны сыграть дамочку легкого поведения. Думаю, вам будет интересно: вы ведь никогда раньше не выступали в таком амплуа. Завтра будем репетировать, – предупредил он.

На другой день Ромм встретил меня так радостно, будто я спасатель тонущего корабля. Его ассистентка дала мне тетрадь и сказала:

– Мы покажем вам два акта, а когда начнется третий, вы прочтете свою роль по этой тетрадке.

«Прочтете! А как? Я же букв не помню», – с ужасом подумала я, но промолчала.

Репетиция началась. В главных ролях Леля Кузьмина (жена Ромма) и артист Александр Михайлов. Я посмотрела два акта, но когда должен был начаться третий и меня попросили почитать текст моей роли, я обратилась к Ромму:

– А можно вместо меня почитает ваша ассистентка? Мне так будет легче запомнить все мизансцены.

Ассистентка любезно согласилась и, двигаясь по сцене с тетрадкой в руке, провела всю мою роль. Я чувствовала, что Ромм все время наблюдает за мной. Затем он попросил меня взять тетрадь домой, выучить текст, чтобы завтра можно было прогнать всю пьесу, так как послезавтра приезжает Большаков, который обязательно придет на спектакль.

– Будут и приглашенные, – добавил Ромм, вероятно думая, что меня это обрадует.

Придя домой, я попросила свою дочку Яню, чтобы она прочитала мне пьесу, а потом несколько раз – мой текст. Янечка о моей болезни, конечно, даже не подозревала: у меня хватало хитрости держать все в тайне, и прежде всего – свою «идею забора». Пока дочка читала, я на каждую фразу моего текста вспоминала, как двигалась и что делала в это время ассистентка.

На следующий день – прогон всего спектакля. Когда очередь дошла до меня, я попросила Ромма:

– Позвольте мне говорить текст своими словами.

– Да! Конечно! – воскликнул он. – Я совсем забыл, что это один из методов вашей работы.

Прогон прошел благополучно – я не перепутала ни одной мизансцены. Завтра спектакль. Не знаю, был ли Ромм спокоен, но вслух он сказал: «Все будет в полном порядке. Я совершенно уверен, что все пройдет успешно».

Милейший Миша Ромм! Он, конечно, очень рисковал, но искренне хотел мне помочь вновь обрести профессию.

Наступило завтра. Зал полон приглашенных. В первом ряду – Большаков и Ромм.

Костюмов нет, но, к счастью, это не «костюмная» пьеса. Актеров попросили одеться по их усмотрению.

Первые два акта я смотрела из-за кулис. Судя по реакции зала, спектакль принимали очень хорошо. Антракт… Сейчас начнется третий акт. Мой выход в самом начале. Я спокойна, как сфинкс. Звонки. Открывается занавес. Ассистентка шепчет: «Ваш выход». Выхожу на сцену и понимаю, что я начисто забыла текст. Пытаюсь вспомнить, а пока что-то напеваю. На сцене появляется Михайлов и, поскольку я молчу, с места в карьер произносит свой текст. В ответ я начинаю что-то болтать «на тему». Это далеко от авторского текста, но в духе моего персонажа. Не знаю, как Михайлов умудрялся подстраивать к моей отсебятине свои реплики, но справлялся он с этим виртуозно, спасая и спектакль, и меня.

Продолжая болтать, я подошла к авансцене, села на какой-то пуфик и, вертя в руках носовой платочек, взглянула в зал. Большаков благодушно улыбался, зато Ромм был бледен как полотно. Затем, снова напевая, я покинула сцену. «Надо немедленно улизнуть, чтобы не попасться Ромму на глаза», – подумала я, но не было сил двинуть ни рукой, ни ногой.

Спектакль закончился. Раздался гром аплодисментов. Артисты выходили кланяться снова и снова. Вытащили на сцену и Ромма. Я наконец немного пришла в себя и уже двинулась к выходу, чтобы сбежать, как услышала голос Ромма:

– Яня!

Я остановилась, но повернуться к нему лицом не решалась. Он подошел, обнял меня и произнес:

– Вы отлично вышли из положения. Просто отлично! Молодец. Но к следующему спектаклю текст все-таки надо будет подучить.

– Да я знала его! Знала! Но… вдруг забыла.

– Понимаю. От волнения с артистами это бывает.

Все-таки Ромм не просто талантище и умный, эрудированный человек – он еще и очень-очень добрый. Какое счастье, что у меня есть такие друзья.

Через какое-то время пришла телеграмма из Сталинабада от режиссера Василия Пронина: «Предлагаю роль Кати Веселовой в картине „Март-апрель“».

Я боюсь ехать, поскольку все еще не уверена, что смогу работать, но все меня уговаривают – никто же не знает, что я потеряла мастерство.

Худруком Сталинабадской киностудии был тогда Сергей Юткевич, мой давний хороший знакомый. Может быть, это его идея – пригласить меня на съемки? Нас связывала давняя дружба. В течение всей моей творческой жизни он был чем-то вроде моего продюсера. Еще когда я училась в ФЭКСе, он иногда приходил к нам на занятия. Тогда некоторым казалось, что Козинцев и Трауберг напрасно тратят на меня столько времени. «Зачем вам это? – спрашивали их. – Во-первых, она не фотогенична, а во-вторых, у нее нет ни возраста, ни пола. Играть детей? Но СССР не Америка, у нас не пишут сценарии для Мэри Пикфорд. А взрослых она вообще никогда играть не будет: Жеймо не типична». А вот Юткевич был другого мнения: почти каждому молодому, начинающему режиссеру он рекомендовал меня на всевозможные роли девочек и девушек – и к тому же в разных жанрах. Именно ему я обязана своей работой в кино. И когда много лет спустя, в 1979 году, меня пригласили в Москву на встречу ветеранов немого кино, мне захотелось от всего сердца поблагодарить за это в первую очередь Сергея Иосифовича: если бы не он, возможно, моя жизнь сложилась бы совсем по-другому.

Но сейчас я очень сомневалась, что смогу сняться в большой роли в кино: ведь там своими словами текст не скажешь, а читать я по-прежнему не могла.

Друзья меня все-таки уговорили. Рискну.

Приезжаю в Сталинабад. Прямо с вокзала иду на студию и… попадаю в объятия Юткевича. Мы так обрадовались друг другу, что от волнения некоторое время не могли произнести ни слова. Успокоившись, я спросила:

– Это с вашей подачи Пронин пригласил меня сниматься в его картине?

– Да, но он так обрадовался, что тут же побежал отправлять вам телеграмму.

– Спасибо, Сережа.

О своих сомнениях я не стала ему говорить – вдруг все как-нибудь обойдется. А нет – извинюсь и уеду.

Меня поселили в квартире с соседкой, которая оказалась очень милой, приветливой женщиной. Жить с ней было легко и уютно.

Пока не начался подготовительный период, я ходила, изучала город. Вскоре заметила, что совсем перестала искать забор. Вообще забыла о нем. Правда, ни с того ни с сего на меня напал кашель, который становился все сильнее, хотя я аккуратно принимала таблетки. Видно, я до смерти надоела кашлем бедной соседке, потому что в какой-то момент она сказала:

– Янина Болеславовна, вот адрес очень хорошего врача. Обещайте, что обратитесь к нему. Он наверняка вам поможет.

Я взяла адрес:

– Спасибо. Завтра же пойду, обещаю.

Доктор оказался стареньким и очень симпатичным. Он усадил меня и попросил внимательно смотреть ему в глаза, а потом вдруг спросил:

– Вы пережили какой-то шок? Что у вас произошло?

На его вопрос я ответила только:

– Война.

– Да, да, – сказал доктор, – многие сейчас потеряли близких: матери – сыновей, жены – мужей…

При слове «муж» я дернулась, как от внезапной острой боли. Заметив это, доктор сменил тему:

– Вы температурите?

– Нет, доктор, меня замучил кашель: никак не хочет проходить, хоть я и принимаю таблетки.

– Вот что, милая деточка, я дам вам лекарство, которого в аптеках вы не найдете, а у меня оно есть. Сейчас я напишу, как его принимать.

И он что-то написал на бумажке.

– Доктор, вы мне лучше скажите, как его принимать.

– Почему? – удивился доктор.

– Я… Я забыла буквы и читать не могу.

– Та-ак, – протянул доктор. – Ну ничего, это тоже поправимо, деточка.

Мне ужасно нравилось, что он называет меня «деточка». И вообще, он очень напоминал моего любимого дедушку – такой же добрый и ласковый.

– Скажите, милая, а у вас когда-нибудь уже было, что вы забывали буквы?

– Буквы – нет. Но после брюшного тифа… Правда, это было очень давно. Я тогда стала забывать даже самые простые слова: стол, стул… Иногда мне казалось, что со мной говорят по-китайски. В больнице врач посоветовал тренировать память, и постепенно эта «забывчивость» прошла, а вот сейчас… Забыла буквы.

– Не страшно, – сказал доктор. – Я дам вам еще одно лекарство.

Он зашел за ширму и через некоторое время вынес оттуда две бутылочки с прозрачной жидкостью и без этикеток.

– Маленькая бутылочка – от кашля, – сказал он. – А вот эта, побольше, окончательно поставит вас на ноги. И запомните, деточка: и то и другое нужно принимать три раза в день по чайной ложечке: в десять утра, в три часа дня и в восемь вечера. Обязательно три раза в день – в одно и то же время, не пропуская. Когда бутылочки опустеют, вы будете совершенно здоровы – и тогда снова зайдите ко мне. Просто так. Чтобы я мог поздравить вас с полным выздоровлением.

Начался подготовительный период. Меня часто вызывали на студию – то на примерку костюмов, то на поиски грима и прически, но я каждый день аккуратно принимала лекарства, которые дал мне доктор.

В один из приходов на студию я встретила своего давнего приятеля Олега Жакова: оказывается, в той же самой картине, «Март-апрель», он должен был исполнять главную роль.

– Олег, – обратилась я к нему, – ты не мог бы рассказать о нашем режиссере и почитать мне вслух сценарий? Когда я слушаю, мне легче представить, что в это время происходит на экране.

– Пожалуйста, – немного удивленно согласился Олег. – А вот у меня все наоборот: ничего не могу себе представить, если читаю не сам.

– Вот видишь, как по-разному работают люди, – сказала я, а про себя подумала: «Однако я ко всему прочему еще и нахалка: и вру нахально, не краснея, и нахально согласилась работать, хотя даже прочесть сценарий не могу».

Олег прочитал мне сценарий, и мы с ним подробно обсудили нашу будущую картину.

Приближался день начала съемок. После некоторых колебаний я все-таки рискнула заглянуть в сценарий и… О чудо! Я читаю!

Первая съемка прошла нормально. Выйдя со студии, я сразу же бросилась к моему спасителю – симпатичному старичку-врачу.

– Доктор! Дорогой! Я давно перестала кашлять и снова могу читать! Не верите? Дайте мне любой текст и сами убедитесь!

– Подождите секундочку, – с улыбкой проговорил доктор. – Вот, выпейте немного валерьянки, успокойтесь, – а потом почитаете.

– Доктор, а что это были за лекарства? На бутылочках даже этикеток нет.

– В принципе, давая своим пациентам лекарство без этикетки, я обычно ничего не объясняю, но так уж и быть… Вы, деточка, слеплены из хорошей глины, поэтому благодарить нужно ваших родителей. А лекарство… Видите ширмочку? Загляните за нее.

Я заглянула:

– Но здесь ничего нет – только раковина и кран.

– Вот именно: ваше лекарство – это вода из-под крана… Плюс ваши друзья.

Съемки закончились. Я снова в Ташкенте. У меня важное событие: я вышла замуж. За Леона Жанно, которому за многое очень благодарна.

Через некоторое время я снялась на Сталинабадской киностудии еще в одном фильме – «Мы с Урала». Режиссером был Лев Кулешов. Роль у меня была маленькая, в основном на экране фигурировали мои фотографии, но мне все равно было интересно поработать с Кулешовым: все-таки он один из пионеров киноискусства и крупный теоретик кино – по его книге «Основы кинорежиссуры» учились все молодые режиссеры.

Неожиданно пришла телеграмма из Москвы: Комитет по делам кинематографии предлагает мне приехать для переговоров. Что за переговоры, не уточнялось, но «предложения» Комитета не обсуждаются – надо ехать.

Приехав в Москву, я попыталась снять номер в гостинице, но оказалось, что свободных номеров нет. К счастью, администратор меня узнала и по секрету сказала, что у них остановились Сергей Герасимов и Тамара Макарова:

– Может, вы пока побудете у них, а к вечеру, возможно, освободится номер.

Поблагодарив любезную администраторшу, я отправилась к Тамаре и Сереже. Оказалось, что Сергей на несколько дней куда-то уехал, и Тамара предложила мне остановиться у них. Вот это удача! Если понадобится, ночлег мне обеспечен. Немного поболтав с Тамарой и оставив у нее чемодан, я поехала в Комитет.

– Переезжайте в Москву, – сказали мне там, – ведь «Союздетфильм» (ныне Киностудия имени М. Горького) фактически ваша студия. И кстати, многие ленфильмовцы переезжают сюда: Арнштам, Калатозов, Герасимов, Макарова, Зархи, Хейфиц, Гарин, Локшина… Одним словом, список большой. К тому же у нас здесь две киностудии и Театр киноактера – есть где работать. А в Ленинграде только «Ленфильм».

– Спасибо, но нет. Я все же поеду в Ленинград: я люблю этот город, люблю и хорошо знаю коллектив «Ленфильма», так что… А если для меня будет роль на «Детфильме», я могу, как и раньше, приезжать на съемки в Москву.

– Значит, только в Ленинград?

– Только в Ленинград.

В Комитете я встретила Надежду Николаевну Кошеверову.

– Яня! У меня есть сценарий специально для вас! «Золушка» Евгения Шварца! Да-да! Шварц в роли Золушки видит только вас, и больше никого.

– Евгения Львовича я очень люблю и, даже не читая сценария, готова сниматься.

В этот же вечер я уехала в Ташкент.

Вскоре проклятая война наконец-то закончилась. В день наступления мира на улицах творилось что-то невероятное: люди и ликовали, и плакали – все вместе.

Мы вернулись в Ленинград. На следующий же день я побежала на студию. И раньше-то, где бы я ни была, куда бы ни уезжала, вернувшись в Ленинград и подходя к «Ленфильму», чувствовала, что сердце у меня начинает биться, как будто я спешу на первое свидание с любимым. А тут – столько времени прошло, столько было пережито…

Сдав документы в отдел кадров, я стала ждать приглашения на съемки, а пока мы занялись ремонтом квартиры. Теперь это было проще, так как бывший муж поменял свою половину и там жили другие люди.

«Золушка»

1947 год

Через какое-то время началась подготовка к съемкам «Золушки». Режиссерами были утверждены Надежда Кошеверова и Михаил Шапиро. Художником – Николай Акимов.

Пробы должны были начаться недели через две. Я обратилась к Кошеверовой с просьбой позволить мне перед пробой отдохнуть и немного поправиться, чтобы не выглядеть на экране слишком тощей. К моменту отъезда в дом отдыха мне сшили костюмы. Я попросила сшить мне еще и шапочку, которую нашла в одной книжке сказок, но режиссеры от шапочки отказались: «У Акимова в эскизах к "Золушке" никакой шапочки нет, значит, она не нужна». Но я человек упрямый и решила за свою шапочку бороться. Я зашла в мастерскую, где шились наши костюмы, и попросила сшить мне эту симпатичную шапочку. К моему радостному изумлению, на следующий день она уже была готова. Я поблагодарила милых мастериц и поехала отдыхать.

Но на следующее же утро в дом отдыха за мной приехала машина. На студии я с удивлением узнала, что через час у меня проба. Как?! Почему?!

– Надя, – обратилась я к Кошеверовой, – вы же разрешили мне отдохнуть две недели и сами говорили, что мне надо немного поправиться. Что произошло?

– Просто внезапно изменились планы. Понадобилось срочно снимать актерские пробы.

Формально считалось, что я в отпуске, а на деле меня каждый день возили сниматься. Но ведь ночевать я могла бы и дома.

Через несколько дней я заметила, что Золушкино платье стало длиннее. Увидев мое недоумение, костюмерша сказала:

– После вашей пробы, когда вы уезжаете, приводят другую Золушку. Она балерина, очень молоденькая и выше вас.

Как же так? Почему мне ничего не сказали? Почему это делается за моей спиной? Я ведь и сама понимаю, что мне не шестнадцать лет, что я больше чем в два раза старше Золушки. Я тоже сомневаюсь, что смогу ее сыграть, – я и Шварцу об этом говорила. Зачем же делать из меня дурочку и снимать эту молоденькую балерину втайне от меня? Я обиделась.

Выходя из студии, я встретила художницу по костюмам, которая обратилась ко мне, хотя мы даже не были знакомы:

– Я слышала, что вы будете сниматься в роли Золушки. Неужели это правда?

– Да, – мрачно ответила я.

– Ну какая же вы Золушка? Откажитесь от этой роли, пока не поздно.

Я поблагодарила ее за «добрый совет» и, злая на весь мир, пошла домой, вместо того чтобы ехать «отдыхать».

Звоню Шварцу, пересказываю ему разговор с художницей по костюмам. Шварц рассмеялся, а потом говорит: «Наша советская Золушка будет такая, как вы. Непохожая ни на одну другую. И это отлично!»

Пробы закончились. И мой «отпуск» тоже. На студии идет худсовет, где решается моя судьба. Я нервничаю ужасно! Хожу по квартире, как тигр в клетке. Худсовет идет при закрытых дверях, но и двери имеют уши. Кто-то мне позвонил и сообщил, что против меня директор и худрук, воздержавшиеся – мои режиссеры. Остальные – за. А Шварц вроде бы сказал так: «В Советском Союзе есть много молоденьких и хорошеньких девушек. Но Жеймо у нас одна. Вот почему я люблю писать для нее сценарии». Но возможно, он этого и не говорил.

Пробы повезли в Москву, на «Большой Худсовет». Там моя кандидатура была принята единогласно. Когда режиссеры «Золушки» вернулись из Москвы, я по их лицам поняла, что они не очень-то счастливы: видимо, им все же хотелось снимать молоденькую балерину. Настроение режиссеров передалось администратору и директору картины: они делали все, чтобы я наконец взбунтовалась и отказалась от роли. Но я упорно продолжала работать и реагировала на все молча, без скандалов и претензий. Тем более что оператор Женя Шапиро, коллеги-артисты и весь обслуживающий персонал относились ко мне идеально, спасая меня от уныния и давая силу для работы. Вот так непросто шла моя работа над Золушкой.

В связи с этим мне вспоминается празднование нового, 1946 года. Мы встречали его у режиссера Георгия Васильева и его очаровательной жены Леночки. Среди гостей был и Михаил Зощенко. Уже под утро, когда все говорят и никто никого не слушает, Зощенко вдруг обратился ко мне:

– Хотите, Янина, я вам погадаю?

– Хочу, и даже очень.

– А вы верите в гадание?

– Если оно предсказывает что-нибудь хорошее, тогда верю.

– Вот и отлично. Попросим у хозяйки дома карты и пойдем в другую комнату.

Леночка тут же разыскала карты, и мы скрылись.

– Кто научил вас гадать? – спросила я Зощенко, пока он тасовал карты.

– Я даже и не знаю, учил ли меня кто-нибудь. По-моему, гадать может каждый, у кого развита интуиция. Я слышал, вы тоже умеете – и даже сказали одному полковнику, что он обязательно найдет свою семью, которую считает погибшей. Кончилась война, и он действительно нашел своих.

– Да, был такой случай.

– Вот видите. А сейчас мы с вами узнаем, что вас ждет в этом году. – И, разложив карты, Зощенко начал говорить:

– Очень многие не верят в ваш успех в новой картине, и это мешает вам работать. Правда?

– Истинная правда.

– Не слушайте их. Вас ждет победа. Вы довольны моим гаданием?

– О-очень!

– Когда мы с вами встретимся в следующий раз, вы мне скажете, правильно ли я вам нагадал. Договорились?

Мы оба и не подозревали, что видимся в последний раз. Все, что мне осталось от Михаила Зощенко, – это его книга с автографом, которую он преподнес мне на день рождения в 1936 году. А сейчас, спустя много лет, у меня нет и ее. Думаю, кто-то из любителей собирать библиотеку из чужих книг даже не представляет себе, как мне дорога была эта книга с автографом Зощенко.

Но его гадание оказалось правильным: когда картина вышла на экраны, зрители приняли ее на ура, мои отношения с коллегами наладились, и все мы опять стали друзьями.

Как я уже говорила, Евгений Львович Шварц с самого начала был на моей стороне, а меня его сценарий просто очаровал: как он талантлив, сколько в нем юмора! Но, прочитав его, я все-таки задумалась над сценой, которая, на мой взгляд, для образа Золушки была одной из основных: во имя чего Золушка надевает туфельку Анне, зная, что тем самым навсегда отказывается от своего счастья? Когда я спросила об этом Шварца, он ответил:

– Просто Золушка очень добрая. За это зритель и будет ее любить. Философия здесь, как, впрочем, и в других сказках, простая: зло наказано, а справедливость торжествует. Детям это всегда нравится.

– Только не нашим детям, – возразила я. – Им этого мало. Мы только что пережили страшную войну, и наши дети будут равнодушны к такой Золушке. Им будет непонятно, почему Золушка, когда ее бьют по одной щеке, безропотно подставляет другую. Почему она не борется? Не протестует? Такой Золушке зритель не будет сочувствовать, а значит, не будет ее и любить.

Еще работая над фильмами «Разбудите Леночку» и «Леночка и виноград», мы со Шварцем, если меня что-то не устраивало в сценарии, немедленно начинали дискуссию. Но бывало и так, что у меня не хватало аргументов: я твердо знала, что какая-либо сцена на экране не будет смешной, а объяснить почему – не могла. В таких случаях Шварц предлагал мне сыграть эту сцену по-своему и потом довольно часто говорил: «Сдаюсь! Победили!» Но сейчас у меня не было своих вариантов: я не знала, ни что сказать, ни как при этом сыграть. Не могла придумать, во имя чего Золушка может отказаться от своей любви. И все же настаивала на том, что нужно что-то изменить. Внимательно выслушав меня, Шварц сказал:

– Я подумаю.

Однако по его лицу я видела, что он убежден в своей правоте и все останется как есть. Но, по-моему, актерская работа в том и состоит, чтобы все делать сознательно: я не умею работать над ролью, если внутренне с чем-то не согласна. Мне нужно все психологически обосновать, а не бессмысленно повторять то, что написано в сценарии. Автор тоже может ошибаться, как и все смертные.

Воспользовавшись подготовительным периодом, когда режиссеры разрабатывают постановочный проект фильма, я стала работать над своим актерским сценарием: писала его со всеми психологическими подтекстами – не только то, что я должна думать и чувствовать в той или иной сцене, но и то, как можно пластически выразить свое состояние. Это мне всегда помогало на съемке.

Я начала с того, что отправилась в библиотеку, где провела много часов и дней и пересмотрела уйму сказок с изумительными иллюстрациями. У разных народов Золушки были разные. Одна даже с кочергой. Но на мой главный вопрос – почему Золушка так безропотно жертвует самым главным в своей жизни – ответа я так и не нашла.

Нельзя начинать работу, не влюбившись в свою героиню, а для меня Золушка, как ни обидно, безоговорочно любимой пока не стала.

Начались съемки, а сцена с туфелькой в моем сценарии не написана. Я то и дело названиваю Шварцу, не даю ему спокойно спать, но он стоит на своем.

И вот наступил канун страшного для меня дня: завтра будем снимать сцену с туфелькой. Я опять звоню Шварцу:

– Ну как?

– Янина Болеславовна, – услышала я спокойный, как всегда, голос Шварца, – завтра вы сами убедитесь, что я прав.

На репетиции перед съемкой я честно произношу написанный в сценарии текст, а в душе у меня все клокочет. В душе я ругаю свою героиню, называя ее «шляпой».

Но вот раздается команда Кошеверовой:

– Приготовились!

У меня в голове лихорадочно бьется мысль: «Сейчас или никогда!» Моя основная партнерша в этой сцене – Мачеха. Невероятная, изумительная актриса – Фаина Георгиевна Раневская. Попробую ее спровоцировать. Весь расчет на ее талант, интуицию и находчивость.

– Камера!

И вот Мачеха приказывает Золушке надеть Анне туфельку. А я (Золушка) отрицательно качаю головой. Тогда Мачеха начинает льстить мне, говоря: «Золушка, у тебя золотые ручки. Надень туфельку Анне», – я опять качаю головой. Рассердившись, что я смею ей перечить, Мачеха грозно приказывает: «Золушка, надень туфельку!»

По сценарию Золушка, испугавшись, произносит: «Хорошо, матушка, я попробую». Но вместо этой фразы я неожиданно говорю: «Ни за что!»

Раневская, которая идеально вошла в образ, настолько возмутилась моей наглостью, что от ярости буквально завизжала: «Если ты сейчас же не наденешь туфельку Анне, то я… я… выгоню из дома твоего отца!»

Вот она, мотивировка, чтобы надеть туфельку Анне! Золушка делает это ради отца! «Нет-нет, матушка! Прошу вас!» – вскрикиваю я, а потом покорно, как ягненок, подхожу к Анне и без труда надеваю на ее ногу туфельку.

– Стоп! – раздается голос Кошеверовой.

В наступившей гробовой тишине мы услышали четкие шаги, гулко раздававшиеся в павильоне: из его глубины к нам шел Шварц.

Подойдя к Мачехе, он неожиданно произнес:

– Фаина Георгиевна, вы забыли добавить: «И сгною его под забором».

– Прости меня, дорогой, – проговорила Фаина Георгиевна, – я чувствую, что говорю что-то не то, а вот что надо сказать, никак не могу вспомнить.

Как мне хотелось броситься на шею Раневской и целовать, целовать, целовать ее! Какая же она умница! Как феноменально талантлива! Как гениально она провела эту неожиданную для нее сцену!

Шварц посмотрел на меня. Наверное, мы оба выглядели как напроказившие школьники.

В эту минуту я уже обожала свою героиню. Мне хотелось расцеловать не только Раневскую, но и Шварца – и вообще весь мир!

То, что осталось за кадром

В сценарии Шварца есть сцена: Золушка сидит на кухне, из корзины с углем для очага показывается черная кошка, Золушка берет ее на руки, подходит к бадье, полной мыльной пены, окунает туда кошку и тут же вынимает ее, но уже абсолютно белую. Это превращение происходит мгновенно, как может происходить только в сказке.

Сцену сняли. Она получилась очень забавной и эффектной. Но в картину не вошла. Режиссеры так и не смогли объяснить мне почему.

Или другая сцена: Золушка танцует на кухне. На ней деревянные сабо, а пол выложен камнем. Когда она движется, слышно, как стучат сабо. Я предложила режиссерам на каждый звук от их стука накладывать еще один такой же в виде эхо. Я даже пригласила знакомого чечеточника, с которым мы отрепетировали мой танец с его чечеткой. Потом позвали режиссеров, чтобы показать им результат нашей работы. Чечеточник спрятался за ширму. Я танцевала перед ширмой, а он – за ширмой. По-моему, эффект был потрясающий: танец сразу заиграл, стал живым и интересным.

Режиссеры посовещались, а потом объявили:

– Если бы это была сцена из американского фильма, тогда, конечно, такой танец был бы хорош. Но не в нашей сказке.

– Так я же танцую не чечетку, а обыкновенный танец. Слышится только эхо от стука сабо, – попыталась я убедить их.

Но не убедила. Они были против.

Обидно еще и то, что наша сказка должна была быть цветной. Акимов даже все эскизы делал в цвете. И Большаков с этим согласился. Но режиссеры испугались дополнительных трудностей и отказались от цвета. А сказка от этого только проиграла.

Новая профессия

1950 год. Меня перевели из Ленинграда в Москву, в Театр– студию киноактера. Однако мне не хотелось вводиться в те спектакли, которые уже шли в театре: я предпочитала начать работать в новом проекте. А пока его не было, мне ничего не оставалось, как «сидеть в простое» и ждать у моря погоды. И погода пришла – причем с самой неожиданной стороны.

Как-то звонит мне режиссер Владимир Легошин, с которым мы работали над фильмами «Песня о счастье» и «Шел солдат с фронта», и предлагает встретиться, чтобы кое-что обсудить. Как оказалось, он хотел предложить мне поработать в дубляже.

– Если честно, Володя, я вообще не понимаю, зачем вы начали заниматься таким неинтересным делом, как дубляж, – заметила я.

– А вы уверены, что это неинтересно?

– Уверена. Как вы помните, если мне надо было себя озвучивать, я делала это после одной репетиции, даже отвернувшись от экрана.

– Это потому, что вы озвучивали себя. А вот озвучивать другого актера – довольно сложная работа: надо войти в чужой образ, в его психологический строй. Это совсем не так просто, как кажется на первый взгляд. Мы с вами много вместе работали и я хорошо вас знаю, поэтому уверен, что дубляжная профессия вам понравится. Завтра просмотр одной немецкой картины: придут актеры, которых я пригласил для участия в озвучании этого фильма. Мне бы очень хотелось, чтобы вы тоже пришли, и если роль вам понравится, то как знать…

От самой картины я, честно говоря, не пришла в восторг, но роль девушки-героини мне понравилась, и я решила попробовать «полюбить» новую для меня, неинтересную работу.

Оказалось, что в первый день озвучания мне нужно будет сказать всего два слова. Зато у моих партнеров – уйма текста. Началась репетиция. И вот – первая сложность: для всех других актеров микрофон стоит удобно, а для моего «могучего» роста… Что делать?

– Может, подставить что-нибудь под ноги? – раздался чей-то голос.

– Внизу, в павильоне, стоят какие-то деревянные ящики разной высоты… – робко начала я.

Не успела я закончить фразу, как звукооператор выскочил из тон-зала и, вернувшись через несколько минут, торжествующе произнес:

– Украл прямо из-под носа у всей съемочной группы!

Подставка оказалась в самый раз. Вернулись к репетиции. Минут пятнадцать никак не могли сдвинуться с места: каждый раз кто-то из актеров забывал текст. «Боже! Ну что это за работа!» – с тоской думала я. Наконец, вроде все прошло гладко.

– Приготовились!.. Запись! – скомандовал Легошин.

Я с большим интересом слежу за партнерами. Все произносят текст синхронно, без запинки. Вступаю я…

– Стоп! – слышу за спиной голос Легошина.

– Что случилось? Почему вы не дали нам закончить сцену? – удивилась я.

– Да потому, Янечка, что в тексте написано «Пауль и Ганс», а вы сказали «Фриц и Мориц».

Я слышу, как за моей спиной, зажав рты, хихикают мои партнеры.

– Не волнуйтесь, Яня, и все будет хорошо.

– Да я совершенно не волнуюсь!

– Это вам только так кажется… Приготовились!.. Запись!

Я с большим напряжением смотрю на экран. Подходит момент моей реплики. Я произношу текст.

– Стоп!

– А сейчас что случилось?

– Вы опять произнесли «Фриц и Мориц».

– Да быть не может! Неужели правда? – обратилась я к своим партнерам.

– Правда, сущая правда.

– Что же мне делать? – спросила я уже смиренным голосом.

– Ничего страшного – это бывает, когда артист впервые озвучивает не себя. Вас сбивает незнакомое лицо. Не волнуйтесь, вы привыкнете к своей героине, и все пойдет нормально.

Все это Легошин проговорил спокойно, как будто ничего странного не происходит.

Делаем третий дубль и… – опять «Фриц и Мориц». Не глядя на меня, Легошин объявляет перерыв. Все вышли из зала, а мы с Легошиным остались.

– Я ухожу домой, – решительно заявила я.

– Нет, Яня, вы останетесь и закончите озвучание, – все так же спокойно, но твердо сказал Легошин.

– Мне это занятие не под силу, – упавшим голосом пробормотала я.

– Вы ведь не ушли бы с арены, не повторив неудавшийся трюк. Вот так же и здесь: вам обязательно нужно преодолеть этот барьер. Я не узнаю вас, Яня! Вы всегда, как говорил Козинцев, были «трехжильной». Даже с температурой сорок не уходили со съемочной площадки, а сегодня из-за пустяка складываете оружие!

– А что, если я возьму в руки текст и надену наушники? – предложила я.

– Прекрасная мысль!

– Ой, я забыла, что в зале гасят свет, чтобы был виден экран! Вот если бы здесь была какая-нибудь маленькая лампочка…

Легошин, даже не дослушав меня, исчез. Вскоре он вернулся со звукооператором. Тот нес настольную лампочку с длиннющим шнуром, который он куда-то протянул, и лампочка зажглась. Я взяла свой текст, встала на подставку, надела наушники и попросила Легошина позвать всех актеров и попробовать еще раз. Все собрались, общий свет погас, на экран дали «кольцо»[16].

– Запись!.. Стоп! Все в порядке. А знаете, Янечка, что вы даже ни разу не заглянули в текст?

– Очевидно, от одного сознания, что я в любую минуту могу его прочесть, я сразу успокоилась. Вот если бы еще можно было на что-то положить текст, чтобы освободить руки – ведь при разговоре живет все тело.

– А что, если поставить здесь пюпитр? – предложил Легошин. – По-моему, в соседнем тон-зале озвучивали оркестр и…

Хлопнула дверь. Это звукооператор побежал за пюпитром.

Смена заканчивалась уже при полном комфорте.

Теперь всем, наверное, кажется, что эти предметы – лампа, пюпитр (пульт), подставка[17] – существовали на озвучании всегда, однако появились они лишь в 1950 году, и только благодаря «Фрицу и Морицу».

Спасибо Легошину, подарившему мне новую профессию, в которую я все больше и больше влюблялась. Мне удалось озвучить массу интересных ролей: Катрин во французской картине «Папа, мама, служанка и я», Марию де Ритис в исполнении Джины Лоллобриджиды в итальянском фильме «Хлеб, любовь и фантазия», Жюльетту во французском фильме «Жюльетта» – всего не перечислишь. С каждой последующей работой я чувствовала, как растет мое мастерство. В одной китайской картине я озвучивала героиню в детстве, юности, зрелом возрасте и, наконец, в старости (в китайском фильме их, естественно, играли разные актрисы). Самое забавное, что при просмотре этой уже озвученной картины никто из нашего весьма профессионального дубляжного худсовета меня не узнал. Ни в одном возрасте. Дело в том, что, постепенно набирая опыт, я научилась не только до неузнаваемости менять свой голос, но и подстраивать его под любой возраст.

Довольно часто на озвучание дублируемого фильма приглашают актеров, исходя из внешнего сходства. И в этом есть смысл, поскольку дублирующий актер, похожий на экранного, нередко обладает и похожим голосом. Однако, как известно, нет правил без исключения.

В конце пятидесятых, когда я уже жила в Варшаве, мне позвонили из Москвы и предложили озвучить Джульетту Мазину в фильме Федерико Феллини «Ночи Кабирии». Я отказалась, мотивируя это тем, что при внешнем сходстве с Мазиной мы с ней совершенно разные. По правде говоря, внутренняя «разность» никогда меня не смущала. Наоборот – это было даже интереснее. А тут… Не хотелось мне озвучивать Мазину. Даже не знаю почему. Ведь она прекрасная актриса, «Ночи Кабирии» – великолепный фильм: как-никак Феллини! В чем же дело? Может быть, в том, что Мазина всегда играет «потолок», а мне «потолок» нужен только в конце? Возможно, не знаю. Но озвучивать Мазину мне категорически не хотелось. И все-таки меня уговорили. Не в последнюю очередь я согласилась потому, что в Москве остались моя дочка и маленькая внучка, по которым я безумно скучала. Ведь нам разрешали встречаться только два раза в году: один раз они приезжали к нам, один раз – мы к ним, такое тогда было правило.

И вот я в Москве. Еду на Киностудию им. Горького, где в основном озвучивались зарубежные фильмы. Идут пробы. Меня, увы, утверждают. Через несколько дней начинается озвучание. На первой же смене я чувствую, что у меня поднимается температура – все выше и выше. Ничего не болит, ни насморка, ни кашля – а в глазах туман, и, хотя на пульте горит лампочка, я не вижу текста. Работать невозможно. Вызывают медсестру – оказывается, у меня температура под сорок. Меня отвозят домой. Температура держится день, два, три… Звонит режиссер дубляжа:

– Янина Болеславовна, простите нас, но если вы завтра не сможете работать, нам придется искать другую актрису.

– Ищите, – слабым голосом промямлила я.

И – о чудо! – как только я положила трубку, температура стала спадать. Но я не перезвонила режиссеру и не сообщила об этом. Я была счастлива, что Мазину буду озвучивать не я!

Вот вам и внешнее сходство!

Помню, как я озвучивала мальчика. Это был не первый мальчик в моей творческой биографии: много лет назад в «Горячих денечках», где я снималась в роли Кики, режиссерам понадобился мальчик-трубач в малюсеньком эпизоде, и я ради шутки сыграла его. Никто меня в этом эпизоде не узнал, и я была этим очень горда. Но на сцене или в дубляже у меня подобного опыта не было.

И вот как-то Володя Легошин пригласил меня озвучить шпионку в китайском фильме. Я пришла на просмотр. Роль очень интересная. В этой же картине есть мальчик-китайчонок лет десяти – играет замечательно! После просмотра я сказала Легошину:

– Жаль, что я не умею озвучивать мальчиков: роль хоть и небольшая, но очень интересная.

– Разве вам не нравится роль шпионки? – удивленно спросил Легошин.

– Нравится, но… Мальчик нравится больше.

– Чтобы вас не мучили сомнения, я предлагаю записать одно «кольцо» с мальчиком. Тогда вы сами разберетесь, что у вас лучше получается.

После пробы шпионки записали одно «кольцо» с китайчонком. Мне дали послушать, но, честно говоря, я не поняла, получилось у меня или нет, а поскольку Легошин промолчал, то решила, что нет.

Через несколько дней звонит ассистентка режиссера:

– Завтра у вас озвучание сцены шпионки с мальчиком. Текст этой сцены у вас есть, а остальной мы дадим завтра прямо с машинки, «горяченький».

«Наверное, ассистентка забыла, что уже дала мне весь текст шпионки», – подумала я. Легошин всегда следил, чтобы актеры получали весь текст за несколько дней до записи.

Приезжаю на студию. На экране мое «кольцо». И вдруг партнерша начинает читать текст шпионки. Повернувшись к Легошину, со смехом говорю, что актриса по ошибке прочла мой текст. Тот недоуменно отвечает:

– Почему по ошибке? Все правильно.

– Разве не я озвучиваю шпионку?

– Вы же сами хотели озвучивать мальчика.

– Но я не знала, что меня утвердили.

– Это сюрприз. Вы довольны?

– О-очень!

Иногда маленькая роль может быть интереснее большой – особенно если это новый опыт.

Театр-студия киноактера

Итак, я с удовольствием осваивала новую профессию дубляжной актрисы и спокойно ждала, когда в Театре киноактера появится объявление о вводе в репертуар нового спектакля. Амплуа травести меня не привлекало – я считала это пройденным этапом. Мне хотелось сыграть женщину моего возраста и доказать режиссерам, что я могу играть не только детей и совсем юных девушек. Тем более что я считала, что наш театр существует, с одной стороны, для «тренажа», чтобы актеры не теряли навыка, когда они свободны от съемок, а с другой стороны, чтобы они имели возможность попробовать себя в новом качестве – сначала в театре, а потом и в кино. Ведь не секрет, что кинорежиссеры редко решаются на такие эксперименты и многие актеры всю жизнь играют в одних и тех же амплуа, так и не раскрыв до конца своих творческих возможностей. Я, например, мечтала сыграть роль Норы в пьесе Ибсена, но, увы, художественный руководитель театра считал, что я слишком маленького роста и зритель не поверит, что я мать троих детей. Мой аргумент, что я, вообще-то, мать пусть не троих, но двоих детей, его не убедил. Тогда я предложила себя для роли Элизы Дулитл в пьесе «Пигмалион», но он отклонил и это – мне вновь и вновь предлагали роли травести, которые меня не интересовали. Но поскольку я была в штате театра, то время от времени заходила туда, чтобы посмотреть, что нового на доске объявлений. И вот однажды я увидела там следующую информацию: художественный руководитель театра Алексей Денисович Дикий собирается ставить пьесу Островского «Бедность не порок». Явка всей труппы обязательна.

Для меня, конечно, в этой пьесе роли никакой нет, но присутствовать я обязана. Вообще-то, мне и самой было интересно посмотреть на репетиции: все-таки Дикий – это старая гвардия театральных актеров и режиссеров.

Наш театр обладал одним свойством: как бы строго ни гласил приказ «явка обязательна», собрать всю труппу воедино было невозможно, поскольку кто-то снимался в кино, кто-то был занят на озвучании, плюс были шефские концерты в клубах, на заводах или в колхозах. Вот почему в Театре киноактера на каждую, даже эпизодическую, роль нужны были дублеры, причем не один, а несколько. Случалось, что моими партнерами оказывались актеры, с которыми я не только никогда не встречалась на репетициях, но и вообще не была с ними знакома – коллектив-то огромный. Но мне это даже нравилось: всегда был элемент неожиданности.

Вот и в этом случае нас, артистов, собралось не больше двадцати человек. Все с нетерпением ждали Дикого – и вот он появился: человек немолодой, полноватый, среднего роста. А глаза пронзительные и с хитринкой.

Поздоровавшись с нами, Дикий подошел к креслу и сел так, как садится король на трон. Обведя всех нас взглядом, он вдруг произнес:

– Каждый из вас, конечно, хотел бы сыграть в этой пьесе главную роль.

Актеры дружно рассмеялись, и сразу же атмосфера стала легкой и непринужденной.

– Итак, – продолжил Дикий, – Гордея будет играть Санаев – актер большого дарования, я его очень хорошо знаю. Любима Карпыча, его брата, – Николай Крючков. Он сам предложил мне свою кандидатуру. Крючков, правда, может еще играть молодых героев, но уже сейчас хочет готовить себя для будущих возрастных ролей в кино – и это правильно. Дальновидность актера – огромный плюс. А кто же у нас будет играть молодого героя-любовника, Митю?

Дикий как бы просил у нас совета. Все единодушно, почти хором произнесли:

– Слава Тихонов!

Дикий медленно поднял руку, и все умолкли.

– Мне нужен «Ромео в сапогах».

И все, как сговорившись, повторили:

– Слава Тихонов!

– Ну что ж, будь по-вашему, – согласился Дикий, словно ставя печать на очень важном документе. – А вы, Янина, конечно, хотели бы сыграть Егорушку? Но, к сожалению, ваша карта бита.

Все взгляды обратились в мою сторону. Наступила гробовая тишина.

– Надеюсь, вы меня поняли?

Выдержав его сверлящий взгляд, я спокойно ответила:

– Благодарю вас. Поняла.

Дикий, конечно, и не догадывался, что я уже совсем не хотела играть в театре детей, а тем более мальчишек. Вот если бы сыграть Элизу в «Пигмалионе» или Нору… Но Егорушку? Что бы мне дала эта роль для будущего кино? Ни-че-го! Пустая трата времени. Но Дикий этого не знал.

Когда закончилось распределение ролей и Дикий ушел, ко мне подошел Евгений Тетерин, который был вторым режиссером этого спектакля, и сочувственно произнес:

– Янина Болеславовна, прошу вас, не огорчайтесь. Дикий видел вас только в «Подругах» и «Докторе Калюжном», и у него, очевидно, сложилось впечатление, что…

– Успокойтесь, Евгений, дорогой, я абсолютно не огорчена. Наоборот.

– Особенно мне неприятно, – продолжал Тетерин, – что Дикий сказал это в присутствии актеров. Но, надеюсь, вы будете приходить на наши репетиции?

– Когда буду свободна – непременно. Мне самой очень интересно посмотреть, как работает с актерами кино театральный режиссер.

Но когда у Дикого начался «застольный период», меня почти каждый день вызывали на озвучание, так что на читках пьесы «Бедность не порок» мне довелось присутствовать всего два-три раза. Правда, это и нельзя было назвать читками: просто Дикий рассказывал актерам о своей работе в театре. А рассказчиком он был отличным, к тому же ему часто приходилось работать с очень известными, талантливыми театральными артистами.

Прошел примерно месяц. И вдруг у меня снова свободный день – никакой работы. Я поехала в театр. Но Дикого не было, вместо него в репетиционной комнате сидел Тетерин. «Не повезло», – подумала я с досадой. Тетерин же, увидев меня, страшно обрадовался и тут же обратился ко мне с просьбой почитать за Розочку Макагонову, которая должна была играть Егорушку в первом составе: ее не было, как и ее дублерш – у кого съемки, у кого озвучка.

– Дикий попросил почитать сегодня первый акт, а читать некому. Мне бы не хотелось самому читать за Егорушку.

Отказаться было неудобно, но все читают уже месяц – а я вот так, с места в карьер… Да, попала как кур в ощип.

Вначале я читала почти шепотом: не умею читать сразу в полный голос. Да и персонаж мне еще не знаком, а когда читаешь сразу в полный голос, можно невольно привыкнуть к случайным неверным интонациям.

Во время моего чтения Тетерин вдруг захихикал, а за ним и все, сидящие за столом. Я окончательно скисла.

После читки я спросила Тетерина:

– Почему все хихикали, когда я читала?

– Да потому, что вы неожиданно подняли кверху палец, потом прервали чтение, о чем-то подумали, подняв голову, увидели свой палец и, удивившись, быстро спрятали руку. Вот это нас и рассмешило. Вчера, – продолжал Тетерин, – Дикий рассказывал нам, что иногда актеры используют такие детали на сцене, а вы, хоть и не слышали его рассказ, наглядно продемонстрировали нам подобную деталь.

Прошло еще несколько недель, и вдруг звонок из театра: меня просят явиться завтра на репетицию к десяти часам утра. Срочная замена. Я в панике. Не умею я быть «скорой помощью». Это особый актерский дар – мне это не дано.

В театре меня встретил Тетерин:

– Янина Болеславовна, завтра вечером генеральная репетиция, а Розочку Макагонову увезли в больницу. Все ее дублерши, как назло, в киноэкспедициях. В театре нет ни одного Егорушки. Выручайте нас! И забудьте, что вам когда-то сказал Дикий.

– А он ничего обидного не сказал – просто хотел предостеречь, чтобы я на сцене не выглядела жалкой и смешной. Никогда не забуду, как в ТЮЗе на каком-то спектакле о подростках ребенок на весь зал спросил: «Мам, а эта тетя в красном галстуке тоже пионерка?» Именно от такого конфуза Дикий и хотел меня уберечь. А теперь вы предлагаете…

– Янина Болеславовна, да вы на сцене до ста лет сможете играть детей!

– Упаси бог! Ну хорошо, раз другого выхода нет, будь по-вашему. Только и краснеть за меня будете тоже вы.

– Краснеть никому не придется. А сейчас нужно подогнать на вас костюм. После этого мы с вами порепетируем.

Как и следовало ожидать, костюм был мне велик. Выглядела я в нем как бравый солдат Швейк. Подумав, я попросила костюмершу дать мне мужскую жилетку. Костюмерша начала было возражать, что, мол, по эскизу жилетка не полагается, но я была непреклонна. Надев жилетку, я почувствовала себя увереннее – а для актера это очень важно. Сапоги были мне так велики, что о танце не могло быть и речи, но потом мы вспомнили, что жизнь заставила людей выдумать портянки. Танцевать, правда, в таких сапожищах все равно трудновато, но выхода у нас не было. Ко второму акту, когда Егорушка пляшет, я попросила дворнический фартук, картуз и метлу. Костюмерша, махнув безнадежно рукой, стала искать в своих закромах нужные мне вещи.

Покончив с внешностью Егорушки, мы с Тетериным забрались в какую-то свободную комнату, чтобы найти «психологическое нутро» нашего героя. Но тут Тетерин вдруг воскликнул:

– Мы же все время говорили, что Егорушка танцует и поет, а ведь вы не знаете, что именно!

На наше счастье, аккомпаниаторша еще не ушла домой, и Тетерин попросил ее быстренько подучить меня песне Егорушки. Частушки оказались несложными, но, когда я запела, аккомпаниаторша неожиданно начала смеяться. В ответ на мой недоуменный взгляд она сказала:

– Вот уж никак не ожидала, что у такой маленькой женщины голос, как у Шаляпина.

– Я могу петь повыше, – смущенно пробормотала я.

– Что вы, что вы! Так даже смешней!

– А что Егорушка пляшет?

Тетерин растерялся:

– Я, право, не знаю…

– Не стоит из-за этого морочить себе голову – я что-нибудь придумаю, – успокоила я его. – Конечно, это будет не то, что поставил балетмейстер, но это не так важно. Главное, роль еще не сделана, так что не будем волноваться из-за пустяков – лучше начнем репетицию.

Надо сказать, я страшная «стеснялка», хотя этому никто не верит, и свою первую сцену прочла очень коряво и тихо. Тетерин спросил:

– Почему вы читаете шепотом? Ведь Егорушка читает книгу вслух и она ему очень нравится. Кроме того, вас так даже в первом ряду никто не услышит.

– Вот когда после нашей репетиции я пойму, какой характер у этого чертенка Егорушки, я смогу говорить так громко и уверенно, что меня услышат не только на галерке, но и на улице. А пока…

Во втором акте Егорушка хохочет.

– Хохотать я не буду, – категорически заявила я.

– Но ведь у Островского написано, что Егорушка называет себя смешливым, – запротестовал Тетерин.

– Что делать – каюсь, грешна: смеяться по-мальчишески я не умею. Зачем же мне позориться? Лучше найду какую-нибудь замену. Покойный Островский меня простит.

Репетиция (если это можно было назвать репетицией) закончилась. Боюсь, со стороны все выглядело так, будто я капризная примадонна. Но самое страшное будет завтра – на утренней репетиции в присутствии Дикого. Хорошо бы он пришел только вечером, на генеральную, – меня бы это очень устроило.

Утреннюю репетицию начал Тетерин, которого я почти перестала стесняться, и работать мне было легко. Но к концу репетиции Дикий все-таки пришел и попросил нас начать с первого акта.

Итак: на авансцене стоит скамейка, а Егорушка, положив на нее книгу и сидя на полу, по складам читает.

Я в костюме, но без парика. В парике я выглядела по-дурацки, и вчера гример при Тетерине пообещал к генеральной его переделать.

– К премьере, – поправил Тетерин.

– К какой премьере?! – завопила я. – Я буду только завтра вечером, на генеральной, а премьеру будет играть Макагонова!

– Но генеральная – это и есть премьера, – недоуменно проговорил Тетерин. – Для особо приглашенных.

Тут только до меня дошло, что мне предстоит.

В зале сидело несколько человек, в основном актеры-дублеры. И Дикий. Я начала читать первые строчки и вдруг слышу спокойный, почти сонный голос Дикого:

– Янина Болеславовна.

Я тут же перестала читать.

– А что, если вам играть вообще без парика? Как вы думаете? Разве что немного подстричь ваши волосы, а? Свои волосы со сцены выглядят как-то живее. Вы согласны?

– Нет! – категорически заявила я.

– Продолжайте репетицию, – все так же спокойно сказал Дикий.

Я снова стала читать.

– Янина Болеславовна!

Я прервала чтение.

– А если бы вам предложили подстричь волосы для съемки, вы бы согласились?

– Для съемки – да.

– Прошу продолжать, – не только спокойно, но и любезно попросил Дикий.

Мне удалось прочитать почти половину намеченного текста, как вновь раздался голос Дикого:

– Янина Болеславовна, вы кино, очевидно, любите больше, чем театр?

Только тут я поняла, что Дикий нарочно прерывал меня: он хотел выяснить, умею ли я «вскакивать» обратно в свой образ. Меня это почему-то обидело. Недолго думая, я таким же вежливым тоном ответила:

– Если бы мне нужно было для съемки наголо побриться, я бы согласилась. С радостью.

Тишина.

Только я приготовилась читать дальше, как вновь раздался голос Дикого:

– Эту сцену можно не продолжать. Все ясно.

«Что ясно? – подумала я. – Может, мне просто идти домой?»

Подошел Тетерин:

– Ваш парик готов, примерьте, если хотите.

– А разве я буду играть дальше?

Тетерин, не поняв, забеспокоился:

– А второй и третий акты?

Парик я мерить не стала, а уселась в глубине зала и стала смотреть репетицию, которую видела впервые. Тихонов был действительно «Ромео в сапогах» – глядя на него, я получала удовольствие. Коля Крючков вначале немного «пережимал», но потом успокоился и все пошло нормально.

Во втором акте перед выходом на сцену я спросила Тетерина:

– Можно мне, поскольку я не буду хохотать, выйти на сцену с полотенцем и стеклом от керосиновой лампы?

– А что вы собираетесь с этим делать?

– Да просто чистить стекло. Можно?

– Можно… – неуверенно ответил второй режиссер.

Началась сцена. В глубине сидят старушки и беседуют. Входит Егорушка, неся стекло от лампы и длиннющее полотенце, которое волочится по полу. Он садится на сундук и начинает деловито засовывать полотенце в стекло. Когда с другой стороны стекла появился кончик полотенца, Егорушка быстро поймал его зубами и стал чистить стекло, не выпуская полотенце изо рта. Другой конец он держал так, что ему еле хватало руки. Такую сценку я когда-то видела в Сибири: так чистила стекло одна крестьянка. В зале раздался смех, и старушки невольно повернули головы в мою сторону. Увидев, что они смотрят на меня, я тут же прекратила свое занятие, выпустила полотенце изо рта и чинно положила руки на колени. Так я проделала два раза. Вместо меня смеялись зрители, что меня очень устраивало. Потом я спокойно ушла со сцены. «Будь что будет», – подумала я.

К концу второго акта Егорушка выскакивает на сцену с метлой и начинает петь и танцевать. У Островского, правда, Егорушка сначала пляшет, а потом поет, но я впопыхах прочла «пляшет и поет», и поэтому мой номер получился вдвое короче – но зато с присядками, как я когда-то танцевала в цирке. Эффект получился неожиданный – актеры, сидящие в зале, зааплодировали. Я понимала: они знали, что это мой дебют, и всячески поощряли меня.

В третьем акте мне, по существу, нечего было делать: Тетерин просто сказал, что в финале все танцуют и если я хочу, то могу присоединиться.

Репетиция закончилась, но Дикий ко мне так и не подошел. Зато подошел чуткий Тетерин и сказал, что если я на генеральной не оробею, то все пройдет гладко. Но понравилось ему или нет, он так и не сказал, и поэтому на душе у меня остался камень. С таким ощущением неуверенности в себе можно на сцене вместо «Там труп лежит» сказать: «Трам пуп лежит» – и всё. Актерская карьера закончится.

И вот генеральная репетиция. Она же премьера.

Первый акт прошел нормально. Дикий меня, естественно, не прерывал.

Готовлюсь ко второму акту. Неожиданно подходит Дикий и говорит: «Стеклянных керосиновых ламп в ту пору еще не было». Я так растерялась, что даже не могла ничего ответить.

Бросаюсь в костюмерную, хватаю какой-то шнурок, валяющуюся на стуле газету, привязываю газету к шнурку и бегу обратно.

Занавес поднимается. На сцене сидят старушки и беседуют. Я пячусь на сцену задом, таща веревку – как бы приманивая кота. В зале смех. Не дождавшись кота, я бросаю веревочку и, усевшись на сундук, от скуки болтаю ногами – то так, то эдак, на тысячу ладов. Но, как только в зале раздается смех, тут же сажусь смирно, с опаской поглядывая на старушек. Но они, не обращая на меня внимания, продолжают беседовать.

Кончилась и эта сцена. Я начинаю готовиться к пляске. Вид у меня в фартуке и картузе, да еще и с метлой, я бы сказала, боевой. «А вдруг я забуду текст песни? – мелькнуло у меня в голове. – Ведь не будешь же пересказывать ее своими словами». В это время помощник режиссера дает мне сигнал. Мой выход. Э, была не была! Двум смертям не бывать, а одной не миновать! Но почему я не волнуюсь? Это плохой признак. По мнению старых актеров, это значит, что я не актриса.

И вот я уже на сцене. Сажусь на сундучок и наблюдаю за тем, что происходит. Смотрю с большим интересом, потому что мне действительно интересно – так интересно, что я совсем перестаю думать о своих частушках, которые через минуту мне предстоит петь. Пора! Выскакиваю на середину, а напротив меня стоит наш герой-любовник Тихонов – вдохновенное лицо, глаза горят… И это меня подбодрило. Проплясав и спев свои частушки, убегаю со сцены. Что это? Публика аплодирует? Неужели мне? Впрочем, зрители любят такие номера – и спасибо им за это. Первые аплодисменты мне на этой сцене. Что же, мое «крещение» в этом театре было не таким уж плохим.

В третьем акте я только присутствую – время от времени. В конце акта Коля Крючков читает свой монолог. Я его просто не узнаю. Он великолепен! Почему же утром он был совсем другой? Чем это объяснить? Может быть, Коля на последней репетиции окончательно проверял какие-то сомнительные для себя детали? Пока я размышляла, началась финальная пляска. Чтобы не мешать хороводу, я, стоя возле кулис, начала делать одно-единственное па – опять мне на помощь пришел цирк: на манеже идет общий танец, а коверный рыжий делает всего одно па, пока его не выгонят с манежа. Вот так и я. Как ванька-встанька – нужно просто присесть и быстро вскочить на пятки на расставленных ногах. Премудрости никакой нет.

Конец спектакля. Занавес опускается. Я стрелой мчусь вверх по лестнице в уборную. Только успела снять парик и стереть грим с одной щеки, как вбежал ассистент:

– Егорка! На сцену!

– Но зачем?

– Как зачем? Кланяться публике – вот зачем!

– А я-то тут причем? Я же всего-навсего…

Тут вошел Тетерин и категорически заявил, что в театре такой порядок и что отказываться не принято. Я пошла за ним. Внизу, возле кулис, стоял Нежный – наш директор. Он встретил меня словами:

– Еще раз опоздаете к выходу на аплодисменты, объявлю вам выговор в приказе!

Вдруг слышу голос Дикого:

– Вы не думайте, Янина, что он не выполнит своей угрозы: я Нежного хорошо знаю – не такой уж он и нежный.

Я вышла на сцену и остановилась возле кулис, но ко мне тут же подбежал Коля Крючков, взял меня за руку и, прошептав: «Да иди же кланяться, окаянная!», вытащил меня на сцену.

Через какое-то время Николай Сергеевич Плотников предложил мне главную роль в спектакле «Машенька» по пьесе Афиногенова. Как я уже говорила, мне совсем не хотелось играть пятнадцатилетнюю девочку – для меня это был уже пройденный этап. К тому же у меня не слишком хорошо складывались отношения с Плотниковым: мне не нравилась его довольно резкая манера общения с актерами и я этого не скрывала. Были и принципиальные творческие расхождения: у нас был разный подход к образу моей героини, а я, хоть и выгляжу робкой и тихой, во время работы превращаюсь в тигра и готова до конца отстаивать свое мнение. В отличие от Плотникова, я считала, что отношения Машеньки с дедом должны развиваться постепенно и непросто. В результате премьеру играла не я, а моя дублерша, хотя в афише было написано: «В главной роли – Я. Жеймо». Но меня это не расстроило: я готова была играть спектакль хоть в двадцатом составе, если понадобится. Но играть Машеньку я буду только по-своему.

Надо отдать Плотникову должное: после второго спектакля (который уже играла я) он вышел к актерам и извинился за свое поведение, признав, что иногда был слишком резок. Он сказал, что свой коллектив любит и от всего сердца благодарит всех за проделанную работу. Это было достойно уважения. А через несколько дней я даже получила от него и его жены (она была вторым режиссером спектакля) открытку, где они поздравляли меня с премьерой и успехом.

Некоторое время спустя в театр пришел новый актер – Иннокентий Смоктуновский. Ему предложили быть дублером на роль Виктора Туманского. Как-то я случайно оказалась на одной из его репетиций, которую проводил Плотников. Было видно, что Смоктуновский никак не может понять, чего хочет от него режиссер. Потом я снова попала на его репетицию, но тогда со Смоктуновским работала жена Плотникова. Она все просила Смоктуновского играть так, как это делал актер, которого он должен был заменить. Смоктуновский честно пытался, но все-таки в результате играл по-своему: он не мог механически повторять то, что делал его предшественник.

Как-то у меня образовался выходной: ни озвучки, ни репетиций – наконец-то я отдохну. Но не успела я об этом подумать, как раздался звонок из театра:

– Янина Болеславовна, завтра вы играете Машеньку. А Виктора – Смоктуновский.

Я тут же забыла, что хотела отдохнуть. Смоктуновский? Это интересно. Любопытно, как он будет задавать мне вопросы, как реагировать на мои ответы, как будет двигаться, поменяет ли мизансцены – или все оставит, как требовали режиссеры?

Перед самым поднятием занавеса Смоктуновский спросил у меня:

– Что мне делать? Я не согласен с трактовкой режиссеров, а раз не согласен, на сцене будет сплошное вранье.

– Значит, забудьте о режиссерах – играйте так, как вы это понимаете.

Я до сих пор с удовольствием вспоминаю этот спектакль. И играла я с удовольствием. Правда, мне все время приходилось быть начеку, – но и это состояние мне тоже нравилось.

К сожалению, это был единственный спектакль, в котором мы со Смоктуновским играли вместе: вскоре я уехала в Польшу.

Жизнь в Польше

Поскольку сама мама ничего о своей жизни в Польше не писала, мы с моим младшим братом Юлием решили сделать это вместо нее – правда, не подробно, а в общих чертах.

В конце лета 1957 года мама с Юликом, только что закончившим школу и получившим аттестат зрелости, отправились в Варшаву. Наш отчим, Леон Жанно (у нас в семье все ласково называли его Лялечкой), уехал в Польшу несколько раньше, чтобы успеть попасть в список жильцов строящегося нового дома.

Путешествие мамы в Польшу по традиции не обошлось без приключений. В пограничном Бресте, пока она оформляла документы на мебель, которую перевозили в товарном поезде, пассажирский поезд «Москва – Варшава» пересек границу и вместе со всеми мамиными чемоданами, документами, деньгами, перепуганным сыном и собакой поехал в Варшаву. Там, на вокзале, его с нетерпением ждал наш отчим. Когда поезд из Москвы прибыл к месту назначения, Лялечка, узнав о случившемся и выйдя через некоторое время из полуобморочного состояния, срочно и энергично принялся за дело, и уже на рассвете следующего дня мама оказалась в Варшаве.

Пока заканчивалась отделка дома, в котором им предстояло жить, родители поселились в отеле. А Юлик в это время уехал в Лодзь поступать в киношколу на операторский факультет. Его приняли с условием, что экзамены после первого курса он будет сдавать на польском языке. Поселили Юлика в студенческом общежитии, где жили в основном польские студенты, так что к концу первого курса он уже весьма бодро болтал по-польски.

Настал день, когда родители смогли переехать в новый дом. Квартирка была небольшая, но очень удачно спланированная. Мама тут же занялась ее обустройством, и вскоре квартира превратилась в уютное, удобное и симпатичное жилище. Да и сам дом был удачно расположен: одним концом улица, на которой он стоял, выходила к любимому всеми варшавянами парку Лазенки, а другим упиралась в главную улицу города – Маршалковскую.

Затем мама занялась изучением польского языка и сравнительно быстро овладела им. Возможно, ей помогали польские корни. Правда, поначалу она делала смешные ошибки и какое-то время говорила с акцентом, но благодаря маминому абсолютному музыкальному слуху довольно скоро от акцента не осталось и следа.

Что касается Лялечки, то через какое-то время он вернулся к режиссерской работе, которой занимался еще до войны.

Как-то мама спросила его:

– А я могла бы ездить с тобой на съемки?

– Да, конечно! Пожалуйста!

И они стали ездить вместе. Мама садилась где-нибудь в уголочке, слушала, наблюдала и была счастлива, что вновь окунулась в привычную и любимую атмосферу съемочной площадки.

Однажды на репетиции одному очень талантливому и популярному актеру никак не удавалась одна сцена. Тогда Леон, сказав: «Отдохните, подумайте, у вас наверняка все получится», отошел к оператору и стал что-то с ним обсуждать. А актер стоял грустный и растерянный. Маме, наблюдавшей за репетицией со стороны, было ясно, почему сцена не выходит, но вмешиваться ей было неловко. Потом она все-таки не выдержала, подошла к актеру и стала ему что-то тихо говорить. Актер вскоре оживился, заулыбался, закивал головой и крикнул:

– Пан режиссер! Давайте продолжим репетицию!

Репетицией Леон остался доволен:

– Ну вот! Совсем другое дело! – и одобрительно похлопал актера по плечу.

Это было начало. Очевидно, этот актер рассказал своим коллегам об этом случае, потому что время от времени к маме стали подходить актеры и актрисы и о чем-то с ней шептаться. К концу съемок мама превратилась как бы в неофициального консультанта по работе с актерами. Мама почувствовала себя нужной, и ей это было приятно. Кроме того, маме время от времени звонили из Москвы и просили озвучить какую-нибудь роль, так что работа у нее была почти постоянно, а работать мама привыкла (и любила!) с самого раннего детства.

Ну и конечно, наш Союз кинематографистов приглашал ее на московские международные фестивали (живя в Польше, она не поменяла гражданство, а наш отчим ездил на эти фестивали с польской делегацией).

Родители много путешествовали: часто бывали в Париже (там жил старший брат Леона), были в Америке, на Балканах и т. д. А в Польше у них было много друзей, и гости в их доме собирались все чаще и чаще, поскольку дом был хлебосольный и гостеприимный. Приезжали к родителям и кинематографисты из Советского Союза. Вернее, они приезжали по своим рабочим делам, но непременно их навещали. У них бывали Г. М. Козинцев, Марк Бернес, Л. О. Арнштам, Всеволод Санаев, Михаил Пуговкин, Тата Окуневская, Вячеслав Тихонов и другие. Некоторое время постоянным гостем был Сергей Юткевич, когда снимал фильм «Ленин в Польше». Так что жизнь у мамы была насыщенной, а порой даже бурной.

А потом мама стала болеть. Сердце. Последний раз она приезжала в Москву осенью 1987 года. А перед самым Новым годом, 29 декабря, мама ушла из жизни.

По ее желанию, она была похоронена в Москве. И до сих пор поклонники приносят на мамину могилу цветы.

В работе над воспоминаниями Янины Жеймо принимали участие:

дочка – Я. А. Костричкина;

внучка – Я. Е. Костричкина;

правнук – А. Л. Костричкин.

Семья выражает благодарность Союзу кинематографистов России и лично Е. А. Таврог.

Сноски

1

Матчиш (машише) – бразильский городской парный танец, а также музыкальный жанр, известный как «бразильское танго».

2

Антрé (от фр. entrée – вход, вступление) – вид цирковой драматургии, сюжетная разговорная или пантомимическая сценка, исполняемая клоунами.

3

Шамберьéр – длинный хлыст на гибкой рукоятке, применяемый дрессировщиками в цирке.

4

Шталмéйстер, или шпрехшталмéйстер, – ведущий циркового представления. В обязанности шпрехшталмейстера входят объявление номеров программы, а также участие в качестве резонера в клоунских репризах.

5

Лóнжа (от фр. longe – аркан, веревка) – приспособление, страхующее артистов во время исполнения опасных трюков.

6

Кэк-уóк, или кекуок, (от англ. cakewalk – букв. «прогулка с пирогом») – негритянский танец под аккомпанемент банджо, гитары или мандолины с характерными для регтайма ритмическими рисунками.

7

Вольтиж – различные гимнастические упражнения, выполняемые на движущейся по кругу лошади.

8

Ловитор – гимнаст или акробат, ловящий партнера в момент совместного исполнения гимнастического упражнения или циркового трюка.

9

Реприза (от фр. reprise) в цирке – словесная, словесно-действенная или пантомимическая шутка, острóта, исполняемая клоунами.

10

Прозодежда – спецодежда. Здесь – форма мастерской, сшитая по эскизу Г. М. Козинцева. Эту форму носили все, начиная с руководителей. «Рабочий костюм (брюки с нагрудником) был осложнен карманом на нагруднике, пришитом, согласно эскизу, косо; пользоваться им было нельзя – все из него выпадало» (из книги Г. М. Козинцева «Глубокий экран»).

11

Яков Эшпай, отец композитора Андрея Эшпая, был прототипом героя фильма.

12

Так кинематографисты говорят, когда у человека начинается рвота.

13

Парфорс-наездник (парфорс-наездница) (от фр. par force – силой, через силу) – амплуа наездников, выступающих на лошадях, скачущих карьером. Работают они на панно и на неоседланных лошадях.

14

«Взять темп» – цирковой термин, означает последнюю подготовку перед выполнением трюка – расчет скорости и траектории.

15

Перш – длинный шест из дерева или легкого металла, используется при исполнении акробатических номеров в цирке.

16

«Кольцо» – так работники дубляжа называли закольцованный кусочек пленки для озвучивания определенной сцены из фильма.

17

Которая потом, кстати, у актеров дубляжа стала называться «жеймовочкой».

Content

Янина Жеймо
Длинный путь от барабанщицы в цирке до Золушки в кино

Небольшое пояснение

Детство. Цирк

Эстрада

ФЭКС

Еще немного – и немой экран заговорит

«Моя Родина»

«Песня о счастье»

«Разбудите Леночку»

«Горячие денечки»

«Подруги»

«Леночка и виноград»

«Шел солдат с фронта»

«Доктор Калюжный»

«Приключения Корзинкиной»

Война

Черная полоса

Я стала странной

«Золушка»

Новая профессия

Театр-студия киноактера

Жизнь в Польше

Сноски