Доверие

Димитр Ганев

ГРАНИЦА НАД КРАСНОВОМ

Повесть

© София — 1980

Военно издателство

Перевод с болгарского языка

© Воениздат, 1986

Перевод И. Н. Марченко и М. Ф. Роя.

1

Однажды дождливой весенней ночью 1946 года Караосман, перейдя границу в районе Римской дороги, ложбиной вышел к покинутому людьми сельцу Коларе. Узкая мощеная улочка привела его к мечети. Не доходя каменной стены, за которой торчал белый минарет, Караосман, согнувшись, почти ползком пробрался под покосившимся плетнем на отцовский двор и в этот момент услышал, как по мостовой галопом проскакали кони. Он прижался к мокрым сосновым прутьям. Только когда топот стих, выпрямился и, озираясь, скользнул под навес двухэтажного дома, одряхлевшего, с провалившейся крышей, с дверьми и окнами, забитыми досками. В этом доме прошли его детские годы…

Теперь ему было сорок, но выглядел он гораздо старше. Маленькие прищуренные глаза под нависшими рыжеватыми бровями, узкая полоска усов, острые скулы, продолговатое жесткое лицо. Сотни маленьких и больших фотографий, на которых было запечатлено это лицо и анфас и в профиль, — лежали в папках наших и иностранных разведывательных служб. Пограничные патрули неустанно искали Караосмана. Но не зря его учили в специальных школах: он всегда заметал следы, выбираясь из самых замысловатых ловушек. Имя его нагоняло страх на жителей пограничья и доставляло массу неприятностей пограничной охране.

У Караосмана был особенный, отличный от других почерк: он непрерывно расширял сеть своих агентов в пограничных селах, но его люди друг друга не знали. Встречи с ними назначал обычно днем, где-нибудь в поле, избегая стычек с пограничным патрулем, но, когда столкновения было не миновать, нападал первым: швырнув гранату, открывал огонь из автомата и, прорвавшись сквозь этот, как говорили пограничники, огненный клубок, исчезал в зарослях.

Вот и теперь Караосман чувствовал себя словно загнанный волк, одинокий, измученный, теряющий силы. Настороженно оглядываясь, бросил возле дома несколько мелких камешков и только тогда немного успокоился. Сжавшись в углу под навесом, смотрел сквозь щель в калитке на другую сторону улицы, где протянулось кладбище, заросшее бурьяном, с торчащими над ним, словно человеческие головы, надгробными камнями.

Дождь усилился. Все, что было видно вокруг, превратилось в сплошную серую массу. Время встречи с Саиром приближалось. Вот-вот со стороны кладбища мог прозвучать знакомый сигнал. Прислушиваясь, Караосман молил бога, чтобы на этот раз помощник его был не один, чтобы привел наконец Арие. В третий раз посылал он Саира в Пловдив, в третий раз ждал здесь свою дочь, надеясь увести ее на ту сторону. Вслушиваясь в мерный шум дождя, Караосман чувствовал, как и шум этот, и невидимые испарения гниющего сена понемногу его усыпляют. Измотанный долгой дорогой, пригревшись, он медленно, незаметно засыпал, опустив подбородок на мокрую руку, — засыпал, хотя глаза были открыты, а палец лежал на спусковом крючке. Откуда-то долетел тихий перезвон колокольцев, потом в эту мелодию вплелись голоса, кто-то протяжно крикнул, залаяли собаки — вроде идет Караосман к мечети, вроде бы к людям, выходящим из широких дверей, ноги его шлепают по мокрому песку, их окатывают холодные волны, заполняя следы. Шагает он так по влажному песку, а протяжный голос словно гонится за ним: «Арие-е-е-е!» Караосман оборачивается. На всем пляже — только один зонтик, и под ним сидит Грейс, а рядом — Арие. Как она похожа на Жемине, на мать! В таком же точно платье — белом, полотняном, с вышивкой — Караосман когда-то впервые увидел Жемине…

Ослепительные вспышки молнии и сильный удар грома разбудили его. Привстав на колено, он слушал этот адский грохот, от которого, казалось, содрогаются горы. Ругнувшись, вздохнул облегченно и снова опустился в сено. Автомат в его руке дрожал. Осторожно подполз к водостоку, подставил руки под струю и стал жадно пить. Потом смочил лицо.

Дождь постепенно слабел. Мрак становился прозрачным. Мертвая тишина придавила восемнадцать домов и мечеть, брошенные в маленькой ложбине, со всех сторон окруженной зелеными холмами. Это было Коларе, его село.

Звук капающей воды раздражал его. Караосману казалось, что кто-то бросает камешки на туго натянутую овечью шкуру, — этот «кто-то» играл в нарды наверху в большой комнате, там, где когда-то он родился. Он опустил голову на сено, сжав ее руками… Там, в той комнате, повесилась Жемине. Последнюю ночь (после того, как зарубил фельдфебеля) он провел с ней. Утром его арестовали. Через шесть месяцев Жемине родила. По селу поползла молва, что ребенок — от фельдфебеля… Жемине, не стерпев хулы, повесилась. Оставила Арие семи дней от роду. Приехала сестра Караосмана из Пловдива, забрала девочку… Как всегда, когда хотел прогнать эти воспоминания, он прикусил ладонь, сильно сжав ее крепкими острыми зубами.

Что-то тяжелое упало с крыши и разбилось на плитах. Время встречи давно прошло, оставаться здесь дольше было опасно, однако Караосман не мог себя заставить уйти. Ему хотелось верить, что лишь дождь помешал Саиру явиться вовремя. Дав волю воображению, он представлял себе встречу с Арие, переход на ту сторону, ее помолвку с тем высоким пареньком, торговцем кожами… Заглядевшись на щель в калитке, он снова погрузился в дремоту, из которой его вывел звук тихих шагов.

Кто-то притворил осторожно калитку, но петли все же предательски простонали. Мелькнул силуэт, за ним — другой. «Засада!» — подумал Караосман и приготовился: положил перед собой две гранаты, снял с предохранителя автомат. Если бы сейчас явился Саир и подал сигнал, все бы пропали. Надо было действовать: обезвредить тех, кто притаился возле калитки, проскочить мимо и перебежать к кладбищу… Калитка снова скрипнула. Порыв ветра пригнул ветви ореха, они застучали по дощатой крыше. Шаги слышались теперь на плитах двора. Из мрака полз тихий шепот. Перед лестницей показались два силуэта. Кто-то выругался и вернулся к калитке, кто-то шагнул в его сторону. Караосман подгреб к себе сено и накрылся им. Звук тяжелых шагов затих совсем рядом с его головой.

— Чорбар! Я видел тень какую-то! — услышал он.

Над головой Караосмана зажурчало, и что-то теплое полилось на него. Потом человек отошел.

— Ну, идем, — услышал Караосман.

Сейчас уже можно было поднять голову: по плитам двора прошли друг за другом четверо солдат и канули во мраке.

Караосман выбрался из сена, отер лицо, потрогал мокрую голову, сплюнул, постоял какое-то время и шагнул в темноту. На улице осмотрелся и нырнул в кладбищенский густой бурьян.

Низко над землей ветер гнал рваные серые тучи. Они уплывали на запад. А он шел на север, к Краснову. Надо было добраться туда до рассвета. Усталость тянула его ноги к земле, а до села было еще три часа пути. Торопливо шагая, думал об Арие, пытался представить ее себе, хоть это и казалось ему глупым: ведь он ни разу ее не видел. Знал лишь, что родилась она в среду — двадцать один год назад! — и что его сестра вырастила девочку. Ему хотелось наведаться в Пловдив, но Грейс категорически запретил это, да и сам понимал, насколько велик риск. Пока шел тропинкой между молодых сосенок, перед ним снова и снова возникал милый образ Жемине, стоящей на зарешеченном балконе…

Внизу текла река. На том берегу, в небольшой лощине, было поле — единственное, что оставил ему в наследство отец. Мрак скрывал сейчас бывший его надел, но Караосман остановился и сел на холодный камень, вглядываясь за реку. Будто толкнуло что-то в грудь, он снова увидел Жемине… Блестят на солнце золотистые волосы, рассыпавшиеся по округлым плечам, сгибается и разгибается тонкий стан между длинными рядами табака, белое лицо под чадрой покрывается мелкими капельками пота. Собирает лист молодая жена, и голос ее, нежный и легкий, несется над Купеной:

Слышишь ли, любовь моя, видишь ли,

Какая буря идет

От эмировых лугов?..

Поет Жемине, отыскивая взглядом на поле пестрое стадо Караосмана, смотрит вниз — склоны пусты, исчез он куда-то снова, наверно, в корчме…

Из-за кустов орешника появляется фельдфебель, тот самый толстяк, который приставал к ней, когда была еще незамужней. Жемине выпрямляется, выпускает из рук наполненный фартук, отступает, спотыкается о зеленую кучу табачного листа. «Кара-а-а-а!» — кричит она, но крепкая рука фельдфебеля зажимает ей рот…

Идет Караосман по тропинке. Внизу зияет Медвежья нора, памятное место: там в тот прохладный вечер двадцать восьмого года он сидел и ждал… На дороге показался фельдфебель верхом на коне — возвращался с шестого поста. Караосман встал на его пути, схватил коня за узду. «Привет тебе от Жемине, господин фельдфебель!.. Ты вчера — я сегодня!» Сверкнул острый топор, фельдфебель потянулся было к кобуре, да поздно. Конь бежал один по дороге в Красново…

Погруженный в воспоминания, гонимый тревожными мыслями о несбывшейся сегодняшней встрече, Караосман приближался к северным окраинам Краснова. С хребта село виделось как на ладони — серый удлиненный эллипс, составленный из кубиков, перерезанный бурлящей рекой, вечно играющей на гладких серых камнях.

Только на нижнем, восточном конце эллипса то сильнее, то слабее мигали три тусклые электрические лампочки — мигали в зависимости от пульса маленького динамо. Они висели над штабом пограничного участка.

2

В тот же вечер в Красново, в школьном классе, собрались рабочие лесохозяйства. Все были в резиновых царвулях, запах которых, смешиваясь с запахом пота, наполнял небольшую, тесную комнату. Рассевшись за парты и стоя у стен, мужчины внимательно слушали командира группы содействия — Пармака. Этот человек, пожилой, с проседью в поредевших волосах, был и кметом, и командиром, и советчиком красновских жителей. Руководство околийского центра наметило его будущим секретарем партийной организации, для создания которой в Краснове уже созрели условия.

Пармак был краток: обстановка требовала как можно скорее разъяснить задачи членам группы содействия, чтобы все были готовы. Скользнув взглядом по усталым лицам и думая о том, что он уже сказал и что еще нужно сказать, командир закончил:

— Значит, ясно! Если штаб даст оружие, вы его получите. Если же…

— Даст не даст! — прервал его кто-то из-за парты. — Мы ведь будем преследовать вооруженного врага. Значит — даст!

Мужчины зашумели, поддерживая требовательного своего товарища. Всем хотелось получить оружие. Пармак поднял руку над головой, гул стих.

— Ты, Салих, глупости говоришь. В армии свой порядок. Ты ведь солдатом был!

— Ну, был. И ружье у меня было.

Все снова загалдели. С задних парт неслись возгласы:

— Пармак, Салих прав!

— Прав Салих, должны нам выдать оружие!

— Тихо! — сказал Пармак, водворяя порядок.

С первой парты поднялся человек в заячьей ушанке и, не ожидая, когда ему дадут слово, сказал:

— Ты, Пармак, больно уж здорово говоришь. Сам к нашим засадам небось с «манлихером»[1] приходил? А мы что, с топорами будем за Караосманом гоняться? Он от пограничников, у которых и винтовки, и автоматы, и бомбы, убегает, а мы — с топорами да с охотничьими ружьями…

— Бай Соко, ты совсем недавно в запасе, ведь на фронте был! А про дисциплину запамятовал. Я же сказал — в армии свой порядок! Но я просил оружие и опять просить буду.

— Ну, тогда другое дело! — закричали рабочие одобрительно.

Дверь скрипнула. Вошел, опираясь на палку, невысокий худой человек с живыми, быстрыми глазами. Наклонив голову к левой руке, которая была как-то странно согнута в локте — очевидно, не разгибалась, — он коснулся козырька кепки и снял ее. Затем, встав около стены, смиренно посмотрел на Пармака.

— Али, мы ведь договорились, — укоризненно сказал Пармак.

— Да ведь это не только твое дело! — взорвался Али. — Что ж ты меня в стороне оставляешь?

— Не оставляю я тебя, пойми. Я хочу, чтоб ты своим делом занимался. Ты целое поле охраняешь!

— Ну что ж, будь по-твоему, — огорченно проговорил Али.

Захлопнув за собой дверь, полевой сторож пошел в штаб — жаловаться на Пармака капитану Игнатову: сам обещал, а теперь не принимает его в группу содействия. Однако, увидев, что окна штаба не светятся, отправился вниз, на самый конец села.

Совсем стемнело. Начал моросить дождь. Али перешел реку по бревну и тропинкой поднялся к Шабанову — было там у него удобное место, куда он спешил каждый раз, когда штаб поднимал по тревоге группу содействия. Никому ничего не говоря, сидел там, в своем собственном пункте наблюдения, до тех пор, пока все оставались в засаде.

Едва он поднялся на холм, дождь начал хлестать что есть силы, и Али спрятался в дупло старого засохшего дуба. Сегодня вечером он не мог — да и желания не было — зайти в корчму Кирима: трезвым хотел явиться к Пармаку… Сторож был доволен, что сказал кмету в глаза: не только, мол, твое это дело… Ну и пусть не принимает в группу. Али и сам может ставить перед собой задачи и решать их. Так он размышлял, прислонившись спиной к ребристой, словно стиральная доска, внутренней поверхности дупла и слушая шелест листьев. Скоро сквозь прогнившую, заплесневелую кору дуба просочились тонкие холодные струйки и потекли ему за воротник. Вспомнил вдруг, что обещал Найде нарубить дров, а сам отправился почту разносить, а теперь вот — в засаду…

Его мысли прервали шаги — кто-то шлепал по тропинке. Али затаился. Человек, шедший со стороны села, миновал дуб и продолжил свой путь. Он был в широком плаще, и Али не мог его узнать. В темноте совсем не видел, идет ли тот по тропинке или свернул с нее. Скоро шаги затихли. Али хотел выбраться из дупла, но сообразил, что тот, наверное, где-нибудь поблизости — может, даже видел, как он спрятался в дупле. А может, он пришел вслед за ним?

Али высунул наружу ногу, решившись вылезти, но вдруг услышал два удара по дереву — будто дятел стучал по стволу. Прошла минута-другая, и снова прозвучали два удара с тем же интервалом. Он втянул ногу в дупло и весь обратился в слух. Внизу шумела река, поднявшаяся после ливня. «Это не Караосман! И что за сигнал?»

Али выглянул. Человек возвращался. Это был урядник Рашко Славеев, ведающий в штабе провиантом. Выбравшись из дупла, Али разулся и на цыпочках пошел следом за ним. Тот, ускорив шаг, спустился к бревну, перекинутому через реку, но не ступил на него, а свернул по берегу реки к лесничеству, обогнул его и зашел в лес. Не выпуская урядника из виду, Али спрятался за изгородью, решив ждать. Вскоре хлопнула дверь, но лампа в доме не зажглась. Опять хлопнула. Потом Славеев показался на улице, уже без плаща, и быстро зашагал к штабу. Оттуда долетали команды, слышалось ржание коней. Али следил за урядником до самых дверей штаба и, только когда убедился, что тот вошел в казарму, отправился к зданию общины. «Зачем, интересно, Славеев ходил к Шабанову? — думал он. — Кто и кому подавал сигналы? И почему неделю назад, как раз в прошлую субботу, поздним вечером урядник вышел со двора Саира, и не в калитку, а перелез через ограду?»

Село спало. На западе ширились в небе синие просветы. Рваные тучи, похожие на клочья серой пены, неслись друг за другом. Из ворот казармы небольшими группами выходили люди и исчезали в той стороне, где был дом Саира.

3

Все окна двухэтажной лесной дачи, где размещался штаб пограничного участка, светились, когда подпоручик Занин подошел к воротам. Солдаты в полном боевом снаряжении сновали с карманными фонариками по просторному плацу. Со стороны приземистых складских помещений и конюшни слышался конский топот.

Занин прошел мимо оседланного коня командира, принял приветствие солдата, чистившего потную шею неспокойного животного, и почувствовал у порога, как к ногам его прижалось что-то мягкое. Это была Фиалка — прирученная им маленькая серна. Она ласково ткнулась черной своей мордочкой в его ладонь и пошла за ним следом. Подпоручик любил ее, кок ребенка, у него в карманах почти всегда были кусочки сахара, но на этот раз не было для нее ни лакомства, ни времени. Поэтому он только провел рукой по ее серенькой мокрой спинке и поднялся по лестнице наверх.

Командир участка капитан Игнатов о чем-то докладывал по телефону, и Занин решил не входить в кабинет, пока тот не закончит разговор. Он одернул китель и встал у окна, ожидая. В середине освещенного мигающими лампочками плаца рота солдат и человек десять офицеров и сержантов ждали приказа. Начальник службы пограничного участка поручик Стефанов, переведенный сюда недавно, пока не знающий ни обстановки, ни личного состава, шагал перед строем взад-вперед, беспрестанно поправляя ремень, и время от времени, останавливаясь, покрикивал тонким голосом: «Отставить разговоры!» Впрочем, этот офицер — молодой, энергичный — теоретически был хорошо подготовлен. Неприятным в нем было только слишком высокое мнение о себе…

В конце плаца стояли оседланные кони, около них — повозки, крытые брезентом. За серыми постройками начинался двор лесничества. Дальше виднелись каменные дома, крытые черепицей, загоны для скота. Следом тянулись узкие улочки — пестрый беспорядок, зажатый тремя высокими отвесными хребтами. Эту панораму подпоручик Занин знал, он давно уже налюбовался ею. Сейчас взгляд его не скользил по скалам Белтепе, а искал дом Саира.

Ему показалось, что командир закончил разговор, он постучал и вошел. Вскинул руку к козырьку, но капитан указал ему на диван, где сидел еще один посетитель — Пармак.

— Здравствуйте! — сказал Занин, подсаживаясь к нему.

— Здравия желаем, господин подпоручик! — ответил Пармак по-военному четко, причем Занин заметил тень неудовольствия, пробежавшую по его смуглому лицу.

Пармак, видно, переживал, слушая доклад командира о Караосмане, снова перешедшем границу, и о том, что след его потерян. Ему было, конечно, обидно, что нарушитель всегда ускользал от него каким-то необъяснимым, но вместе с тем и элементарным образом. Но еще более расстраивало его то, что после каждой неудачной попытки задержать или ликвидировать бандита появлялись новые слухи о его неуловимости. Эти слухи переходили из уст в уста, злорадно улыбались приверженцы старых порядков. «Ну что, поймали?» — будто хотели они спросить, усмехаясь при встрече с ним.

Занин уважал Пармака, который провел в пограничье, в засадах, больше любого штабного офицера. Он никогда не говорил «не могу», никогда ничего не боялся — впрочем, страшило его лишь одно: что не ему, а кому-то выпадет удача связать руки Караосману или разрядить в него обойму.

Воспользовавшись занятостью командира — тот все еще говорил по телефону, — Занин наклонился к Пармаку и прошептал:

— Не аллах, не господь бог ему помогает, брат! И в этот раз вы сами ему ворота открыли.

— Потому что не запираем их, как надо, — ответил Пармак, понурившись, и вздохнул.

При бледном свете в кабинете Игнатов выглядел еще более худым, на его обожженном солнцем лице с пулевым шрамом под правой скулой пробивалась черная бородка: последние три-четыре дня у него не было времени даже поспать, и сейчас, встав из-за стола, он неловко потер рукой подбородок, покрутил головой и, подходя к Пармаку, сказал:

— Вот, дружище, что у нас на границе делается. Язви ее… — Сев в кожаное кресло, доставленное сюда со старой таможни, он опять покрутил головой и, усмехаясь, продолжал: — Высшие и низшие инстанции ругаются. Ты уж прости, что я твоих людей в школе задерживаю. Надеюсь, коммунисты там подают пример да и другие осознали важность момента… Разве высчитаешь, где и когда этот бандит «расцветет»?

— Эти «цветочки» там распускаются, где их не топчут! — засмеялся Пармак.

— Вечно ты бьешь по больному! — Капитан мрачно взглянул на Пармака. — Из штаба дивизии звонили — ругали меня, из министерства требуют, чтобы мы им сказали, когда наведем порядок в пограничной зоне, ты мне — то же самое: «цветочки» не топчем!..

— Ничего, Пармак, растопчем! — сказал Занин, потирая ладони. — Не сегодня, так завтра.

— Больно уж ловок этот тип, — задумчиво сказал Игнатов, гася окурок.

— Два раза по шесть месяцев учился, вышколили, — добавил Занин. — А сейчас он действует под руководством очень опытного американского разведчика, майора Грейса…

— Да он с детства такой! — вмешался Пармак. — У тебя на глазах крадет, а ты доказать не можешь! У Балиаговых, помню, увел стадо из загона — как говорится, прямо из-под носа. Перегнал через границу, а утром с ними же по горам ходил, искал. Он у греков ходжой был, в Кавале — корчмарем… С Саиром, вы ведь знаете, господин подпоручик, убили немецкого офицера из-за золота. Немец тоже награбил, конечно, вот они его к праотцам и отправили…

Звонок телефона прервал разговор. Игнатов выслушал кого-то и положил гудящую трубку на аппарат.

— Дождь смыл следы… Поиски продолжаются в районе пятого и шестого постов.

— Господин капитан, завтра у нас сенокос. Людям…

Пармак хотел предложить освободить группу, и Игнатов это понял.

Взглянув на Занина, капитан сказал:

— Не вижу больше смысла держать людей. Отпускай их, Пармак. Но и во время работ пусть каждый помнит свое задание. Наблюдайте за районом. По мере надобности обращайтесь за содействием к пятому посту. Ну, иди… Прости уж нас!

Пармак пожал Игнатову руку и, уже подойдя к двери, приостановился. Обернувшись, сказал, усмехаясь:

— Мы-то, господин капитан, простим друг другу, а вот он, Караосман, не прощает!

Когда Пармак вышел и затопал по лестнице вниз, Игнатов сказал, закуривая новую сигарету:

— Эх, мне бы еще десяток таких, как этот!

— Вы ему верите? — Занин испытующе смотрел на него.

— Безоговорочно!

— А ведь они с Караосманом вместе холостяковали.

— Ну и что? У нас в отряде у одного партизана брат полицаем был.

— Во время фашистской оккупации Беломорья[2], — продолжал подпоручик, — Караосман открыл корчму в Кавале. В это время брат Пармака, Тахир, участвовал в работе боевой ремсистской[3] группы, поджигавшей склады бензина. Случился провал. Тахир находит Караосмана, и тот его укрывает! Однако вечером, подождав, пока Тахир уснет, связал ему руки и передал немцам. Через неделю фашисты расстреляли парня. Так что на Караосмана надо смотреть не просто как на какого-нибудь контрабандиста или уголовника, но и как на лютого врага нашей новой власти. Не случайно майор Грейс именно его выбрал среди прочих изменников — видно, задумал сделать из него первоклассного шпиона.

— Насчет Караосмана — ясно. Но мне непонятно, что же, в сущности, делал там в это время Тахир.

— Да был обыкновенным солдатом, рядовым болгарских оккупационных войск в Кавале.

— Да-а… Эта история заставляет меня еще больше верить Пармаку.

— Мне тоже хотелось бы ему верить…

— Передайте Стефанову, чтоб отпустил по домам группу содействия. Но спать пусть ложатся одетые!

Оставшись один, Игнатов долго стоял в задумчивости, потом подошел к карте, закрытой занавеской, нервно отдернул прозрачное полотно и всмотрелся в едва различимые топографические знаки, специальные обозначения. «Какую же тропинку выбрал нынче Караосман? Попытается уйти или же затаится где-нибудь на день-два и снова появится на сцене? Если бы года два назад на Балканах кто-нибудь сказал мне, что после победы я не землю пахать буду на гигантском тракторе, не в университете учиться, а гоняться за шпионами и диверсантами, я бы его за сумасшедшего принял. А сейчас вот только этим и занимаюсь!» — думал Игнатов, чувствуя, что хотя глаза его еще смотрят, но сам он уже спит, с трудом держась на ногах. Задернув на карте занавеску, Игнатов лег на диван и тут же уснул.

4

К рассвету, так и не встретившись с Саиром, Караосман достиг восточной окраины Краснова, обошел село с юга и пробрался по узенькой улочке к старой постройке во дворе лесничества. Оглянулся — никто не следил за ним — и спустился в погреб.

Когда-то в этом строении, походившем на угольный склад, дубили кожи, но с тех пор как пограничный участок переместился в Красново, военные перестроили его под жилье и поместили там ведающего провиантом урядника Рашко Славеева. Он был сыном сельского бедняка, пьяницы, в юности работал в швейных мастерских, но, поняв, что портного из него не выйдет, поступил на военную службу. Поначалу и она шла плохо, однако у Славеева обнаружился талант, укрепивший его положение: он хорошо играл на кавале[4] и пел народные песни. Как-то на новогоднем торжестве Славеев поиграл, попел офицерам и их семьям. И понравился. С того времени Славеев пошел в гору, сравнительно быстро получил чин фельдфебеля и специализировался по хозяйственной части. В конце второго года службы женился на дочери мелкого торговца. Она была гораздо моложе его, очень кокетлива и скоро к нему охладела. Славеев тяжело переживал неудачный брак.

Позже он поступил на службу в жандармерию. Восемь месяцев преследовал партизан и пытал членов их семей, но события на Восточном фронте заставили Славеева подумать о будущем, и он отправился за границу. Там и застал его день победы революции 9 Сентября.

В новых условиях Славеев был уже ее фельдфебелем, а урядником. Звание изменилось, но сам он, сколько ни пытался переломить себя, остался прежним. Единственным утешением стала для него корчма Кирима — Рашко садился там за один и тот же столик у прилавка, пил мастику и, когда «доходил до кондиции», принимался долго рассказывать о каком-то художнике, который рисовал портрет его жены, а потом и вовсе переселился к ним, и она в него влюбилась. Этот рассказ Славеев обычно начинал угрозами, а заканчивал печальной фракийской песней:

Проданка, белая, красивая,

Проданка, молодая жена!

Скоро ты меня, любимая, полюбила

И еще скорее — разлюбила…

Чуть только Рашко начинал свой рассказ о художнике, люди в корчме окружали его плотным кольцом: знали, что скоро последуют песни. А пел он чертовски хорошо: голос был сильный, звучный, каждое слово растягивая, весь отдаваясь пению. И в глазах слушателей нередко стояли слезы. Командир раза два наказывал Рашко за то, что являлся в строй нетрезвым, но тому, сколько ни зарекался, не хватало воли расстаться с корчмой.

Как-то вечером Славеев, снова подвыпив, вернулся домой и уже собирался лечь спать, когда услышал стук в дверь. Открыв, удивился, увидев женщину. Откинув чадру, она улыбнулась, и он узнал молодую вдову, которая несколько раз являлась к нему на службу и говорила, что хотела бы устроиться работать в подразделении. Время было позднее, село уже спало, и Славеев не осмелился — неудобно ему было — пригласить ее войти. Он сказал, чтобы завтра она пришла к командиру: тот, мол, сам даст ей ответ. Однако Айша, не слушая, вошла в прихожую и, лукаво смеясь, попросила, чтобы Славеев самолично рассказал ей, какая у нее будет работа, если ее все-таки возьмут. Удивленный дерзостью молодой женщины, Рашко быстро закрыл дверь. Попросил гостью сесть и, суетясь, поставил на стол бутылку мастики и две рюмки. Потом нарезал свежего сыру, немного колбасы, сел и, прежде чем угощать, посмотрел ей в глаза — он был почему-то уверен, что женщина не выпьет и глотка. Вопреки его ожиданиям Айша заявила, что аллах не велит отказывать доброму хозяину, и сама наполнила обе рюмки. Потом произнесла тост за гостеприимство. Рашко выпил до дна и, снова наполнив рюмки, предложил выпить за смелых женщин из Красново, которые скоро порвут с религиозным фанатизмом и сбросят наконец чадру. Гостья выпила до дна и эту рюмку, глаза ее блестели. Только сейчас Славеев начал объяснять, в чем будет состоять ее работа: стирать, перешивать одежду. Рассказал, сколько денег она будет получать, какой ей паек полагается. Айша слушала, не сводя с него взгляда, пила и слушала. За выпивкой разговор катился гладко. Почувствовав, что становится жарко, она сняла свой пестрый платок и перекинула на грудь косу — густую, толстую. Впервые Рашко видел так близко ее лицо, большие глаза, нежную шею. Сначала он старался не особенно задерживаться взглядом на ее зеленой блузке, но гостья расстегнула верхнюю пуговку и, распахнув воротник, стала обмахиваться платком. Рашко, уставившись на ее белую грудь, прекратил разговоры о работе, да и Айша уже не слушала.

— Вы сказали, что мы сбросим это? — спросила она вдруг и стала расстегивать блузку.

Айша не была красавицей — таких, как она, мужчины не слишком замечают, — но Славеев не сводил с нее глаз. Бросив чадру на постель, гостья снова подняла рюмку. Славеев снял куртку, повесил ее на гвоздь за дверью и, вернувшись, затянул было любимую свою песню «Скоро ты меня, любимая, полюбила…». Начал тихонечко, придвигая свой стул все ближе к Айше, но тут она, дунув на лампу, загасила ее. Песня оборвалась…

Сквозь тонкую занавеску в открытое окно лились нежные песни сверчков, но Айша и Славеев их не слышали. Не слышали они, как перемахнул через ограду конь, тихого его ржания, не уловили легкого скрипа двери и шагов вошедшего в комнату высокого человека в ватнике. Тот остановился посреди комнаты, направив автомат на постель. Яркий луч карманного фонарика осветил два голых тела. Славеев приподнялся на локте, замерев под дулом автомата. Айша не испугалась, даже не вздрогнула — лишь вытянулась на постели, прикрыв глаза ладонями.

Держа оружие направленным на Славеева, Караосман вытащил из кобуры, висевшей на стене, его пистолет. Подошел к столу, глотнул из бутылки. Нахмурившись, знаком показал им, чтобы одевались.

Славеев никогда прежде не видел Караосмана, хотя участвовал во всех операциях по его задержанию. И сейчас тоже не видел лица бандита, но громадная фигура произвела на него впечатление: как ни спешил натянуть галифе и сапоги, это ему не удавалось — он весь дрожал и даже не заметил, когда оделась и ушла Айша. Думал не о ней, а о том, что должно было сейчас произойти. Кое-как приведя себя в порядок, Славеев подчинился Караосману, фонариком показавшему ему, куда сесть.

Так ведающий провиантом пограничного участка урядник Рашко Славеев попал в лапы Караосмана и стал его помощником. Сначала, правда, боялся. Нехотя, через силу принимал и выполнял поручения своего господина, однако в конце месяца Караосман сунул ему две пачки банкнот — деньги, равные его годовому заработку, — и обещал чин полковника после оккупации Болгарии американскими и английскими войсками. Славеев стал работать усердно: собирал и передавал важные сведения военного и хозяйственного значения, сообщал об изменениях в личном составе и дислокации войск вблизи границы, о строительстве новых дорог и оборонительных сооружений, о настроениях жителей пограничной зоны. Он получал деньги — столько денег, что уже боялся их. Сначала складывал их в жестянку из-под брынзы, которую прятал в погребе, потом стал отсылать одному своему родственнику в посылках, которые отвозили солдаты. Однако позже, боясь, что кто-нибудь вскроет посылку, попросил Караосмана не приносить денег до тех пор, пока сам не попросит.

Сейчас, после того как Стефанов распустил всех на отдых, Славеев не лег на пружинную кровать в комнате, а спустился вниз, в погреб, и растянулся на медвежьей шкуре, постланной поверх мешков с отрубями. Он ждал Караосмана. Несколько раз засыпал и просыпался, прислушиваясь. Наконец три тихих удара в дверь разбудили его. Рашко встал, на цыпочках подошел к двери, открыл.

— Здорово, приятель, — сказал Караосман.

— Здравствуй, Кара, — проговорил сонный Славеев. — А я наверх ходил. Боялся, как бы ты раньше не пришел.

Поставив автомат, Караосман снял рюкзак и лег на медвежью шкуру. Славеев присел рядом. Какое-то время оба молчали. Мучительную паузу нарушил гость:

— Где Саир?

— Как я понял, в милиции. — Славеев боялся сообщать неприятные новости, но ничего другого не оставалось: вопрос был прямым. — Его задержали в автобусе по дороге из Пловдива. Причина неизвестна.

Караосман приподнялся:

— Кто тебе сказал? Он был один?

— Говорят, один, — ответил Славеев робко.

Вздохнув с облегчением, Караосман снова растянулся на шкуре. Слушая его дыхание, Славеев понимал: то, что случилось с Саиром, причинило Караосману боль, он так его ждал… Наконец, дернувшись, он прорычал:

— Тупица! Надо же — в автобусе задержали! А те, ваши, что делают? Только по плацу снуют!

— Ждут… Очевидно, не верят, что ты уже по ту сторону… Велено спать одетыми, — сообщил Славеев.

— «Не верят»! Чушь всякую порешь. Точно узнай, что знают и что собираются предпринять. Это мне и надо знать, понял? «Не верят»!

— Не верят, Кара. Я специально ходил к дежурному, он намекнул, что, мол, лесорубы где-то тебя видели, но Игнатов их предупредил, они молчат, рта не открывают.

— Иг-на-тов! — произнес Караосман сквозь зубы. — Узнай, когда он отправляется на границу. Точно узнай, какой дорогой пойдет. А тот, кудрявый?

— Ходит везде, во все нос сует. Точно не знаю, но кажется мне, что следит он за мной!

Рашко говорил тихо, и хотя понимал, что в погребе они только вдвоем, но то и дело оглядывался в темноте.

— Сам смотри в оба. Глаза у тебя на что? — Гость как будто засыпал — или Славееву это только казалось, — говорил несвязно.

— Знаю, Кара, знаю! Как бы тебе это объяснить… Все равно что-то вот здесь, внутри, сжимается! Спать не могу.

— Ну-ну, иди. И не думай, а спи.

— Легко тебе говорить, Кара. Только когда хлебну чего-нибудь, могу вздремнуть, а иначе не получается. И то не сон, а кошмар какой-то…

— Выпей чего-нибудь. Но смотри, поосторожнее. Ясно? — Караосман, зевнув, приподнялся.

— Закроешься?

— Да.

Он пошел за Славеевым, бесшумно открыл дверь, подождал, пока тот выйдет, просунул ломик в железные обручи, вернулся и лег, усталый и встревоженный. Подкованные сапоги Рашко протопали по лестнице наверх, дверь хлопнула. Приближалась полночь…

5

Июльское жаркое солнце потонуло в пожаре, разгорающемся за вершинами Белтепе, и в Красново стало еще темнее. Смеркалось. Старики, рассевшиеся на каменной скамье перед корчмой Кирима, подняв головы к небу, зашевелились, собираясь домой. По тропинкам со стороны вырубки потянулся белый поток коз, клубы пыли поднялись над острым минаретом мечети. И люди, и скот чувствовали приближение грозы.

В этот прохладный вечер дверь двухэтажного дома лесника бай Чани распахнулась, на улицу вышли две женщины. Они молчаливо подали друг другу руки и расстались — хозяйка закрыла за собой дверь, а другая женщина, в чадре, высокая и стройная, легкой походкой пошла вверх по улице к западному концу Краснова. Миновав здание общины, она свернула на дорожку, пересекающую маленькую площадь. Пограничники, проезжавшие по мостику — это был конный патруль, — придержали коней, с любопытством посмотрев на женщину. А она продолжала свой путь: перейдя на другой берег, подошла к большому белому дому, огороженному высоким забором, открыла калитку и вошла во двор. Стайка кур тут же окружила ее, но пушистый щенок погнался за ними, распугал, вернулся к ней и, ласково заскулив, принялся тереться об ее босые белые ноги.

— Тш-ш! Ну-ну, Жеп! Уймись! — Женщина, наклонившись, погладила щенка по кудрявой спинке.

Третий год жила в этом доме Асина, жена Саира. Дом был двухэтажный, семикомнатный, с двумя террасами и широкой лестницей. Семь белых труб высились на крыше, как пирамиды. Двор, сад, луга, дом и четыре другие постройки — все это, бывшая собственность Каали-бея, принадлежало сейчас Саиру Курталиеву и ей, Асине.

Все было у этой своенравной красивой женщины: и имущество, и деньги, и, если верить молве, припрятанное золото. Не было только радости. Не было той жизни, о которой когда-то она, ученица Пловдивской женской гимназии, мечтала. За высоким забором в этой каменной громаде, поддерживаемой прогнившими сосновыми балками и обшитой проеденными червями досками, жила она почти всегда одна. Вышивала и все ждала, сидя на восточной террасе, когда хлопнет окованная железом тяжелая дверь. Но не Саира ждала. Его неделями не бывало — скитался неизвестно где, возвращался поздно ночью, валился с ног от усталости. Когда его не было дома, ей было хорошо, — оставаясь одна, мечтала о какой-то другой жизни. Все ей противно здесь, в этом замкнутом мирке, сотворенном когда-то Каали-беем и названном позднее Красновом. В этом селе, разделенном пополам постоянно шумящей Сарыдере и превращенном в военный лагерь, она была чужой. И лишь с одним человеком могла она поделиться своими переживаниями — с медсестрой Наной, приехавшей сюда год назад сразу после института. Эта двадцатилетняя полная жизни, энергичная девушка, всего на год моложе Асины, буквально вытащила ее из тягостной, невыносимой домашней атмосферы, та полюбила ее всей душой.

В этот вечер, вернувшись от Наны, Асина начала готовиться к приходу гостей. Она была в чудесном настроении: впервые — вопреки религиозным и традиционным предрассудкам, не считаясь с хулой, которой и без того осыпали ее женщины Краснова, — Асина пригласила к себе Нану и офицера-пограничника, ее земляка. Саир в эту ночь мог вернуться, а мог и не вернуться. У Асины были свои взгляды на жизнь, и менять их у нее не было желания. Надев синее Нанино платье, она расчесала и откинула на спину длинные густые волосы. В ожидании гостей ходила из комнаты в комнату, тихонько напевая.

Уже светились окна в соседних домах, когда Асина закончила приготовления. Накрыв на стол, остановилась перед зеркалом. Из глубины стекла смотрели на нее большие карие глаза, обычно бледное лицо было сейчас румяным, свежим. Асина собрала волосы на шее, перебросила их через плечо. В синем платье Наны она выглядела изящнее, стройнее. «Лицо совсем не для того, чтобы прятать его под чадрой, Ася!» — слышался ей голос Наны. Отойдя от зеркала, бросила взгляд на висевшую на стене рамку: с пожелтевшей солдатской фотографии смотрел на нее толстощекий мужчина с жесткими, как щетина, бровями и жидкими волосами — Саир. В нижнем левом углу чернилами было написано: «Март 1930 г. Пещера». «Мне тогда было всего восемь лет, а ему двадцать девять… Он только что вышел из тюрьмы». Асина сняла рамку с фотографией и сунула ее в гардероб.

Занин и Нана подошли к дому Саира. Подпоручик давно уже хотел познакомиться с Асиной, но сейчас вел себя так, будто ему навязали посещение дома, где не принято приглашать гостей.

— Ты уверена, что именно сегодня мы можем явиться сюда с визитом? — спросил Занин.

— Конечно.

— Но ведь супруг Асины, кажется, отсутствует?

— Она не страдает предрассудками. Эта женщина, милый, воспитана в другой среде, она выросла в Пловдиве. Может, ты этого не знаешь?

— Не интересовался.

— Ну, увидишь ее — наверняка заинтересуешься! — лукаво взглянув на него, парировала Нана.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что она красивая. Красивая и умная. Родители просто-напросто продали ее богатому человеку. Забрали со школьной скамьи, из предпоследнего класса гимназии, и продали.

— Это уже интересно.

— Но… ты осторожнее, я тебя прошу! — Взяв его под руку, Нана заглянула ему в глаза.

Асина, услышав, как хлопнула дверь, выбежала навстречу гостям. Лунный свет заливал двор, Жеп прыгал перед ней.

— Проходите! — сказала она улыбаясь.

Занин, удивленный, что видит жену Саира не в традиционной одежде, а в платье, стройную и действительно очень красивую, безотчетно сжал руку Наны.

— Позвольте вас познакомить… Мой земляк, подпоручик Занин, — представила его Нана.

Асина, подав Занину руку и все так же улыбаясь, сказала:

— Асина… Вот и вся автобиография!

Гости рассмеялись.

— Прошу! — поклонилась хозяйка, и только тогда Занин отпустил ее руку, глядя ей в глаза.

Она провела, их по лестницам, через террасу, в свою комнату — просторную, с украшенным резьбой потолком и стенами, облицованными сосновыми панелями цвета спелой груши. Узкие окна занавешены были тяжелыми шторами, пол закрывал пестрый шерстяной коврик.

— Гостям не положено стоять. Пожалуйста, садитесь. Постарайтесь чувствовать себя… как в тюрьме, где о вас пекутся добрые стражи. Наш дом — что-то в этом роде. Пожалуйста, прошу вас!

— Уважаемая госпожа, в этой тюрьме я согласился бы сидеть всю жизнь, — сказал Занин и, наблюдая за Асиной, добавил: — И беспрекословно подчиняться таким «стражам»!

Асина вспыхнула. Ей стало весело. Уже года три не разговаривала она с посторонним мужчиной так свободно, так непринужденно.

Нана старалась не принимать всерьез шуток своего земляка и не подавать виду, что он ей небезразличен, но где-то внутри все в ней сжалось. Не сдержавшись, она бросила, натянуто улыбаясь:

— Даже самая прекрасная тюрьма — это прежде всего тюрьма.

— Не скажи! — продолжал шутить подпоручик, подсаживаясь к столу. — Если идешь туда по доброму согласию со стражем…

Асина впервые видела этого смуглолицего юного офицера. У него были синие глаза и черные волосы — природа иногда делает исключения из собственных правил, — и это почему-то привлекало Асину. Вскоре ей стало казаться, что она давно уже знает Занина.

— Если хозяйка уважает своих гостей, она тоже должна сесть! — сказал Занин, видя, что Асина продолжает стоять.

Вскочив, он отодвинул стул и подождал, когда Асина сядет.

— Обычаи не позволяют женщине сидеть за одним столом с мужчинами, — сказала Асина, наклонив голову в знак благодарности, — Но я больше уважаю своих гостей, чем обычаи… Пожалуйста, угощайтесь. Правда, все наскоро. Салат по-фракийски, а бастурма — по-родопски! В следующий раз постараюсь встретить вас получше.

— Будем надеяться, что это произойдет скоро, — повернулся к ней Занин. — О, превосходный салат! Нана, воздай должное хозяйке, не жди, чтобы тебя упрашивали!

— Значит, ты снова готов быть нашим гостем? — спросила Нана, беря вилку.

— Будете в Краснове — заходите, — приглашала Асина, разливая по рюмкам мастику.

— Но я живу через два дома от вас, госпожа!

Асина посмотрела на него удивленно.

— Да, через два дома и через реку! И если это правда — и только правда! — пусть господь бог не откажется от моей грешной души! И… ваше здоровье! Как единственный мужчина за столом, беру на себя приятную обязанность провозгласить этот тост. Ваше здоровье!

Хрустальный звон раздался в комнате.

На террасе залаял Жеп.

— Если есть бог и если он тебя слышит, он непременно подымет руку, чтобы опустить ее на твой рот! — сказала Нана.

— У каждого свой бог, уважаемая госпожа, — ответил Занин с напускной серьезностью.

— И кто же твой бог? — спросила смеясь Нана.

— Женщины! — ответил Занин и добавил: — Красивые женщины.

— Ну как, Нана, угадала я, а?

Асина протянула руку к бутылке, но не взяла ее, задержав взгляд на лице подпоручика. Потом взяла бутылку, наполнила рюмки и опять засмотрелась на это незнакомое и в то же время такое знакомое лицо. Ей казалось, она где-то его видела. Но где? И это родимое пятно… Не тот ли это человек, который прошлым летом стрелял в Караосмана у мельницы? А потом прошел мимо нее, сорвал лист табака и бросил на ходу: «Собирайте его, но не курите!» Да, конечно, это он! Только тогда он был в солдатской форме, у него не было погон… Асина слушала Занина, провозглашающего новый тост, но в то же время слышала и нечто другое: в погребе кто-то был, она явственно уловила там шаги. Побледнев, она еще раз внимательно посмотрела в лицо Занина и вышла в прихожую.

— Что? — спросил Занин.

— Думать надо, что говоришь! — упрекнула его Нана и выбежала вслед за Асиной.

Та стояла, прислонившись к стене, закрыв лицо ладонями.

— Что с тобой, Асина? — Нана сжала ее руки. — Не обращай внимания, он шутит! Он отроду такой. Ася, пожалуйста, я тебя прошу, не сердись на него… Что, тебе плохо?

— Уходить вам надо, Нана. Как можно скорее. Извинись за меня перед ним, но я… — шептала Асина, уверенная, что в погребе Караосман.

— Ася, что случилось?

— Я, как сестра, тебя прошу: уходите; так надо…

— Хорошо, хорошо, милая, успокойся. Если я буду нужна, приходи. Жду тебя завтра. Успокойся!

— Прости меня.

— Ничего, Ася, ничего. А ты ляг полежи…

Вскоре ступени лестницы заскрипели. Жеп тявкнул и смолк.

На улице моросил мелкий дождик.

6

Прислушиваясь к тихому шуму дождя, Нана лежала в постели с открытой книгой в руках. Ей оставалось еще страниц десять «Капитана Дрейфуса», но, сколько ни пыталась сосредоточиться, мысли ее были там, в доме Саира. Она положила книгу на грудь, задумалась: «Может, Асина вела себя так от страха? Да нет, не боится она Саира. Не боится даже его угроз повесить ее, если увидит, что она разговаривает с чужим мужчиной. Но почему же тогда, так радушно приняв гостей, вдруг… И почему так странно смотрела на Занина? Влюбилась, что ли?»

Не отрывая взгляда от маленькой бабочки, сидящей-на потолке, Нана вспомнила подробности, которые могли бы помочь ей разобраться в нахлынувших сомнениях. Прежде всего вспомнила момент знакомства: Занин задержал руку Асины дольше, чем это принято. Когда чокались, она смотрела на него во все глаза, как-то загадочно, странно. А Занин, Занин! Он ведь знал это синее платье. Оно, конечно, красивое, но подпоручик никогда не засматривался на нее, Нану, так, как в этот вечер на Асину… И все-таки чего она испугалась?

Нана совсем уж готова была объяснить странное поведение Асины страхом, что появится муж. Но в глазах Асины был не страх, а нечто иное: какой-то неистовый пламень.

А Занин, Занин… Раньше он заходил к ней, но в этот вечер отказался: «Служба, дорогая, вынуждает меня отказать тебе».

Она любила Занина. Может, поэтому все подозрения казались ей сейчас обоснованными. Она уважала Асину за сильный характер, за врожденное чувство прекрасного, уважала и в то же время жалела эту молодую женщину, которая будто послана ей, чтобы не было так одиноко, чтобы было с кем делиться самыми сокровенными мыслями…

Хлопнула калитка, во дворе послышались шаги. Накинув халат, Нана выглянула в окно. Она узнала Занина. С бьющимся сердцем подбежав к двери, повернула ключ. Занин вошел в комнату, снял фуражку и, с улыбкой искоса оглядев Нану, сказал:

— Прости.

— Наконец-то! — Видно было, что терпение ее на исходе и что, если он будет продолжать держаться с ней так, как в доме Саира, в следующий раз она еще подумает, открывать ли ему. — Сообразил все-таки, что и в этом пустынном краю существуют правила хорошего тона… Садись.

— Аллах прогнал меня из дома Саира, господь возвращает меня к тебе, дорогая, для исповеди и прощения!

— Мое жилье не мечеть и не церковь, господин подпоручик! Как же ты бросил свою службу?

Занин сел к столу, положил ногу на ногу и принялся перелистывать книгу. Оба молчали. Наконец он поднял голову. Стоящая около него Нана смотрела на него с плохо скрываемым раздражением.

— Какой же ты друг? — Занин покачал головой. Бросив на стол «Капитана Дрейфуса» и словно выжидая, как Нана отреагирует, добавил: — Чувства угасают быстро… Разве я виноват? Не огорчайся.

— Да я больше огорчаюсь, выбрасывая изношенное белье!

Он засмеялся.

— Ничего смешного, господин подпоручик! — крикнула Нана, скрестив на груди руки и глядя в потолок.

Занин придвинулся к ней вместе со стулом и сказал уже серьезно:

— Нана, я говорю с тобой официально. Что сказала тебе Асина в прихожей? Подумай, не спеши с ответом.

— Тебя это очень интересует?

— Не меня — службу.

— Ты только за этим пришел?

— Асина и вправду почувствовала себя плохо?

— В медицинской практике есть такие случаи… Когда молодая, лишенная ласки женщина встречает вот такого нахала…

— Пожалуйста, оставь свои шутки. Скажи: ей действительно стало плохо или, может быть, есть какая-то другая причина?

— Поди спроси у нее, она ведь одна! — процедила Нана сквозь зубы.

— Что она тебе сказала? — настаивал подпоручик.

— Не она, глаза ее говорили! Думаю, ты прекрасно понял о чем.

— Ну, хорошо. — Он встал, взял фуражку. — Ладно, скажу!

Отобрав у него фуражку, Нана усадила Занина и, обняв за шею, стала страстно целовать его лоб, глаза, щеки. Он терпеливо ждал, когда кончится это своеобразное наказание.

— Просила ее извинить, — продолжала Нана. — Только и всего. Впрочем, звала нас в гости в другой раз… Если я буду занята, можешь отправляться один. Теперь найдешь дорогу. Будет и бастурма из серны, и овечья луканка, и кислое молоко… И милый диалог в комнате, освещенной красной лампой.

— Спокойной ночи, — сказал подпоручик, надевая фуражку.

Он слышал, как нервно повернулся ключ в замке за его спиной.

Шагая по улице под моросящим дождем, Занин попытался подвести итог всему тому, что предстояло сделать этой ночью и что он предварительно согласовал в штабе. План его сводился к следующему: ночью милиция должна была освободить задержанного в автобусе Саира; он явится в Красново после полуночи; Караосман, который, безусловно, был на нашей территории, знал, что Саир задержан; теперь же, узнав, что его освободили, непременно явится к нему домой; подпоручик воспользуется помощью Наны, которая проведет его в дом Саира, уже окруженный (засада во дворе и на сеновале), затем, проводив Нану, вернется и возьмет на себя руководство задержанием или ликвидацией Караосмана… Первая часть его плана была более или менее выполнена, хотя сейчас, оценивая результаты, он понимал, что план несовершенен, а в некоторых отношениях даже наивен: какая-то мелочь, до сих пор неизвестная ему, портила всю игру…

Ворота вырисовывались все яснее. Все рельефнее выступал силуэт часового. Подпоручик спешил доложить командиру обстановку, а потом вернуться к дому Саира и взять на себя руководство засадой.

7

Капитан Игнатов заканчивал бриться перед маленьким зеркальцем в своем кабинете, когда, постучав, вошел подпоручик Занин. Для командира участка были приготовлены две комнаты в постройке, которые служили когда-то кухней и столовой лесничества, но Игнатов редко туда заходил: то был на границе, то служба задерживала его в кабинете на всю ночь.

— Садитесь, подпоручик, — сказал Игнатов, не оборачиваясь. — Как дела? Что-то уж слишком быстро вы нагостились! Или, может, отказались от этой идеи?

— «Нагостились»! — Занин достал сигареты, закурил. — Вы были правы. Все не так просто, как казалось, когда мы обдумывали вариант-один… Хозяйка, которая, должен вам признаться, вначале спутала мои понятия о форме и содержании, была мила и любезна. В общем и целом она не обманула моих ожиданий. Но!.. Внезапно, без всяких видимых причин, «разболелась», и мы…

— Вы, естественно, ничего не понимаете в медицине, но медсестра — разве она не поставила диагноз?

— Нервный кризис на «сердечной» основе, как Нана мне объяснила.

Занин улыбался, стараясь придать меньше значения провалу операции в доме Саира. Игнатов слушал его, вытирая лицо, потом обернулся, снял с вешалки китель.

— Ну и как, подпоручик, устраивает вас такой диагноз?

Стоя посреди кабинета, Игнатов застегивал пуговицы летнего кителя. Он задавал Занину вопросы, но мысли его были далеко. По усталому лицу пробегали беспокойные тени.

— Вы всегда учили меня не терять веры, господин капитан!

— Который час? — спросил Игнатов.

Занин посмотрел на карманные часы.

— Двадцать один пятьдесят. Надо идти. Вариант-один остается в силе, не так ли?

— Не спешите, — сказал Игнатов. — Сядьте. Засады уже излишни. Или вы не согласны?

Сев к столу, капитан вертел ручку телефона.

— Я не вполне уверен, — ответил Занин, пожав плечами.

— Оцените как следует обстановку. Когда… Один момент… Алло!.. Стефанов, немедленно снимите засады по варианту-один и ровно в двадцать два десять постройте личный состав на плацу… Всех без исключения!

— Не кажется ли вам, что мы спешим, господин капитан? — нерешительно спросил Занин. — Вы утвердили план…

— Командир утверждает, командир корректирует или отменяет, подпоручик! — ответил Игнатов.

— Так точно, но… — Занин не смел возражать, понимая мотивы, вынудившие Игнатова принять такое решение. — Мы отказываемся от варианта-один?

— Как раз наоборот. Дополняем план действий в соответствии с изменившейся обстановкой. — Капитан подошел к дивану, сел рядом с Заниным. — Ну и как же выглядит супруга нашего общего друга Саира Курталиева?

— Вам надо на нее посмотреть! — засмеялся Занин, стряхнув пепел с сигареты. — Но когда она без чадры.

— К чему мучить мою старую холостяцкую душу?.. В святом евангелии, которое вы так часто цитируете, сказано: «Не введи меня во искушение, но избавь меня от лукавого!» Получим мы информацию о Караосмане?.. Придет он этой ночью к Саиру или подошлет кого-то другого? Что думает разведка?

— Если узнает, что Саир вернулся, придет.

— А если не узнает?

— Ваш вопрос заставляет меня склониться к мысли, что и при отсутствии информации он все-таки придет…

— Это другое дело!

Зазвонил телефон. Игнатов снял трубку, хмуро выслушал. Густые его брови сошлись на переносице.

— Слушаю, господин полковник! — сказал он. — Лично я беру на себя ответственность… На основе предоставленных мне прав. Разумеется, со всеми вытекающими последствиями. Так точно, господин полковник, в доверенном мне районе государственной границы. Слушаюсь!

Он положил трубку, глядя на телефон, будто все еще выслушивая указания начальства, взял из пепельницы сигарету, попробовал затянуться и, убедившись, что она погасла, смял ее. Телефон снова зазвонил.

— Игнатов слушает, — ответил капитан. — Хорошо… Объявите, подпоручик, всему личному составу, что завтра будут занятия на стрельбище, и отпустите всех отдыхать. На эту ночь — никаких патрулей по селу… Вы — нет! Жду вас.

Занин все еще не мог разгадать замысла командира, а самолюбие не позволяло задавать лишних вопросов. Он молча курил. Уже не в первый раз Игнатов пользовался в игре такими внезапными ходами — разумеется, не без его ведома, — но сейчас капитан или хотел его помучить, понуждая сделать реальные выводы из сложившейся обстановки, или сам пока не решил окончательно, какой предпринять тактический ход.

Вошедший строевым шагом поручик немного его отвлек — Занину не по душе была дисциплина в прусском духе, насаждаемая Стефановым. Игнатову же именно это и нравилось в поручике, он ставил всем в пример его дисциплинированность, старание ж гордился им, хотя у того и не было опыта пограничной службы, а другие офицеры за глаза называли его Стойкой.

Игнатов поднялся из-за стола. Встал и Занин.

— Господа офицеры, — обратился Игнатов к своим помощникам спокойным внушительным голосом, — в час тридцать в том же составе устраиваем засаду вокруг двора Саира. Обращаю ваше внимание: все — в полной тайне! Поручик Стефанов, вы берете на себя руководство засадой, блокирующей двор. Подпоручик Занин, вы — действиями засады, расположенной на сеновале. Действуем по варианту-один.

Затем, отпустив их, Игнатов взял с письменного стола синюю папку. Долго перелистывал, читал и подписывал документы. В открытое окно веял прохладный ветер, напоенный запахом смолы.

Когда построенных на плацу пограничников отпустили на отдых, урядник Славеев перебрался через ограду, миновал сад лесничества и поспешил проверить, в погребе ли Караосман. Он огляделся, стукнул три раза — дверь открылась.

— Здравствуй, Кара!

— А погромче нельзя? — пробормотал Караосман.

Славеев никак не мог научиться стучать так, как велел Караосман.

— Что я, громко, что ли? — спросил он.

— Все село слышало. — Караосман задвинул засов и тяжело плюхнулся на шкуру. — Что за команды в это время? Топот, кони…

— Сняли засаду у Саира, — сообщил Славеев. — Отпустили всех отдыхать. Завтра занятия на стрельбище.

Караосман ничем не показал, что сообщение о засаде представляет для него интерес. Всецело полагаться на Славеева было рано.

— Сведений у меня нет, — ответил урядник и услышал, как Караосман пробормотал что-то, но не понял, что именно.

— Когда капитан отправляется на границу?

— Кажется, на следующей неделе, но…

— А ты точно узнай, точно! Ну ладно, иди спи.

— Запрешься?

Караосман поднялся со шкуры, подождал, пока хозяин выйдет, снова задвинул засов, вернулся, взял автомат, подвесил к поясу гранаты и покинул сырую нору. На плацу еще слышались голоса, мелькали силуэты солдат.

Он дошел по берегу до каменной ограды, покосившейся от подмывающей ее реки, легко перемахнул через нее и оказался в саду Саира. У Асины светилось окно. Прижимаясь к стене, сгибаясь под низкими ветвями яблонь, добрался до амбаров и легко отодвинул неприколоченную доску. В бывшей бане, где сейчас хранился приготовленный на продажу табак, было темно, но он пролезал в эту дыру неоднократно и знал, куда ступить, что обойти, чтобы попасть в погреб. На этот раз дверные петли скрипнули. В нос ему ударил кислый запах гниющих виноградных выжимок.

Караосман встал в углу. Над его головой была кровать Асины, но ничто не выдавало присутствия женщины. Стукнув ножом по доскам, сосредоточенно прислушался: половицы слегка скрипнули, послышались легкие шаги. Асина пересекла комнату, замерла у дверей. Щелкнул замок.

— Асина! — глухо прозвучал его голос. — Асина!

Караосман напряженно смотрел на почерневшие от времени доски, освещая их карманным фонариком. Там, наверху, на пружинной кровати лежит в ночной рубашке она, жена Саира, которую в прошлом месяце он заманил на сеновал и к которой сейчас вновь собирался войди.

— Асина!

Низкий его голос прозвучал в погребе, как в бочке. И снова ничего — тишина, грозная, давящая тишина, когда кажется, что кто-то следит за тобой из угла…

После той ночи на сеновале Асина избегала его. Саир, конечно, догадывался обо всем, маялся, но молчал.

Нащупав бочонок, Караосман сел. Надо было подождать, пока Асина успокоится. Он был почти уверен, что она испугалась, не узнав его голоса. На улице звенела убаюкивающая песня сверчков. Время от времени торопливо и как-то зловеще долетало со стороны реки кваканье лягушки, очень похожее на лай пулемета. «Проклятая! Словно время отмеряет!» — думал, слушая ее, Караосман: и интервалы, и «очереди», и «осечки» были безошибочны. В других обстоятельствах послушал бы это кваканье — было в нем что-то забавное. Но сейчас оно взвинчивало нервы, пугало и путало его и без того сумбурные мысли.

Караосман снова достал нож и стукнул. Асина молчала. Он взял автомат и осторожно подошел к узкому отверстию. Выглянул. У сеновала мелькали люди — подходили один за другим и бесшумно исчезали внутри. «Меня предали!» — подумал Караосман.

Он вылез из погреба, огляделся и ползком пробрался к полю, засеянному люцерной. По ту сторону ложбины тоже была засада — кто-то стукнул по камню металлическим предметом. Стало ясно, что его засекли, но Караосман не стал размышлять, случайность это или предательство: все его внимание было направлено на то, чтобы быстро и решительно перемахнуть через стену.

Ему оставалось до нее шагов десять, когда послышался отчетливый голос:

— Нет, не там. Спрячься за камень!

Узнав голос Славеева, он понял смысл этого «случайного» восклицания и почувствовал, что тело его сжалось, точно пружина. Перемахнув через стену, Караосман дал очередь из автомата, перебежал речку, но здесь его встретил громкий окрик:

— Сто-о-ой!

Славеев знал, что Караосман слышал ею, что сейчас он бежит на него, не боясь выстрелов, так как видел автомат, направленный вверх. Урядник должен был подать команду «Огонь!», и он подал ее, когда Караосман был уже вне опасности. Выстрелы неслись ему вслед, но он уже скрылся в кустарнике на берегу Сарыдере.

Спустя полчаса после перестрелки капитан Игнатов отпустил Стефанова, подробно доложившего ему о провале операции у дома Саира. Игнатов истолковал действия Славеева как проявление страха перед лицом врага и велел поручику подготовить и принести на подпись приказ о взыскании Славееву.

Пережив и эту неудачу, Игнатов сообщил о ней в штаб дивизии, но там ему рекомендовали подробно разобраться в случившемся и только тогда представить письменное донесение, а не устное. Стоя у раскрытого окна, капитан смотрел на синие очертания Белтепе, терявшиеся в темноте.

В дверь постучали.

— Войдите!

— Урядник Тотев… — Дежурный подтянулся под строгим взглядом начальника. — Али, полевой сторож, просит его принять.

— Какого дьявола ему надо? Ночь на дворе! Он что, пьян?

— Никак нет, господин капитан.

— Ладно, но, если пьян, гони. Врежь ему… знаешь куда?

— Так точно!

Дежурный, четко повернувшись, выбежал.

Игнатов опустился на диван. «За каким дьяволом мне сейчас Али? Наверное, насчет сена пришел. Или Пармак опять не взял его в засаду?» — думал он.

И все-таки Игнатов испытывал особое чувство к этому сухощавому низенькому человечку — кавалеру двух орденов за храбрость, герою Дравы. Может, именно поэтому или потому, что Али был инвалидом — левая его рука, задетая осколком снаряда, не разгибалась, — Игнатов относился к нему по-братски: всегда внимательно выслушивал и помогал. Али обожал командира участка и готов был, как он говорил, облить себя керосином и сжечь посреди села, если бы Игнатов это приказал. Только от пьянства не мог избавиться полевой сторож, поэтому Пармак и не включал его в группу содействия. Да и жена его, Найде, часто приходила и жаловалась, что Али то пропил всю зарплату, то не наколол ей дров.

Дежурный постучал, впустил Али, который, переступив порог, вытянулся по стойке «смирно».

— Добрый вечер, господин капитан!

— Садись, садись, — сказал Игнатов, указывая на диван.

— Этот ваш меня целый час в воротах продержал! Я ему говорю: «Слушай, если ты меня не пустишь, я сам войду». «Нельзя, — говорит, — иначе меня под арест посадят». «Пусть посадят, — говорю, — раз ты своей службы не знаешь!»

— С какой, бедой явился, Али? — прервал его капитан.

— Да беда-то не только моя, господин капитан. Общая! — Али покачал головой.

— Так-то оно так, Али, вместе сено косим, вместе нашу границу охраняем. В прошлый раз мы тут мудровали, мудровали.

— Мы тут мудруем, — прервал капитана Али, — а этот разгуливает по району…

— Да поймаем. Ты об этом, из Сивина, который луга наши косит?

— Этого схватим, а вот другого… Караосмана небось не схватите! Потому что ваш человек ему помогает.

— Ты пил? А ну дыхни!

— Где пить, господин капитан? Кирим закрыл. Пармак его взял в засаду. Его вот взял, а меня все время…

— Оставь Пармака, я распоряжусь, чтобы он тебя тоже брал. Так кто кому помогает? — спросил Игнатов, хотя и думал все еще, что сторож пьян.

— Кто? Видишь ли, этого я еще и сам не знаю. Но кому — знаю! Караосману! Ваш человек помогает Караосману, господин капитан. Человек из штаба.

Игнатов, едва державшийся на ногах от усталости, вдруг почувствовал, как холодная дрожь прошла по спине. Он склонился к лицу Али, вглядываясь в него.

— Али, это правда?

— Еще бы не правда!

— А доказательства? Ведь такими вещами не шутят!

— Сейчас я пришел только затем, чтобы об этом предупредить. А вот когда еще одну вещь выясню, я к вам приду и скажу: «Господин капитан, постройте своих людей на плацу». Встанем с вами у окна, чтобы меня не видели, и я его покажу. Не знаю, в первом или во втором ряду он стоит, ну да все равно! Вы его увидите!

— Али, если ты говоришь правду…

— Когда я тебя обманывал, господин капитан? — Сторож встал. — Али слов на ветер не бросает. Пора мне, а то Найде пойдет разыскивать меня с хворостиной.

— Подожди, Али! — Капитан подошел к нему, положил руку на плечо. — Посмотри мне в глаза.

— Смотри не смотри, все одно, господин капитан.

— Ты на фронте разведчиком был…

— А я и сейчас разведчик! — прервал его Али, гордившийся тем, что проявил на фронте храбрость как разведчик, а не как обычный пехотинец.

— Обещай, что пока не скажешь никому ни слова.

— У разведки свои законы, господин капитан, — ответил этот неугомонный человек.

Игнатов мучительно размышлял об этом незавершенном разговоре. Он смотрел в окно на удаляющегося полевого сторожа — щуплая невысокая фигурка мелькнула и растаяла в темноте за воротами. Сердце Игнатова сжалось от неясного, но недоброго предчувствия. Он все еще не понимал: то ли его приятель пошутил, то ли под хмельком был, то ли просто раздражен и обижен.

Красново засыпало. Засветившиеся после выстрелов окна одно за другим гасли. Затих лай собак, и над ложбиной воцарился вечный невнятный шепот Сарыдере.

8

Караосман ждал Славеева, притаившись в бурьяне возле самой его квартиры, вымокший и злой. Он не забрался в погреб, хотя не имел оснований сомневаться в Славееве. Но сейчас, после того что случилось у Саира, он не имел права верить и ему. Говорить о предательстве было рано, тем более что Славеев его предупредил, а после этого стрелял высоко в воздух. Но и это еще не было доказательством его преданности. Вот почему Караосман занял позицию, которая позволила бы ему улизнуть в случае ловушки и отсюда, от квартиры урядника.

Вскоре на улочке показался Славеев. Он осторожно вошел во двор и нерешительно направился к погребу. Караосман, подождав, выпрямился и нагнал хозяина у самой двери.

— Здравствуй, — сухо сказал он, входя.

— Кара?.. Ну как, все нормально?

— Кто подстроил эту пакость? — прорычал в ответ Караосман. — Вспомни-ка, что сам говорил. Ловушку мне приготовили? — Он положил автомат возле подушки, снял пояс с гранатами, вытянулся на шкуре. — «Сняли засаду»? Хорошо же вы ее сняли!

— Но я же сделал все, что мог! — воскликнул Славеев, садясь на мешки.

Вопросы Караосмана звучали как на допросе, но Славеев знал нрав этого человека и молча проглотил обиду. Он смотрел в темноту тревожными, широко открытыми глазами, словно пытаясь понять сущность слов «Кто подстроил эту пакость?». Прижавшись затылком к стене, урядник думал: «Кто ты такой? Зачем ты здесь? Чтобы я, дурак, плясал под твою дудку?»

— Да знаю, — сказал Караосман. — Я слышал, когда ты крикнул «Стой!».

— Хочу тебя предупредить: засада на сеновале не снята, — сказал Славеев.

— Значит, подпоручик хитрит, — пробормотал Караосман уже более дружелюбно.

Славеев не сомневался, что Караосман не только поймет его, но еще и похвалит. Однако тон, в котором тот начал разговор, его обидел. Он вздохнул.

— Что-то ты, приятель, нос повесил, а? Не принимай к сердцу.

— Да я и не принимаю. Только вот что-то здесь, внутри, бьет меня, точно кулаком! Спать ложусь, а глаза не закрываются. Ты спроси меня, как я утро встречаю. На кой черт мне твои деньги! Мне змеи снятся под этими деньгами. Вчера вечером…

Караосман приподнялся на локте.

— Ты пил?

Он хотел посмотреть в глаза уряднику, но было слишком темно.

— Всего рюмку, — ответил Славеев. — Иначе такие мысли в голову лезут…

— Послушай, приятель, иди-ка ты спать. Возьми себя в руки. Путь у нас с тобой один, дороги назад нет. И не усердствуй с выпивками. Договорились? — Караосман похлопал его по плечу. Он успокаивал Славеева, но сам уже не был спокоен после его сообщения.

— Устал я, — сказал урядник.

— И в нынешнюю ночь, приятель, спать не придется. Ты берешься помочь мне в одном неотложном деле?

— Ну если оно, мне по силам…

— Пойдешь к Саиру. Скажешь Асине, что на сеновале засада.

Караосман подробно объяснил, как надо действовать, написал при свете фонарика короткую записку и выпроводил Славеева.

Он давно искал случая еще раз серьезно его проверить. И Асину, конечно: не попала ли она в расставленные Заниным сети? В записке не было ничего секретного. Славеев должен был войти в дом Саира, несмотря на то что на сеновале засада. Это был риск и для самого Караосмана. Какую цель он преследовал? Асина (если только она не оказывает услуги разведчику-пограничнику) через Айшу сообщит ему о записке, полученной от неизвестного. И наоборот: если Асина работает на Занина, то к нему тоже поступило бы сообщение о записке, но уже по другому каналу: Асина — Нана — Занин — Славеев.

Подождав, пока урядник отойдет подальше, он бесшумно открыл дверь и исчез во тьме.

Было уже далеко за полночь, когда Славеев пересек двор лесничества и вышел на изрытую дождевыми потоками улочку. Прежде чем идти к дому Саира, он хотел убедиться, что Занин в штабе.

Красново тонуло в ночном мраке. Все еще моросило. Тучи, поредевшие, рваные, цеплялись за вершины горных хребтов. Откуда-то со стороны мельницы хрипло пролаяла собака, потом снова все стихло. На повороте к штабу возник, будто тень, маленький человечек: опираясь на длинную палку, он прижался к изгороди и, увидев урядника, поспешил за ним следом, стараясь не привлекать к себе внимания.

Перед воротами взад-вперед шагал часовой. Заметив, что кто-то приближается к штабу, он крикнул:

— Стой! Кто идет?

— Свой, — ответил Славеев, подходя к солдату. — Здравствуй, герой!

— Здра… — открыл было рот часовой, но урядник махнул рукой, чтобы тот замолчал.

— Тише. Знаешь ведь, как ночью все слышно. — Посмотрев на светящееся окно комнаты Занина, он добавил: — Будь бдительным, парень.

Затем сделал вид, что уходит домой, но, отойдя немного, повернул на другую улицу, которая вела к дому Саира. За ним шел Али. Когда останавливался Славеев, и он замирал на месте. Урядник перешел мост, постоял у ворот Саирова дома и проскользнул внутрь. Али занял удобное для наблюдения место напротив ворот и, прислонившись к стволу старого дерева, стал ждать. Его сомнения постепенно развеивались. Он был уверен, что утром сможет явиться к капитану, попросить его выстроить перед штабом своих подчиненных и из окна, как и обещал, указать ему помощника Караосмана.

Тихое журчание реки усыпляло, веки слипались. Али уже видел построенные перед штабом шеренги. Командир ведет его по лестнице наверх. «Ну как, выполнил свое обещание?» — спрашивает он. «А то как же? Али слов на ветер не бросает! Обещал же я показать из окна — не хочу, чтобы другие об этих делах знали!» Они в кабинете, подходят к окну. «Смотри, смотри и помни: ведь ты человека на смерть осуждаешь!» Игнатов опускает руку ему на плечо. «Не я — сам он себя осуждает. Глаз у меня, господин капитан, верный. Считайте слева направо. Первая шеренга, на фланге. Видите седого? Рашко Славеев». — «А не ошибаешься?» — говорит Игнатов, не сводя глаз с седой головы урядника. «Не ошибаюсь. Свою голову готов заложить! Ну что, я свободен?»

Охваченный радостным чувством, Али отдает честь, четко поворачивается кругом — совсем как в давние времена, когда хотел показать начальству, что он — настоящий солдат. Али выходит с черного хода, но идет не к дому, чтобы похвалиться Найде, а к корчме Кирима. Она опять переполнена. А вот и Пармак! Сидит в углу, попивает свою ментовку. «Кирим, бутылку ментовки кмету. Я же сказал — вон туда, Пармаку! — говорит он и садится за соседний столик. — От меня, Пармак! Выпей и иди. Иди посмотри на него!» Али выходит вслед за кметом. По дороге к подразделению двое солдат с насаженными на ружья штыками конвоируют Славеева. Урядник шагает тяжело, с опущенной головой и связанными за спиной руками. «Ну посмотри-ка, Пармак, красиво, а?»

Хлопнула калитка. Вздрогнув, Али протер глаза. На улицу вышел кто-то, очень похожий на Занина, хотя поручиться за это Али не мог: темно было. Тогда, держа царвули в руках, он босиком бросился вдогонку за этим человеком и бежал до самого моста. Там никого не было — человек будто сквозь землю провалился. Упершись ладонями в грязную землю, Али приник к ней, как учили когда-то в армии: вдруг удастся увидеть силуэт на фоне неба?

— Уж не здесь ли ты, Али, спать собрался? — услышал он вдруг низкий голос и, обернувшись, увидел урядника Славеева.

— А, это вы? — сказал Али. — А я было принял вас за…

«За Пармака», — хотел он добавить. Но Славеев не дал ему договорить:

— За кого же? — Подождав, пока он встанет, урядник наклонился и, подняв его царвули, добавил: — За Караосмана, а?

В его спокойном и даже любезном голосе Али уловил иронию и решил отвечать в том же тоне.

— Гоняться за Караосманом, — усмехнувшись, сказал он, — и быть на него похожим никак нельзя, господин урядник!

— Конечно, — согласился Славеев. — Ну, пошли, что ли? — Тяжелая рука легла на худое плечо Али.

Они пошли по улице.

— Так, говоришь, не похож я на Караосмана, потому что преследую его?

— Так точно, преследуете.

— Я — его, ты — меня!

— Шутите, господин урядник.

Рука урядника на его плече вздрогнула. Али дернулся было в сторону, но тот придержал его.

— Я-то шучу. А вот Караосман не шутит! — прошипел Славеев и, зажав ему рот, повалил в грязь.

— Пус-ти! — прохрипел Али, но тяжелое колено придавило ему грудь, толстые пальцы нащупали шею, сдавили горло.

— Следить за мной будешь?! — Урядник изо всех сил сжимал пальцы — до тех пор, пока взгляд широко открытых глаз Али не остановился на лохматых тучах, несущихся к северу.

Потом Славеев походил вокруг, обошел полянку и вернулся. Постоял, наклонился, поднял царвули, вскинул на плечо тело Али и понес его к реке.

9

Ранним утром следующего дня капитан Игнатов вызвал к себе Занина, приказав ему снять засаду, что была вокруг двора Саира. Он намеревался рассказать подпоручику о том, что сообщил ему полевой сторож Али.

Игнатов верил Али или, точнее, хотел бы ему верить. Всю ночь думал о том, что кто-то из штаба помогает Караосману, беспокойно ходил взад-вперед по кабинету, перебирая своих подчиненных, будто янтарные зерна четок, анализируя поведение каждого, спрашивал себя: «Кто? Кто?» Но ни один из всего списка не вызывал подозрений. И капитан снова возвращался мыслями к Али. Правду ли он сказал? Не руководило ли им только желание блеснуть перед Игнатовым — да и перед односельчанами — своим геройством? Если Али действительно напал на след, почему не назвал имя предателя?

Он представил себе реакцию командира дивизии на полученное донесение: «Сообщаю: полевой сторож села Красново Али Дервишев обнаружил, что такой-то является помощником Караосмана». Нет, подобное донесение скомпрометировало бы самого Игнатова. Еще бы: шпиона, работавшего на Караосмана под самым его носом, в штабе, удалось обезвредить не ему и не его подчиненным, а Али — человечку, которому не доверяли даже в группе содействия!

Капитан нервно ходил по кабинету, смотрел в окно на плац и снова принимался шагать, время от времени прижимая руку к животу: язва давала себя знать. В его ушах все еще звучал голос Али: «Построите их, встанем вот, здесь, и я вам скажу: вон тот помогает Караосману!»

Было рано, утренняя прохлада струилась в окно, а Игнатова то и дело бросало в пот от волнения. Если б сейчас его спросили, возможно ли, чтобы Али обнаружил помощника Караосмана среди штабных, он без колебания ответил бы: «Нет!» Но в глубине души допускал такое, хотя это и противоречило всякой логике. Именно она и заставляла его склониться к мысли, что донесение в штаб дивизии послать все-таки придется.

Боль в желудке снова скрутила его. Согнувшись, он остановился у дивана. Так и застал его подпоручик Занин.

— Опять язва? Сигарету?

— А твоя медичка все еще утверждает, что противопоказано? — спросил Игнатов, выпрямляясь.

Занин спрятал сигареты.

— Доктор Кабаков говорит: «То, что опасно для показания, всегда противопоказано!»

— Пошел он к дьяволу вместе со своей философией! Ты знаешь, сколько золота этот живодер содрал со всего края?

— Ну, золотые украшения — его слабость. Пузырек вареного соснового корня — золотой перстенек! Улитка, высушенная и растертая в порошок, — золотой. Так этот доктор людей и лечит.

Капитан посмотрел на дверь.

— Вроде кто-то постучал?

— Фиалка.

— Впусти ее.

Занин открыл дверь. В кабинет гордо вошла маленькая серна. Она доверчиво посмотрела на капитана, подождала, пока подпоручик сядет, и, подойдя к креслу, легла рядом, подогнув ножки. Ее зеленые глаза остановились на старых стенных часах.

— Десять минут шестого, милая! — Игнатов ласково погладил ее. — И ты тоже не спала? А это что за бинт?

— Не слушается. С вечера я оставил ее у дежурного, а она решила сбегать в самоволку. Перескочила через забор и — хлоп! — ножку подвернула.

— Ничего, заживет. Фиалка-то поправится, а вот мы… — Капитан опять погладил серну. — У нас болезнь посерьезнее. Видно, резать придется.

— Язва? — спросил Занин, глядя на командира сочувственно.

— Если бы! Язва одного только меня мучает. Ночью, уже после двух, явился ко мне Али. — Сев за стол, Игнатов продолжал: — Как думаете, можно ему верить?

— А вы как думаете?

— Я вас спрашиваю!

— И верю, и не верю. — Занин смотрел в пол. — Это честный человек, патриот, герой Дравы. Да теперешняя его жизнь… В общем, верю и не верю, — повторил он.

— Допускаете вы, что кто-то из наших военнослужащих помогает Караосману?

— Ну, утверждать что бы то ни было категорически я бы не мог.

Резко зазвонил телефон.

— Капитан Игнатов слушает, — сказал он устало, нервно разминая сигарету. — Да-да, слушаю… Так… Во сколько? Так… Поставьте охрану. Иду! — Капитан медленно положил трубку на аппарат, опустил голову, сказал будто сам себе: — Эх, Али, Али! Привязать бы тебя… тогда б ты жив остался.

— Что случилось? — встревожился Занин. — Что-то с Али?

— Дай закурить.

— Пожалуйста.

Фиалка ткнулась мордочкой в руку Занина, но огонек спички заставил ее отпрянуть.

— Здесь, подпоручик, опытная рука работает, — Игнатов откинулся на спинку стула и глубоко затянулся. — В пятистах метрах восточнее моста, в заводи, найдено тело Али.

— Убит? — Занин смотрел на него ошарашенно.

— Мертв. Вот и все. А как он мне сейчас был бы нужен. Ушел — и тайну с собой унес. Оба мы допустили маленькую, но фатальную ошибку! Ну что ж, идемте, подпоручик.

Они вышли из штаба. Фиалка обогнала их, сделала несколько грациозных прыжков, затем остановилась, замерла, вытянув шейку. Но ни Игнатов, ни Занин не обращали на нее внимания, и она вернулась к часовому, стоявшему у ворот.

На улице собралось много народу: дети, женщины, мужчины. Казалось, все село устремилось к мосту и дальше, к заводи. А там уже стояла толпа. Люди шумели, указывая друг другу на тело Али, запутавшееся в ветвях вербы, принесенной откуда-то рекой. Увидев пограничников, все посторонились, пропуская Пармака, поставившего охрану и ждавшего их. Он подвел офицеров к берегу.

Синяя, отполированная водой скала перегородила здесь, русло реки, образовав глубокий омут. Тело то появлялось над мутной водой, то скрывалось, будто Али пытался встать на ноги и выйти на берег. Эти странные и страшные движения и пена, которая то обвивала его стриженую голову, когда она погружалась, то расходилась при появлении ее над поверхностью воды, заставляли матерей уводить детей подальше от берега, да и сами женщины боялись мертвеца, — взглянув, бормотали что-то и спешили уйти.

— Милиции сообщили? — спросил Игнатов Пармака.

— Да, — вздохнул Пардон — Придут. И следователь, и врач. А того уже и след простыл!

— Ты думаешь, Караосман? — Игнатов испытующе посмотрел на Пармака.

— Так ведь не я же! Распорядились его не трогать.

— Ясно, — кивнул капитан. — Кто первый увидел Али?

— Жена Нури. Она вон в том доме живет.

Какой-то курчавый мальчик выскочил вперед и затараторил:

— Она пошла выбросить в реку дохлого цыпленка, а увидала Али!

— А ну, марш отсюда! — прикрикнул на него Пармак, и мальчуган юркнул в толпу. — Ну ладно, я пойду. Как приедут — пошлю вам сказать.

— Пусть никто ничего не трогает, — напомнил ему Игнатов.

На тропинке, сбегающей от дома Саира, Занин увидел женщину в чадре. Она не спешила, как другие, спуститься к заводи — очевидно, ее не волновало то, что подняло на ноги все Красново. Подпоручик узнал Асину. Она шла медленно, низко опустив голову, Словно что-то искала у себя под ногами. Подойдя к толпящимся на берегу, не стала расталкивать людей, как это делали другие, а осталась позади толпы и только тогда посмотрела на противоположный берег, где собрались люди из нижнего квартала.

На улице, ведущей к штабу, Игнатов повстречал трех женщин: ту, что шла в середине, две другие поддерживали под руки.

— Вот уж этой-то встречи не хотел бы я сейчас! — проговорил он. — Найде… Придется выдержать.

Найде едва держалась на ногах. Ослабевшая, с измученным, бледным лицом, повязанная черным платком, шла она увидеть своего «пьяницу» и, может быть, проклясть его еще раз. Заметив офицеров, женщины остановились.

— Мои самые искренние соболезнования, Найде. — Капитан взял ее руку, попытался сказать что-то еще, но взгляд несчастной женщины словно приковал его к месту. Он еле слышно добавил все-таки: — Али был настоящий патриот! Мы недостаточно его ценили.

Занин знал, что Найде его ненавидит: во время семейных ссор, когда они с мужем приходили к Игнатову, чтобы он их помирил, Занин всегда вставал на сторону Али, а однажды даже дал дежурному распоряжение не пускать Найде к командиру. И все-таки он тоже высказал свое сочувствие, но женщина не подала ему руки. Лишь взглянула на него холодно и сказала:

— Кто-то из вас его убил!

Вздрогнув, точно его хлестнули, подпоручик смолчал, опустив голову.

Женщины продолжали свой путь к заводи.

Игнатов и Занин медленно шли к штабу. По дороге увидели открытую зеленую калитку, а затем — Нану, стоящую у окна.

— Верно, твой кофе стынет, подпоручик, — сказал капитан, кивнув в сторону окна.

— Лучше пусть кофе стынет, чем служебное место, — ответил Занин шутливо, хотя ему явно было не до шуток. — Надеюсь, реплику Найде вы слышали?

— Примите это как гипотезу и ищите убийцу, — сказал Игнатов. — Сегодня утром я вас спросил, верите ли вы Али. Сейчас вопрос стоит по-другому: «Верите ли вы Найде?» Надеюсь, теперь вы не ответите: «И верю, и не верю».

Занин, глядя на него виновато, вспомнил: год назад, когда он представлялся командиру, зашла речь о профессии. Он сказал, что вот, мол, в университете учился, но разведчик из него вряд ли получится. Сейчас захотелось повторить эту фразу, однако момент был неподходящий, и подпоручик еще какое-то время продолжал молча шагать рядом с Игнатовым.

— Найде права, — сказал он наконец. — Если не сам Караосман, то его человек убрал Али со своего пути. Но кто? И почему? Может, Али раскусил бы этот орешек! Но мы его не уберегли. Вот в чем Найде права.

— Да, — подтвердил Игнатов. Он думал о собственной вине: ведь он не задержал Али в штабе, хотя должен был это сделать. — Враг хитер и коварен, а у нас еще мало опыта. Потому все и рвется.

— Меня просто отчаяние охватывает, — сказал Занин. — Я все чаще ловлю себя на мысли, что мне все это не по силам. И жалею об университете. Первый курс окончил отлично. Большого архитектора из меня, может, и не вышло бы, но, по крайней мере, участвовал бы в строительстве новой Болгарии!

Игнатов слушал его понимающе. Он и сам пережил подобные терзания, когда ему пришлось отказаться от учебы и уехать на границу. Но обстановка в данный момент не давала ему оснований до конца согласиться с Заниным.

— Тяжело, подпоручик, — согласился он. — Однако долг есть долг. Разве нашим товарищам — тем, что строят новую Болгарию, — легко? Взрывать основы старого мира — пусть и отсталой, но по своей сущности капиталистической страны — и создавать новое, социалистическое общество. Перевоспитывать человека с его собственнической психологией и, отняв у него право на частное владение землей, фабриками, лесами, капиталами, заставить защищать завоевания революции. Не завидую я тем товарищам. Наша-то работа ясна: перед тобой враг, открытый или замаскированный, раскрывай и обезвреживай его! Империализм еще не сложил оружия. Да и другие, дополнительные трудности нас ждут: поговаривают о преобразовании пограничной охраны в специальный род войск, о реорганизации всей существующей системы охраны.

Дежурный, с нетерпением ждавший Игнатова, доложил, что его срочно вызывали из дивизии. У ворот стояла какая-то женщина в чадре.

— Господин Игнатов, — сказала она, подавая руку сначала ему, а потом Занину, — я хотела поговорить с глазу на глаз. Это очень важно!

— От подпоручика у меня тайн нет, — ответил капитан. — Говорите.

— Хорошо. — Женщина подошла к ним вплотную и тихо сказала: — Сегодня ночью, после трех, я вышла — и вдруг слышу крик.

— Извините, — прервал ее Игнатов, — давайте пройдем в штаб.

Втроем они поднялись по лестнице, капитан открыл дверь своего кабинета.

Игнатов знал Айшу только по имени — у него было ее заявление с просьбой зачислить ее на работу в подразделение. Он вспомнил, что Занин не согласился на это.

Предложив ей кресло, они с Заниным сели на диван.

— Говорите, — сказал Игнатов. — Постарайтесь припомнить вое до мельчайших подробностей.

— Да, да, конечно! — закивала Айша. — Я спустилась по лестнице. И вдруг услышала крик…

— Тихий? Громкий? — спросил Занин.

— Да как сказать. Сначала, тихий. Я испугалась. Быстро поднялась в прихожую и снова услышала: «Не надо, пожалуйста! Кара…» И еще что-то сказал — я не разобрала.

— Дальше.

— А дальше — затих!

— Как затих? — спросил Занин.

Айша моргнула, непонимающе глядя на Игнатова.

— Нам надо знать, — пояснил он, — как заглох этот крик: резко оборвался или постепенно стих?

— А, понимаю. Нет, не резко. Он был протяжным и не сразу прекратился.

Офицеры переглянулись, встали.

Айша тоже поднялась.

— Спасибо вам, Айша. — Игнатов пожал ей руку. — Пожалуйста, никому не рассказывайте о нашей беседе.

— До свидания.

Она как-то очень значительно посмотрела на Занина и пошла вслед за капитаном, который открыл дверь и приказал стоявшему за порогом солдату проводить ее.

Занин достал сигареты.

— По сигарете?

Капитан сел в кресло, закурил.

— Ну что же, — в задумчивости спросил он, — верить этой женщине?

Занин смотрел на тонкую струйку дыма, поднимающуюся над его сигаретой.

— У нас нет оснований не верить ей, — ответил он. — Впрочем, так же, как нет оснований и верить. Для нас это сигнал, ничего больше. Не следует забывать, что она — сноха ходжи.

— Мы не поверили Али, и его убили. Сейчас вот приходит к нам эта женщина… Давайте допустим самое худшее: а вдруг завтра рано утром кто-нибудь, выйдя из дому, найдет ее в заводи? — Игнатов помолчал. — Обстоятельства требуют установить за Айшой наблюдение.

— Я тоже так думаю.

— Примите меры, подпоручик.

— Мне кажется, надо подождать результатов экспертизы. Это направит наши усилия по верному пути. Я думаю, не следует слишком спешить.

— А вы не допускаете, поручик, что Караосман…

Телефон прервал Игнатова. Он поднял трубку, выслушал доклад дежурного и, смяв окурок, сказал:

— Приехал следователь. Можете идти. Будете моим представителем до моего прихода. Из дивизии срочно требуют донесение. Возьмите с собой людей и отправляйтесь.

10

Патологоанатомическое исследование трупа Али было закончено к середине дня, Следователь и сопровождающие его лица уехали, не сообщив своего заключения о причине смерти Али. Игнатов мог узнать только мнение доктора Кабакова.

— Самоубийство. Точнее, несчастный случай после принятия большой дозы алкоголя, — сказал врач, складывая инструменты в старый, поношенный саквояж. — Поспешите с похоронами — начальная стадия разложения. Влияние воды, жары.

Наскоро сколотили гроб из старых досок, обрядили покойника, положили на белую простыню. Во дворе, полном людей, ждала открытая военная повозка. Холеные, сытые кони переступали копытами и, фыркая, тянули шеи к стогу сена.

Около гроба, увитого сосновыми ветками, стояла, преклонив колени, Найде и смотрела на восковое лицо Али. Она не плакала, только смотрела на него безмолвно, будто хотела сказать: «Прощаю тебя, Али, все тебе прощаю». С другой стороны гроба, тоже на коленях, с опущенной головой стоял Тимчо, двенадцатилетний сын Али. Еще один мальчик, Дими, все время плакал — крупные слезы текли по его бледному личику.

В комнату вошли Игнатов и Пармак. Найде поднялась им навстречу. Снаружи послышался крик:

— Дайте нам убийцу Али!

— Молодежь, — объяснил Пармак, склонившись к уху капитана. — Пусть покричат.

Игнатов кивнул. Он грустно посмотрел на Найде, заглянул в ее опухшие сухие глаза, глухо сказал:

— Твое горе — наше горе, Найде. Прими еще раз самые искренние соболезнования от меня и от всего личного состава.

— Кто его убил? — вдруг громко спросил Тимчо.

— Тимчо! — Найде что-то хотела сказать сыну, но мальчуган, растолкав всех, выбежал из комнаты.

Люди вокруг зашумели, посматривая на офицера в новом мундире и начищенных сапогах. «Дайте нам убийцу Али!» — снова услышал Игнатов выкрики молодежи и посмотрел на родственников, пришедших проводить Али. Но те отвернулись, что-то бормоча. Ему казалось, эти люди не просто шумели, нет. — шипели как змеи. Он надел фуражку и вышел, сопровождаемый Пармаком.

— Отдайте убийцу! Отдайте его нам, капитан Игнатов! — встретили его восклицаниями молодые парни, собравшиеся во дворе.

Неподалеку от дома был выстроен взвод. На правом фланге, выпятив грудь, стоял урядник Славеев. Он заметил поданный ему знак, подбежал к лестнице, отдал честь.

— Готово? — спросил капитан.

— Так точно, гос-дин капитан! — громко отрапортовал тот.

Игнатов кивнул Пармаку.

— Пошли, ребята!

Несколько молодых парней двинулись вслед за нам к открытым воротам.

Траурная процессия потянулась к кладбищу. Никогда еще Игнатов не видел столько людей — все Красново вышло проводить в последний путь своего односельчанина.

Капитан шел за повозкой с гробом, смотрел на серое пятно за рекой — кладбище с почерневшими и покосившимися каменными памятниками, походившими на противотанковые заграждения, — спрашивал себя: «Это — всеобщая любовь? Признание заслуг Али, его большого сердца? Или открытая демонстрация протеста, акта ненависти? Но к кому?.. Вот оно, истинное лицо Краснова! Не спал Караосман, щедро питая людей ядом. Скрытно, тайно, по ложечке каждому, как когда-то поп давал пригубить этим невежественным, простым людям».

— Мы требуем убийцу Али! — снова начала молодежь, и процессия остановилась.

— Суд убийцам! — подхватила другая группа. И возглас этот, словно удар тока, прошел по длинной пестрой колонне.

Рашко Славеев шагал впереди взвода, и каждый крик будто бил его по покрасневшей шее, толкая к реке. Позади взвода тарахтели колеса повозки, кто-то покрикивал на коней тонким голосом. Потом все тот же тонкий голос зазвенел у него в ушах: «Гоняться за Караосманом и быть на него похожим нельзя, господин урядник!» Процессия снова остановилась, а сзади продолжали кричать. Славеев обернулся и трясущимися губами крикнул:

— Раз… Раз… Раз, два, три!

Он командовал, а в ушах его все еще звучал голос Али.

На той стороне реки, на заросшем бурьяном кладбище, чернела кучка свежей земли. Двое из группы содействия и двое пограничников понесли гроб, сопровождаемый близкими, к только что вырытой яме, а, все остальные повернули назад. Славеев подвел взвод к гробу, остановил и, построив солдат в одну шеренгу лицом к могиле, встал на правом фланге.

Игнатов не выдержал, извинился перед Пармаком и зашагал обратно. Он чувствовал себя не столько уставшим, сколько потрясенным всем, что пережил за этот летний день, и шел, опустив голову и бесцельно глядя на колею, оставленную проехавшей недавно повозкой. «Да, должны были быть похороны. Но не Али. Надо, чтобы человек отдавал себе отчет, куда ступает — на твердую почву или на пороховой погреб!» Сейчас капитан знал: за этих людей нужно побороться, чтобы привлечь их на сторону новой власти, чтобы они стали его помощниками.

Залп, раздавшийся на кладбище, прервал его мысли. Игнатов обернулся и увидел шедшего за ним Тимчо и еще нескольких ребятишек. Остановившись, он решил подождать сына Али, непонятно почему ушедшего с похорон и возвращавшегося в село.

— Тимчо, почему ты оставил мать? — спросил Игнатов, идя с ним рядом. — А эти, сзади, твои друзья?

— Да, — ответил мальчик.

— Не надо оставлять мать одну.

— Я не хочу смотреть.

Игнатов часто видел Тимчо у ворот подразделения, считал его, как говорил Али, «приятелем», а теперь вот мальчик смотрел на него холодно, даже враждебно. Конечно, он тяжело переживал трагедию, происшедшую с отцом, и думал, наверное, что в ней повинны военные. Кто ему это внушил?

— Ты куда сейчас? — спросил капитан.

— Никуда.

— Тогда пойдем со мной.

— Что мне там делать?

— Будешь моим помощником. Хочешь?

— Да уж, «помощником»! — Парнишка заморгал, в недоумении глядя на офицера.

— Помощником. Сошьем тебе военную форму, сапоги, дадим ремень с кобурой.

— А пистолет? — перебил Тимчо, останавливаясь.

— И пистолет. Верхом ездить умеешь?

— Умею.

— Это хорошо! — сказал Игнатов, и ему вдруг стало противно: там, позади, еще хоронили Али, а он здесь шутит.

Помолчали. Потом мальчик, заглянув ему в глаза, спросил:

— Вправду меня возьмете?

— Вправду, — подтвердил капитан, проведя ладонью по мягким детским волосенкам, и сказал себе: «А отчего бы нам его и не взять? Что его мать будет делать одна с двумя детьми?» Сжав руку Тимчо, Игнатов повел его по дороге, которая спускалась к штабу.

Солнце садилось за острым гребном Белтепе, когда Игнатов и Тимчо подошли к части. Дежурный у входа доложил гнусавым голосом:

— Господин капитан, в районе пятого поста, в полукилометре западнее Купены, замечены двое вооруженных, которые десять минут спустя…

— Хватит, — прервал его командир, — дальше мне все ясно: …которые десять минут спустя перешли границу и скрылись на соседней территории. Так?

— Так точно! — Дежурный опустил голову и вытянул руки по швам.

Тимчо горящими глазами следил за рапортом и за реакцией Игнатова. Ему все это показалось очень интересным, но озорная Фиалка, прыгнув между капитаном и подпоручиком, отвлекла его внимание. Мальчик протянул руки, чтобы поймать ее, и серна вдруг повернула голову, ткнулась мордочкой в его ладони.

— Ой, не убегает! — сказал Тимчо.

— Не убегает, Тимчо, — подтвердил Игнатов. Потом приказал дежурному, вытянувшемуся перед ним в струнку: — Проводите Тимчо Алиева к начхозу. Передайте, чтобы зачислил его на довольствие и чтобы завтра с него сняли мерку. Сшить ему форму, сапоги и фуражку. Ясно?

— Должность? — улыбнулся дежурный.

— Связной капитана Игнатова! — подмигнул ему командир.

— Есть!

Подпоручик взял Тимчо за руку.

— Поручика Стефанова — ко мне.

— Есть, господин капитан.

Быстро поднявшись по лестнице, Игнатов вошел к себе, сел за письменный стол. У телефона кто-то оставил пачку сигарет и спички. Он взял сигареты и, горько усмехнувшись, подумал: «Итак, мои подчиненные вступили в «священный» союз с Караосманом. Но ничего, я им докажу, что у меня есть воля — по три сигареты в день, и ни одной больше! — Поднес сигарету к сухим губам, глубоко затянулся. — Значит, снова безнаказанное нарушение. И снова в районе пятого поста. Двое вооруженных… Караосман ловит нас на удочку: двое его людей появляются в районе пятого, двигаются открыто, чтобы их заметили наши патрули. Мы, разумеется, не спим, обнаруживаем нарушителей и бросаем туда свои силы! Бросаем силы на ветер, как говорится, а Караосман спокойно делает свои дела где-то в другой точке! Но где?»

В кабинет вошел поручик Стефанов, доложил, что явился по вызову, достал из кармана кителя маленькую записную книжку.

— Поручик, отправляйтесь прямо сейчас на пятый, расследуйте случай безнаказанного нарушения и, если патрульные спали, если бездействовали, снимите с них ремни. Доставьте арестованных сюда. Ясно?

— Так точно! — Поручик подробно записывал все в записную книжку.

— «Двое вооруженных были замечены», видите ли! До каких пор, поручик, мы будем только «замечать» бандитов? Арестуйте состав патруля, охраняющего район, — и под суд! Старшего поста — тоже под суд. Но какого дьявола он мне нужен там, когда бандиты разгуливают по району, а его подчиненные их только «замечают»! Отправляйтесь.

— Слушаюсь! — Поручик хотел о чем-то спросить, во, увидев, как дрожат руки Игнатова, предпочел поскорее выйти из кабинета.

Игнатов подошел к окну. Не только руки — все его тело дрожало как в лихорадке. В желудке не боль, а какое-то нестерпимое жжение. Однако думал он не об этом, а о неудачах. «В чем наша ошибка? Где же рвется цепочка? Почему, вопреки неимоверным усилиям всего личного состава и большей части пограничного населения, мы не сумели обезвредить Караосмана и его помощников? Кто и почему убил Али?»

Командир Красновского пограничного участка считался одним из самых способных офицеров. У него был большой опыт пограничной службы, и поэтому в штабе дивизии его ценили. Любили его и подчиненные за заботу о них, за помощь, оказываемую каждому. Он постоянно учил их, как должна охраняться граница в новых условиях, был врагом шаблонов и всегда искал новые средства, новые решения встающих по ходу дела задач. А когда находил, настоятельно требовал применения достигнутого на практике. Награждал усердных, наказывал провинившихся по службе. И всегда, расследуя случаи неудачных действий патруля или наказывая подчиненных, винил и себя. В глубине души чувствовал: что-то хромает, чего-то не хватает, чего-то очень существенного нет в организации службы. Игнатов считал линейную охрану границы устаревшей, примитивной — вышколенные и хорошо вооруженные враги, перебрасываемые через границу после продолжительной и тщательной подготовки в иностранных разведывательных центрах, не могли быть задержаны или обезврежены на пограничной полосе, как это случалось с контрабандистами. Время диктовало необходимость искать и применять другие формы работы, вводить новую систему охраны.

11

Через два дня после похорон Али, субботним вечером, около развилки у Биримовой заводи остановился лесовоз. Из кабины вылез Саир, сунул шоферу деньги и, пожелав доброго пути, зашагал к Краснову. За первым поворотом была тропинка, выходившая на горный хребет, она спускалась потом к северному концу села, по ней и направился Саир. Он, очевидно, не спешил, время от времени останавливался и смотрел вниз, на шоссе, которое извивалось рядом с Сарыдере, теряясь в ущелье, а затем вновь появлялось около окраинных домов Краснова.

Поднявшись на хребет, Саир остановился и присел на все еще теплый, прогретый солнцем камень. Внизу, в глубокой котловине, окруженной с юга, запада и севера серой каменной безлесной подковой, лежало его село, затянутое белой прозрачной дымкой. Вверху, над Белтепе, солнце еще купалось в золотистом блеске, края облаков горели, точно расплавленные, мягко расстилалось закатное кружево надвигающейся ночи. Перед этой волшебной картиной любой остановился бы, очарованный, желая, чтобы этот закат еще долго не подпускал наступающий из долин мрак, но Саир с нетерпением ждал, когда солнце погрузится за вершины синей горной цепи, чтобы скорее спуститься в село.

Осторожно ступая по крутой козьей тропке, пытаясь рассмотреть внизу среди мигающих огоньков окно в комнате Асины, Саир думал о встрече с Караосманом.

Наконец добрался до реки. Перед тем как ее перейти, он лег, осмотрел противоположный берег, на который выходила улица, разделяющая лесничество и штаб пограничного участка, разулся и, закатав штаны, перешел реку вброд.

В окнах дома Славеева не заметно было никаких признаков жизни — темное мрачное строение сливалось с неясными очертаниями остроконечных тополей, шумящая позади него река, казалось, подмывала его основы, и дом все клонился, готовый рухнуть.

Подойдя к калитке, Саир нащупал подкову, прибитую в верхнем левом углу. Если она повернута кверху, значит, путь свободен. Взглянув на нее, Саир вошел во двор. Серые плиты, уложенные в полуметре друг от друга, привели его к широкой двери под каменной лестницей. Саир стукнул два раза, кто-то бесшумно открыл дверь, и он оказался в темном погребе.

— Наконец-то! — услышал он голос Славеева. — Опять один?

— Он здесь? — устало спросил Саир и подошел к толстому столбу, за которым находилась постель Караосмана.

— Садись, — тихо сказал Славеев. И Саир почувствовал прохладное стекло бутылки, которую хозяин совал ему в руки. — Немного мастички. Глотни, парень! Глотни, а потом уж что-нибудь придумаем.

— Есть хочу, — сказал Саир, отпивая.

— Сырку?

— Можно. Не выгорает дело, Рашко!

Кто-то стукнул.

Славеев на цыпочках подошел, распахнул дверь.

— Здравствуй, приятель!

Услышав голос Караосмана, Саир вскочил.

— Здравия желаем! — ответил Славеев. — А мы вот тут с Саиром…

— Пришел?

— Пришел.

— Один?

Саир не ответил.

Караосман вздохнул, прошел мимо него, не подав руки, положил автомат и рюкзак около подушка и устало опустился на медвежью шкуру. В темноте его не было видно, но оба знали, что Караосман принял свою любимую позу: лег навзничь, положив под голову руки и устремив взгляд в потолок.

Саир знал Караосмана лучше, чем самого себя, и не сомневался, что его ждут неприятности. Неведомо было только одно: как все кончится. Если увидеть его глаза, он легко догадался бы, чего тот от него потребует: по глазам Караосмана читать его мысли гораздо легче, чем буквы в букваре.

Славеев наступал ему то на одну ногу, то на другую, что означало: «Ну же, не молчи, докладывай». Но Саир молчал, прислушиваясь к дыханию Караосмана, которое медленно переходило в неровный храп.

— Выйди на улицу, обойди кругом! — шепнул Саир, и Славеев крадучись вышел.

Саир, нащупав что-то твердое, решил, что это вьючное седло, и опустился на него, подперев ладонями отяжелевшую голову. Почему-то сейчас он вспомнил Асину, ее губную помаду с каким-то особым, приятным ароматом, и ему показалось, что тот же аромат исходит сейчас от Караосмана. Он оперся о столб, и руки его конвульсивно сжались. Давно он ждал такого момента — они с Караосманом были только вдвоем! Человек, впутавший его в свои темные дела, превративший в слугу неизвестных ему людей, открыто глумившийся над его семейной честью, — спал. Сейчас или никогда! Саир медленно протянул руку и снял со столба топор.

— Хорошо же ты дело обделал! — прорычал Караосман. — Рассказывай!

Повесив топор на место, Саир придвинул седло поближе к постели, чтобы лучше было слышно, и как-то виновато проговорил:

— Опять не согласилась, Кара! Я просил, уговаривал, да она свое твердит: «Не знаю я никакого отца. Мне там делать нечего!»

— Значит, так… Отца она не знает. И ты вернулся!

— А что же еще я мог сделать? — пробормотал Саир.

— Ладно. Придется тебе за все приниматься сначала. Завтра рано утром идет автобус в Пловдив.

— Опять тащиться? Кара, я же тебе правду говорю! Не соглашается она.

— Согласится. Возьми вот это… Держи! — Он сунул Саиру в руку маленький пистолет и добавил: — В обойме два патрона. Если она и на этот раз откажется…

Саир отпрянул. Он ожидал услышать все, но только не это.

— Понял? — сурово спросил Караосман.

— Кара, да как же так? Я же…

— Ты подумай, вникни в то, что я тебе сказал, а потом уж отвечай. — Голос Караосмана звучал сейчас еще более сурово. — Скажешь ей, что я посылаю тебя в последний раз. Твой отец, скажешь, просит тебя. А если не пойдет…

— Кара, аллах тебя накажет! Оставь ее! Не бери греха на душу, Кара!

— В шесть десять…

— Пожалуйста, Кара!

— В шесть десять автобус отправляется от развилки у Биримова омута. Сколько сейчас?

— Часа три.

— Времени нет.

— Я бы только Асине сказал, а, Кара? Она, верно, беспокоится. Я только загляну туда! — умолял Саир.

— Сам ей скажу, что надо! — отрезал Караосман. Он снова растянулся на медвежьей шкуре и уставился в потолок. — Буду ждать тебя во вторник. Не застанешь меня здесь — ищи у Белого камня каждый вторник и пятницу, на закате.

Саир понял, что разговор окончен.

За дверью стоял Славеев — видно, подслушивал, потому что шарахнулся в сторону, бормоча:

— Ну? Опять не держит слово?

— До свидания, — сказал ему Саир.

Он пролез под плетнем и стал спускаться к реке.

Лягушки квакали вокруг, дул слабый ветерок. Саир снял кепку, провел ладонью по плешивой голове. Перейдя реку по камням, оглянулся: на верхнем конце села в окне комнаты Асины горел свет. Минутку постоял, глядя на маленький светлый квадратик. Потом, надев кепку, широко зашагал дальше. «Он или сошел с ума, или прикидывается сумасшедшим! Почему, несмотря на риск, хочет увести ее на ту сторону?» — думал Саир, устало шагая вперед.

12

Вот уже третьи сутки, подстерегая Караосмана, подпоручик лежал на сеновале Саира. Сначала Занина не покидало недоброе предчувствие. Затем наступило отчаяние. Взгляд его становился все более рассеянным, все реже устремлялся в те точки двора, где могла появиться зловещая тень, и все чаще задерживался на светлом окне, за занавеской которого была Асина. Третью ночь там горел свет, только он и подсказывал, что в этом громадном доме кто-то есть.

Сеновал представлял собою приземистую, крытую соломой глинобитную постройку. Внутри она делилась на нижнюю и верхнюю части: в первой нанизывали и сушили табак, а во второй, куда вела деревянная лестница с перилами, хранили сено. По сведениям, имевшимся у Игнатова, на сеновале иногда отсиживался Караосман. И вот уже целый месяц по ночам пограничники устраивали там засаду. Безрезультатно.

Потом Занин предложил — и Игнатов согласился на это — одному провести в засаде достаточно длительное время без каких бы то ни было контактов с людьми из штаба или иными лицами. Но сейчас и эта акция казалась разведчику безнадежной. Было ясно, что Караосман каким-то образом раскрывает все их тактические ходы и ловко обходит предназначенные ему ловушки.

Подпоручик уже собирался спуститься с сеновала, как вдруг возле дома возникла человеческая фигура. Бесшумно поднявшись по лестнице, она мелькнула на террасе и остановилась около окна. Лампа погасла. Через мгновение дверь протяжно заскрипела. Не прошло и минуты, как снова послышался скрип. «Караосман? Нет, человек, который хорошо знает расположение дома, — подумал Занин. — Почему Жеп не залаял?» Щенок был где-то во дворе. Нана как-то сказала: «Он на чужих не лает, боится!»

«Значит, ночной посетитель — не свой», — думал подпоручик, осторожно спускаясь с сеновала. В щель, распахнутой двери он надеялся получше рассмотреть того, кто, видимо, вышел из комнаты Асины и должен был снова, появиться перед домом… или около сеновала, если это действительно Караосман. Но снаружи царила тишина.

Занин прислонился плечом к стенке, напряженно всматриваясь в темноту. Ничего не было видно. На память пришел случай в селе Мыглица: на пост в каком-то сарае поставили деда Рахима, чтобы наблюдал за двором помощника Караосмана, а утром старик не вернулся домой, и только через неделю его нашли обезглавленным в дупле старого дерева…

Со стороны террасы послышался скрип осторожно открываемой двери. Затем шаги по лестнице. Жеп проскулил чуть слышно и замолк. Мелькнула тень. Подпоручик снял автомат с предохранителя, палец лег на курок. «Это он, Караосман!» — сказал он себе, и, решив, что лучше дать возможность бандиту войти в дверь сеновала и только потом открыть огонь, Занин поднялся по лестнице и занял удобную позицию. Теперь хорошо просматривалось пространство перед домом, он увидел человека, направлявшегося к сеновалу медленно и нерешительно. Вот он остановился и, словно раздумывая, постоял, опять двинулся к двери, которую подпоручик не успел прикрыть.

Сейчас Занин не жалел об этом: он мог бросить в щель гранату, не опасаясь, что сам пострадает от взрыва.

Человек, приближавшийся к дверям, показался Занину неимоверно широким, шел он медленно, крадучись, перед дверью опять приостановился. Только теперь, разглядев знакомую темную накидку, подпоручик узнал Асину.

Она приоткрыла дверь, всматриваясь в сумрак сеновала. Робко перешагнув порог, сказала тихим дрожащим голосом:

— Не жди его, пожалуйста! Спустись! Они задумали что-то страшное… Пожалуйста, верь мне!

Занин затаил дыхание, слушая Асину, которая стояла под лестницей в ночной рубашке и той самой парчовой накидке, которую он видел на стене, когда они с Наной были у нее в гостях.

— Прошу тебя, спустись! — молила Асина. — Я знаю, ты три дня и три ночи его ждешь. Нет его! Не жди. Что-то плохое, очень плохое случится с Арие… Ее хотят убить, — сдавленным голосом говорила она, держась за дверь.

Занин спустился по лестнице — и оказался в объятиях.

— Что случилось, Асина? — спросил он, приподнимая ее опущенное лицо и чувствуя, как на руки ему капают горячие слезы.

— Убейте меня! Я не могу, не хочу больше!

Голос ее становился все тише, тело ослабло в его руках. Обняв его за шею, Асина крепко прижалась к нему — она дрожала, едва сдерживая рыдания.

Подпоручик направил автомат на дверь, как ножом резанула мысль: «А если это ловушка? Может, мне специально подослали Асину?» Как ему ни было приятно, он попытался высвободиться из ее объятий, но она крепко прижимала его к себе в каком-то странном забытьи, не в силах оторваться. Занину хотелось верить ей, но что-то в ее поведении настораживало. Он вдруг вспомнил предательство одной женщины, жены партизана, в его крае, после победы суд приговорил ее к смерти.

— Не жди его! — сказала Асина снова.

— Когда же явится? — спросил Занин.

— Они скрывают. Знаю только, что тебе надо быть осторожным и предпринять что-то. Они убьют Арие!

— Кто?

— Подсылают Саира.

— Не успеют! — сказал Занин, лишь бы ее успокоить, но сам не был спокойным, представляя, на что способен Караосман. — А ты, Асина, знаешь много их секретов.

— Вы мне не верите! Ну что ж, я на вас не сержусь. Я так несчастна!

Выскользнув из его объятий, она побежала к дому. Сквозь щель в двери он снова увидел эту широкую, колеблющуюся фигуру, которая быстро растаяла в темноте.

«Можно ли ей верить? — в смятении думал он. — Странная эта фракийка. Почему она пришла?» Мысленно он повторял ее слова, и ему казалось: что-то тут не так, не сходятся концы с концами. Может быть, эта женщина, искренне доверив ему тоску и пустоту одинокой души, и об Арие сказала истинную правду?

Осторожно открыв дверь сеновала, Занин ступил во двор. На него повеяло прохладным ветром. Он посмотрел на окно — светлого квадратика, который три ночи притягивал его взгляд, не было видно. В доме тихонько стукнула дверь. Еще немного постояв, подпоручик пересек сад и вышел к тому месту, где обычно перебирался через ограду.

13

Низкое желтое с облупленными стенами здание шелкоткацкой фабрики, торжественно украшенное красными и трехцветными знаменами, содрогалось от звуков духового оркестра, часто заглушаемого звонкими женскими голосами. Две трубы над серой крышей дымились, из глиняного водостока не текла та желтая вонючая жидкость, которая обычно мутила чистую воду Марицы и заставляла рыбу уходить на много километров вниз по течению. Над старым рабочим кварталом высоко в синеве реяли белые облака, и закат окрашивал пурпуром их прозрачные контуры.

Саир перешел канал по деревянному мостику, затем заросшая тропинка вывела его к центральному входу фабрики. Невысокая женщина в синем халате радушно распахнула перед ним дверь. Пройдя узким коридором, он оказался в большом зале, полном народу. На сцене играл оркестр, молодежь самозабвенно танцевала в центре круга, образованного фабричным людом. Коллектив фабрики подводил итоги соревнования в честь Дня Победы. Саир попытался заглянуть в круг, но какие-то высокие женщины закрывали от его взгляда танцующих, и он забрался на стул. Теперь было прекрасно видно. Надо только найти Арие и подать ей знак, чтобы вышла. Пары, словно подхваченные порывом музыки, одна за другой проносились перед глазами Саира.

Танец кончился, и только тогда Саир увидел Арие. Она вся сияла, разговаривая с высоким парнем в белом костюме. Барабан ударил трижды, оркестр заиграл вальс. Арие положила руку на плечо парня, и они закружились. Молодой человек не отрывал восторженного взгляда от матового лица Арие, от ее тяжелых каштановых волос, отливающих серебром, от ее больших синих глаз с длинными ресницами. Саир был поражен стремительными, гибкими движениями Арие — казалось, она летала над натертыми до блеска досками пола. «Аллах нам не простит, Кара!» — подумал Саир, отводя глаза. Он слез со стула и медленно побрел к выходу, подгоняемый ударами барабана.

За ним направился молодой человек — темноволосый, кудрявый, в белой рубашке с короткими рукавами. Он проводил Саира до самого выхода с фабрики и исчез так же незаметно, как и появился.

Саир опять прошел по тому же узкому коридору, и женщина в синем халате пожелала ему спокойной ночи. Оказавшись на набережной, он медленно побрел вдоль берега реки. Мостовая скоро перешла в песчаную дорогу, всю в лужах, где-то впереди темнели деревья сада, огороженного старым, полуразвалившимся забором. В глубине сада вырисовывался силуэт двухэтажного дома с островерхой альпийской крышей — собственность госпожи Зарии Салтаниной, оставшейся вдовой во время войны. Эта пожилая женщина, согнувшаяся от тяжелого труда на табачных складах, считала себя не теткой, а матерью Арие, была счастлива, что вырастила добрую и красивую девушку, — недаром вложила в ее воспитание столько труда и забот.

Саир наблюдал, стоя за забором. В западном окне нижнего этажа горел свет, на веранде мелькала тень госпожи Зарии.

Поразмыслив, Саир решил спрятаться на выкошенном берегу под старой вербой.

Был тихий теплый вечер, звенели и нещадно кусались комары, но Саир будто не чувствовал этого и лишь изредка хлопал себя по толстой шее, изрезанной глубокими морщинами. А мысли то и дело возвращались к Караосману. «Аллах нас накажет, Кара!» — повторял Саир мысленно и опять хлопал себя по шее. Чем чаще хлопал, тем сильнее чувствовал, что рука его слабеет, а тело наливается свинцовой усталостью, словно кто-то взвалил ему на плечи мешок с камнями. Это была тяжесть предчувствия, которое сопровождало его от Краснова до дома с альпийской крышей: знал, что это последняя поездка, что встреча с Асиной, которую видел вчера ночью, тоже будет последней.

Время близилось к полуночи, когда наконец на дороге показались люди. Саир не мог определить, сколько их, слышал только голоса. Он был уверен: Арие возвращается домой, и не одна. «У меня нет возможности передать ей приказ Караосмана, — лихорадочно соображал он. — Это риск. Выжду, когда они пройдут, нападу сзади. Мертвые молчат».

Саир приготовил пистолет, выполз к дороге и стал ждать. Прошло еще немного времени, люди подошли совсем близко. Сейчас он хорошо их видел: парень в белом костюме, тот, что танцевал с Арие, медленно вел ее, обняв за талию.

Молодые люди прошли. Саиру надо было выбраться из-под вербы и догнать их, но одна мысль остановила его: «Прежде чем стрелять, попробую все-таки в последний раз поговорить с Арие». Решив пробраться в дом попозже, после полуночи, он спрятал пистолет.

Тихо шумела Марица. Где-то наверху, у моста, забил барабан, кто-то крикнул. Вскоре мимо прошел парень в белом костюме, проводивший Арие. На втором этаже, в окне Арие, вспыхнул свет, за занавеской несколько раз промелькнул ее силуэт.

Комары уже не беспокоили Саира, и вскоре он задремал, скорчившись под вербой.

Вдруг Саир вскочил. По дороге бежала девушка, которую преследовал какой-то мужчина. Он пьяно ругался, полы его расстегнутой рубашки выбились из брюк. Девушка успела крикнуть: «Помогите!» — но мужчина настиг ее, повалил на землю и стал чем-то твердым бить по голове. Саир безотчетно бросился к ним, но мужчина успел увернуться и что есть духу побежал по дороге.

Девушка лежала в луже, тело ее казалось безжизненным. Саир склонился к ней и тут же выпрямился: кровь и грязь покрывали разбитое лицо.

Раздался резкий свисток. Саир оглянулся: с той стороны, откуда появилась девушка, бежали люди в форме. Саир швырнул пистолет в кусты. Трое милиционеров заставили его поднять руки.

Часом позже капитан Игнатов получил телеграмму следующего содержания:

«В 23.00 в двенадцати километрах восточнее моста через Марицу Саир Курталиев изнасиловал и убил Лену Станкову из Пловдива, после чего бежал в южном направлении. Примите меры к задержанию».

Телеграмма была подписана неким Запряновым.

14

На восьмой день после убийства в Пловдив прибыл судебно-медицинский эксперт доктор Кабаков. Он последним вышел из автобуса на площадь, слишком тесную для прибывающих и отъезжающих машин и людей, нанял извозчика и назвал адрес. Проехав рынок, экипаж затрясся по неровной мощеной дороге на правом берегу Марины. Теплое осеннее солнце и плавное покачивание убаюкивали доктора, устроившегося в углу старого, украшенного белыми кружевами и красными кистями экипажа. Маленькие глазки Кабакова перебегали от дома к дому, беспокойно отыскивая нужный номер.

Вскоре экипаж остановился у калитки, сколоченной из тонких планок, выкрашенных охрой. Расплатившись с извозчиком, доктор поблагодарил его и легко спрыгнул с подножки на песчаную дорогу. Глазки его так и впились в висящий на калитке некролог. Кабаков приблизился, остановился напротив уже пожелтевшего листка и заморгал удивленно: из траурной рамки на него смотрела старая вдова Зария, глаза которой как бы говорили: «Поздно явился, доктор, все кончено!»

Неподалеку на берегу какой-то мальчишка выпутывал удочку из ветвей вербы, ворча себе под нос.

— Клюет? — спросил доктор, подходя.

Маленький рыбак продолжал возиться с удочкой, только когда доктор остановился рядом, ответил:

— Не всегда.

— Точно. Рыба клюет не всегда. А когда все-таки хорошо клюет?

— Когда есть подходящая приманка, — ответил Тимчо и, подняв глаза на разговорчивого прохожего, выронил кизиловый прутик. Он вспомнил: этот человек — доктор, приезжавший в Красново, когда погиб его отец.

— Ты в этом квартале живешь? — спросил Кабаков, украдкой взглянув на двухэтажный дом с альпийской крышей.

Он порылся в саквояже, достал листок, прочел: «13.00 — осмотр больной Арие Салтаниной…»

Тимчо уже целую неделю рыбачил напротив калитки этого дома и наблюдал за каждым, кто проходил мимо и интересовался Арие или покойной вдовой. Подпоручик Занин строго наказал ему придерживаться таких правил: держаться так, чтобы никто из местных не обращал на него внимания, а появится кто из Краснова, не попадаться тому на глаза. Об этом докторе подпоручик, однако, ничего не говорил. А он вот пришел и заговорил почему-то.

Обдумав ситуацию, Тимчо сказал:

— Я из этого квартала.

— А бываешь ты вон в том доме, где бабушка Зария жила?

— Бываю.

— Я врач. Меня вызвали к больной, ее зовут Арие. Не знаешь, как она сейчас?

— Не знаю, не видал я ее, — ответил мальчик и снова занялся удочкой.

— Ну, удачи тебе, паренек!

Подмигнув Тимчо, доктор подошел к калитке с некрологом, толкнул ее, поколебался мгновение и скрылся во дворе.

Кирпичная дорожка привела его к лестнице, покрытой пестрым половиком. Поднявшись, к двери, Кабаков провел ладонью по потной плешивой голове, постучал. Никто ему не ответил. Доктор стукнул еще несколько раз и, услышав тихие шаги, отступил, выпятив грудь. Сердце его учащенно билось.

Щелкнул ключ, дверь отворилась. На пороге стояла высокая белолицая девушка с пышными каштановыми волосами.

— Добрый день! — любезно поздоровался Кабаков.

— Добрый день, — ответила девушка. — Кого вам?

Кабаков, окинув любопытным взглядом стройную фигуру хозяйки, тихо спросил:

— Имею честь говорить с дочерью Караосмана?

— Да.

— Арие?

— Вы не ошиблись.

— Меня привели сюда важные обстоятельства. Выслушайте, пожалуйста.

— Прошу вас, проходите.

Разведчица Таня Митринска — вот уже неделю она была Арие, «похоронив» свою тетю Зарию и написав некролог, — провела его в гостиную. Они сели к старинному плетеному столу. Помолчав, доктор начал длинный, утомительный разговор о добрых семейных традициях. Арие кивала, соглашаясь. Когда же он сообщил цель своей миссии, сказала, покачав головой:

— Сожалею, но я не могу так поступить.

Доктор был готов к подобному ответу. Он улыбнулся и продолжал:

— Этот решительный и рискованный — я не отрицаю — шаг избавил бы вас от кошмара бесконечных сомнений, от непрерывных преследований, от хождения по милицейским участкам.

— Что ж, если я этого заслуживаю…

Таня вела линию, намеченную ей Заниным: после долгих уговоров она должна согласиться, чтобы оставить себе резерв времени.

Тимчо, забрасывая и вытаскивая из реки удочку, наблюдал за домом. Смеркалось, а человек с докторским саквояжем все еще был у «дочери» Караосмана.

Этой же ночью какая-то повозка выехала из города. Резвые кони бежали рысью, колеса подскакивали на твердой проселочной дороге. В повозке сидел доктор Кабаков. Около него, накинув кожух на плечи, сидела «Арие», согласившаяся наконец поехать к отцу. На переднем сиденье покачивалась грузная фигура извозчика, мрачного мужика с длинными черными усами. Над полем стлался прозрачный туман, который то исчезал, то снова встречал повозку, похожий на легкий дымок подожженной стерни.

Город оставался все дальше и дальше.

15

В поздний послеобеденный час трое верховых скакали из Краснова к пятому посту. Впереди с автоматом на плече ехал Игнатов на своем неукротимом Коме. За ним, гордо выпятив грудь, — его «адъютант» Тимчо на Зите. Он был в новом мундире и до блеска начищенных сапогах. Последним ехал урядник Славеев, с опаской поглядывая на густые заросли, среди которых вилась тропа. Копыта утопали в толстом слое почерневшей, гниющей листвы, кони скользили на крутизне и беспокойно всхрапывали. Воздух, застоявшийся в глубоких оврагах, пах грибами. Впереди до самого поста темнели кусты зреющей малины. Чем выше поднимались, тем больше появлялось вокруг сосен.

Перевалили через гребень возле небольшого холмика, выехали на ровное место.

— Славеев, — сказал капитан, — сегодня ночью закончите работу с продовольствием, а утром отправляйтесь с поручиком Стефановым на шестой пост.

— Слушаюсь! — Урядник натянул узду, чтобы поравняться с Игнатовым. — Я знаю, что поручик уже на шестом.

У него была назначена встреча с Караосманом, ему надо было вернуться в Красново ночью, но все получалось не так.

После того как поручик Стефанов допросил двух патрульных солдат и доложил командиру, что снимает их с поста, дабы отдать под суд, капитан решил лично проверить случай на месте происшествия и уж только тогда дать ход делу. А Тимчо взял с собой, чтобы показать ему границу и сторожевых собак.

Когда стали видны очертания поста — белого строения под соломенной крышей, приютившегося между тремя островерхими соснами, — Игнатов шутливо сказал:

— Держись как настоящий адъютант! И главное — не бойся собак. Договорились?

— Так точно! А они кусаются? — спросил Тимчо.

— Собаки кусаются, когда от них бегут! — рассмеялся капитан.

— А вы можете приказать, чтобы их привязали?

Тимчо смотрел испуганно и уже не выпячивал грудь так, как тогда, когда они выезжали из Краснова, а ребятишки бежали вслед, с завистью глядя на него.

Доехали. Славеев взял за узду Кома, а Игнатов пошел к выстроившимся перед постом пограничникам — принять рапорт старшего.

Насаженные на «манлихеры» штыки, сверкающие на солнце, черные шнуры, которыми крест-накрест перевязаны были белые онучи, бодрый, подтянутый вид молодых ребят — все понравилось командиру, который и сам подтянулся перед строем и во весь голос приветствовал солдат. Ответное приветствие грянуло над пограничной полосой.

Тимчо наблюдал церемонию сверху, с седла, — он боялся спешиться, поглядывая на огромных сторожевых собак, которые, высунув длинные красные языки, разлеглись возле кухни. Старший по посту, заметив это, прогнал собак и снял мальчика с седла. Пограничники с любопытством окружили его, стали о чем-то шутливо с ним говорить. Они знали, что он сын Али, который часто бывал у них, но до сих пор еще не видели мальчика. Но тут старший приказал всем идти в казарму. Каждый должен был, стоя у своей койки, ждать командира — Игнатов обычно начинал проверку с кроватей, придавая большое значение порядку и аккуратности солдат. Однако на этот раз командир, не заглянув в казарму, распорядился, чтобы к несению службы приготовились двое солдат, которые допустили нарушение. Надо было точно воспроизвести происшествие, и капитан приказал доложить ему о готовности через десять минут.

Солдаты, вооруженные по всем требованиям инструкции, спустились в седловину. Пограничная полоса, заросшая травой и обозначенная в отдельных местах кучками мелких камней, была незаметной — по обе стороны от нее тянулись невысокие кусты можжевельника и молодые сосенки, еле видные сквозь густые заросли папоротника. Через этот лес по протоптанной тропинке шли патрульные, соблюдая дистанцию в пределах видимости. Игнатов наблюдал за их движением, при этом старший патруля, Никелов, подробно объяснял действия и патруля, и людей Караосмана. Не доходя до пирамиды, старший поднял красный флажок, солдаты остановились. Тропинка в этой точке описывала дугу, пограничники теряли друг друга из виду.

— Вон там, — указал Никелов, — двое вооруженных людей, предполагая, что патруль уже прошел, пересекают полосу, натыкаются на второго пограничника, открывают огонь и убегают.

— Кто из солдат стрелял? — спросил командир.

— Оба, — ответил старший. — Они внезапно появляются, прижимают наших огнем… А трава…

— Значит, они действуют внезапно?

— Так точно.

— А мы? Где мы? Почему мы не действуем внезапно? Что нам мешает? Бандиты вторгаются на нашу территорию, открывают огонь, чтобы отвлечь наше внимание, и уходят!

— Так точно.

Никелов стоял по стойке «смирно», опустив голову, только когда капитан спрашивал его, поднимал ее, чтобы сказать «так точно» или «никак нет».

— Прикажите патрулю подойти, — сказал Игнатов, не отрывая взгляда от местности. — Следуйте за мной!

Он вышел на старую проселочную дорогу, параллельную пограничной полосе, солдаты патруля во главе с Никеловым догнали его.

— Ну, ребята, что будем делать? Вы знаете, что вам положено по закону?

Капитан шагал, поглядывая время от времена на их лица, почти детские, еще покрытые юношеским пушком, на тонкие шеи, торчащие из воротников, ловил их испуганные взгляды. Пережив схватку с врагом, а потом тревожное ожидание суда, ребята приуныли, осознавая свою вину.

— Как звать? — Игнатов повернулся к солдату, который шел ближе.

— Рядовой Жельо Петков из села Малко Шивачево, околия…

Он перевел дыхание, собираясь продолжать, но капитан обратился с тем же вопросом к другому солдату, и ют четко ответил:

— Рядовой Тотьо Ганев из села…

— Ясно! — оборвал его Игнатов. — Когда матери вас провожали, что они вам наказывали: охранять границу или в тюрьме отсиживаться?

— Охранять границу, господин капитан, — ответили солдаты в один голос.

— Тогда почему ж вы стреляете, а не попадаете?

— Господин капитан, мы… — начал было Жельо, но Никелов ткнул его кулаком в бок, и он замолчал.

— Вы, только вы, ребята, можете так укрепить границу, чтобы никакой враг не прошел. Помнить об этом надо. — Он остановился, бросил взгляд на пограничную полосу. — А сейчас давайте еще немного «поиграем».

Никелов играл роль нарушителя, а патруль замаскировался в папоротнике. Неожиданно появившись из кустов, Никелов оглянулся и, нагнувшись, побежал к границе. Расстояние было достаточно большим. Солдаты не стали кричать ему «стой!». Они разделились: один бросился наперерез через кусты можжевельника, другой оказался позади. Только после этого оба властно окликнули его и вынудили «нарушителя» поднять руки.

— Ну, пошли! — сказал капитан старшему, поворачивая к посту.

Он был доволен. Эта элементарная игра в общих чертах соответствовала его идее перенесения патрульной службы в глубину территории, чтобы обеспечить пространство для маневра. Линейная охрана, открытое движение по самой полосе при неизменно повторяющихся в одно и то же время действиях не давали результатов. Капитан представлял себе схему, которую они с Никелевым разработают сегодня же вечером, и тренировки в последующие дни. Необходимо было такое взаимодействие между постом и патрулями, которое могло бы обеспечить быстрое обнаружение, преследование и обезвреживание врагов. Игнатов уже видел эту схему в укрупненном масштабе — схему, охватывающую весь Красновский пограничный участок.

16

К семи часам утра дождь кончился, небо прояснилось. Молочно-белый туман стлался в низинах, На зеленом ковре черничника сверкали круглые капли дождевой влаги. Через поляну скачками пробежала белочка и словно взлетела по гладкой коре сосны.

— Сержант Никелов сказал, если кто убьет белку, у тога мать умрет. Это правда?

Тимчо дернул поводья, чтобы догнать капитана. Два откормленных коня коснулись друг друга боками и, фыркнув, резко подняли головы — дорога была слишком узкой, чтобы двигаться рядом. Игнатов приотстал. Только потом ответил:

— Не знаю, мой мальчик. Я никогда не убивал белок. А моя мать, Тимчо, давно уже умерла… — Он посмотрел на ехавшего впереди паренька в солдатской форме и продолжал: — Ее расстреляли полицаи в марте сорок четвертого. Бабушка Геня, так ее звали в селе… Она была строгая, сильная женщина. — Игнатов вздохнул, потрепал гриву Кома. — Эх, Тимка, мал ты еще, чтобы понять, как велик грех сына этой славной бабы Гени. Мой грех, Тимка! Два раза подарила она мне жизнь: первый — когда родила, а второй — когда полицаи гнали ее под штыками к тайнику, где прятался я с двумя партизанами. «Нет его, — сказала она и остановилась. — Дальше я ни шагу не сделаю, собаки!» Полицейский скомандовал: «Пли!» — и она, бедная, рухнула под грушей — той самой грушей, на ветку которой привязывала когда-то люльку, где пела нам протяжные фракийские песни.

Выехав на поляну, пересекли ее и начали спускаться по крутой тропинке, извивающейся в буковом лесу. В начале ее капитан всегда спешивался и вел коня вниз под уздцы. Тропинка вдруг исчезла среди обломков камней и корневищ буков, сваленных бурей. Но Игнатов часто ходил по здешним серпантинам и потому уверенно двигался к низине, где через час они могли отдохнуть у лесничего и попить парного молока.

Спустились к реке. Шли берегом почти километр, пока не увидели за соснами железную крышу лесной сторожки. Иногда во дворе этого маленького хозяйства мелькали люди в ватниках, далеко разносились их голоса, но сейчас там было как-то пусто и глухо, тишина окружала затаившееся лесничество. Лишь время от времени над головами пограничников проносились пестрые птички — крылья их рассекали воздух со свистом, напоминающим далекий свист пуль.

— Садись! — Игнатов вскочил на коня, оглянулся и, увидев Тимчо уже в седле, пришпорил своего Кома.

Они приблизились к мостку. Тимчо отстал шагов на десять, злясь на Зиту, которая его не слушалась. Он хотел было стегнуть ее, но тут страшный взрыв выбил его из седла. Кобыла встала на дыбы, Тимчо увидел ее мокрый живот, а потом расходящиеся над соснами клубы пыли и синеватого дыма.

Эхо все еще носилось по ущелью, когда Тимчо вскочил. Он бросился к капитану и отпрянул в ужасе: около полуметровой воронки вытянул ноги Ком, из его разорванного брюха вываливались окровавленные лохмотья…

— Тим-чо-о-о!

Мальчик обернулся. Скорчившись, лежал под деревом Игнатов. С его плеча струйкой стекала кровь.

— Мина… Мину подложили, бандиты…

Тимчо наклонился, расстегнул командиру китель и попытался ощупать грудь, но, выпрямившись, испуганно уставился на свою руку, испачканную кровью. Автомат лежал на земле. Тимчо поднял его и снова встал на колени возле капитана.

— Где ты, Тимчо? — произнес Игнатов, пытаясь поднять голову. Его глаза были широко раскрыты, но, казалось, он ничего не видел.

— Вот я!

— Ав-то-мат…

— Вот он, у меня!

— Дай сюда… Ты спрячься. Наблюдай. Они опять придут… Смотри внимательно.

Капитан постепенно приходил в себя. Осколки мины раздробили ему правую ключицу и, видно, засели в груди.

Тимчо спрятался в воронку. «Вот моя ошибка, — думал Игнатов. — Сначала его отец, а теперь…» Он потянулся, подтащил автомат поближе. Тимчо, высунувшись из воронки, наблюдал. Его Зита обошла вокруг Кома, осторожно ступая, и склонилась к его окровавленной гриве.

Все вокруг снова погрузилось в тишину — не слышно было даже птичьих голосов. Где-то несколько раз ударил дятел, будто кто-то легонько постучал в дверь, и снова все смолкло.

Из-за гладких речных камней высунулся человек. Тимчо видел его, но не мог поверить своим глазам… Спрятался, снова появился — маленький пограничник отчетливо разглядел, что тот в кепке и ватнике, — постоял так секунду-другую и перебежал за другой камень.

Испуганный Тимчо подполз к Игнатову и показал в сторону реки.

— Вон еще один! — прошептал мальчик, прижимаясь к камню.

Игнатов взял автомат и, сжав зубы, обернулся. Позиция показалась ему невыгодной, и он перебрался за невысокий пень, который закрывал его с той стороны, где появились бандиты. Он оглянулся на Тимчо и знаком показал ему, чтобы тот снова спрятался.

Тимчо сполз в воронку, но тут же снова высунул голову и увидел двоих с автоматами — не такими, как у капитана, а какими-то короткими. Мальчик посмотрел на своего командира — ему показалось, что он их не видит. Бросил комок земли к ногам Игнатова. Не оглядываясь, тот подал ему знак молчать. Детское сердечко билось как сумасшедшее, руки дрожали. Но Тимчо следил за продвижением врагов. Они перебегали, прятались и опять перебегали к новым укрытиям, петляли. Через минуту или, может быть, даже раньше они бросятся на них или выстрелят… Рука мальчика снова нащупала комок земли. Но бандиты вдруг двинулись к разорванному взрывом коню, держа оружие на изготовку. Один, который выглядел помоложе и был повыше ростом, прошел вперед, другой замедлил шаги. В этот миг автомат Игнатова застрочил. Высокий дернулся, качнулся и свалился на землю. Зита, вскинувшись, понеслась к сторожке.

— Сто-о-ой! — Игнатов пытался кричать, но голос его звучал глухо, бессильно. — Сто-о-ой!

Он держал на прицеле второго бандита, который, перескакивая через камни, рванулся к зарослям. Пули срезали ветки у него над головой. Тимчо ждал, когда капитан снова начнет стрелять, но его автомат молчал.

Подождав так, в неподвижности, еще минут десять (за это время Игнатов сумел разорвать рубашку и кое-как перевязать плечо) и убедившись, что поблизости никого нет, оба поднялись. Мальчик, подойдя к командиру, стал испуганно его осматривать.

— Идем, — сказал Игнатов. — Как думаешь, Тимка, сможем?

— Так точно, — неуверенно ответил Тимчо.

— Где твоя Зита? Приведи ее. Или не надо, все равно я не смогу… Ты когда-нибудь запрягал?

— Конечно!

— Тогда беги в сторожку.

Игнатов оглянулся. Ком лежал неподвижно, вытянув ноги. Чуть поодаль валялся труп бандита. Игнатов покачал головой и медленно, согнувшись двинулся вслед за Тимчо.

17

Начальник службы участка поручик Стефанов и подпоручик Занин наблюдали учения, проводившиеся за селом. Полянка с расписной древней чешмой, где каждый год на Юрьев день устраивались традиционные состязания по борьбе, представляла собой исходную позицию для «наступления». Взвод, которым командовал рядовой Тотев, готовился к предстоящей «атаке», и каждый солдат, заняв свое место в окопе, ждал сигнала. На правом фланге, около пулеметного расчета, лежала маленькая серна, посматривая на склон, где окопался «противник».

— Да уберите оттуда серну! — крикнул Стефанов, но солдаты его не слышали.

— По штату она — третий номер пулеметного расчета, господин поручик! — со смехом сказал Занин. — Если кто-нибудь устранит ее в ходе боя, придется отвечать за провал атаки!

В расположении «противника» раздалось несколько взрывов — начиналась артподготовка. Командир взвода, который считался лучше других подготовленным к «бою» — потому Стефанов и дал ему задание организовать и провести это занятие, — поднял ракетницу. Красным цветком ракета взмыла в небо, ветром ее относило в сторону покрытой дымом позиции обороняющихся.

— Впе-ред, в штыки! — прогремел низкий бас урядника.

Солдаты, выскакивая из окопов, с мощным «ура» побежали на «противника». Тяжелый пулемет открыл огонь со своей позиции. Около него лежала Фиалка, глядя, как солдаты идут в атаку. Ее чуткие уши время от времени вздрагивали, серая шерстка поднялась дыбом, но она оставалась на месте, словно ждала команды, чтобы тоже двинуться вперед.

«Противник» открыл огонь со склона. Взвод Тотева залег. Тяжелый пулемет снова заставил «противника» залечь. Вслед за двумя пулеметчиками побежала и Фиалка.

Но вдруг на дороге, которая спускалась по хребту, пересекая «вражескую» позицию, появилась телега. Она влетела в дымовую завесу и через минуту снова показалась.

— Что за чертовщина? — воскликнул Стефанов. — Я же распорядился поставить оцепление. Ну и дисциплинка! Ладно, я научу вас приказы выполнять. Смотрите! Он же ее перевернет!

— Да это Зита! Точно она! Господин поручик, это наша телега, — сказал Занин, пытаясь сообразить, что к чему.

Выехав из-за поворота, телега остановилась. Тимчо, бросив поводья, добежал до полянки, и ноги его подкосились.

— Там, — едва выговорил он, — командир…

Занин и Стефанов, подбежав, увидели капитана Игнатова и лесничего бай Чани, лежащих на сене в телеге.

— Что случилось? — спросил Занин. — Господин капитан!

— Славно они нас отделали… Твои люди, которых ты перевоспитывать собирался… по поручению Пармака!

— Ух, гады! — Голос Стефанова дрожал.

— Мину на дорогу… Бандиты… Бай Чани, верно, заметил их — и вот нет человека, — шептал Игнатов потрескавшимися губами, задыхаясь, сжимая грядку телеги побелевшими пальцами.

— Бай Чани! — не верил глазам Стефанов. — Как они его искололи…

— Стефанов, — приказал капитан. — Занятия прекратить. Шлите подмогу пятому посту. Там, около лесничества, на мине подорвался мой конь… Лежит там один бандит…

— А другой убежал в кусты! — сказал возбужденно Тимчо.

Глазенки его блестели. Он хотел бы рассказать, как все происходило, но никто его не слушал, и мальчик умолк.

Игнатов поднял глаза на своего «адъютанта», улыбнулся и продолжал, обращаясь к офицерам:

— Надо прочесать весь район. Не исключено, что второй тоже ранен. Поднимите мне голову… Занин…

— Да, господин капитан!

— Немедленно свяжитесь с вашими людьми. И докладывайте мне. В дивизию надо послать донесение… Действуйте!

Вскочив на телегу вслед за Тимчо, подпоручик взял поводья и тронул. Тимчо смотрел на капитана, и курносое лицо его морщилось от жалости.

Игнатов сказал, сжав зубы:

— По-полегче… Очень трясет! — Он подложил здоровую руку под голову бай Чани, поддерживая ее, словно тому еще могло быть больно.

Занин все-таки гнал Зиту.

— Кто его так изрешетил? — спросил он Тимчо.

— Он лежал на лестнице. Весь в крови. Я подогнал телегу, и мы с капитаном его подняли. Он еще жив был…

— Сказал что-нибудь?

— Только хрипел.

Телега въехала в Красново. Двое мальчишек догнали ее, прицепились, но тут же спрыгнули, крича:

— Убитых везут! Командира убили! И лесничего Чани!

В воротах появлялись люди, шли вслед за телегой. Село гудело.

Телега подъехала к штабу. Вскоре прибежала медсестра Нана. Прошло немного времени, и из ворот выехала другая повозка, запряженная свежими, сильными лошадьми. Правил ею опять-таки подпоручик. Сопровождали ее двое вооруженных всадников. Столпившиеся на улицах люди тревожными взглядами провожали раненого командира, громко обсуждая события.

К толпе, опираясь на костыль, приблизился старик в вязаном берете. Люди расступились, пропуская его вперед, но тот остановился, попыхивая самодельной кизиловой трубкой, оглядел собравшийся народ и медленно проговорил:

— Это дело рук Мето, так и знайте! Чани ведь его оштрафовал за бревна три года назад. Ну и вот… Пропал хороший человек ни за что ни про что!

— Они, видно, и его счета вместе о ним к аллаху отправили! — заговорили женщины, но тут же смолкли.

Застучали колеса телеги, и в воротах, вся в мыле, забрызганная грязью, показалась Зита. На передке сидел Тимчо, сжимая поводья. Позади шли сержант и солдат с винтовками через плечо.

— Остановите! — попросил старик. — Дайте посмотреть на Чани. Только вчера утром мы разговаривали, а сегодня, глядите, как его встречаем! — Дрожащими руками откинул он полотно, погладил восковое лицо лесничего. — Аллах им не простит, Чани! Накажет их! — Женщины в толпе разрыдались. — Накажет их, Чани! — Старик отвернулся и со слезами на глазах отошел.

Зита снова тронулась, колеса затарахтели по камням. Внезапно одна женщина схватила кобылу под уздцы, а другая поднялась в повозку.

— Так ты к нам возвращаешься, Чани-и-и! — причитала она.

Тимчо хотел стегнуть Зиту, но кто-то схватил его за рукав и чуть не сдернул вниз. На него были устремлены глава его матери.

— Слезай с этой проклятой телеги! — закричала она и стала рвать на себе волосы. — Слезай, это тебе мать говорит! Слышишь? Слезай, и чтоб я тебя у военных больше не видела! Скидывай эту одежду! Ты что, хочешь, чтоб тебя, как твоего отца, в реке нашли?! Тимчо, мать тебя просит!

Мальчик выдернул руку и сильно стегнул кобылу.

— Отойди, мама, — сказал он.

Телега двинулась дальше.

— Не оставлю тебя у пограничников! — Найде закусила руки, согнулась да так и осталась на дороге.

Мимо нее потянулась длинная вереница людей, они молча, опустив головы, шли за телегой, которая везла Чани в его новый белый дом. Месяц назад он сам оштукатурил его, а художник-самоучка нарисовал над лестницей оленя с гордо поднятой головой и раскинутыми прекрасными рогами.

Поздно вечером подпоручик вернулся из больницы, валясь с ног от усталости. Отвратительная, дорога, тревога за жизнь Игнатова, участившиеся провалы в работе, сильная головная боль — все свалилось на него тяжелым, гнетущим грузом. Заскочив к себе на квартиру — только побриться, — он направился в штаб.

Окошки Наны светились, но Занин прошел мимо. Село спало. Только в белом доме Чани горел свет.

Лесничий считался человеком, который не занимается политикой и даже не одобряет некоторых действий местных властей. А вообще-то, он был честным и уважаемым работником. В его руках, как говорили жители Краснова, был их хлеб. В конце апреля возле его сторожки произошла перестрелка между пограничниками и людьми Караосмана. С тех пор Чани никогда не оставался в сторожке допоздна. Неделю назад вечером он пришел в штаб к Занину и сообщил ему какие-то важные сведения. Наверное, кто-то из штаба или из сельчан видел его, кто-то шепнул Караосману или его людям… «Кто же этот «кто-то»?» — спрашивал себя подпоручик.

Перед лестницей штаба Казак чистил чьи-то сапоги.

— Рядовой, ты опять? Новая «награда»?

— Так точно! Только в армии такие «награды» бесплатно раздают!

— Как квалифицируется деятельность, вызвавшая подобную «награду»? — рассмеялся Занин.

— Деяния, выходящие за рамки того, что положено! — бойко, как на экзамене, ответил Казак.

Подпоручик, приподняв брови, все в том же шутливом тоне спросил:

— Твой отец не потерял надежды сделать из тебя адвоката?

— Еще два семестра — и сажусь в контору, господин подпоручик. Представьте себе: очередь клиентов…

— Чисти, чисти, парень! Чисти и готовься. Тебя ждет головокружительная карьера! — бросил ему Занин, взбегая по лестнице.

Подпоручик обычно подшучивал над этим солдатом, который был на пять лет старше других и лишь на два года моложе его самого, но шутки были беззлобные. Занин называл Казака «парень» или «земляк» — они были из одного края — и любил его остроумные ответы. Вот и сейчас он как-то отвлекся от невзгод пограничной жизни и, направляясь к комнате Стефанова, все еще продолжал улыбаться. Были у подпоручика далеко идущие планы — он собирался посвятить Казака в тонкости разведывательной службы. Однако до сих пор не совсем понимал, то ли парень так же несерьезен, как и его разговоры, то ли за его юморком скрываются ум и воля настоящего мужчины.

В маленькой чердачной комнатушке, служившей поручику Стефанову кабинетом, Занин застал членов группы Пармака, шумно обсуждающих какой-то список. Он поздоровался за руку со всеми. Последним пожал руку Пармаку, который спросил:

— Ну как? Опасность есть?

— Была, но врач сказал, что сейчас уже все в порядке.

— Сбежал Саир, — Стефанов подал ему телеграмму, — когда его конвоировали.

— Сбежал! — покачал головой подпоручик. В эту ночь он ожидал всего чего угодно, только не такой вести. — Понатворит теперь дел.

— Посылаем людей Пармака. Блокировали село, — сказал Стефанов.

— Ну вряд ли Саир сейчас в село явится, — возразил Занин. — Ни в коем случае нельзя оттягивать сюда силы.

— Что же тогда? — Поручик мрачно смотрел на него.

— Усилить патруль на границе. Подняли по тревоге личный состав? Господин поручик, вы замещаете командира. Прошу вас.

— Я не уверен, что надо объявлять тревогу. В оперативной обстановке такие меры не рекомендуются.

Поручик отодвинул лежащую на его столе папку, которую он бесцельно перелистывал, взялся за телефон.

— Объявите тревогу! — приказал он. — А что скажете о группах содействия?

— Займут тыловую линию под моим руководством, — ответил Занин.

Несколько человек что-то зашептали Пармаку. Он, кивнув, обратился к Стефанову:

— Мы опять об оружии, господин поручик. Не годится отправлять нас на границу с одним охотничьим ружьем на пятерых!

Подпоручик хотел поддержать Пармака, но Стефанов молчал, нервно барабаня пальцами по папке.

— Пора наконец решить этот вопрос, господин поручик, — все-таки решился Занин.

Он неоднократно высказывая свое мнение о том, чтобы раздать оружие добровольным сотрудникам пограничников, список которых был утвержден Игнатовым. У Стефанова же была своя позиция, и он пунктуально придерживался старого приказа командира дивизии, который запрещал выдавать оружие гражданским лицам.

— Пармак прав, — сдержанно настаивал подпоручик.

— Но есть приказ!

— Под мою ответственность! — Занин смотрел на поручика в упор, опершись руками о письменный стол.

— Хорошо! Хоть я и остаюсь при своем мнении, — согласился наконец Стефанов. — Но… — Он встал. — Мы можем выдать только по одной винтовке на двоих.

— Пойдет!

Пармак готов был обнять Занина, но только крепко сжал его руку.

Не прошло и получаса, как люди Пармака, члены десяток, с «манлихерами» за плечами, с сумками, полными патронов, уже выходили из ворот. За ними прошагали пять отделений — солдаты, сержанты и офицеры, — разделились на два отряда и стали подниматься по тропам, ведущим к пятому и шестому постам.

Отправив подкрепление, оба офицера вернулись в чердачную комнату. Стефанов широко распахнул окна и, размахивая папкой, проворчал:

— Надымили, что твои паровозы!

— Уж это им можно простить, — ответил подпоручик. — Охраняют границу, не получая за это ни гроша.

— Государство не только мое!

Занин был уверен, что Стефанов сделает все возможное, чтобы не присутствовать на похоронах Чани, как было и на похоронах Али, и решил все-таки поговорить с ним. Он сел против него, закурил.

— Обстановка завтра, господин поручик, — сказал он, — будет не такой, как в то время, когда хоронили Али. Сейчас убийцы известны. Я едва ли сумел бы…

— Хотите сказать, я подхожу больше?

— Не вижу, кто другой мог бы представлять штаб.

— Покорно благодарю за доверие, — язвительно усмехнулся Стефанов, все еще размахивая папкой.

— Тогда я пошел.

— Примите меры, подпоручик! Мы раздали оружие под вашу ответственность.

— Я этой гвардии верю, господин поручик.

Занин быстро спустился по лестнице. У ворот его ждали «гвардейцы» Пармака, Дежурный — урядник Славеев — разговаривал с жителями Краснова. Увидев подпоручика, он подошел доложить, что приказ выполнен.

Занин повел группу в сторону границы. Урядник смотрел вслед, пока она не скрылась за поворотом, и только потом вернулся в дежурную комнату.

Наверху, где дорога раздваивалась, колонна остановилась. Подпоручик разрешил отдохнуть, но запретил курить и разговаривать. Они вдвоем с Пармаком посидели в сторонке, посовещались и повели группу в обратном направлении, по козьей тропе. Спустились к ущелью, окружили мост через глубокую бурную реку возле заброшенной мельницы, но дорогу с обеих сторон оставили открытой. Занин взял на себя командование группой с юга, со стороны села, а Пармак — с севера. Уточнив сигналы взаимодействия и приняв меры безопасности, объявили боевую готовность.

Время тянулось мучительно медленно. Ночь выдалась безлунная, но ясная. Нельзя было и шелохнуться. Люди, занявшие позиции, вели себя по-солдатски дисциплинированно. Подпоручик посматривал на часы, а горцы о большой точностью ориентировались по звездам. До полуночи лежали все без движения на влажной земле. Постепенно то здесь, то там начали высовываться дула ружей, слышались разговоры. Старшие кидали камешки в ту сторону, откуда шел шум, и снова воцарялась тишина.

Ровно в два часа пополуночи на дороге со стороны Краснова появилась тень. Из темноты вынырнул человек — пригнувшись, бесшумно ступая, он спешил к мосту. Как и было договорено, засада, пропустив его, тут же перекрыла ему путь. Дойдя до моста, неизвестный приостановился, потом решительно направился к противоположному берегу. В этот момент с обеих сторон грянули выстрелы. Мощный их грохот всколыхнул ущелье. Занин видел, как что-то черное переметнулось через перила, но всплеска воды не Слышал. Граната, которую человек метнул, взорвалась по ту сторону моста. Над рекой взлетела зеленая ракета.

Стрельба скоро прекратилась. Напряженная тишина легла над берегами Сарыдере. Никто не вскрикнул, никто не простонал. Каждое движение могло сейчас стоить жизни. Не было сомнения в том, что явился сам Караосман. Теперь надо было ждать рассвета.

Когда чернильная пелена ночи посветлела, когда стали вырисовываться очертания моста, все увидели, что на перилах что-то висит. Сначала Занин решил, что это сорванная взрывом доска, не потом понял, что это повисший дулом вниз «томпсон». Подполз ближе — да, так и есть. Он бросил камень под мост. Затем, направив автомат на шумящую воду, нажал на спуск. С другой стороны моста тоже прогремело несколько выстрелов. Занин услышал, как выругался Пармак, и стрельба прекратилась. Он поднялся и, держа оружие на изготовку, подошел к почерневшим толстым балкам, скрепленным железными крюками. «Томпсон» висел на ремне, заклинившись между ними. На одной балке видны были пятна крови.

— Похоже, мы опять его упустили, а? — спросил Пармак.

Занин остановил его:

— Ничего здесь не трогать! Надо снять отпечатки.

— Ага! — согласился Пармак. — Эх, мать его, опять…

— Снова выписали ему билет на бессрочный отпуск, — сказал подпоручик, показывая Пармаку следы крови.

— Значит, ранен?

— Не удивлюсь, если мы отправили его к праотцам, Пармак.

— Аллах нас услышал.

— Давай прочешем район, — сказал Занин. — Поставь тут кого-нибудь, и чтобы никто ничего не тронул.

Прочесывание продолжалось до утра, Никаких следов Караосмана обнаружить не удалось.

На рассвете группа Пармака вернулась в Красново.

18

Спустя неделю после похорон Чани, в пятницу, поздно вечером, подпоручик вернулся с девятого поста. Местный житель заметил там в своей овчарне какого-то незнакомца и утверждал, что это Караосман.

Усталый, охваченный чувством отчаяния после провала операции у моста, Занин, отдав поводья сопровождавшему его солдату, пошел к себе на квартиру. В комнате Наны горел свет, но подпоручик снова миновал ее дом. Над уснувшим селом сверчки распевали свои бесконечные песни. Шагая по узкой мощеной улочке, Занин чувствовал, что ноги просто подгибаются — он давно мечтал хотя бы раз вернуться домой рано, завалиться в постель и выспаться наконец.

Занятый своими мыслями, подпоручик подошел к своим воротам и вдруг увидел, как в тени ограды мелькнуло что-то черное. Занин выхватил пистолет и только приготовился крикнуть, как тоненький детский голосок быстро проговорил:

— Дяденька, это я.

Озадаченный, он шагнул вперед, и тут к нему вышел из темноты босоногий мальчонка лет десяти, сунул что-то завернутое в тряпку и припустил бегом вниз по улочке. Все произошло внезапно, Занин не успел даже рассмотреть лица этого странного почтальона.

Размышляя о том, кто бы мог послать к нему ребенка в такое позднее время, он открыл калитку, закрыл ее за собой и прошел по двору к новому, сложенному из красного камня и еще не оштукатуренному одноэтажному дому. Подпоручик снимал здесь комнату с окнами на юго-запад, в которую можно было попасть, пройдя через просторную прихожую. Хозяин дома жил в другом крыле. Перед лестницей из восьми каменных ступеней, расположенных веером, лежал, свернувшись клубком и положив морду на лапы, старый пес. Узнав Занина, он вильнул хвостом, только этим и выразив свою симпатию к нему.

Дверь прихожей была полуоткрыта. Войдя, Занин на ощупь вставил ключ в замок двери своей комнаты, не выпуская из рук пистолета, который лежал в кармане. В этот момент кто-то захлопнул дверь прихожей, а из угла послышался тихий голос:

— Руки вверх! Ни с места!

Застигнутый врасплох, стоя спиной к тем, кто устроил ему ловушку, подпоручик вздрогнул.

— Не шевелиться!

Занин понял, что один человек встал за дверью, а второй — около вешалки, где висели его плащ и шинель. Он уже поднимал руки, одновременно опуская палец на спуск и медленно поворачиваясь.

— Сейчас нас не…

В этот момент он выстрелил и, успев услышать, как свалилось тяжелое тело, бросился на пол, перекатился к стенке и выстрелил еще два раза. Зазвенело разбитое стекло. Он рванул дверь, скатился по лестнице — все это он делал инстинктивно, словно подчиняясь какой-то внутренней силе. Конечно, сказались и приобретенные в школе навыки.

На улице Занин ощупал себя, провел ладонью по голове — фуражка осталась в прихожей. Решив, что на улице все-таки опасно, он перескочил через плетень, притаился в саду, откуда хорошо виден был дом, и стал ждать.

Подпоручик полностью доверял своему хозяину, поэтому и снял комнату в его доме. Рекомендовал Кичука Пармак. Сказал: «Кичук — человек тихий, одинокий, мешать тебе не станет». То, что тихий, было верно — Занин почти не встречался с ним. Кичук был неразговорчив, не пил, не ходил в корчму. Очень, кажется, уважал подпоручика: здороваясь, всегда снимал шапку. Разумеется, делал все это из страха, унаследованного больше от отношения к царским офицерам, чем из уважения, но в неизменным педантизмом выполнял этот ритуал, хотя квартирант не раз просил не делать этого. «Нет, не может Кичук быть предателем!» — подумал Занин, наблюдая за домом, где сейчас не слышно было никаких признаков жизни. Если хозяин участвовал в этой мерзкой затее, он наверняка теперь исчезнет. Если же нет — пора ему было бы зажечь лампу, выйти на улицу, кликнуть соседей…

Подождав еще минуту, подпоручик соседними садами выбрался на глухую улицу. Сейчас он уже боялся не тех, кто устроил ему засаду, а своих: можно было натолкнуться на посланный к месту происшествия патруль, а пароля на эти сутки он не знал. Занин трижды свистнул и побрел к центральной улице. Собаки заливались на все село. Ни одно окошко не светилось…

— Стой, кто идет? — остановил его часовой.

— Свой.

Солдат встревоженно доложил:

— Стреляли, господин подпоручик!

— Стреляют, парень.

Занин козырнул в ответ и поспешил к штабу.

В комнате Стефанова горел свет. Взбежав по лестнице, подпоручик вошел к себе в кабинет, зажег спичку. Дрожащий огонек лизнул фитиль керосиновой лампы.

Он развернул тряпочку, а потом и смятый тетрадный листок, на котором кто-то написал карандашом: «Вам готовят ловушку. Не ходите к себе на квартиру!» Подписи не было.

Сложив листок, Занин сунул его в верхний карман кителя. Загасил лампу и решил подняться и Стефанову. «Что за мальчик? Кто его послал?»

— В чем дело? — Стефанов смотрел на него удивленно. — Вы слышали выстрелы?

— Отступаем! — шутливо ответил Занин.

Войдя, он расстегнул китель. Поручик все так же удивленно смотрел на него.

— Взгляните, господин поручик… — Занин повернулся к Стефанову спиной.

— Не понимаю! На что я должен смотреть?

— На мою шкуру. И на этот раз я ее спас…

— Твоя шкура и на том свете целой останется, — неловко пошутил Стефанов и только сейчас увидел, что галифе на левом колене у подпоручика порвано и все в пыли. — Опять что-нибудь?

— В конце концов наши «приятели» меня нащупали, Хорошо все продумали: решили в гости ко мне прийти. Ну? Неужели на спине ничего нет? А ведь совсем немножко оставалось — и отправили бы меня к Али и Чани.

Прислонясь к подоконнику, Стефанов ждал, когда же Занин расскажет, что случилось, но тот чистил свой китель и балагурил, будто только что вернулся с футбола.

— Слышали выстрелы? — спросил он опять.

— Слышал. Направил патруль к дому Саира и к мосту, — ответил поручик. — Я же вас предупреждал, подпоручик! Я ведь напоминал вам: надо выбираться из этой дыры!

— Думаю, патрульных пора вернуть, — сказал Занин. — Это все равно что гнаться за выстреленной пулей. Сейчас эти гады удирают по какой-то тайной тропке, они уже далеко, если, разумеется, кто-нибудь не остался у меня в прихожей… Дайте закурить.

— А если блокировать дом? — спросил Стефанов, поднося зажженную спичку.

— Может, действительно стоит туда пойти… — согласился подпоручик. — Человек десять соберем?

— Найдем.

— Распорядитесь — и пошли!

— Вы что, и сейчас думаете, что поступили правильно, отказавшись блокировать село?

Конечно, поручик не удержался от искушения напомнить самонадеянному разведчику разговор, состоявшийся неделю назад. Сейчас он был уверен, что Занин осознает свою ошибку, и наблюдал за ним иронически.

— Да, и сейчас думаю, — ответил подпоручик и спросил: — А вы все еще недооцениваете Караосмана?

— Ничуть!

— Тогда что ж… Пошли!

19

Асина долго стояла у окна. Ничего не видя в темноте ночи, она тем не менее всматривалась в нее, надеясь услышать хоть какой-нибудь звук, пусть даже крик, только бы не выстрелы. Ей хотелось услышать людские голоса, которые подсказала бы ей, что ничего плохого не случилось в доме Кичука.

Село как вымерло. В открытое окно веял южный ветер, пахнущий пьянящим ароматом сосновой смолы, но Асина не чувствовала его. Сердце тревожно сжималось: вот-вот прозвучат автоматные выстрелы, раздастся лай собак, и опять плач, и опять это страшное предчувствие, что завтра все Красново погрузится в горе и печаль… «Пошлет ли мне судьба хоть одну-единственную счастливую ночь?»

Она опустила занавески, медленно подошла к кровати, села. Дими, приемный сын Найде, крепко спал, положив ладонь под щеку, укутанный одеялом. Слушая его дыхание, Асина вспомнила его голосок: «Тетя, ты мне не веришь? Я ему отдал, тетя!» Она протянула было руку к высокому лобику мальчугана, но не погладила. Губы ее шептали:

— Спи, Дими, спи, мой маленький! Ты сделал то, чего я сама не смогла бы сделать. Пусть аллах нам поможет, хоть он никому и не помогает.

Узнав, что Саир сбежал из-под ареста, и целую неделю не получая о нем никаких сведений, Асина почувствовала себя совсем одинокой. Она начала чего-то бояться, ночью не могла заснуть. Ей, наверное, надо было найти какую-нибудь женщину — компаньонку, которая за плату согласилась бы жить у нее. Но ни одна из местных женщин не ответила на ее просьбы: все боялись дома Саира. В конце концов Асина вспомнила о Найде, но и та отказалась. Увидев маленького Дими, которого Али усыновил, когда его друг погиб на фронте, Асина попросила, чтобы мальчик жил у нее. Вдова не желала и слушать об этом, но, когда Асина сунула ей за пазуху пачку банкнот и обещала, что она всегда, когда захочет, сможет взять Дими домой, Найде сама привела ребенка, чтобы посмотреть, где он будет жить. Сначала мальчик, закрытый в четырех стенах, тосковал, потом привык. Помогал Асине по дому, кормил коня, играл с Жепом. Она привязалась к мальчугану и начала подумывать о том, как бы оставить его у себя, даже если вернется Саир…

Жеп тявкнул. Асина загасила лампу и выглянула из-за занавески. У входной двери кто-то стоял. С бьющимся сердцем отпрянула она от окна.

Это был не Караосман. Он давно уже не подавал о себе вестей. Дрожащей рукой приподняла Асина нижний угол вязаной шторки и посмотрела.

У дверей стоял подпоручик Занин.

— Асина! — позвал он спокойно и постучал пальцами по стеклу.

Чувствуя какой-то невероятный прилив сил, Асина вышла в прихожую, повернула ключ и дрожащими руками открыла дверь.

— Жив! — Не в силах больше сказать ни слова, она обвила руками шею Занина и крепко прижала его к себе.

— Асина! — прошептал он, освобождаясь. В руке у него был пистолет. — Кто там? В комнате кто-то есть?

— Спрячьте пистолет. Никого, я одна. Только Дими. Он спит! — задыхаясь, проговорила Асина. — Идите, идите сюда!

Она взяла его за руку и открыла дверь в комнату Саира.

— Кто это — Дими?

— Пожалуйста, сядьте, я сейчас объясню. Дими — мальчик, которого усыновил Али. Сегодня ночью… Он ведь передал вам записку?

— Дими? — спросил Занин, с облегчением опускаясь на покрытый одеялом диван.

Асина села рядом.

— Вы дрожите? — спросил подпоручик, переложив пистолет в левую руку, а правой обнимая ее за талию я прижимая к себе. — Откуда вы узнали?

Асина не отвечала. Ее растрепавшиеся мягкие волосы волной легли на его грудь.

— Важно то, что ты жив, — прошептала она, вздрагивая всем телом.

Она плакала, зажимая рукой рот.

Занин, положив пистолет на диван, обнял ее. В тихой комнате слышались всхлипы, потом еле слышный шепот: Асина рассказывала, как Дими погнался за зайчонком, а тот от двора ко двору привел его к дому Кичука. Ребенок, разумеется, не знал, что там живет подпоручик и что ему собирались устроить ловушку. Зайчонок спрятался под лестницу, парнишка полез за ним, схватил его за уши и только собирался вылезать, как появились те. Их было то ли двое, то ли трое. Когда они поднимались по лестнице, Дими услышал: «Рано мы пришли». Другой выругался, сказал: «Ничего, подождем».

— А могли бы вы разбудить мальчика?

На улице пропел петух. Светало.

— Не надо, — тихо сказала Асина. — Он долго не спал — перенервничал. Пришел бледный, дрожит… Пусть поспит. У вас еще будет время его расспросить… Я послала его с запиской к Тимчо, а Тимчо уже — к вам… Но Найде это заметила, ему еле удалось сбежать от нее. Увидев, что в комнате у вас темно, стал вас ждать… Вот и все!

— Ясно. Спасибо тебе, Асина!

Он встал, хотел сказать еще что-то, но губы Асины прижались к его губам.

— Я знаю, вы меня не любите, — сказала она, отрываясь от его губ. — Вам бы только Саира найти. Вы не возьмете меня к себе…

— Не плачь, Асина. Ну прошу тебя!

— О чем вы можете меня просить? Ничего вы не понимаете…

— Асина, мне нужна твоя помощь.

— Что я-то могу?

— Можешь. Дело вот в чем…

Занималась заря. С соседних дворов уже слышался шум — люди готовили повозки, отправляясь на лесосеку.

Занин перескочил через покосившуюся ограду и пошел вдоль берега реки.

20

Поручик Стефанов со своей группой окружил дом Кичука, как и договорился с Заниным. Ждал рассвета, лежа на стоге сена, откуда видел лишь открытую дверь дома. Но так хотелось проникнуть в прихожую! Нельзя было. Он решил обойти своих солдат.

У ворот ограды стоял человек — то ли больной, то ли измученный тяжелой работой — в накинутом на плечи изношенном немецком плаще и держал под уздцы мула, нагруженного дровами. Хотел было калитку открыть, но один из солдат велел ему отойти.

— Почему? — кротко спросил тот.

Попятившись, он потянул за собой мула.

Худое небритое лицо его, изрезанное глубокими морщинами, дрогнуло, когда появился поручик.

— Что вы ищете? — пробормотал он.

— Кто такой? — спросил Стефанов, открывая двери.

— Кичук. Это мой дом. У меня живет ваш офицер. А вот и он. Занин! Господин…

— Доброе утро, хозяин! — Подпоручик поздоровался с ним за руку и отдал честь поручику.

— Господин Занин, я иду домой, а тут — смотри-ка!

— Ничего, Кичук, — сказал Занин, положив руку ему на плечо. — Маленькая неприятность. После узнаешь. Ты пока привяжи мула и сядь где-нибудь поблизости, отдохни. А мы пойдем в мою комнату…

— Идите, идите! — Кичук поклонился. — Это ваше дело!

— Где вы были сегодня ночью? — спросил Стефанов, взглянув на его пыльные царвули и залатанную куртку.

— Наверху… На лесосеке… Я там ночую, — Кичук проследил взглядом за офицерами, идущими к дому в сопровождении двух солдат с автоматами.

Приблизившись к лестнице, солдаты вышли вперед. Один дулом толкнул дверь и, когда она распахнулась, заглянул внутрь. Потом обернулся ко второму, кивнул, и оба вошли. За ними последовали офицеры.

В глубине прихожей, в метре от разбитого окна, лежала перекрашенная солдатская пилотка. На полу, возле фуражки Занина, и на оконной раме виднелись следы крови.

Подпоручик поднял упавшую вешалку, наклонился, двумя пальцами поднял пилотку, осмотрел ее.

Это была пилотка Кичука.

— Знако-о-омая пилотка! — воскликнул поручик. — Но трогать ее нельзя.

— Да, конечно, — согласился Занин.

Он не хотел, чтобы солдаты узнали, чья это пилотка, и аккуратно завернул ее в газету.

Потом он начал искать отпечатки обуви — на полу остались отчетливые следы. Аккуратно измерив их, подошел к окну и посмотрел вниз, в сад, — на рыхлой земле виднелись еще два отпечатка. Выпрыгнув из окна, подпоручик склонился над ними. Один след кованой подошвы сорок третьего размера, другой — изношенной подошвы резиновой царвули, кажется, такого же размера, как и в прихожей.

Занин пошел по следам, приведшим его к лазу.

На улице ждал Стефанов.

— Вполне вероятно, что раненый спрятался где-нибудь в соседнем доме, — задумчиво сказал подпоручик.

— Устроим обыск? — с готовностью спросил Стефанов.

— Поздно! — Взгляд Занина, скользнув по ближайшим домам, остановился на Кичуке, смиренно сидевшем на камне у ворот. — Пойдем отсюда, господин поручик.

— Пошли, ребята! — крикнул Стефанов солдатам.

— Хозяин, можете войти, — сказал подпоручик и поспешил вслед за группой.

Вскоре из-за острых вершин горного хребта должно было взойти солнце.

21

Доктор Кабаков сел к столу, побарабанил короткими пальцами по плюшевой скатерти. Напротив, сложив на коленях руки и глядя ему в глаза, сидела Асина. Потеребив острую свою бородку, гость задумчиво сказал:

— Вы пригласили меня осмотреть вас, госпожа? Ну вот, я пришел.

— Это — для людских глаз, доктор! — Хозяйка улыбалась, наливая в рюмки ракию. — Добро пожаловать в мой дом. Ваше здоровье!

— Ваше здоровье, госпожа. — Кабаков выпил, потянулся к своему саквояжу. — Меня ждет экипаж. Ну а что касается данного случая… Каждый, конечно, решившись на такой поступок, стал бы искать чьего-то содействия. Да только зачем это солдату? Они ведь и так всякий день на границе. Один шаг — и на той стороне! Зачем же искать других путей, куда более рискованных? Вы бы посоветовали ему… Разумеется, если это диктуют ваши интересы.

— Конечно, господин Кабаков! Но парень боится. Дома, на побывке, встретил он человека, который вернулся оттуда, понимаете? И этот человек сказал: «Будешь гнить по тюрьмам да по лагерям, если там у тебя знакомого не найдется!»

— А, вот в чем дело…

— Учился в Праге. У него какая-то приятельница во Франции, понимаете?

— Вы за него ручаетесь? — Доктор положил ладонь на ее пальцы, и она не отдернула руки.

— Да! — ответила Асина.

— А риск?

— Выбора нет…

— А вдруг неудача? Будете ведь соучастницей преступления. — Он смотрел на нее, склонившись к столу, и рука его легонько скользила взад-вперед по белым ее пальцам.

— Да мне все равно. Можно подумать, это не тюрьма! — Асина снова налила ракии.

— В тревожное время мы живем, уважаемая госпожа. Будто на краю пропасти, не правда ли? Ну ладно, оставим эту тему. Где же ваш солдат?

— Не знаю! — Асина пожала плечами.

— Передайте ему… — Доктор подал ей перочинный нож. — И пусть он придет в город, на осмотр ко мне в кабинет. Отдаст мне нож и скажет: «Вы забыли свой ножик, доктор!» Запомнили?

— Да. Благодарю вас, господин Кабаков.

— Благодарить рано. Я пока ничего не обещал. Но попытаюсь. Хотя все так сложно… Будьте осторожны! Ничего никому не говорите.

— А о Саире вы мне ничего не скажете, господин Кабаков?

Она почему-то была уверена, что доктор о нем знает.

— Сожалею, госпожа. Знаю только, что сбежал. Думаю, он уже на той стороне.

Асина сидела, опустив голову. Кабаков взял ее руку, крепко сжал. Ему казалось, настал подходящий момент. Он был уверен, что Саир уже никогда не вернется… Посмотрев ей в глаза, он сочувственно произнес:

— Вы должны быть готовы к худшему… Но не отчаивайтесь, мы не оставим вас, госпожа. Я веду переговоры о покупке дома в Пловдиве. Дом роскошный! И я мог бы вам предложить, если с Саиром что-то… купить этот дом для нас с вами… А здесь все продадим.

Асина отдернула руку:

— Что вы, доктор? Саир же еще… Я даже не знаю, жив ли он! А мы будем продавать его дом!

— Я говорю о будущем, о перспективах, дорогая! Если у Саира есть сбережения, вложите их. Поговаривают о реформах, о конфискациях. Только золото останется в прежней цене.

Асина поняла: Кабаков хочет вызнать, сколько золота у Саира. Раздражения, правда, она не чувствовала. Одна лишь осторожность подсказала ей вежливый ответ:

— Я не забуду вашей доброты, доктор Кабаков. Но сейчас, когда я ничего не знаю, как я могу что-то обещать? Отложим этот разговор до другого раза.

Он встал, поцеловал ей руку, засеменил к выходу. Жеп побежал за ним. Дверь хлопнула. Копыта процокали по мостовой.

Асина стояла на веранде, глядя на ворота. Сейчас она уже могла бы сообщить Занину о своем разговоре с доктором. Мысль, что ей уже недолго осталось быть в этом чужом для нее доме, делала ее смелой, решительной. Она думала об отъезде во Фракию. Только один человек еще удерживал ее в старой крепости Каали-бея.

Асина оделась и пошла к Нане, которая встретила ее с довольно мрачной миной. Пригласив сесть, продолжала свое дело — гладила галифе Занина. На кровати лежала выглаженная и заботливо сложенная белая рубашка.

— У тебя что, гости из ваших краев? — притворяясь, что ничего не понимает, спросила Асина. Сев на кровать, взяла рубашку на колени. — Красивая рубашка!

— Подпоручик любит все красивое, Ася, — гордо ответила Нана, поджав губы. — Он уезжает в отпуск… Попросил меня…

Асина, кивнув, отложила рубашку. Поднялась и, взглянув на танцующий по галифе утюг, вышла.

— Ася! — закричала ей вслед Нана, но та была уже на улице.

22

Центр города напоминал сплюснутый обруч из прилепившихся друг к другу одноэтажных и двухэтажных домишек, крытых черепицей. В нижней, восточной, части была, правда, широкая двухэтажная постройка с длинными узкими окнами и караульным помещением у входа. С южной и северной сторон ревниво смотрели друг на друга новый кинотеатр и старая кондитерская. На главной улице чередовались магазинчики и мастерские — город, зажатый с двух сторон высокими скалистыми хребтами, имел форму лодки. Именно здесь, между последними домишками и лесопилкой, за декоративной изгородью стояла вилла доктора Пешо Кабакова. По обе стороны ее молодые сосны тянули над крышей свои вершины. С двух сторон мраморной лестницы, ведущей на веранду, торжественно замерли огромные самшитовые глобусы. Перед виллой всегда стояли телеги, запряженные мулами. Солнце клонилось к закату, когда солдат в очках, перекладывая из руки в руку тяжелый деревянный чемодан, открыл калитку и, пройдя по цементированной дорожке, остановился перед мраморной лестницей.

— Эй, парень, доктор принимает? — обратился к нему мужчина в одежде из грубого домотканого сукна. На камне сидела женщина в чадре. — Опоздали мы. Река мост снесла, и автобус сейчас наверх не ходит.

— Не знаю, — ответил солдат.

Он вступил было на лестницу, но двери прихожей открылись, в сопровождении доктора вышли пожилая женщина с пятилетней девочкой.

— Кто следующий? — спросил врач.

— Солдатик… Он первый, — ответил поспешно мужчина.

— Заходите, молодой человек! А вы сядьте, подождите.

В просторном кабинете, оборудованном как хирургический, гинекологический и процедурный (доктор получил медицинское образование во Франции и был специалистом широкого профиля), спала огромная, будто вылитая из бронзы, собака с тупой мордой, вытянув на ковре передние лапы.

— Ну-с, молодой человек? — Доктор взглянул на него, прищурившись.

— Вы забыли свой ножик, доктор! — медленно проговорил Казак и протянул Кабакову блестящий перочинный ножик с перламутровой рукояткой.

— Ага, вот и вы! Спасибо, спасибо, герой! — Доктор быстро спрятал ножик в карман халата. — Сумели что-нибудь с собой взять?

— Да.

Казак снял сапог и вытащил из штанины связку бумаг, завернутых в портянку.

Доктор пробежал глазами документы, свернул их, весело воскликнул:

— Хорошо! Очень хорошо, молодой человек!

Солдат открыл чемодан и достал из-под белья разобранный автомат, завернутый в солдатскую рубашку, и четыре обоймы. Подавая их доктору, сказал виновато:

— Все, что сумел.

— Отлично, молодец! — Кабаков положил все на письменный стол, посмотрел на парня и улыбнулся. — А сейчас соберите его, дорогой.

Казак с завидной быстротой собрал автомат, и доктор спрятал его в сундук, который тут же запер на ключ.

— Возьмите свой чемодан, молодой человек. Следуйте за мной.

По винтовой лестнице они поднялись на верхний этаж, в темный коридор, по обе стороны которого были двери. Хозяин отпер одну из них, пригласил любезно:

— Располагайтесь. Кровать, кушетка… Выбирайте что хотите. Умывальник, туалет… Дверь вон там, видите?

— Да. — Поставив чемодан около кровати, Казак по-военному вытянул руки по швам. — Не так уж и плохо… И небо видно!

— Вы, случаем, не поэт?

— Люблю поэзию!

— Я тоже поклонник поэзии, но настоящей. Когда-то в молодости увлекался. Молодость, молодость!.. А сейчас отдыхайте и готовьтесь в дорогу. Предупреждаю вас: полная тишина! Здесь тоже нужно соблюдать военную дисциплину.

Доктор в раздумье почесал затылок, хотел еще что-то сказать, но промолчал и поспешил захлопнуть дверь. Шаги его затихли внизу.

Со стороны лесопилки долетел тонкий свист. По улице прогромыхал грузовик. Потом наступила тишина, тягостная, напряженная. В этой комнате Казак чувствовал себя как в тюрьме — лишь окно с квадратом синего неба над крутой крышей связывало его с миром. Он сел на кровать, застланную шерстяным одеялом, осмотрел комнатушку. Взгляд его остановился на маленькой фотографии в рамке. Кроме нее, ничего не было на стенах, гладко оштукатуренных, окрашенных в бежевый цвет.

Двое суток Казак стоял в карауле и сейчас вдруг почувствовал, что страшно хочет спать.

23

Красново жило в ожидании знаменательного, радостного события — электрификации.

Игнатов, который быстро выздоравливал в госпитале, нашел и купил на собственные деньги динамо и маленький трансформатор. Когда все это привезли в село, жители собрались у заброшенной мельницы, где солдаты занимались восстановительными работами. В этот день люди оставили свои дела, даже коз не выгнали пастись: все от мала до велика окружили мельницу — приземистую, с заросшей лишайником крышей — и наблюдали за работой военных. Пармак посылал в село то одного, то другого принести какой-нибудь инструмент или с поручением в штаб. «Скоро засветится!» — говорил он. Люди засыпали его вопросами. Он подробно, будто собаку съел в этом деле, объяснял, что и как будет, как по улицам поставят столбы, как натянут провода… Только на некоторые вопросы не мог ответить определенно: будет свет в домах или только на улицах и сколько будет стоить электричество? Тогда он отвечал кратко: «Командир скажет!»

Чтобы восстановить разбитый желоб и прогнившие балки мельницы, надо было много времени. Люди понимали это. Сняли крышу, принесли на собственном горбу балки из своих домов. Женщины, собравшись кучкой, молчаливо следили за строительством «электростанции» и разошлись по домам только поздно вечером, а мужчины направились прямо в корчму к Кириму. И там загорелся спор: будет ли свет в домах и сколько денег каждый должен приготовить. Лица уставших людей краснели от ментовки. Клубы табачного дыма поднимались к потолку. За угловым столом, около прилавка, сидели урядники — Тотев, руководивший строительными работами, и Славеев.

Урядник Славеев в этот вечер был в плохом настроении. Выпив четыре бутылочки мастики, торопливо ушел. Айши уже два дня не было дома, и после неприятного вечернего разговора у него на квартире, когда она опять потребовала от него большую сумму, он не мог оставаться спокойным: тревожился и за нее, и за Караосмана. Рашко шел по улочке и думал о том, что ее могли вынудить признаться в связи с ним. Свернув в узкий переулок, задами пробрался во двор Айши. Недостроенный дом, на который, кстати, она просила у него денег, тонул во мраке. Славеев встал под сосной, увешанной овечьими шкурами, осмотрелся, поднялся на три ступеньки и тихонько постучал в дверь. Никто не отвечал. Снова постучал, подождав какое-то время, спустился вниз и перебрался через ограду на улицу. Только сейчас спохватился, что забыл свои ключи в замке продовольственного склада, и поспешил туда.

Перед штабом Славеев увидел оседланных коней. Если там кони, подумал он, значит, обстановка на границе напряженная, а раз обстановка напряженная, его поставят старшим группы. Поэтому он решил вернуться, обойти штаб кругом и выйти со стороны своей квартиры. Около тополей перед штабом, у самого забора, Ком и Зита беспокойно переступали копытами. Солдата рядом не было. Подойдя к забору, Славеев услышал голос Занина — его окно было открыто, и разговор по телефону был слышен громко и ясно:

— А пастух уверен, что это он? Я спрашиваю, видел он или ему только показалось? И сейчас утверждает, что тот у него в овчарне? Хорошо, ничего пока не предпринимайте. Еду!

Славеев понял, что речь идет о Караосмане.

Минут через десять Стефанов и Занин, с автоматами через плечо, остановились около коней, и поручик крикнул:

— Рядовой Конев! Связной! — Никто не отозвался. — Видите, подпоручик, я распорядился оседлать…

Он говорил, отвязывая коня от тополя. Конь редко дернулся. Стефанов поставил ногу в стремя, вскочил в седло. Конь не удержался: ноги его подогнулись, и он рухнул на плиты, придавив Стефанова. Занин с трудом вытащил его из-под тяжелого, всем телом дрожащего животного.

— Что случилось? — воскликнул Стефанов. — Рядовой! Дежурный! Конь отравлен?!

— Да, кто-то сделал свое гнусное дело! — сказал Занин и осветил фонариком корни тополя, возле которых кобыла подбирала последние крошки хлеба. Он стегнул ее по голове и повел к лестнице, но она, не сделав и пяти шагов, остановилась, расставив передние ноги. — Господин поручик! И эта отравлена. Дежурный!

Дежурный уже объяснял Стефанову, что завхоз должен был оседлать коня для его связного, но в конюшие остался только один мул, а все кони были в дороге… Занин отпустил узду, и кобыла упала, вытянув ноги. Двое офицеров подбежали к ней, стали ее ощупывать.

В воротах остановился Славеев.

— Что случилось, господин подпоручик? — спросил он тревожно и склонился к голове Зиты, которая вздрагивала, словно ее били кнутом.

— Славеев, — воскликнул Занин, — бегом к Пармаку! Обеспечить четырех лучших коней!

— А седла?

— Пусть без седел. Понимаете? Нам нужны кони!

Славеев кинулся к воротам, и вскоре его шаги заглохли на улице.

— Через ограду! — сказал Стефанов, осматривая колючую проволоку. — Я думаю, именно через ограду подбросили яд.

Со стороны казармы бежали солдаты без гимнастерок, без головных уборов. Поручик первым увидел их и закричал высоким, срывающимся голосом:

— Всем вернуться! Немедленно вернуться в помещение и никому не выходить! Дежурный, наведите порядок!

Оставшись вдвоем, офицеры снова подошли к лошадям, которые лежали на плитах двора, вытянув шеи, с широко открытыми глазами.

Тихо шумели тополя. Лаяли собаки. По мостовой процокали копыта. А из Краснова вылетели четверо всадников и галопом понеслись к девятому посту.

24

В Краснове с раннего утра до позднего вечера на улицах копали ямы и ставили столбы — высокие, гладкие сосновые стволы, привезенные на телегах из леса. Солдаты растягивали медные провода и, монтируя крюки с фарфоровыми катушками, забирались на столбы. Женщины раньше наблюдали за всем, стоя в воротах, а сейчас вместе с мужчинами тянули провода, выбрасывали лопатами землю из ям, приносили большие баклаги воды и горшки с теплым кускусом[5]. После собрания в школе, на котором Нана говорила о переменах, наступивших в жизни болгарских женщин, в их быте, они держались совсем по-другому: перестали отворачиваться и закрывать лица. Встретив на улице солдата или офицера, стеснительно кивали.

Пармак перебрасывал людей с одной улицы на другую, весело покрикивая:

— Побыстрее, побыстрее, чтоб к воскресенью загорелся свет!

Женщины, хотя и работали старательно, в глубине души не верили, что свет загорится, и подгоняли руководителя насмешливыми голосами:

— Да мы-то спешим, только вот посмотрим, что из этой спешки получится!

Они вроде бы и не верили, но говорили, что пограничники привезут что-то такое, что будет играть и петь, и поставят перед зданием общины. Мужчины, отслужившие в армии, слушали россказни о машине величиной с две табачные корзины и усмехались, но не смели давать другого описания радио после образного объяснения Пармака.

В пятницу утром поручик Стефанов поднял по тревоге весь личный состав и послал на работы по электрификации. Он знал, что в этот день местные мужчины пойдут в мечеть и не будут помогать. Но в воскресенье должен был вернуться из госпиталя Игнатов, и Стефанову хотелось встретить его в освещенном селе. Однако он ошибся: команды урядника Тотева застали людей Пармака на объектах, готовыми к работе. Перед обедом вышли и женщины — село звенело от криков, ударов топоров и молотков. К вечеру над пятью основными улицами висели желтые медные провода и на них — пятьдесят электрических лампочек, привезенных из Пловдива. Остался кусок провода, который можно было пустить на электрификацию общины или школы. По этому вопросу разгорелся острый спор, который начался на улице и перекочевал в корчму. Отдав своим женам инструменты и наказав им накормить и напоить скотину, мужчины заполнили Киримову «дыру», расселись за столами и, не успев даже заказать себе что-нибудь, подхватили спор. Пармака не было, и приверженцев идеи электрифицировать школу оказалось большинство. Славеев, усевшийся за угловым столом около прилавка, тоже был за школу.

— Послушайте-ка, мужики, раз вы никак не можете договориться, почему бы не провести свет в корчму?

— Верно! — крикнул кто-то. — Здесь ведь нам тоже свет нужен!

Корчма притихла. Лица людей сквозь табачный дым выглядели серыми. Все замолкли: у каждого было свое мнение — школу или общину освещать, но о Киримовой корчме вообще никто не думал. Предложение трактирщика будто освободило всех от какой-то тяжести, мужчины распрямили плечи, задвигались.

— Я за Кирима! — раздались возгласы. — За такие вещи надо голосовать!

Кирим стоял около прилавка с подносом, уставленным бутылочками мастики.

— Это дело всего села, надо проголосовать! — заключил он, и корчма взорвалась от криков, а к грязным доскам потолка взлетел лес рук. — В эту ночь деньги хода не имеют!

Он поднял руку, давая знак Славееву, густой голос которого тут же перекрыл галдеж:

— «Проданка белая, красивая…»

Его скуластое, лицо, обычно красное, сейчас было бледно, он пел, сжав кулаки, не отрывая взгляда от бутылки. Кирим разносил по столам мастику и ментовку, не спрашивая, кто чего хочет. К столу урядника подсели двое мясников, которые снабжали посты мясом. Один из них, обняв его за плечи, запел с ним. Голос Славеева еще громче и печальнее зазвучал в полной дыма тесной корчме, по которой будто рассыпаны были головы с сонными, мигающими глазами…

25

Кончался еще один теплый и тихий летний день — день небывалой радости, охватившей старых и молодых перед наступлением ночи, когда в Красново должен был загореться свет. На площади около высокого столба о электрической лампочкой собрались почти все мужчины села. С бутылками в руках, спорили они, какая улица осветится первой. Женщины собрались стайками подальше от лампочек, напуганные пущенным злым слухом, что при включении электричества лампочки взрываются, как бомбы.

Ждали, когда стемнеет. Солнце медленно опускалось за Белтепе. Со стороны ущелья показались трое всадников. Наблюдавший за дорогой солдат доложил Занину, что командир едет. Жители Краснова оживились. Пармак разослал своих десятников в разных направлениях с особыми заданиями и встал рядом с подпоручиком. Вскоре к ним подошел и Стефанов.

Капитан скакал впереди, сопровождаемый двумя вооруженными унтер-офицерами. Они на секунду остановились у ворот штаба и снова пришпорили потных коней. Приближаясь к переполненной народом площади, Игнатов поглядывал на новые столбы с натянутыми проводами, посмеивался: «И когда только успели?» Он понимал, что ему готовили сюрприз.

В этот миг Красново осветилось. Люди замолкли, подняв головы к маленьким солнцам, залившим село ярким светом, и дружный крик взорвал тишину. Громко, торжественно ударил барабан, заиграли гайды. Звуки эти, ударяясь о синие скалы, возвращались эхом и, набравшись новой силы, разносились по долинам. Женщины присоединились к группам мужчин. «Добро пожаловать, господин капитан!», «За счастливую встречу, господин капитан!», «С прибытием, господин капитан!..» — раздавались возгласы. Село будто вмиг стало другим, даже собаки не лаяли, как обычно, услышав дробь барабана. Капитан, сопровождаемый Пармаком и двумя своими помощниками, медленно пробивал себе путь ко входу в здание общины — он хотел позвонить оттуда в штаб дивизии и сообщить, что благополучно прибыл, но пестрая людская стена преграждала ему путь.

— Я здоров! Все прошло! Бесконечно вам благодарен! — Игнатов кивал, с улыбкой отвечая на рукопожатия.

В электрическом свете видны были только улыбающиеся лица — лица людей, с которыми он сидел в засадах, косил сено, в праздничные дни ходил на охоту. Людей, которые иногда и сердились на него, проходили мимо, не здороваясь. Теперь мужчины всего Краснова собрались, чтобы встретить его, посмотреть на него после ранения и поблагодарить за то, что он принес им свет.

Пармак пробил дорогу в толпе и, подождав, когда трое офицеров подымутся на площадку перед дверью, поднял обе руки. Громкий его голос загремел над толпой:

— Люди, в Красново пришел свет! — Громкое «ура» заглушило его голос. — Нет больше темноты! Один человек… Наш командир Игнатов… — Новые крики заставили его подождать, перевести дух, чтобы еще раз, еще громче произнести его имя. — Игнатов, наш командир… Предлагаю встретить его нашим родопским угощением здесь, на площади! Люди, идите домой и тащите сюда все, что есть!

Площадь опустела. Только сейчас залаяли собаки, но барабан заглушал их, а тонкая мелодия гайд вилась, будто лаская электрические лампочки своими печальными звуками, будто плача от радости.

Из тени старого дуба вышел урядник Славеев и быстрыми шагами направился к штабу. В эту ночь он ждал Караосмана, а прибыл Игнатов. Айши все еще не было. Все попытки получить о ней хоть какое-то известие остались безуспешными. По дороге он встретил маленького «адъютанта» командира и бросил ему:

— Полегче, упадешь!

— Никак нет! — ответил Тимчо и побежал к площади.

Игнатов и Пармак стояли у лестницы. Мальчишка подобрался сзади и уцепился за руку капитана.

— А, вот и мой адъютант! — Игнатов обнял мальчика.

— С прибытием, господни капитан! — задыхаясь, проговорил Тимчо.

— Спасибо! Ну как, научился на Зите ездить? Или все еще падаешь?

— Они ее отравили! — грустно сказал Тимчо, подняв голову.

Подпоручик дернул мальчугана за ухо: выдал военную тайну.

— Как? Отравили Зиту? — переспросил Игнатов подпоручика.

— И Кома! — ответил Занин виновато.

— Кто?

Подпоручик пожал плечами.

— Давайте пока оставим этот разговор, господин капитан, — сказал Пармак и подал знак оркестру.

Гайды заиграли, снова ударил барабан. На площади люди уже расстилали пестрые одеяла, ставили на них бутылки, тарелки, резали хлеб. Со всех сторон села стекались мужчины и женщины.

Пармак занялся наведением порядка за «столом», а Игнатов и Занин отошли в сторону. Капитан долго молчал, после спросил грустно:

— Как же это произошло?

— Кто-то из штаба…

Подпоручик не хотел давать полной информации и ограничился только сообщением, что не посторонний, а свой человек отравил лошадей, но Игнатов все так же настойчиво смотрел на него.

— Ладно, вам расскажу подробно, господин капитан. В эту ночь у нас, по-видимому, будут другие дела. Прибыл наш «приятель». Чудом ускользнул от нас на мосту — автомат его зацепился за перила. Мы его ранили, но…

— Господин капитан, прошу! — Пармак взял офицеров под руки и повел к дубу, под которым накрыли специально для военных.

Они уселись на одеялах, им наполнили рюмки ментовкой. Оркестр заиграл «Подуй, подуй, ветер». Откуда-то, как вздох, раздался неуверенный голос. За ним последовали нестройные, но уже более смелые голоса, а потом все запели во весь голос: «Открой путь в Драму, там есть…» Месяц, чистый и полный, светил над скалистыми хребтами, проливая золотой свет, все больше сгущавшийся в низких местах.

В эту лунную ночь Караосман опускался по крутому склону Белтепе — вниз, по обрыву, — спешил к Краснову, над которым неслась песня и слышалась дробь барабана.

26

В глубоком погребе, освещенном мерцающей коптилкой, они были одни — Караосман и Славеев. От центра села долетала протяжная песня, в мелодию ее вплетался тонкий голос гайды. Караосман лежал в своей обычной позе на медвежьей шкуре. В бледном свете коптилки лицо его казалось еще более худым и изможденным. Он был в галифе, в расстегнутой куртке, под которой висели на поясе гранаты. От туристских ботинок на толстой резиновой подошве и от его потных ног в шерстяных носках нестерпимо воняло, но Славеев не чувствовал этого запаха — он привык к нему.

— Говоришь, вернулся? — сказал Караосман, глядя в потолок.

— Обоим повезло, — ответил урядник, виновато опустив голову.

Он подробно рассказал и о заложенной возле лесной сторожки мине, и о неудачной засаде, устроенной в доме подпоручика Занина. Караосман слушал и думал о том, что обстановка, в которой действовал, осложнилась. Когда объяснения не удовлетворяли его, он обычно рычал в ответ, но на этот раз ни один мускул не дрогнул на его лице. Славеев подробно описал ему покушение на Занина. Помолчав, Караосман вернулся к вопросу о неудачном покушений на командира участка капитана Игнатова.

— Насчет Мето — ясно. Убил его Игнатов, — пробормотал он. — А Сингер? — Это была кличка другого, в которого капитан стрелял и думал, что ранил его. — Куда Сингера дели?

— Целый день район обыскивали — и ничего! — Урядник придвинулся ближе. — В донесении, которое отправили в штаб дивизии, дословно сказано: «На месте, происшествия был найден с простреленной головой и грудью бандит Мето Караибрямов, по кличке Хромой. Другой успел скрыться в кустах… По пути он обронил обойму от «томпсона». Прочесывание района не дало результатов». — Помолчав, он добавил: — Вот все, что мне известно.

— Значит, не убили. А мы два дня его ждали — и не дождались. Как же так? Должен же он где-то быть — или на земле, или на небе!

Урядник не спешил с ответом — не хотел сообщать о том, что еще больше рассердило бы Караосмана.

Долгая, мучительная пауза затянулась. По-прежнему доносились звуки протяжной песни.

— Не успокоятся никак, — тяжело вздохнул Славеев.

— Приходится теперь слушать, — прошипел Караосман. — Мы им готовили, а тут вот… Кто виноват?

— Остается только удивляться! Взрывом разорвало коня, а он…

Караосман перебил:

— Удивлением сыт не будешь, приятель! А вот раз ты говоришь «остается только удивляться», я тебя спросить хочу… У сторожки капитана спас конь. В доме Кичука все испортил внезапный выстрел. Сейчас я слушаю гайды и барабаны. Все село рты поразевало, поют, командира Красновского пограничного участка встречают! Как же тут не удивляться? Люди веселятся, а мы сидим в этой норе и голову ломаем. Подай-ка мне рюкзак!

Славеев положил ему на колени серый, грязный, воняющий кислятиной рюкзак и отодвинулся, охваченный мрачным предчувствием, что сейчас он задаст ему новую задачу. Караосман вытащил бутылку, открыл ее, жадно глотнул ракии.

— На, пей! — сказал он. — Пей и слушай. Ох уж этот барабанщик — будто по голове бьет!

Сделав несколько больших глотков, урядник вернул бутылку и злобно сказал:

— Этот, кмет, дирижирует!

— «Дирижирует»! — передразнил его Караосман, снова ложась. — Я говорил Мето: «Всади ты в него пулю!» А он: «Не спеши, Кара! Давай подумаем! Доберется он до истины — сам будет нас искать». Ну вот, пускай он сейчас его и ищет там, у аллаха!.. Но пусть покуда попоет, пусть побалуется — и с ним счеты сведем. Дай-ка рюкзак. Они пьют — и мы пьем. Командира встречаем!

По плитам протопали подкованные башмаки. Кто-то поднялся по лестнице, стукнул в дверь, тихо позвал; «Господин урядник, тревога!» Потом шаги удалились, ворота хлопнули.

Караосман, вставший за дверью с гранатами в руках, выругался, вернулся.

— Иди! — сказал он, ложась. — Иди и гляди в оба! Ты уверен, что у Саира засада?

— Своими глазами видел, Кара, опасно там!

— Поищи автомат!

— Значит, Айша?

— Если вернется — пулю!

— Иди запрись.

Они остановились у двери, Славеев вышел, осмотрелся, вернулся.

— Кара, около Саирова дома вертелся тот, из судебной медицины. Я его видел, когда он оттуда выходил. Что он там делал? Хочу тебе сказать, что я решил его… Понимаешь?

Караосман схватил урядника за плечо, с силой встряхнул и тихо, сжав зубы, процедил:

— Я тебе шею сверну! Слышал? Пристрелю, если посмеешь что-то без моего ведома сделать!

— Хорошо, хорошо, Кара, только…

— Давай! И помни, что я тебе сказал!

Он запер дверь и растянулся на шкуре. «Этот идиот может такого натворить, что и на том свете не расхлебаешь», — подумал Караосман и попытался уловить что-то в шуме, но сейчас другие звуки проникали в подвал: команды, топот ног, скрип телег.

Только что, во время разговора со Славеевым, глаза его слипались. Сейчас, после того как его помощник откровенно признался ему, что собирается пристукнуть доктора Кабакова, его резидента, Караосман даже привстал от новых мыслей, пришедших ему в голову. Этот урядник, который так нужен ему и который даже и подумать не мог, что именно он, доктор Кабаков, во время вскрытия Али положил конец любым сомнениям об истинной причине его смерти, глуп и недогадлив! Он способен на необдуманные действия, когда пьян, а трезвый может предать. Караосман встал, обулся, взял рюкзак и вышел во двор. На чердак вела приставная лестница. Он поднялся, втянул ее за собой, закрыл люк и, нащупав в темноте овечьи шкуры, лег.

Красново затихало.

Когда Караосман и Славеев решали в подвале судьбу Игнатова и Занина, те уже собирались уходить. Надо было угомонить Пармака, порядном подвыпившего, — он непрерывно затягивал одну и ту же песню «Тесны, тесны дороги…» Рядом снова появился Тимчо Алиев. Он приблизился к Игнатову и что-то прошептал ему на ухо, Офицеры сразу же покинули торжество, провожаемые звуками гайд и барабана.

Песни и оркестр замолкли, женщины потащили своих мужей по улицам. Последними остались Пармак и его жена. Она собирала посуду в большую пеструю сумку, а он, пел, стоя лицом к освещенной главной улице. Наконец и они двинулись домой. Пармак время от времени останавливался, поднимал голову к электрическим лампочкам, широко раскидывал руки и начинал ослабевшим, сиплым голосом: «Тесны, тесны дороги…» Его жена возвращалась, брала его под руку и снова упорно вела за собой.

На главной улице Пармак вырвался, обвил руками столб, поднял глаза к светящейся лампочке и снова запел, шатаясь на подгибающихся ногах.

— Да замолчи ты, хватит срамиться! — тянула его жена, но руки Пармака крепко держались за столб, а из глаз текли слезы: — Да замолчи же ты! На кого ты похож! Нализался! И как только вам в глотку лезет!

— Загорелось! — Он раскинул руки, и тут жена отодрала его от столба. — Смотри, смотри, светит!

Не прошли они и сотни шагов, как снова зазвучал хриплый голос: «Тесны, тесны дороги…»

27

В кабинете Игнатова уже ждали вызванные по тревоге офицеры, унтер-офицеры и урядники. Услышав в коридоре шаги, Стефанов, только что вернувшийся после проверки патрулей, подал команду «Смирно!».

— Вольно! — сказал, входя, командир. Он подождал, пока все расселись, улыбнулся. — Ну что ж, при тревоге расстались, при тревоге встречаемся! Граница… В госпитале была одна очень миленькая сестричка. Перед тем как всадить иголку, она спрашивала: «А когда, капитан, бывают у вас на границе спокойные минуты?» Перед тем как ойкнуть, я отвечал: «Когда мы в больнице, дорогая!..» Простите за лирическое отступление, — Игнатов посмотрел на поручика, кивнул ему: — Докладывайте, поручик!

Стефанов, встав перед оперативной картой, склонил голову, будто вспоминая что-то очень важное, ткнул кизиловой указкой в красный флажок, обозначенный номером 5.

— В два часа десять минут ночи, — сказал он, — в пятистах метрах западнее пятого поста, проходя вдоль пограничной полосы, наш патруль в составе ефрейтора Арляева и рядового Нанева был обстрелян из автомата неизвестными лицами, которые немедленно отступили с нашей территории, перейдя границу в районе Чупки. Патруль начал ответную стрельбу и продолжал несение службы до прибытия резерва с поста. В то же время в километре восточнее поста была открыта стрельба по нашей территории — также из автомата. Направленные туда с двух постов — пятого и шестого — патрули немедленно произвели осмотр местности, но не обнаружили никаких следов и вернулись. Я поднял по тревоге весь личный состав и распорядился, чтобы оба поста усилили патрули и не поддавались на провокации. Чтобы использовать резерв штаба, я предлагаю…

— Минуточку, поручик! — прервал его Игнатов. — Стрельба одновременно с двух сторон поста?

— Так точно!

— Нарушение границы? Или провокация? — Капитан смотрел на него спокойно.

— Я уверен — провокация.

Игнатов выпрямился, достал из пачки сигарету, закурил, медленно подошел к карте. Поручик отступил на шаг и подал ему указку. Все взгляды устремились на кончик кизиловой палочки, уткнувшийся в какой-то пункт на соседней территории, затем он пополз к границе, пересек ее в том месте, где краснел флажок, обозначенный номером 5, врезался в болгарскую территорию, сделал резкий поворот и, достигнув Белтепе, наискось спустился к Краснову.

Стефанов недоумевающим взглядом следил за острием указки. Стулья заскрипели, в кабинете послышался тихий шепот. Капитан подал указку поручику и, возвращаясь к письменному столу, сказал:

— Я продемонстрировал вам предполагаемый — если не точный! — путь Караосмана.

Подчиненные уловили в голосе Игнатова спокойствие, которого раньше ему не хватало на таких совещаниях. Всем казалось, что он изменился.

— Бандит ведь прошел через сам пост, — сказал только что назначенный подпоручик Пеев, командир штабного взвода.

Игнатов усмехнулся.

— Именно так, подпоручик! Попытайтесь образно представить себе следующую картину. — Капитан снова подошел к карте и взял указку. — Внезапно раздаются выстрелы. Стреляют одновременно с двух сторон пятого поста. Старший немедленно направляет свой резерв — или, точнее, все, чем он располагает, — в один угрожаемый район, а затем и в другой. На посту остаются двое — он и часовой. Может ли Караосман пересечь двор поста в непроглядном мраке? Он наблюдал во время стрельбы за движением патрульных, слышал команды старшего. Зачем же ему искать другое место для перехода через границу, когда там, у поста, путь ему открыт? И это не случайно. Враг действует по предварительно составленному плану.

Игнатов сел за стол, медленно смял окурок.

— Разрешите изложить план использования штабного резерва, господин капитан? — Стефанов вытянул руки по швам.

— Вы, я уверен, предлагаете направить группы для усиления охраны границы в районе пятого и шестого постов? — посмотрел на него капитан. — Отпустите людей. Не следует нам, как Дон Кихоту и Санчо Пансе, атаковать ветряные мельницы! Все равно Караосмана там уже нет. Спит сейчас где-то здесь, на болгарской земле. И может быть, видит во сне, как мы его ищем.

— Дай бог, чтоб именно это ему и снилось. По крайней мере, тогда бы не выспался, разбойник! — шутливо бросил Занин.

— Дай бог! — согласился Игнатов с болью. Потом сказал Славееву: — Отпустите людей, пусть отдыхают. Стефанову и Занину остаться.

Игнатов вернулся из госпиталя не только окрепшим физически, но и духовно. В полном покое белой больничной палаты он мысленно опять прошел тот трудный путь, который начинался в Софийском университете и кончался там, у лесной сторожки. Капитан вновь и вновь анализировал свои поступки, делал выводы из допущенных ошибок, обобщая все наиболее значительное, ценное из своей командирской практики. И вот сейчас, перед полными сомнения взглядами своих подчиненных, он принял решение, полностью противоречащее пограничной практике, а также мнению начальника службы поручика Стефанова: отпустить построенных на плацу военнослужащих отдыхать.

Подождав, пока все выйдут, Игнатов поднялся со скрипучего стула и сел около своих помощников.

— Я попросил вас задержаться, чтобы подумать над двумя вопросами. Первый: где может находиться Караосман сейчас и где может он быть завтра? И второй: какие действия нам надо предпринять? Занин, ваше мнение.

— Если я скажу, где Караосман, вы тут же меня спросите, почему я еще здесь! — засмеялся подпоручик и уже серьезно продолжал: — Скорее всего, укрылся где-нибудь в соседнем квартале. Сегодня ночью он ничего предпринимать не будет, а завтра, сориентировавшись в обстановке с помощью своих помощников, начнет действовать.

— Верно, — согласился Стефанов.

Капитан отпустил их. Открыв окно, глубоко вздохнул. Зазвенел телефон. Он взял трубку. Торопливый голос кричал где-то далеко, мембрана трещала.

— Докладывайте спокойно, алло, не кричите!

Игнатов положил трубку, подождал, снова взял ее и выслушал уже четкий доклад:

— В восьми метрах восточнее Шилы на расстоянии одного километра от границы на нашей территории после короткой перестрелки пограничный наряд в составе ефрейтора Тодора Тотева — старшего и рядовых Руси Кодева и Ганчо Лалова задержал трех вооруженных нарушителей. Один тяжело ранен.

— На каком языке говорят? — прервал командир докладывающего. — Вы слышали, на каком языке они говорят? Так… Так… Как выглядит раненый? Ясно, не он. Жаль!.. Я сожалею, а вам не о чем жалеть, Вытев. Награждаю состав наряда пятидневным отпуском… Охраняйте, пока не прибудет офицер из штаба. И усильте наблюдение. Дополнительно направьте людей в этот район.

Игнатов снова подошел к окну. Настроение у него поднялось. Хоть и не главного поймали, все равно его ребята сделали доброе дело. Эти бандиты или из банды самого Караосмана, или знают что-нибудь о нем.

Все-таки это успех, о котором должен немедленно узнать весь личный состав.

28

Наконец-то Саир появился. Средь бела дня он медленно сошел с повозки, остановившейся у дверей дома доктора Кабакова, — изможденный, в серых галифе и грязной брезентовой куртке. С трудом держась на ногах, открыл калитку, прошел по зацементированной дорожке и поднялся на мраморную лестницу. И только потом оглянулся, не следят ли за ним. Постучав, услышал вскоре тихие шаги. Дверь открылась.

— Прошу! — улыбаясь, сказал доктор, но, вглядевшись в лицо пациента, отпрянул в изумлении. — Вы?

Испуганно оглядев улицу, ввел Саира в прихожую, быстро захлопнул дверь. В приемной были люди, которым не следовало его видеть, поэтому Кабаков открыл широкую застекленную дверь и кивнул ему, чтобы следовал за ним. Они миновали просторный холл, и только в кабинете доктор остановился.

— Как вы осмелились, дорогой?! И не предупредив меня? В это время? — Он смотрел на Саира осуждающе. — Это же безумие!

— Болен я, доктор. Предупредить тебя? Как? Знаешь, сколько я пережил! — Саир говорил тяжело, пытаясь проглотить комок, стоявший в горле. — Может, это и безумие, но когда человек…

— Да у вас температура! — Кабаков пощупал его лоб. — Садитесь, дорогой! Боже мой, да вы как из гроба поднялись.

— Лучше бы я туда лег, доктор. Оставим мою болезнь, дай лучше поесть чего-нибудь. Я ждал Кару. Он все не шел. «Если что случится, переправлю тебя на ту сторону» — такой у нас был уговор. Это «что-нибудь» случилось, а он и глаз не кажет. Арие сама кашу заварила.

— Да она-то, дорогой, давно уже там! — Глазки доктора весело заморгали.

— Шутишь! — Саир поднял отяжелевшую голову. — Доктор, ты небось шутишь, а?

— Нет, нет! Лишние разговоры к добру не приводят.

— Вот Асина обрадуется!

— Что? Вы решили… и ее? — Кабаков впился в него взглядом. — Вы хотите подвергнуть женщину неимоверным испытаниям, погубить ее? Не слишком ли это жестоко с вашей стороны?

Саир наклонился, ощупывая свои рваные царвули, перевязанные тонкой ржавой проволокой. Вздохнул.

— Времена такие настали. Я, доктор, думаю сейчас не о жене, а о том, что я по грошу собирал. Вот это мне там нужно будет! Видишь, что получается, когда человек в эту грязь влезает. Двор у меня есть, дом — не дом, а дворец, да только не войдешь в него. Все там!

— Оставьте Асину в покое! Она и до границы не дойдет, не выдержит, — сказал Кабаков, опершись о подоконник.

В профиль лицо Саира выглядело будто вымазанное глиной: ввалившаяся, заросшая щетиной серая щека, горбатый нос, густые брови под изрезанным морщинами лбом, плешивая голова.

— Я должен подлечить вас, дорогой, — продолжал доктор. — Непременно надо! — Он подошел к буфету. — Советую вам поесть. Могу предложить вот что. — Он достал из буфета и поставил на стол тарелку с котлетами, куском колбасы, хлеб и бутылку вина. — Поешьте и ради бога выбросьте из головы эту проклятую мысль. На какого черта нужна вам там Асина? Вы что, знаете, что они вам там преподнесут?

— А на кого же я ее оставлю?, — пробормотал с набитым ртом Саир. Он жадно ел котлеты, при каждом глотке его короткая шея напрягалась. — Ты что, хочешь, чтобы тут над ней издевались? Не будет этого. Или приду к Занину и скажу: «Вот я! Вы ведь меня искали? Сейчас можете всадить в меня пулю!» Это что? Вино? — Дрожащей рукой он схватил бутылку, поднял ее. — Вот оно, лекарство, доктор! — Тряхнув головой, поставил бутылку на стол. — Так вот я со своей жизнью и покончу. Тогда и Асину оставлю в этом «новом» мире, и железный сундучок. Зарытое золото, доктор, не прорастает и не ржавеет! Может, кто-нибудь однажды, разбогатев, и вспомнит меня. Скажет: «Жил когда-то такой Саир — земля ему пухом, — хороший был человек!»

Кабаков слушал этот странный монолог ничтожного, но все еще опасного человека и думал только об одном: «Золото!..» Наблюдая за своим нежданным гостем, он решил, что идея оставить Асину у себя в качестве экономки приобретает сейчас совершенно иной смысл.

Потрескавшиеся губы Саира жадно тянули красное вино.

— Ваше здоровье, доктор!

— Пейте, пейте, дорогой. Вино семилетней выдержки! Оно лучше всего лечит страдания, а у вас сейчас их предостаточно. Пейте и не забывайте: мы призваны прежде всего уважать не деньги, не золото, а человека! Я всегда…

Кабаков замолчал. В приемной слышались тревожные голоса:

— Доктора, позовите доктора!

— Зачем доктор? Человек-то скончался!

— Где доктор?

Кабаков бросился в холл, захлопнул одну дверь, другую — криков не стало слышно.

Протяжно и тонко прогудело на лесопилке. Потом наступила тишина, в которой слышалось только тиканье стенных часов. Саир снова поднял бутылку, отпил, чувствуя, как по телу пробегает теплая приятная дрожь. Разговор за стеной стал более явственным:

— Как ножом режет… Ох, ох… А там…

— Выпейте вот… По две капли три раза в день натощак.

Саир слушал, думая об Асине, о ящике для пулеметных лент, завернутом в кусок холста и просмоленном, — о ящике, замурованном в стене, в том месте, где вбит гвоздь для керосиновой лампы. Еще он думал о том, как вытащить из Краснова и Асину, и ящик, но план этот был сложен, слишком сложен. Наверняка в доме засада.

Осматривая своих последних пациентов, доктор также думал об Асине и о золоте. Но, в отличие от Саира, не собирался бежать за границу. Планы у него были более реальными: ему предстояло еще сегодня ночью избавиться от этого типа, выведав, где спрятано золото, а уж потом они с Асиной уедут в Пловдив. Боялся он только Караосмана: без его разрешения не имел права оставить работу и свой район.

Саир поднял бутылку, допил оставшееся вино. Почувствовав прилив сил, распрямил плечи. Взгляд его привлекла белая мраморная фигурка, стоящая на полочке из красноватого мрамора. Изящная маленькая женщина смотрела на него застывшими глазами.

Отвернувшись, Саир сел за письменный стол. Дверь открылась. Вошел улыбающийся доктор.

— Знаете, странные людишки! — сказал он, качая головой, — Приходит, представьте себе, на осмотр, даешь ему лекарства, а он жмется: «Я тут, доктор, курицу тебе принес!» Ну как, дорогой, поели?

— Поел… Да от вина, видно, спать захотелось. А мне сегодня же ночью надо в Красново.

— Вы соображаете, что говорите! Не успеете дойти — убьют вас! Если не думаете о себе, подумайте хотя бы о своей жене. — Доктор стоял перед ним, сжав кулачки. — Мне надо было не принимать вас, а выгнать! Я рискую, вы это понимаете, дорогой?

— Чтобы я все там оставил!

— Нет, зачем же? Можно написать Асине, сказать ей точно, где зарыто…

— Нет. Моя рука положила — только моя и возьмет! — отрезал Саир.

Доктор смолк. Они смотрели друг на друга.

Зазвонил телефон. Кабаков снял трубку.

— Да, слушаю! Кабаков. В районе шестого поста? Кто видел труп? Да, можете заехать за мной через полчаса. — Он положил трубку, обернулся к Саиру и испуганно сказал: — Караосман!

— Убит?

— Да! Я отведу вас наверх. Там у меня один солдат. Категорически запрещаю говорить о чем бы то ни было. Остаетесь на лечение, ясно? Ждите меня до завтра.

29

Шестые сутки рядовой Казак, закрытый на чердаке виллы, ждал, когда же наконец хозяин выведет его из этой маленькой тюрьмы и отправит — одного или с сопровождающим — к какому-то субъекту, занимающемуся переброской людей через границу. Честно говоря, он думал, что это не кто иной, как сам доктор. А пока надо было выяснить, является ли Караосман на виллу Кабакова, сколько времени там находится и можно ли будет захватить его там и ликвидировать. Согласно указаниям Занина, Казак должен был симулировать какую-нибудь болезнь, чтобы продлить свое пребывание у доктора до выполнения задачи. Он терпеливо ждал развития событий и три раза в день в определенное время встречался с любезным хозяином, когда тот, сам приготовив еду, приносил ее, улыбаясь и желая больному приятного аппетита. Притворяясь наивным, Казак старался во время этих кратких встреч узнать что-нибудь о Караосмане, но доктор уклонялся от вразумительного ответа, говорил только: «Непредвиденные обстоятельства, дорогой, требуют подождать!» Или: «Я рад, что вы можете отдохнуть после нелегкой солдатской службы».

Все поведение этого хитрого человека заставляло Казака думать, что он — опытный, жестокий враг, скрывающий истинное лицо под маской простоватого, доброго мещанина.

Через несколько минут после того, как гудок лесопилки возвестил конец рабочего дня, Казак услышал шаги на лестнице. Доктор поднимался не один. Щелкнул замок.

— Входите, дорогой! — Кабаков ввел в комнату человека, который показался Казаку знакомым. — Солдат — мой племянник! — представил он. — Надеюсь, кислорода вам хватит на двоих. Можете открыть окно. Вот, дорогой, кушетка, располагайтесь. В этом шкафчике я вам оставляю еду. Попрошу не шуметь! Итак, до завтра.

Доктор явно спешил. Он вышел, повернул ключ в замке и спустился по лестнице.

Казак, взглянув на человека в серых галифе и грязной куртке, обросшего и изможденного, растянулся поверх одеяла и, положив руки под голову, сказал:

— Располагайтесь! — Он уже понял, что этот тип — Саир, сбежавший от конвоиров в Пловдиве. — Ну, как на улице? Я уж забыл, как выглядит закат!

— Закат как закат, — сухо ответил Саир, развязывая обмотанные проволокой царвули.

— Небо, легкие облака, озаренные садящимся солнцем… Весело щебечут дрозды… Идешь к пограничному посту, и взгляд твой охватывает всю землю в этом небесном сиянии, всю землю, раскрывшую ночи свои объятия.

Саир, лежа на спине, слушал с закрытыми глазами. Потом, отвернувшись, пробормотал:

— Оставь небо в покое. Заткнись!

— Хотите спать? — спросил Казак.

— Слишком много болтаешь, — послышался опять гнусавый голос.

— У нас в части есть один урядник. Его зовут Рашко Славеев. Он мне всегда говорил: «Много болтаешь!» Ну а я — что поделаешь? — привык тренироваться.

Саир резко обернулся, услышав имя Славеева, его будто что-то толкнуло к постели солдата, он хотел спросить, где тот служит, но Кабаков категорически запретил ему разговаривать… Он повернулся на другой бок, решив молчать.

— Спите? — снова спросил Казак.

Саир пробурчал что-то, кушетка под ним скрипнула.

— Как вас зовут? Меня — Борис. Рядовой Борис Калфов с Красновского пограничного участка. Лечусь у доктора Кабакова.

Саир молчал. Казак смотрел сквозь маленький квадратик окна на белые облака и пытался вычислить, о какой скоростью они движутся на восток, к Краснову.

— Как наперегонки несутся! — воскликнул он. — Если бы они могли переносить письма, открыл бы я окно и изо всех сил бросил конверт на какое-нибудь пушистой облачко. Через тридцать минут оно было бы над Красновом. Над белым домом лесничего Чани, над Наной-медсестричкой. Эх, если бы можно было…

Саир не оборачивался, но весь как-то сжался.

По щебенке на шоссе постукивали колеса повозок. Со стороны лесопилки раздавались возгласы женщин, затем послышалась песня: «Длинны без тебя ночи, без тебя, любовь моя…»

Казак знал эту старинную родопскую песню. Он начал тихо подпевать:

Когда месяц взойдет,

Выхожу я, любовь моя, ждать тебя,

Пока месяц не зайдет…

— Урядник был прав. Много болтаешь! — почти прорычал Саир и медленно повернулся к солдату.

— Виноват! — сказал Казак, отворачиваясь.

Саир долго молчал, Казак слышал только его тяжелое прерывистое дыхание.

— Давно служите в Краснове? — проговорил наконец Саир.

Казак молчал.

— Я бывал там и кое-кого знаю.

— Два месяца. — Помолчав, Казак добавил: — Знаком только с медсестрой и с ее приятельницей. Ладно, давайте спать!

Саир встал, подошел к тумбочке, открыл ее, но ничего не взял и вернулся на кушетку. Скорчился в углу, опершись головой на руку, полежал так, потом перевернулся на спину, устремив взгляд в потолок.

— Значит, с медсестрой? Я тоже ее знаю, — сказал Саир. — А другая… Она местная?

— Не знаю. Красивая… Она частенько у медсестры бывает. Кофе пьют, в карты играют. Заходит туда один офицер… Подпоручик, — Казак знал, как задеть Караосманова помощника, — Однажды вечером играли мы допоздна…

Это было все, что Казак должен был сказать Саиру, а затем посмотреть, какова будет реакция.

Саир приподнялся, его ступни уперлись в пол. Он готов был схватить этого нахального солдатика и вышвырнуть в окно. Разорвать его на кусочки и один за другим сбрасывать их о крыши виллы! Мысль о том, что солдат видел Асину и играл с ней в карты, что какой-то офицер тоже захаживал туда, приводила его в бешенство. Голова разламывалась от вопросов. Что делать? Почему он здесь? Чем может ему помочь доктор? Правду ли говорит солдат? И что происходит там, в Краснове? Бежать одному или увести с собой Асину? Нет, прежде всего — в Красново! Там ему еще надо свести счеты кое с кем. А потом за одну ночь, за одну-единственную ночь… Его надолго запомнят!

Мысли Саира метались, точно овцы, загнанные волком. А выхода не было. Казак тоже задумался. Как же ему выскользнуть из этого зловещего дома с островерхой крышей, как сообщить Занину о Саире? Нужно ли вообще думать о бегстве с виллы или терпеть и ждать развития событий, преследуя главную цель? Обстановка изменилась. Сейчас его переправа за границу могла потерпеть провал. И все-таки как действовать: допустить ли, чтобы Саир исчез у него из-под носа, или принять решение, беря всю ответственность на себя?

— Ты зачем здесь? — спросил вдруг Саир, и в диком блеске его широко раскрытых глаз промелькнула нескрываемая злоба.

— Вы не сказали даже, как вас зовут. А я почему-то должен рассказывать вам о своих делах.

— Нури меня зовут, — буркнул Саир. — К чему тебе мое имя?

— Надо же как-то к вам обращаться. На то людям и даются имена.

— Знаю я командира твоего участка, Игнатова. — Саиру явно не терпелось вернуться к разговору об Асине. — Знаю и кое-кого из офицеров. Ягнят им продавал. Есть там один кудрявый — Занин, выпивали мы однажды в корчме. Весной дело было. Сам я из Муглина. Это недалеко от Краснова, так что бываю там раза два в год… Может, ты и другую женщину видал, приятельницу медсестры, такая высоконькая?

— Вряд ли вы ее знаете, — возразил Казак. — Она по улицам не ходит. От дома до Наны и обратно. Она, бай Нури, не из тех, которые… Но давайте-ка спать. Нет ничего лучше, чем всласть выспаться!

Саир посидел еще какое-то время, подперев отяжелевшую голову, потом лег. Взгляд его рассеянно скользил по стенам. Казак ждал, что он продолжит разговор, но через минуту-другую тот захрапел. «Несчастный!» — подумал Казак неожиданно для самого себя.

В квадратике окна, как на негативе фотографии, мерцали яркие звезды. Город спал, прикрытый черной крышей ночи, Со стороны лесопилки все еще слышался зловещий вой острых пил.

30

Доктор Кабаков вернулся с границы, как и обещал, на следующий день к вечеру. Старенький милицейский джип довез его до лесопилки, развернулся и уехал. Уставший, охваченный отчаянием, доктор медленно брел к своей вилле. Весть об убийстве Караосмана вызвала в нем чувство удовлетворения. Наконец-то он отделался от этого чудовища. Теперь самое время ликвидировать Саира, выбраться из петли, которую уже столько лет подряд невидимая рука стягивала на его шее, и навсегда переселиться в Пловдив.

Он думал об этом, когда ехал со следователем и начальником милиции на место происшествия, когда шел к заброшенной овчарне Ариповых, когда склонился над трупом бандита, грудь которого была прострелена пулеметной очередью. Только — проклятье! — это оказался не Караосман. Сходство какое-то было, но слишком отдаленное. Следовательно, планы доктора рушились.

У ворот ограды ждали пациенты, привязав своих мулов к железным кольям и рассевшись вдоль живой изгороди. Они повскакали и, глядя на него умоляюще, преградили ему путь. Кабаков мимоходом пересчитал их, кивнул. Но взгляд его задержался на одном лице, почти скрытом чадрой. Глаза из-под чадры смотрели на него с тревогой.

— Уважаемые, сегодня я принимать не буду! — решительно сказал доктор. — Идите в больницу. А вы, — обратился, он к женщине, — пройдите! — И распахнул перед нею дверь.

— С рассвета ждешь, ждешь… Ну, доктор, ну, пожалуйста! — всхлипнула пожилая женщина и попыталась его остановить, но он захлопнул дверь перед ее носом и засеменил по лестнице.

Пациенты продолжали кричать, охать, просить, но доктор, не слушая, спешил наверх, вслед за женщиной, пришедшей так внезапно, так неожиданно.

— Госпожа, — сказал Кабаков, испытующе глядя на Асину, — у меня предчувствие, что вы принесли недобрую весть. Прошу!

Асина перешагнула порог прихожей, но пес, лежавший на овечьей шкуре, зарычал, и она отпрянула.

— Не бойтесь, госпожа. Гот, тихо, успокойся! Проходите, проходите, он не тронет.

Кабаков распахнул дверь просторного холла. Со стен на Асину смотрели стеклянные глаза оленя с ветвистыми рогами, белочки, хищные птицы.

Они прошли по персидскому ковру, потом доктор отпер массивную дверь своего кабинета. Учтиво и в то же время растерянно предложил он Асине стул и, сев напротив, выжидательно уставился на нее.

К Кабакову ее послал подпоручик Занин: она могла бы кое-что выведать об этом коварном и хитром человеке в белом халате. План подпоручика сводился к следующему: Асина в полной тайне отправляется в город. Оставшийся охранять дом маленький Дими, однако, сообщает «тайну» тем, кто непременно ею поинтересуется, сказав, что тетя поехала к доктору. Часом позже Занин тоже отправится в город, но так, чтобы кто интересуется «догадался», что подпоручик за нею следит. Доктору же она откроет цель своего визита — беспокойство из-за распространившегося в Краснове слуха, что в реке около лесопилки найден убитый солдат.

— Вас что-то беспокоит? — Асина чувствовала пронзительный взгляд Кабакова. — Постарайтесь, уважаемая, прогнать смущение, с которым вы переступили порог моего дома. Чувствуйте себя как с близким человеком! Госпожа, что-нибудь случилось?

— Это правда, доктор? — вымолвила она, дрожа, — В Краснове ходит слух…

— Да, дорогая, — сказал он весело, с облегчением, оттого что тревожился напрасно.

Он протянул руку к письменному столу, пододвинул шкатулку, взял трубку и стал набивать ее табаком. Наконец закурил и, затягиваясь с подчеркнутым наслаждением заядлого курильщика, сказал:

— Да, госпожа, к нашей общей радости, Саир жив!

В мучительном напряжении ждала Асина, не скажет ли доктор, что случилось с солдатом. Она смотрела на него безмолвно, смущенно и глуповато, будто ее поставили перед судьями и у нее не было сил отвечать на их вопросы.

— Я и сам собирался повидать вас, — Доктор понизил голос, облокотившись на письменный стол. — Надо выполнить его поручение.

— Где он? — прошептала Асина.

— Будет здесь на днях. Через одного человека он попросил меня связаться с вами. Понимаете, он не может оставаться на нашей территории и собирается перейти границу.

— Что он там станет делать?!

— Прежде выслушайте. Не знаю, что он накопил и сколько, но там понадобятся средства, уважаемая госпожа. Там ценится только золото и он хочет взять его. Риск есть, но с моей помощью вы могли бы…

— О каком золоте вы говорите?

— О вашем, дорогая! — Кабаков склонился к ней. — Оно будет необходимо вам — вы ведь тоже уедете. Разумеется, переждав какое-то время.

— Но мне не нужно золота, доктор! Если я и просила о чем-то аллаха, то только о жизни, о спокойной жизни, а не о золоте!

Асина выпрямилась. Ей захотелось встать, подвигаться, побороть смущение, словно приковавшее ее к стулу. Она подошла к окну, посмотрела сквозь двойные стекла: густой сад, яблони, усыпанные плодами, бассейн, беседка, живая изгородь. На той стороне улицы — крутой склон с зелеными пятнами тонких сосенок, крепко уцепившихся корнями за синие скалы. «Борьба за жизнь, — подумала Асина. — Такая же, как и у людей, но без зависти, без злобы и алчности! Что задумал этот человек?» — спрашивала она себя, глядя на самшитовый глобус, зеленой дугой отражавшийся в оконном стекле.

— Итак, что вы решили, уважаемая? — вернул ее к действительности тонкий голос доктора.

Асина обернулась. Склонив плешивую голову, он снова набивал трубку. Вблизи голова его выглядела неестественно вытянутой, три глубокие морщины перерезали лоснящееся голое темя.

— Согласен с вами, мне тоже золота не нужно, — продолжал Кабаков. — Но ваш муж в беде, мы должны ему помочь.

— Что вы сделали с солдатом, господин Кабаков?

Вопрос заставил доктора откинуться на спинку стула — он ждал, что услышит наконец, где спрятано золото, а она вдруг — о солдате.

— Я ждал этого вопроса. Парень в надежном месте!

— Говорят, около лесопилки нашли в реке убитого солдата, — сказала Асина уже другим, более спокойным и ровным тоном.

— Слухи, дорогая. Должны же люди как-то себя развлекать. Не слушайте их, подумайте лучше о своем будущем. Впрочем, вы уйдете с Саиром? — Кабаков посмотрел на нее из-под опущенных бровей. — Рискнули бы?

— Нет, — ответила Асина решительно.

— Прекрасно. Останетесь в Краснове? После известия о том, что ваш супруг сбежал за границу? — Кабаков осторожно возвращался к разговору о доме в Пловдиве и о своем предложении взять к себе Асину экономкой. — Да вы сознаете, какому террору подвергнут вас там, в Краснове? Нет, дорогая, я вас не оставлю. Можете рассчитывать на меня, как на близкого, очень близкого человека! И чем раньше вы покинете Красново, тем лучше. Можете уже сейчас продать какие-нибудь ценные вещи. — Кабаков в волнении поднялся со стула. — И надо отдать Саиру — вы меня понимаете, не правда ли? — то, что ему необходимо будет за границей. Вам, дорогая, не нужно золота. У меня достаточно средств.

— Доктор, ну как вы можете? Саир еще жив, еще здесь, а мы его хороним! — сказала Асина, чувствуя, куда клонит доктор. Пора было уходить. Она покачала головой: — Если у Саира и есть золото, пусть он лично мне скажет где. Я принесу ему. А что касается Пловдива, господин Кабаков, рано еще об этом говорить. Подождем, посмотрим, как сложатся у Саира дела. Нас ведь никто не подгоняет, правда?

— Вы правы, госпожа. Никто нас не подгоняет, мы можем подождать.

— Смеркается, — сказала Асина, глядя в окно, — мне пора.

— Поедете в Красново?

— Не на чем. Заночую в гостинице. У меня там номер, а завтра…

— Но зачем же в гостинице?! — Кабаков развел руками. — Здесь у меня столько комнат! Прошу вас, останьтесь.

— Не забывайте, что я считаюсь магометанкой, доктор, и что я — жена Саира Курталиева, который жив.

— Да, да, — вздохнул Кабаков. — Вы правы. В каком вы там номере?

— В третьем.

— В третьем. И все-таки, если что-то будет нужно… — Его глазки ощупывали ее белую шею, которую украшало золотое монисто.

Асина протянула доктору руку:

— До свидания, господин Кабаков.

— Я провожу вас, дорогая.

Доктор, поклонившись, направился за ней к дверям. Пес опять зарычал, но сейчас Асина без страха прошла мимо. Прежде чем открыть дверь, обернулась к любезному хозяину:

— Пожалуйста, не выходите!

— Ну что ж, многоуважаемая, до свидания. Надеюсь, в недалеком будущем мы продолжим наш неоконченный разговор?

— Да, доктор.

Она открыла двери, прошла по цементной дорожке и, выйдя на шоссе, повернула к городу.

Кабаков, стоя у окна кабинета, провожал ее взглядом. Он верил, что Асина не посвящена в дела мужа и что, если действительно есть у Саира золото, только он сам может сказать, где оно. А если не скажет? Кабаков нервно ходил по кабинету. Решалась судьба Саира: сегодня же ночью надо было избавиться от него, выведав его тайну. Никто не видел, как Саир пришел на виллу. А потом доктор куда-нибудь отправит Асину, проникнет в дом, чтобы найти золото, привезенное, как поговаривали, с берегов Эгейского моря.

31

В сумерках перед штабом толпились солдаты. Они оживленно комментировали новость о произошедшей под вечер перестрелке у Рыхлого луга и спорили, из Караосмановых ли людей раненый бандит, только что приведенный в штаб на мотоцикле дивизионного курьера, или из другой диверсионной группы. С любопытством осматривали солдаты старый немецкий мотоцикл с коляской, еще пахнущий свежей краской. Они подшучивали над ефрейтором Илиевым, устроившимся на седле с гордо поднятой головой, будто бы он, а не кто-то другой захватил и привез бандита.

Из окна верхнего этажа кто-то позвал «адъютанта», тот бросился вверх по лестнице. Перед кабинетом Игнатова стоял на посту с автоматом на груди урядник Славеев, которого капитан назначил охранять бандита, пока остальные вернутся с границы.

В кабинете около окна сидел худой обросший мужчина средних лет с черными жесткими волосами, в галифе, изношенных сапогах и выцветшей куртке. Он говорил медленно, с трудом, сжимая губы от боли и придерживая рукой окровавленный бинт под правым плечом. Тимчо, получив приказ Игнатова, побежал к нему в комнату за лекарством.

Славеев, стоя за дверью, услышал голос Занина, допрашивавшего бандита:

— Я спрашиваю не о Мето, а о Саире! Где Саир?

Разведчик торопился вытянуть из бандита сведения, он явно нервничал. Голос же Игнатова был более спокойным. По скрипу половиц Славеев понимал, что он ходит по кабинету, останавливаясь только тогда, когда задает вопросы. Послышался негромкий голос командира:

— Кто помогает Караосману? Подумайте хорошо и отвечайте. Ваша жизнь — в ваших руках. Если сообщите нам имена — вы знаете чьи, — мы сохраним вам жизнь. Подумайте!

В кабинете царила напряженная тишина. Снова заскрипели половицы. Уряднику, почти прижавшему ухо к двери, показалось, что внутри шепчутся, но вскоре он понял, что слышит биение своего сердца.

С раненым бандитом — подпоручиком Пироновым — Славеев служил в жандармском отряде майора Гайтанджиева, в Среднегории, в течение трех месяцев. Сегодня, когда он его конвоировал, тот притворился, что никогда его не видел, да и урядник держался с ним как с незнакомым. Но сейчас он чувствовал, как от страха весь покрывается потом, а ноги подкашиваются. Он не был уверен, что Пиронов ничего не скажет об их службе в жандармерии, о расстрелянных ятаках[6] в Каваклийке.

Половицы скрипнули. В кабинете послышался тихий голос Игнатова:

— Ну, будете говорить?

— Я могу рассчитывать на ваше офицерское слово, что вы меня пощадите?

— Условия, которые предлагает вам господин капитан, ясны. Не тяните время! — сказал Занин.

— Сегодня ночью Караосман должен был забрать Саира у какого-то доктора Кабакова. Больше ничего не знаю.

Славеев слышал все. Он оторвался от двери и бегом подбежал к телефонному шкафу, закрепленному четырьмя болтами на стене за лестницей, сунул за него руку, нащупал паутину тонких разноцветных проводов, дернул их с силой и снова вернулся к двери. В кабинете капитан кричал «Алло, алло!», но в трубке только хрипело. Игнатов что-то сказал Занину, Славеев услышал шаги, дверь открылась.

— Отведите его под арест и распорядитесь, чтобы ему дали горячей еды, — сухо сказал подпоручик.

— Слушаюсь, господин капитан!

Урядник пошел за бандитом вниз по лестнице. Дверь за спиной захлопнулась. Арестованный остановился.

— Господин подпоручик, — тихо спросил Славеев, осмотревшись на лестнице, — вы умеете водить мотоцикл?

Бандит молчал.

— Я вас спрашиваю, вы умеете водить мотоцикл? — повторил урядник, глядя на него в упор. — Бегите, господин подпоручик! Мы когда-то вместе служили, я хочу вам помочь. На улице вы будете выполнять мои приказания. Ну, вперед, если не хотите, чтобы завтра вас расстреляли!

Мотоциклист лежал, подложив под голову кожаную подушку и вытянув ноги над коляской. Услышав шаги, он вскочил.

— Давайте, заводите быстрее! В больницу! А вы садитесь в коляску, хоть и не заслуживаете такого внимания, да все мы люди. И предупреждаю: буду стрелять при попытке к бегству! — сурово предупредил Славеев.

Мотоцикл затрещал, пополз к воротам, выехал на улицу и понесся в направлений города. Все трое молчали, глядя вперед — туда, где светлый луч метался по неровной, высеченной в скалах дороге. Урядник весь дрожал, держась за сиденье, но тряская дорога как будто немного его успокоила.

— Нельзя ли побыстрее? — спросил он.

— Дорога плохая, господин урядник! — ответил солдат и нажал на педаль газа.

Коляска мотоцикла затряслась сильнее, будто плыла по бурному морю, все вверх, к густым, чернильно-синим волнам наплывающей ночи. По обе стороны дороги тянулись изрезанные скалистые гребни — белые, словно специально выбеленные, бесконечные и пустые, они сливались наверху с синевой ночного неба и казались неведомыми великанами, склонившимися над дорогой.

Оставалось еще два поворота, вот-вот должны были показаться огни города.

— Медленно едешь, парень! — прошипел Славеев.

— Дорога неровная, господин урядник, — повторил солдат виновато и вдруг почувствовал, как Славеев, нащупав в его кобуре парабеллум, выхватил его. Попытался повернуть голову, спросить, в чем дело, но суровый голос за спиной заставил его замереть.

Дальше все развивалось с головокружительной быстротой: солдат нажал на тормоз, урядник сбросил его о мотоцикла, отдал пистолет бандиту, который обернулся и ударил Славеева кулаком в подбородок. Солдат видел, как урядник направил на бандита дуло автомата, но раздался выстрел, и Славеев свалился на груду щебня.

Солдат приподнялся, в ужасе ожидая, что и в него сейчас выстрелят, но бандит схватил его за пояс и подтолкнул к мотоциклу.

— Садись, разворачивайся, — приказал он, вскакивая в коляску. — И назад, в Красново!

Мотоцикл взревел и понесся обратно.

32

Казаку не много времени понадобилось, чтобы сломить недоверие Саира, приведенного доктором черт знает с какой целью. Они почти подружились. Не зная, чем бы заняться, пока принесут поесть, Казак предложил Саиру погадать ему. Встав на колени около кушетки, он всматривался в ладонь Саира.

— Ой, ой! Долгая жизнь у тебя, парень, — стараясь подражать старой цыганке, говорил он, и это очень смешило Саира. — Но какая неспокойная! Ой, ой, и все-то ты дело имел со смертью, но всегда от нее убегал. Далеко ходил и далеко пойдешь, но она все время за тобою ходит, как тень, подстерегает тебя, чадо! Одна женщина о тебе думает, по ночам плачет, но уже становится на другой путь. Есть у тебя друг, да только не друг он тебе. От него, чадо, нужно тебе беречься. Зарежешь трех куриц, сваришь кофе на их крови и той женщине, что о тебе думает, дашь напиться, чтобы она к тебе вернулась. Много еще будешь страдать, но скоро весть от нее получишь.

— Какую весть?

— Плохую.

Болтая первое, что придет в голову, Казак уголком глаза наблюдал за Саиром и чувствовал, что тот ему верит.

В замке щелкнул ключ. Казак сел на свою постель, насвистывая. Дверь открылась, вошел доктор. Поздоровался весело:

— Здравствуйте, друзья!

— Здравия желаем, — ответил Казак, а Саир промолчал, уставившись в потолок.

— Вот она, военная дисциплина! — воскликнул доктор. — Браво! — Он повернулся к Саиру, пощупал его лоб, сказал шутливо: — Да, все в порядке. А теперь идемте-ка со мной. Мне нужна одна маленькая услуга.

Саир сунул ноги в царвули, неохотно поплелся вслед за доктором.

— А вы, молодой человек, отдыхайте. Я принесу вам ужин, — сказал Кабаков, запирая дверь.

Доктор с Саиром спустились вниз и через узенький коридорчик вышли из дому. Позади виллы, за оранжереей, которая почти упиралась в реку, зияла глубокая узкая яма. Около нее лежали лопаты и ломик. Выброшенная из ямы земля была совсем свежей. Кабаков сказал!

— Нужно расширить — приблизительно на метр! — И, выдержав удивленный взгляд Саира, продолжал: — Нужно расширить, дорогой! — Потом покачал головой и добавил: — Солдатик наверху, насчет которого, я вас предупреждал, чтоб вы с ним не разговаривали, — любовник вашей жены. Подпоручик Занин прислал его сюда, чтобы он за нами шпионил. Понятно теперь, зачем нужно копать?

— Солдат?

Саир опустил голову, постоял так, взял лопату, и глава его, устремленные на доктора, сузились.

— Не смотрите на меня, а беритесь за работу. Все нужно закончить сегодня ночью. — Кабаков повернулся и заторопился ко входу в дом.

Саир, рыча, воткнул лопату в светлую глину. «Сваришь кофе на крови трех куриц и той женщине дашь! — процедил он сквозь зубы, копая все более яростно. — Сварю я тебе кофе на крови! Я тебе покажу, подожди, сукин сын!»

Оставшись один, Казак перебрался на Саирову кушетку, откуда было лучше видно небо, закинул ногу на ногу и, глядя на плывущие белые облака, вспомнил Доту. Это была студентка из Братиславы, с которой он учился и которая, наверное, навсегда покорила его сердце. «А что же будет дальше? Нельзя ведь всю жизнь жить только письмами!» Он вспомнил о лете, проведенном на берегу Дуная, тогда они мечтали о долгом путешествии, весь мир волшебно распахивался перед ними, все цвело, все пело, умирало и снова возрождалось только для того, чтобы они могли быть вместе. «Действительно, а что же дальше?» — спросил себя Казак и стал что-то напевать.

В это время доктор Кабаков, сидя в кабинете, уточнял свой план: покончив с Саиром, которого он собирался умертвить инъекцией, он вызовет санитарную машину, и они с Асиной поедут в Красново, чтобы взять золото. Только вот как же, как заставить Саира, прежде чем его ликвидировать, признаться, где его золото? Доктор потянулся к трубке, которую набил четверть часа назад, раскурил ее, снова задумался.

Начав петь тихонько, Казак не почувствовал, как голос, его набрал силу, полетел над остроконечной железной крышей и стал слышным в саду. Саир выпрямился и злорадно процедил сквозь зубы:

— Пой, пой покуда!

Казак услышал за дверью шаги и, прежде чем щелкнул ключ, встал с кушетки.

— Что вы творите, молодой человек? Вы что, в консерватории? Совсем с ума сошли? Боже мой, ну как вы не можете осознать свое положение?

— Нечаянно, доктор! — Казак вытянулся, шутливо козырнул. — Увлекся. Вспомнил вот об одной девушке…

— Вспомнили — и сразу в крик? Надо вас оставить без ужина.

— В части, доктор, в таком случае просто дают не яблочный мармелад, а халву. А здесь — чем можно заменить песню? Капустой? Нет, так не пойдет, господин Кабаков.

Казак весело подмигнул возбужденному доктору, но тому было не до шуток. Однако, разжав свои кулачки, Кабаков сказал уже мягче:

— Не глупите, пожалуйста.

Со стороны реки, над которой давно уже сгустился мрак, кто-то приближался. Саир спрятался за кучей земли. Человек, оглянувшись, пересек сад и вошел в беседку, похожую на огромный гриб, притаился там. Вскоре в саду появился доктор, подошел к ночному посетителю, постоял с ним не больше минуты и, подождав, когда тот скроется у реки, вернулся в дом.

Это был добровольный сотрудник милиции и одновременно агент доктора.

После ареста Саира в Пловдива и после того, как «Арие» была переправлена через границу, начальник милиции назначил трех добровольных сотрудников для наблюдения за виллой доктора. Кабаков сумел завербовать одного из них и очень умело его использовал: только во время его дежурства он принимал на вилле Караосмана или его людей. Сейчас этот агент сообщил о провале, случившемся в Краснове, и о телеграмме, в которой был приказ: на рассвете окружить виллу и арестовать Кабакова. Доктор к такой вести не был готов. Испуганный и растерянный, он побежал в свой кабинет, стал судорожно собирать туристское снаряжение, потом вспомнил, что надо отпустить солдата. Едва переводя дух, взбежал по лестнице, отпер двери, забормотал:

— Давайте, молодой человек, одевайтесь! Скорей, скорей!

Казак натянул сапоги и, на ходу одеваясь, догнал подпрыгивающего по лестнице, до смерти напуганного человечка.

— Что случилось, доктор?

Кабаков будто не слышал: вернувшись в кабинет, дрожащими руками отпер сейф, достал оттуда автомат с обоймами.

— Возьмите. — Он сунул в руки солдату оружие, но обоймы, поколебавшись, оставил у себя и положил их в объемистый рюкзак, который начал неловко наполнять, освобождая сейф. — Не смотрите на меня, делайте что-нибудь! Собирайтесь! Может быть, вы догадываетесь? Этот тип наверху, с которым вы были в одной комнате, решил вас… Ему сказали, что в Краснове вы приставали к его жене. Но предупреждаю, никаких скандалов. Он нужен нам только до границы, понимаете? — Кабаков ехидно усмехнулся, вытащил новый парабеллум и две гранаты, рассовал все по внутренним карманам, запер сейф. — Пошли! — Однако в последний момент, вспомнив что-то, начал нервно вертеть ручку телефона. — Выйдите! Спрячьтесь где-нибудь возле виллы и наблюдайте. Алло, алло! Петрова, это вы, дорогая? Пожалуйста, вышлите мне санитарную машину. Да-да, срочно! О, ну что вы! Вы так любезны! До свидания.

Саир закончил работу и ждал, сидя на куче земли. Увидев спешащего к нему доктора, он встал, воткнул лопату и тихо сказал:

— Я готов! Мы его здесь…

— Пока забудьте об этом. Чрезвычайные обстоятельства. Надо немедленно отсюда исчезнуть. И помните: солдат нам крайне необходим до границы! То, что нужно сделать, мы успеем и по ту сторону. И еще: ваша жена, как оказалась, сейчас здесь, в гостинице.

— Доктор! — Саир развел руками. — Это правда?

— Без эмоций, дорогой! Одевайтесь и собирайтесь в дорогу. Если вы настаиваете, мы можем взять ее с собой. Но помните: риск велик.

— Доктор Кабаков, я этому солдату…

— Никаких распрей с солдатом. Иначе я вас оставлю.

— Да не о солдате я. Я спрашиваю об Асине.

— Не спрашивайте, а действуйте. Машина будет здесь с минуты на минуту. Берете с собой Асину?

— Ну а как же?

— Тогда собирайтесь. Бегом! Вы что, не понимаете, что секунды решают нашу судьбу!

33

Доктору Кабакову в эту ночь просто повезло: санитарная машина, под прогнившим брюхом которой трое механиков лежали целую неделю, была отремонтирована за два часа до того, как он ее вызвал; снесенный паводком мост на Черной реке был восстановлен солдатами тоже в этот же день; после полуночи милицейский пост на развилке проверял какую-то грузовую машину и вообще не остановил знакомую здесь всем «скорую помощь», пропустив ее, и она поползла по крутым дорогам наверх. Внизу, в тесном ущелье, покрытые ночным мраком, остались город, лесопилка, вилла. Осталось прошлое — будущее было впереди, и стонущий мотор тащил туда машину, освещая слабыми фарами разбитое глоссе. Шофер, худощавый немолодой мужчина, крутил баранку, то и дело поправляя указательным пальцем круглые стеклышки очков, и тер слезящиеся глаза, бормоча:

— Только капли никак не помогают. Все время слезятся. Памятка со времен войны. Взрывная волна, песок. До чего грязная дорога!

Справа от него сидел Саир — мрачный, неразговорчивый, он держал на коленях парабеллум, замотанный в старый плащ Кабакова.

— Так, значит, до Липины? — спросил шофер. — Хоть бы поскорей дело сделать — да назад. Жену я оставил больной. Умудрилась среди лета простуду подхватить. Затемпературила. — Он подождал, посмотрел на мрачного человека, который с самого начала возбудил в нем подозрения в связи с этой внезапной, даже загадочной поездкой, и, убедившись, что тот рта раскрывать не собирается, добавил: — Нас с доктором старая дружба связывает! Еще с войны. Скопле, Битоля…

Позади, в широком, отвратительно пропахшем лекарствами и бензином кузове, сидя друг против друга на жестких скамьях, Кабаков и солдат крепко держались за ремни. Асина тряслась на матраце, постланном на полу и закинутом к стенке кабины так, чтобы на него можно было опереться. Перед носом Асина держала платочек.

— Бензин лечит, дорогая, — утешал доктор испуганную женщину. — Вопрос самовнушения! Знаете, у меня был интересный случай. Раненый солдат. Было это у Битоли, а моей сумки с медикаментами нет! Положили мы раненого в машину около какой-то канистры с бензином…

Машина замедлила ход, остановилась. Кабаков прервал свой рассказ, сунул руку в рюкзак и, вытащив обойму, дал ее солдату.

— Приготовь оружие, — сказал он. Потом, опять покопавшись в рюкзаке, что-то еще оттуда достал. — Мы выйдем ненадолго, дорогая.

— Доктор, по старой дороге, — подал голос шофер, когда они вернулись к машине, — или по новой?

— Давай по старой! — бросил Кабаков. — Через Дрогулицу, Ливади, Просеку. И не останавливайся без моего разрешения.

Машина снова понеслась по шоссе.

— Верните обойму, молодой человек, — сказал любезно доктор. — Есть одно военное правило: когда садишься в машину — разряди оружие! Вот так, пусть себе лежит в рюкзаке. Это правило я пунктуально соблюдал, еще будучи солдатом. Вы, дорогая, надеюсь, уже привыкли к запаху?

Казак поставил автомат между коленями, сжал зубы. Еще один подходящий момент был упущен — выстрелить по очереди в каждого, завернуть машину в Красново. Оставалось лишь надеяться на то, что где-нибудь подальше на дороге их все-таки остановит милицейский патруль или патруль из группы содействия. Он был растерян, несмотря на то что так долго ждал этого «бегства». Что ж, пока оставалось терпеливо выжидать.

Машина проехала мимо дороги к пограничному селу Липине, а через километр начала подниматься по склону. Туннели из нависших сосновых веток мешали ходу, машина переваливалась, как лодка в волнующемся море, и вдруг ее передние колеса куда-то провалились. Шофер удержался за рулем, но Саира бросило вперед. Пистолет при этом упал около рычага переключения скоростей. Шофер, которого уже одолевали мрачные предчувствия, быстро взяв себя в руки, поправил сползшие очки и пробормотал:

— Надеюсь, доктор не ударился. Ну и дорожка! Надо взглянуть, в какую же яму мы колесами угодили.

Он выключил мотор и спрыгнул вниз. Саир спрятал парабеллум.

В это время доктор продолжал рассказывать, как канистра с бензином разлилась, а они этого не заметили, как раненый солдат продолжал лежать, вдыхая бензиновые пары… В тот момент, когда он собирался объяснить их воздействие, снаружи тихо постучали, доктор открыл дверцы.

— Шофер сбежал, чтоб его! — сказал приглушенным голосом Саир.

— Сбежал?! — Кабаков вскочил. — Негодяй! Подумать только, каков негодяй! Вы не умеете? — посмотрел он на солдата.

— Он, гад, ключи с собой взял, — сказал Саир.

— Быстро, господа! Берите все, что можете унести, и пошли. Он нас предаст. Непременно предаст! Видели, какая у него предательская физиономия? Ну скорее, не задерживайтесь.

Саир взял Асину на руки и спустил из машины на землю. Она прохрипела:

— Куда? Куда мы идем?

— Заткнись! — Он с силой дернул ее к себе. — Я тебя задушу, если…

— Убей меня! Доктор, прошу вас, давайте вернемся?

— Замолчите же, наконец, госпожа! — прикрикнул Кабаков, и Саир потащил жену за собой.

— Пожалуйста, остановитесь! — крикнул, сдерживая голос, Кабаков, побежал вперед и, встав перед солдатом, который именно сейчас был ему необходим, испуганно сказал: — Молодой человек, вы — впереди. Саир, за ним. Идите, госпожа! Держитесь поближе к своему, мужу. Я пойду последним. Соблюдаем полную тишину. Поспешим, если не хотите, чтобы нас догнали… — И замолчал, сам испугавшись того, что не успел высказать.

Он быстро шел за Асиной, потный от страха, против холодного ветра в темной проклятой ночи, спотыкаясь на неровной, изрезанной глубокими колеями дороге, держа руку перед лицом, чтобы какая-нибудь сухая ветка не ткнулась в глаза, подтягивал тяжелый рюкзак на плечах, мысленно ругал бормочущую что-то женщину. Только сейчас начал понимать, что не нужно было брать ее с собой. Чем выше поднимались, приближаясь к границе, тем сильнее сжималось его сердце. Каждую минуту можно было нарваться на пограничный патруль. По этой дороге агент из Липины переправлял его людей через границу, но прежде тщательно все подготовив. А сейчас именно его и не хватало — он не был извещен.

— Не могу больше! — услышал Кабаков голос Асины.

Сев на землю, она всхлипывала. Саир вернулся к ней, стоял и молча на нее смотрел. Внизу что-то прошумело, и луч света зашарил по лесу.

— Видите? — спросил доктор. — Этот тип отсиживался. Сейчас пойдет в село и выдаст нас. Ну, идем, Асина, дорогая, мобилизуйтесь! Почему мы стоим, господа? — Он мотнул головой, словно отгоняя страшные мысли.

— Убейте, не могу, — сказала Асина.

Доктор подхватил ее, пытаясь поставить на ноги, но у нее не было сил.

— Вот несчастье! — причитал Кабаков. — Что же делать?

— Давайте вернемся, доктор! — сказал вдруг солдат.

— Вернемся, пожалуйста, доктор! — плакала женщина.

Доктор в растерянности остановился перед Асиной, которую Саир поднял на ноги, и, стиснув зубы, сказал:

— Или вперед — или пулю! Нам осталось, может быть, меньше километра. Молодой человек, дайте-ка сюда оружие. — Взяв у Казака автомат, он подал его Саиру, достал из рюкзака обойму и зарядил оружие. — Вот так. А вы, мой молодой друг, возьмите гранату. Саир, вперед! Асина, держитесь за солдата. Так! Давайте, уважаемая, я вас поддержу. Соберитесь с силами. Еще немножко, и все будет в порядке.

Приблизившись к границе, группа Кабакова остановилась, притаившись в густом папоротнике, чтобы перевести дух и подготовиться к самому опасному этапу. Теперь каждый должен был переползти большой участок голой земли и войти в лес по ту сторону борозды.

— Но ни в коем случае не цепью, — предупредил доктор, — а в колонну по одному.

Кабаков не сомневался в успехе этого плана — тревожила его лишь Асина: женщина не могла ни идти, ни ползти. Вот почему, переговорив с Саиром, доктор получил от него согласие доверить ее Казаку, который в крайнем случае понес бы ее на руках, тем более что Казаков уже боялся дать ему оружие.

Каждый занял свое место на краю папоротниковых зарослей.

Первым двинулся Саир. За ним Асина — медленно, на коленях. Казак полз вплотную за ней, помогая. Доктор был последним, только когда они пересекли борозду, обогнал всех. В этот момент на дозорной тропе, спускающейся по склону, стал слышен топот людей. Кабаков вскочил и побежал, кто-то задел его, обгоняя, но доктор оттолкнул его — это был Саир, которому он велел прикрывать огнем группу. Мимо, тяжело дыша, протопал Казак, держа на спине Асину.

Позади затрещал автомат, и пули срезали верхушки сосен над их головами. Саир бросился вдогонку за группой. Снова просвистели пули. Наконец, все стихло.

34

После часа мучительного передвижения по высохшему руслу ручья, усеянному камнями и корневищами, четверо беглецов выбрались на проселочную дорогу и, двигаясь по ней с большими предосторожностями, остановились перед какой-то бесхозной постройкой с просторным двором, с изгородью из тонких сосновых жердей. Вокруг, кроме леса и звездного неба, ничего не было видно. Кабаков, осмотрев постройку, повел всех к деревянной лестнице. Падающие с ног от усталости, голодные, беглецы поднялись по скрипучим ступеням и остановились у двери дома. Толкнув дулом автомата полуоткрытую дверь, Саир вошел в сени, чиркнул спичкой. Слева была распахнутая настежь дверь. Он переступил порог, снова чиркнул спичкой и дал остальным знак войти. В слабом свете они увидели узкую комнату: стол, заставленный пустыми бутылками и консервными байками; на обшитых досками стенах — оленьи рога, рамы без картин, на маленькой книжной полке — пустая бутылка со вставленным в горлышко огарком свечи, которую Саир тут же зажег.

— Помолимся богу, господа! — произнес торжественно доктор. — Все удалось! — Он поставил рюкзак к стенке, сел на солому. — Ну, дорогие мои, садитесь! Здесь мы можем отдохнуть, дождаться дня, а потом с божьей помощью, как говорится, продолжим: надо представиться властям. Завтра мы будем в объятиях своих людей.

— Кому мы нужны, доктор? — спросила Асина, садясь на пол. — Лучше бы нас убили.

— Заткнись ты! — приказал Саир и вышел.

Казак в углу, согнувшись, растирал ноги.

— Этот дом совсем мне не нравится, — сказал, вернувшись, Саир.

Он присел около Кабакова и что-то ему прошептал. Доктор взял у него автомат, перекинул через плечо.

— Молодой человек, идем осмотрим дом!

Они вышли втроем. Саир повел их к погребу. Заскрипела тяжелая дверь, и неспокойный огонек спички, которую Саир высоко поднял, осветил большой прохладный подвал, устланный соломой. По диагонали, привязанный по углам к гвоздям, висел туго натянутый телефонный провод. В одном углу, на перевернутом баке, лежала орудийная гильза со свечами. Саир зажег одну.

— Ну, молодой человек! — На лице доктора заиграла злорадная усмешка, и его маленькие глазки замигали. — Дайте-ка гранату!

Он ловко выхватил гранату из кармана солдатской гимнастерки. Казак смотрел ему в глаза. Саир, бросившись сзади, скрутил ему руки за спиной и крепко связал проволокой.

— Пора все выяснить! — сказал доктор. — Кто вас подослал? С какой целью? Что вам приказал подпоручик Занин? Ну? Оставить вас подумать? Хорошо! Встаньте к стене. Так… Ну, думайте.

— Я его, мать его так! — прошипел Саир, с кулаками бросаясь на связанного солдата.

Голова юноши стукнулась о стенку. Кабаков удержал Саира.

— Успокойтесь, уважаемый, не надо. Молодой человек все расскажет. Ну-с? Времени у нас в обрез. Будете говорить?

Казак, уверенный, что доктор ничего не знает и говорит наугад, ответил:

— Я бегу из Болгарии, как и вы. Никто никаких задач мне не ставил.

— И все же вам полезно будет подумать. Мы вам дадим такую возможность.

Он подвел солдата к толстому столбу посреди погреба, кивнул Саиру, и тот, отвязав телефонный провод, обмотал им Казака, крепко привязав к столбу. Доктор, решивший прежде отделаться от Саира, сейчас мысленно поменял их местами: солдат был теперь не нужен, а у Саира он еще надеялся выведать, где он спрятал золото.

— К жене моей пристаешь, а? — пропыхтел Саир, сжав зубы и затягивая провод. — Карты, встречи? Не шевелись! Когда ты к ней шел, больно не было, а? Ну-ка сдвинь ноги. Еще, еще! А о Саире ты слыхал? Или о Нури? Ничего, услышишь!

Он затянул провод изо всех сил.

Кабаков, вышедший было наверх, бросился обратно в погреб. Снаружи прошумел мотор автомобиля и затих. Перед домом слышался веселый гомон на незнакомом языке. Те, кто приехал на автомобиле, заметив свет в комнате наверху, стали быстро подниматься по лестнице. Кабаков и Саир услышали легкие шаги Асины, которая, очевидно, бросилась в угол и замерла. Саир выскочил наружу, за ним доктор. В комнате гомон усилился. Казак, не понимая чужого языка, слышал, что гомонят весело. Люди были, видимо, пьяны. Вдруг кто-то громко засмеялся, потом послышался голос Саира. Кто-то закричал. Кого-то столкнули с лестницы. Раздался стон.

— Вы не имеете права, господа! — прозвучал тонкий голос Кабакова.

Прежде чем Казак понял, что происходит наверху, в комнате с Асиной, и снаружи, перед домом, дверь погреба хлопнула и на солому один за другим свалились доктор и Саир. Кто-то с силой захлопнул дверь и, кажется, запер ее снаружи на задвижку.

Наверху снова слышался веселый гогот, сквозь него мучительно пробивался голос Асины:

— Не-е-ет! Пожалуйста!

В углу, где стояла Асина, послышались звуки борьбы, раздался сдавленный крик женщины: похоже было, что кто-то затыкает ей рот. Саир, на миг будто потерявший сознание, смотрел в потолок вытаращенными глазами, губы его дрожали. Очнувшись от нового душераздирающего крика, снова заглушенного то ли тряпкой, то ли чьей-то рукой, он метнулся к двери, как разъяренный вверь, схватился за ручку и начал ее трясти.

— Оставьте ее! — кричал он. — Не-е-ет! Не трогайте ее, грязные гады! А-а-а, разбойники! Мы же не для того пришли, а-а-а… Мать вашу! Доктор, дай автомат!

— Саир, Саирчо! — Доктор схватил его, прижал к стене. — Не смей, друг! Они оставят ее. Не надо, Саирчо!

Но Саир, не слушая, кричал:

— Асина-а-а! Не троньте ее! Доктор, помоги, доктор! А-а-а, негодяи!

— Замолчи, Саирчо, давай пообещаем им что-нибудь — дадим денег. Обещай им золото, у тебя же есть! Вот сейчас оно тебе пригодилось — обещай им, скажи, где оно! Кара нам его доставит.

— Ничего не дам! Ничего не дам этим грязным мордам! А-а! Аллах, помоги!

Он вырвался из рук доктора, отскочил назад, бросился к двери и снова стал ее трясти.

Наверху по-прежнему слышался шум борьбы, прерываемый стонами Асины. Кабаков поднял сжатые кулаки к потолку и истерически закричал:

— Прекратите, варвары! Мы же к вам пришли!

Саир, подскочив к доктору, выхватил у него из кармана гранату. Тот не сумел, ему помешать и только сейчас увидел, что дверь он все-таки открыл. Саир был уже возле лестницы, на площадке которой стоял вооруженный человек в гражданской одежде.

— Не смей! — закричал Кабаков, сознавая безнадежность их положения.

Он вцепился в Саира, вырвал у него гранату, но не сумел удержать ее, и она покатилась им под ноги. Саир, дико закричав, упал лицом вниз, закрывая голову руками. Кабаков отскочил, но было поздно: во время борьбы Саир успел выдернуть предохранитель, взрывная волна подбросила их и швырнула на землю — разорванных, страшных.

35

Эта ночь была самой долгой и самой страшной в жизни Асины. Сжавшись в углу, глядя в окно, она все еще пыталась привести в порядок свои мысли. Губы ее дрожали. Завернули сюда вроде бы отдохнуть. Почему же они вышли? Куда повели солдата? Потом эти пьяницы нагрянули. Потом… Что это был за страшный гром? Весь дом встряхнуло. Почему так тихо? Как в глубоком погребе! Оставив мысль о погребе, она опять пыталась вспоминать с самого начала, будто искала конец порванной нити. Ждала, когда растает чернильная пелена за окном. Ждала — измученная, в изодранном платье, бледная, дрожащая как в лихорадке.

Когда рассвело, по деревянной лестнице одинокого дома медленно спустилась женщина в накинутой на плечи серой, изношенной шинели без погон и пуговиц. Увидев внизу, под самой лестницей, два трупа, покрытые кусками выцветшего брезента, она все так же медленно продолжала спускаться, безучастная к тому, что видит. Ее застывший взгляд остановился на ногах Саира, торчащих из-под брезента, и как-то небрежно скользнул по новым туристским башмакам Кабакова, испачканным кровью. Задержавшись около трупа Саира, женщина приподняла край брезента и, отвернувшись, опустила: его голова, вся седая, лежала в луже крови.

Женщина все так же медленно пошла дальше. Из погреба неслись стоны, которые она слышала наверху всю ночь. Сойдя по каменным ступенькам, она толкнула полуоткрытую дверь. Казак стоял, опустив голову на грудь, привязанный к столбу толстой проволокой. На его губах выступили пузырьки пены. Только сейчас Асина, будто очнувшись, испуганно вскрикнула. Дрожащими руками ощупала столб, нашла конец провода, стала торопливо его разматывать. Взгляд солдата казался ей страшным.

Словно к горячей плите прикоснулись его ступни, потом по ногам поползли мурашки — теплые, приятные, словно опустил замерзшие ноги в горячую воду. Казак смотрел на женщину, но видел ее как сквозь сизую дымку.

В погребе царила тишина. Во дворе пели соловьи. Асина размотала последний виток провода и попыталась поддержать солдата, но не успела — глубоко вздохнув, он упал на солому, раскинув руки.

— Они мертвы, — сказала Асина, опускаясь рядом с ним на колени.

Казак смотрел на балки. Кулаки его медленно сжались, губы дрогнули:

— Мертвы?

— Надо уходить, — сказала Асина. — Бежать отсюда надо.

— Что произошло? Кто были те?

— Молчи. Нельзя здесь оставаться.

Казак медленно встал. С трудом пошевелил руками. Асина помогла ему подняться по каменным ступенькам.

— Я хочу их видеть, — сказал Казак, повернув голову к покрытым брезентом трупам.

— Не надо!

Асина тянула его по дорожке к воротам.

Соловьи в это раннее утро словно старались перепеть друг друга. Воздух, был напоен ароматом сосновой смолы. По заросшей травой проселочной дороге, извивающейся по берегу пересохшей речки, шли мужчина и женщина. Они шли на север, время от времени оборачиваясь. Внизу, среди пышных сосновых крон, краснела, как куча глины, крыша дома.

Казак шагал позади Асины, пытаясь логически осмыслить происходящее: вот они идут, возвращаются на север, а ведь он должен был бы продолжать свой путь на юг и искать Караосмана. Но мог ли он оставить Асину одну? Все изменилось. А впрочем, что именно изменилось? Не стало Кабакова и Саира? Но Караосман жив — со своими людьми, с купленными своими помощниками. Надо его искать. «Не так вышло, как мы с Заниным задумали. Теперь надо действовать, учитывая изменившиеся обстоятельства».

Из низины долетел шум мотора. Казак оглянулся: перед домом, словно черепаха, остановилась машина, замелькали люди — издали они едва были видны. Шум заглох, потом послышался снова.

— Нас ищут, — сказал Казак.

— Не оставляй меня, пожалуйста! Не отдавай меня тем! — умоляюще простонала Асина.

Они поднимались по крутому склону среди редких здесь буковых деревьев, не позволявших двигаться незаметно, и иногда они спускались в ложбины, овраги, ища более удобную тропу. Шум мотора приближался. Видно, преследователи двигались по дороге. Асина села на землю около высокого папоротника.

— Мама, за что ты так наказала меня?! Почему не убила? — причитала она, подняв к небу бледное измученное лицо.

— Замолчи, Асина! Замолчи!

Они зашли в густой лесок. Молодые сосенки окружили их. Солнце палило с самого утра. Почти сутки у них маковой росинки во рту не было, но не голод, а жажда их сжигала — синий скалистый хребет, весь открытый солнечным лучам, был похож на раскаленную печь, в которую они лезли добровольно.

Шум мотора усиливался. Казак пытался понять, где сейчас машина — на дороге или у берега реки.

Солдат обвел взглядом сосняк на другом берегу и, нащупав руку Асины, показал:

— Смотри!

На голой вершине холма стояли трое мужчин в одинаковой серой одежде и смотрели в сторону границы. Постояв так некоторое время, скрылись. Спустя полчаса машина пересекла обмелевшее русло реки и исчезла в лесу.

— Пойдем, — сказал Казак.

Асина взглянула на него полными слез глазами.

— Кто они были? Доктор ведь говорил, что мы идем к своим.

— Бандиты. Гражданские полицаи, — объяснил Казак. — На всей территории сейчас безвластие. И эти, которые за нами гонятся, тоже полицаи.

— Пойдем скорее, пожалуйста! — Асина поднялась, дрожащей рукой хватаясь за руку Казака.

Солнце клонилось к закату, когда они достигли подножия отвесной серой стены. У ее основания видно было множество пещер, перед входами — следы угасших костров. Казак обнаружил родничок. Они пили, отдыхали и снова ложились над чистой холодной водой, жадно опуская в нее потрескавшиеся губы.

— Где мы сейчас? — спросила Асина, глядя вдаль, на горные цепи.

— Мы сбились с пути, — нехотя ответил Казак. — Придется возвращаться на тропинку. А пока отдохни, надо собраться с силами.

Прохлада вековой сосны, утоленная жажда, отдалившаяся опасность преследования словно приковали их к траве. Первой уснула Асина, потом Казак.

Разбудили его стекающие на лицо капли. Он открыл глаза: над ним стоял какой-то бородатый человек, направив на него дуло автомата, и брызгал ему в лицо водой из фляжки. Незнакомец подал ему знак не шевелиться, подошел к Асине, поднял фляжку над ее головой и тоже побрызгал ей в лицо. Она пошевелила губами, вздрогнула, завизжала. Человек засмеялся так внезапно, так заразительно, что Казак тоже испугался — не его автомата, а этого громкого смеха. По всему видно было, что он болгарин — полицай или просто человек в полицейском мундире. Вооружен он был кроме автомата и гранатами, за спиной висел рюкзак, крепко стянутый тонкой веревкой.

— Встаньте! — крикнул незнакомец. — Оружие? Есть оружие?

— Как видите, нет, — спокойно ответил Казак.

— Деньги? А ну, госпожа, идите-ка сюда! Кто она вам? — спросил он, кивнув на Асину.

— Жена, — сказал Казак. — У нас нет денег.

— А что-нибудь другое? Перстенек, золотые украшения?

— Нет, — ответила Асина.

— Ну-ка дай на руки взглянуть.

— Нет. Вы что, по-болгарски не понимаете? — Казак шагнул было к нему, но незнакомец направил на него автомат.

— То, что вы болгары, это ясно. Только надо еще подумать, для чего вы здесь! — Осмотрев пальцы Асины, бородатый приподнял ее подбородок и, увидев, что на шее у нее ничего нет, с каким-то отвращением оттолкнул женщину. — Ну, так для чего же вы здесь?

— Для того же, для чего и вы. — Казак улыбнулся, подмигнул и добавил: — Чтобы вести борьбу с коммунистами в Болгарии!

— Смотрите-ка вы на него! «Чтобы вести борьбу»! А чем? Камнями? Где твое оружие?

— Нам сбросят на парашютах, — серьезно ответил Казак.

— Чушь, — пробормотал тот. — И жену в бой поведешь?

— Как видите.

— Слушайте, борцы против коммунистов! — Бородач сел, кивнув им, чтобы тоже садились. — Я борюсь за жизнь. А жизнь — это теплая земля, звенящая Вселенная, живые существа, которые, пришли в этот мир когда-то — быть может, в такой же вот солнечный день. В сущности, почему вы сбежали из Болгарии?

Асина не выдержала его острого взгляда, опустила голову.

— Не бойтесь, госпожа. Я ненавижу женщин. Неделю назад сюда привезли откуда-то женщин — красивых, молодых. Но бая Досьо — так меня зовут — женщины не интересуют. У него своя жизненная концепция. Есть хотите?

— Да, — сказал Казак.

— Тогда пошли.

Он подтолкнул их ко входу в пещеру — небольшому отверстию в синих скалах, — вошел первый, включил карманный фонарик. Яркий луч вел их все глубже и глубже в недра горы, сворачивал, затем двигался, казалось, в обратном направлении, пока в конце концов не привел в зал величиной с сельское гумно, устланный досками и циновками. В двух углах были сложены одежда, половики, на стенах висели солдатские котелки. Посреди пещеры еще тлели угли в куче пепла.

— Ну, располагайтесь, борцы против коммунистов! Завтра я вас Караосману передам. Это он занимается коммунистами, а я понемножку собираю золото, чтобы, когда уеду куда-нибудь — может, в Австралию, а может, в Канаду, еще не решил, — было на что книг накупить. Смысл моей жизни в науке, а не в борьбе с коммунистами, господа. Бастурмы или брынзы?

— Что есть, — сказал Казак.

— Много чего было, да банда Караосмана целую неделю тут околачивалась, все подмели. Вот, перекусите, отдохните, а после потолкуем. Впрочем, имена и фамилии ваши меня не интересуют — это дело Караосмана. Слушайте, а вы мне нравитесь! — вдруг сказал он солдату. — Люблю смелых и искренних. Я вам советую, отправьте-ка свою жену в Болгарию. Зачем она вам здесь?

— Вы мне поможете? — спросила Асина, протягивая к куску брынзы руку, все еще дрожащую.

— Я это сделаю не ради вас, а ради солдата, — высокомерно произнес бородатый. — Может, будет лучше сделать это, пока не вернулась караосмановская шайка. Как напьются — а это случается каждый раз, когда они возвращаются, — безобразничать начинают. Боятся только Караосмана, но его они редко видят.

Казак слушал, смотрел на бородатого и пытался понять, что он за человек, откуда и какую роль играет здесь, в логове бандитов. То ему казалось, что это какой-то скомпрометировавший себя ученый, то — больной. Но проглядывало в нем что-то человеческое, оставшееся, может быть, от прошлых времен. Он был загадкой, случайностью — исключительно, счастливой случайностью, которая была им сейчас так необходима.

36

В конце августа в Краснове началась невыносимая жара. Сарыдере и ее притоки обмелели. В глубоких омутах собиралось столько форели, что дети мешками тащили ее домой. Все село в эти знойные дни пропахло рыбой: в Киримовой корчме жарилась рыба, под стрехами сушилась рыба. Решив положить конец всеобщему увлечению рыбалкой, Пармак созвал всех жителей на собрание. Но если вопрос о рыбной ловле был им по плечу, то поднять воды реки, чтобы снова завертелось колесо электростанции, чтобы опять осветилось село, на то была воля всевышнего, которому никто уже не молился. А не молились с тех пор, как узнали, что ходжа, верный сын аллаха и его представитель на земле, убил свою дочь Фатиму и сжег ее труп в печи. Это чудовищное преступление было раскрыто подпоручиком Заниным на другой день после убийства урядника Славеева.

Настроение у всех было подавленное: засуха сжигала табак. Но вот как-то под вечер, в воскресенье, подул сильный ветер, зашумели сосны, по улицам понеслись клубы пыли, которые поднимались высоко над горами и смешивались со свинцово-серыми тучами, идущими с северо-запада. И наконец крупные капли дождя упали на улицы, застучали по крышам домов, из желобов потекла вода — мутная и холодная.

Глядя в окно кабинета, капитан Игнатов с минуты на минуту ждал звонка с пятого поста, с которым еще не было постоянной телефонной связи из-за начавшейся реорганизации и строительства новой линии.

«Кто эта женщина? — думал он. — Асина или «Арие»? Наша Чайка не вернулась бы, не предупредив нас, тем более что завоевала там доверие и присылает исключительно важные сведения. Если Асина — что стало с остальными, которые увезли ее? Какова судьба Казака? Все могло бы кончиться иначе, если бы этот тип, Славеев, остался жив. Он, верно, многое знал. Почему его убил подпоручик? Чтобы спасти солдата? Или раз и навсегда заставить Славеева замолчать? Почему этот царский офицер не убежал с места происшествия, а ехал на мотоцикле до лесосеки и лишь тогда исчез, вооруженный автоматом Славеева и парабеллумом мотоциклиста? Да, так кто же эта женщина, появившаяся, как призрак, перед патрульными на самой пограничной полосе?»

Телефон прервал его мысли. Он взял трубку.

— Слушаю… Ясно… Посадите ее на коня… Три человека охраны. Измените дорогу. Держать в полной тайне ее имя! Хорошо, жду.

Капитан сел в кресло, откинулся, закрыл глаза — он всегда делал так, когда хотел собрать в единое целое разрозненные факты. Вернулась Асина? Она могла помочь ему или еще больше все запутать. Впрочем, никто в селе не знал и не должен был знать, где она: якобы гостила у своих родителей. В протокол о ее задержании впишут фиктивное имя, которое вскоре узнают красновцы.

В дверь постучали. Вошел Тимчо, доложил, что в школе собрание и что Пармак просит капитана прийти. Игнатов посмотрел на своего «адъютанта» из-под нахмуренных бровей, кивнул, попросил сесть. Долго смотрел на мальчика, будто бы видел впервые, и потом устало сказал:

— Любишь военную профессию?

— Люблю!

Приближалась осень, новый учебный год, и мальчик боялся, что командир отправит его к матери, чтобы жил дома и ходил в школу. Глазенки Тимчо испуганно моргали. «Что же делать с этим мальчуганом, — думал Игнатов, — с этим умным, находчивым и жизнерадостным парнишкой?» Он не имел права держать его в части. В шутку взял его связным, а сейчас вот должен серьезно подумать о его будущем. Внимательно оглядев мальчика от сапог до фуражки, командир спросил:

— Хочешь учиться?

— Нет, — отрезал Тимчо.

— А я хочу, — усмехнулся капитан. — Хочу, чтобы ты учился в военном училище.

— Ой, там хочу! — так и подскочил «адъютант».

Игнатов подмигнул ему, улыбнулся и скомандовал:

— Кру-у-гом!

— Есть! — Солдатик бросился к дверям.

Капитан проводил его добрым взглядом. Он вспомнил о последней встрече с Али и будто воочию увидел его на диване в своем кабинете. «Али, ты пил?» — «Нет, не пил, господин капитан…» Сердце Игнатова сжалось. Он снова откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Был час ночи, когда в дверь постучали.

— Войдите.

Вошел Занин, а за ним — Асина. Она выглядела измученной, неузнаваемо похудевшей, бледной, с коричневыми тенями под ввалившимися глазами. Одета была в широкие прямые брюки с заплатами на коленях и куртку из зеленой ткани. Игнатов подал ей руку, глядя в глаза.

— Я не спрашиваю, где вы были, и не надо говорить. Отдохните. Подпоручик, проводите Асину домой, — сказал Игнатов.

— Я не хочу туда! — сказала Асина, и губы ее задрожали.

— У Наны ей будет лучше, господин капитан, — посоветовал Занин.

— А это, пожалуй, идея, — согласился Игнатов. — Но говорить всем одно и то же: вы гостили у своих родителей. Понимаете? И еще: за вашим домом мы установим на время наблюдение. Имейте это в виду.

— Не стоит, господин капитан. Я и вправду завтра уеду. У меня никого больше нет в этом селе. — Асина непроизвольно повернула голову к Занину, но тут же низко ее опустила. — Не ищите меня больше. Что нужно было сказать, я сказала.

— Понимаю ваше состояние, Асина. Если вы действительно так решили, не станем вас задерживать. Но будем надеяться, что и там вы останетесь нашей.

Пожав Асине руку, Игнатов задержал ее в своей.

— Она сообщила чрезвычайно важные сведения, господин капитан, — вмешался Занин. — Я доложу.

— Эх, Асина, Асина, по-другому все должно было бы сложиться.

Капитан замолчал, видя, что печальные глаза женщины наполнились слезами.

Асина понимала: Игнатов переживает, думая, что она в чем-то его обвиняет. «Я не сержусь на вас, — хотелось ей сказать, — не вы и не подпоручик провели меня через этот ад, я сама прошла сквозь него, оставив там свое прошлое. И знаю точно: навсегда порвала с ним и не боюсь больше ни Караосмана, который, конечно, будет меня искать, ни его людей. Я вступила в опасную игру, желая помочь одному человеку, которого полюбила с первого взгляда… У меня не хватает сил превозмочь это чувство, но, наверное, нет смысла оставаться в Краснове, и я уезжаю в надежде, что исцелюсь там, у своих родных». Слезы душили Асину, и, опустив длинные мокрые ресницы, она чуть слышно проронила:

— До свидания, господин капитан…

37

За Эньовой могилой, там, где граница образовывала дугу, на болгарской территории ее пересекла древняя Римская дорога. После маленькой седловины, где дорога спускалась по южному склону горы, стоял огромный, очень старый, сожженный молнией дуб. С двух его сторон, к востоку и к западу, по ту сторону границы больше чем на километр простиралась ровная полоса земли, огороженная двумя рядами колючей проволоки.

Ничейная, заросшая бурьяном и усеянная противотанковыми и противопехотными минами полоса — нестертое пятно прошедших лет — была сейчас под особым наблюдением. По сведениям, полученным от Асины, именно через минное поле банда Караосмана переправлялась на нашу территорию, используя специально расчищенный для этой цели проход. Капитан устроил засаду. Уже вторые сутки ждали здесь, замаскировавшись, солдаты и унтер-офицеры. В этот капкан — так назвал его Занин, — представлявший собой подкову, открытая сторона которой упиралась в два конца минного поля, должны были войти Караосман или его люди — человек десять, скрывавшиеся в пещере по ту сторону границы. Руководил операцией лично Игнатов, помогали ему Стефанов и Занин.

После прошедшего дождя потеплело, и ночь, тихая и ясная, благоприятствовала скрытому наблюдению. Опершись спиной о старый дуб, Игнатов мечтательно смотрел вокруг — на тихое теплое небо, усеянное крупными звездами, на очертания горизонта, похожие на волны зеленой лавины, которая, залив окружающие хребты, сползла по ним и застыла. Впереди, на расстоянии одного броска, притаилась смерть, врытая в землю, вплетенная в низкие колышки с тонкой ржавой проволокой. Над ней тихо звенела убаюкивающая песня сверчков. В эту волшебную ночь Игнатов не мог бы уснуть, даже если бы хотел. Он не боялся ни Караосмана, ни его банды, боялся, что взрывы спугнут эту тишину, и все живые существа, уснувшие в своих дуплах и гнездах, разбегутся, оборвется песня сверчков, и пограничная полоса превратится в безжизненную зону, пропахшую порохом…

Ровно в час ночи на другом конце минного поля показалась тень. Постояв некоторое время, человек исчез в зарослях. Мгновение спустя появился другой — пригнувшись, он тоже скрылся в бурьяне. Игнатов подтянул к себе автомат, залег, приготовился. Через минное поле, как призрачные тени, медленно двигались четверо. Едва они достигли середины полосы, на левом фланге, словно давно притаившаяся птица, вспорхнула и, зашипев, распустилась красная ракета. Подкова взорвалась, и огненные стрелы обрисовали ослепительную дугу. Ракеты вспыхивали одна за другой, освещая попавших на минное поле людей, которые, пытаясь вернуться назад, уже не выбирали дороги. Раздался адский грохот, и над местом, где из стороны в сторону шарахались бандиты, взметнулся огненный столб, который медленно раскрывал серый дымный зонт, подобный обгоревшей кроне старого дуба. В ветвях деревьев зашумели комья земли и стальные осколки.

Залегший около дуба капитан мог только ждать, издали наблюдая смертоносное зарево.

— Поручик, зеленую! — приказал он наконец.

В небе рассылался зеленый, букет. Потом наступила напряженная тишина. «Кто-то подорвался на мине», — подумал Игнатов и попытался встать, но новый выстрел с соседней территории заставил его прижаться к земле. Из седловины, с той стороны границы, мигнул свет, через минуту снова в снова. Как ни напрягал командир зрение, больше ничего не было видно. Пахло порохом. Со стороны долины подул холодный ветер. Звезды мерцали совсем низко над землей. На востоке стал виден горизонт, небо светлело. По веткам обгоревшего дуба прыгали ранние воробушки.

И на этот раз среди четверых бандитов, подорвавшихся на мине и изрешеченных пулями, Караосмана не оказалось.

38

Через два дня после успешной операции возле Эньовой могилы Занин приехал в Липину. Разбросанные по склонам домишки с прогнившими деревянными крышами видны были не только от границы, но и с соседней территории. Римская дорога, которую обозначали только мелкие камешки, утонувшие в диком чебреце, минуя село, поднималась вверх, к Эньовой могиле.

Подпоручик спешился у здания общины, отдал солдату поводья и, взбежав по лестнице, вошел в кабинет, полный людей. Громко говорили о какой-то лесосеке. Эмин, молодой кмет — веселый, улыбчивый черноусый мужчина, — прекратил разговоры, махнув рукой односельчанам, чтобы расходились. Он сердечно встретил пограничника.

— Ну вот, наконец-то и о нас вспомнили, господин подпоручик! — воскликнул он. — Я уж начал думать, что вы нас забыли. Проходите, садитесь, рассказывайте, какие новости.

Занин был в хорошем настроения, и его смуглое лицо светилось. Сев напротив кмета, он достал сигареты. Закурили.

Эмина подпоручик знал с самого начала службы в этом крае. Много ночей провели они около границы. Оба были уверены, что в Липине у Караосмана очень активный помощник, обнаружить которого пока не удавалось.

— Что за стрельба была наверху прошлым вечером? — спросил Эмин. — Мне показалось, стреляли с той стороны.

— Делать им больше нечего, вот и стреляют.

— Давно что-то не слышно об этом мошеннике.

— Хорошо свое дело знает. — Подпоручик, смяв окурок в черепаховой пепельнице, спросил: — За сколько времени ты можешь собрать своих людей?

Эмин посмотрел на него смущенно, ответил:

— За полчаса. Сегодня пятница, все в селе.

Кмет тут же вышел, поняв, что это приказ.

Занин знал Эмина по процессу против мясника Касима, осужденного на двадцать лет тюрьмы за нападение на пограничный пост у Шилы. В том нападении участвовал и брат Эмина, которого он сам поймал и передал властям. После процесса Эмин стал кметом Липины и командиром группы содействия. Занин полностью ему доверял. Однако при организации засады, устроенной у Эньовой могилы, он решил ничего не сообщать липинцам: хотел проверить результаты одной маленькой и в общем примитивной уловки.

Липинская группа содействия славилась своей дисциплиной — все двадцать пять ее участников собрались меньше чем за полчаса, построились перед зданием общины и ждали приказа. На правом фланге стоял вытянувшийся в струйку кмет с «манлихером» через плечо. Только у него и была такая винтовка, у остальных же — охотничьи двустволки разных калибров.

Занин медленно спускался по лестнице, разглядывая строй. Эмин шагнул навстречу.

— Очень быстро. Но слишком хорошо одеты! — сказал подпоручик. — Надо будет оставаться в засаде двое-трое суток.

— А мы-то в мечеть собрались! — усмехнулся Эмин, осматривая строй. — Подумали, что это просто учебная тревога.

Посмеявшись, разошлись переодеваться.

Эмин жил недалеко от здания общины, около мельницы, он вернулся первым — в галифе из серой домотканой шерсти, поношенных, но еще крепких, и в старой куртке. Занин предложил ему закурить, но вдруг увидел на галифе, над коленом, узкую белую полоску масляной краски, еле заметную. Рука подпоручика, протянутая к Эмину с сигаретой, дрогнула.

В ту ночь, во время операции у Эньовой могилы, Занин велел натянуть, через овраг, на дне которого пролегала тропинка, бечевки, смазанные белой краской. Эта хитрость помогла бы выяснить, кто из Липины ходит ночью к границе. И вот оказалось — сам Эмин, кмет! Подпоручик закурил, поднес огонек кмету и заговорил о приближающемся охотничьем сезоне.

— Стадо кабанов появилось, — сказал Эмин. — Картошку нашу всю перерыли. Нужно бы устроить облаву.

— Где зла не ждешь, там оно и появляется, — многозначительно сказал Занин, но Эмин, конечно, не уловил скрытого значения его слов. — Действительно, нужна облава.

Разведчик ждал, когда соберутся остальные, чтобы посмотреть, нет ли еще у кого белых пятен на одежде. Он был растерян, и какие только мысли не приходили ему в голову.

— Построить их? — спросил Эмин, когда все явились.

— В одну шеренгу, — кивнул подпоручик. — Я проверю оружие.

Двигаясь вдоль строя, Занин внимательно осматривал людей, но ни у кого не увидел ни белых полосок, ни пятен масляной краски. Эмин шел за подпоручиком и шутил, когда тот осматривал допотопные ружья на конопляных веревках вместо ремней:

— Когда нажмешь на курок, Хари, отворачивайся: если что и оторвет, то хотя бы бороду, а не голову! А из твоего ружья, Азо, и разу выстрелить не удастся. Выброси его.

— Ладно, отпускай людей, — сказал Занин. — Сегодня день молитв. Идите молитесь.

— Будем молиться за то, чтоб вы нам оружие дали. Скорее бы по Караосману панихиду отслужить! — прервал его, улыбаясь, Эмин.

— И об этом молитесь, только по-настоящему, — ответил подпоручик и, простившись с каждым, направился к привязанным под сосной коням.

В эту пятницу, в день молитвы, Занин сделал в Липине большое дело.

39

В два часа ночи Казака разбудили, сказав, чтобы собирался в дорогу. Это была единственная и последняя спокойная ночь, проведенная не в подвале желтой приземистой постройки, охраняемой американскими солдатами, а на морском побережье, в роскошной вилле. Он все еще не мог понять, поверили ему или нет. Но видимо, поверили, потому что отправляли в Болгарию с особым заданием, назначив срок выполнения и место, где он должен будет перейти границу. Разумеется, посланец Занина не считал это крупной победой: его возвращали, а он так и не узнал, где Караосман, где его логово, кто находится в его окружении. Люди, которые спаслись из ловушки на минном поле у Эньовой могилы и нашли его в пещере, всю дорогу до базы американской разведки молчали, а после он уже и не видел никого из болгар. Был, правда, один — по имени Анастасий — пожилой, ссохшийся, хитрый полицай, который забирал его из подвала и водил на допросы к майору Грейсу. Но и тот молчал — никто никогда не упомянул имени Караосмана.

Итак, он отправлялся в Болгарию как их агент, и задание, которое он должен был выполнить и которое Грейс называл особым, может быть, было еще одной проверкой — главной в плане хромого американского разведчика.

Выехав из города, «виллис» помчался по шоссе к северу. На заднем сиденье тряслись Станислав и Казак, рядом с шофером важно восседал Анастасий. Казак не знал, кто такой Станислав, но это его уже не интересовало. Бандит дремал или притворялся, что дремлет, зажав между колен «томпсон». В том, что он бандит, Казак не сомневался. Были ли Анастасий Анастасией, а Станислав Станиславом — этого Казак не знал, и не в том была суть. Сжавшись в углу, он думал об Асине, которую они вдвоем, с бородатым чудаком отвели до пятого поста, о встрече с Заниным и об увольнении, которое ему предстояло. Погруженный в свои мысли, Казак не заметил, когда «виллис» свернул с шоссе. Внезапные крики и выстрелы, заставили его пригнуться — машина, дернувшись, заметалась. Но вскоре крики остались позади, хотя пули еще свистели над головами. Анастасий стрелял в нападавших из автомата, а Станислав даже не пошевелился, будто продолжал дремать. Казак подумал, что его убили, испуганно толкнул в плечо — тот, пробурчав что-то, снова задремал.

Наконец стрельба утихла. Анастасий велел шоферу ехать побыстрее. Местность вокруг была лесистая, по реву мотора Казак понял, что дорога поднимается в гору.

— Жулики! — возмущенно сказал Анастасий.

Он, видно, крепко перепугался: рука его, сжимавшая дверцу, дрожала.

— Кто это был? — спросил его Казак. — Они вроде бы в форме?

— Хорошо, что обошлось, — пробормотал агент. — Плохо могло кончиться наше путешествие.

— А, шкуры! — прогнусавил Станислав, растирая лицо широкими ладонями. — Чего они хотели?

— Пули!.. — запнулся Анастасий.

— У тебя же они есть. В машине старший тот, кто сидит впереди. Он должен не просто в воздух палить, но и целиться! — продолжал издеваться Станислав.

— Это не снимает ответственности с вашей милости, — резко повернулся к нему уязвленный Анастасий.

— У каждого строго определенные задачи: вы сопровождаете нас до границы, мы находимся под нашей охраной. А уж там я беру на себя охрану господина Янкова. Так ведь, парень?

Казак молча смотрел на восток — небо светлело, звезды растворялись в синеватом полумраке. «Виллис» рычал, продираясь сквозь кусты, объезжая поваленные буки. Вдали синели острые хребты.

Станислав снова откинулся на сиденье, закрыв глаза. Анастасий, озлобленный его подначками, не прочь был продолжить разговор, но, видя, что тот снова спит, отвернулся. Он отлично знал своего приятеля: Станислав хотя и был палачом поразительной жестокости, но поддразнивал его сейчас беззлобно.

— Знают, мерзавцы, что, пристукнув нас, могут несколько лет жить на наши деньги, — произнес Станислав, не открывая глаз.

Казак почувствовал, как по спине у него поползли мурашки: его сумка была набита деньгами. Из-за них его бы убили, и никто бы о нем не узнал. А тот, который дремал, говорил о самом страшном — о смерти — спокойно, тоном превосходства. Этого непоколебимого спокойствия Казак не заметил у Анастасия.

— Закурите? — Станислав достал из пачки сигарету и, небрежно щурясь, протянул ее Казаку. — Привыкайте к подобным мелочам.

— Спасибо. Говорите, «мелочи», господин Станислав? — Он через силу улыбнулся. — Да они же нас пристукнуть хотели, как собак, мы бы даже сопротивления оказать не успели. Действительно, господин Анастасий открыл огонь, но их было человек пять или шесть.

— Могли! — согласился Анастасий и обернулся, признательный Казаку за поддержку.

— Могли, — согласился и Станислав, впившись взглядом в лицо солдата. — Могли! — повторил он, зажав в зубах сигарету.

«Виллис», выбравшись на ровное поле, ехал теперь по буйной траве, но впереди подымалась новая горная цепь, и вскоре машина снова поползла по серпантинам.

Сморкалось. Выло так красиво и тихо вокруг, а сердце Казака сжималось от боли: граница извивалась наверху, и скоро он должен был увидеть Болгарию — синие скалы Белтепе, под которыми притаилось Красново, где он должен будет предстать перед Заниным и сказать ему: «Я ничего не сделал…»

Въехали в густой лес, через километр остановились перед огромной поваленной сосной.

— Сожалею, господин Анастасий, — пожал плечами шофер.

— Дальше — на своих двоих, — сказал Анастасий, выходя из машины. — Приготовьтесь в дорогу, господин Станислав.

— Испугались трех паршивых деревьев, — шутливо бросил бандит, выходя из машины. — Давай, парень. Слышал, что наш начальник сказал? — Он повел солдата за собой, обернулся и бросил: — Езжай по прямой дороге, начальник, мимо «Яхты» мадам Биснер!

— Оставьте свои советы при себе, господин Станислав! Сами держитесь прямого пути! — крикнул им вслед агент, которого «виллис» уже увозил обратно.

Станислав шагал впереди, стараясь не сбиться с тропки, которая то появлялась в буйных зарослях папоротника, на полянках, то исчезала в зеленом ковре черничника. Станислав очень легко и ловко пробирался вперед сквозь заросли, и расстояние между ними все увеличивалось. Бандит был вооружен — автомат, новый парабеллум, наган, на широком ремне десяток гранат. В сущности, даже вооруженный таким образом, этот человек не был ему страшен — Казак мог бы подкрасться к нему сзади, выстрелить из автомата и продолжать свой путь. Но от этого ему никакой пользы не будет — бандам должен был довести его до границы и оставить на болгарской земле. Один он мог заблудиться, нарваться на какую-нибудь банду вроде той, что обстреляла их машину. Он спросил:

— Господин Станислав, а вы уже переходили через границу?

— Мое дело — проводить личностей вроде вас! — ответил тот и спросил: — Все хотите знать?

— Да я просто так, — смутился Казак.

— И я «так»! Иди себе и помалкивай!

Они продолжали пробираться сквозь заросли, спустились в глубокий овраг и пошли наверх уже по хорошо заметной тропинке. Казак старался не отставать. Тишина, чистый воздух пьянили его, он задыхался, а ведь столько ночей мечтал о такой вот тишине и таком воздухе! Здесь как будто никогда и не было никого: со всех сторон их подкарауливала тишина, только тишина.

40

Уже скоро, через какой-нибудь час, солнце должно было скрыться за острым горным хребтом на западе, и поэтому Станислав спешил к пятому посту. Оттуда лучше всего видны были крайние дома Липины. После короткой передышки солдат немножко пришел в себя и уже не отставал от своего проводника. Они перевалили через голый гребень хребта и остановились — поста не было. Видны были только развалины. Сев на землю, Станислав достал из рюкзака бинокль и поднес к глазам: развалины, кучи соломы, балки… Только пестрая пограничная собака ходила около уцелевшей печи.

— Даже собаки не хотят подчиняться красным командирам! — злобно проговорил Станислав. — Стоит себе на посту, не боясь, что ее расстреляют за дезертирство из новой части! Пошли.

Около четверти часа шли они по гладкому дну оврага, становившемуся все у́же и мельче. Выйдя на полянку, свернули к маленькому холмику, поросшему кустами шиповника. Бандит выбрал удобное для наблюдения место, снял рюкзак и, встав за кустом усеянного ягодами терновника, смотрел на север: и без бинокля его родное село Коларе видно как на ладони — восемнадцать опустевших домов и мечеть. Справа за белыми обрывами виднелись дома верхнего квартала села Липина. А еще дальше, за синими скалистыми плечами горы, было Красново.

— Иди сюда, парень! — обернулся Станислав. Он подождал, пока солдат подойдет, и добавил: — Видишь вон те дома, за белыми обрывами?

— Да.

Станислав вернулся к рюкзаку, сел.

— Сядь отдохни! Тебя ждет долгий путь. — Он достал бутылку виски, отвинтил пробку и жадно глотнул. — Тебе не предлагаю, — сказал он и поставил четырехгранную коричневую бутылку на рюкзак. — Эта отрава тебе сейчас не нужна. В селе — видел, на самом краю? — Римская дорога. Когда ее перейдешь и свернешь по улице вправо, увидишь мельницу. Запоминай.

— Слушаю, господин Станислав.

— Слушай и запоминай — не в гости идешь. Будь начеку, иначе ляжешь в деревянную кровать и — наверх, к вашему господу! — Он снова потянулся к бутылке, отпил. — Люди на этой мельнице могут быть, могут не быть, но хозяин должен быть там. Если его нет, пойдешь по реке вверх, к селу, и войдешь в первый дом — только он сложен из камня и оштукатурен. Перед домом — высокая сосна с крюками для овечьих шкур. Другого такого дома в селе нет. Войдешь, не спрашивая, не стучась. Тебя встретит высокий такой парень, зовут его Эмин. Скажешь ему: «Я за ягненком». Запомнил?

Казак кивнул.

— Повтори!

— Найду Эмина, скажу: «Я за ягненком».

— Идти будешь только по реке, с камня на камень, до подвесного моста. Там всегда засада. Обойдешь его, но только со стороны луга. Увидишь мост — и ползком! Когда перейдешь дорогу, иди прямо через сосновый лесок, оттуда выйдешь на Римскую дорогу. Дальше знаешь!

— А что с Эмином? — спросил Казак.

— Он тебя дальше отправит. Ну, помоги тебе аллах!

Маленькая серна появилась откуда-то и остановилась на холмике. Станислав, осторожно достав из кобуры наган, прицелился. Серна стояла и смотрела на него, будто позируя, уверенная, что он не будет стрелять.

— Эх, животинка! В плохом месте ты мне попалась! — вздохнул Станислав. Он положил оружие на колени, проследил взглядом за серной, гордо скачущей к пограничной полосе.

Наган у Станислава был уникальным. Старый трофей, подаренный майором Грейсом, он мог стрелять и единичными выстрелами, и очередями; регулировать это можно было с помощью рычажка на перламутровой рукоятке. Подробно объяснив Казаку, как пользоваться наганом, он вдруг спросил шутливо:

— Дать его тебе, а?

— Неплохо бы такой иметь, — ответил Казак, перекидывая с ладони на ладонь неизвестно где и когда сделанное оружие.

— Заслужить надо! — сказал, ложась на спину, Станислав. — Дай-ка! — Он вложил наган в кобуру, как всегда не закрыв ее, чтобы можно было быстро выхватить при случае. — Если выполнишь задание и, бог даст, вернешься, шеф, может, и тебе подарит что-нибудь подобное. А пока не нужно тебе оружия. Отдыхай.

Казак лег рядом со своим проводником и устремил взгляд в небо — синее и чистое, оно как будто давило на него. Через час или два он будет у Занина, и придется сказать ему, что он не оправдал доверия.

— Когда спустишься вниз, помни: эта ложбина охраняется, но патруль приходит туда только к полуночи, в четыре уходит. Ты поторопись, чтоб войти в Липину до девяти.

— А если все-таки наткнусь на патруль?

Интересно было, что же ответит господин Станислав на этот вопрос.

— Этого не должно случиться!

— А если меня схватят?

— Таблетка, мой мальчик. Не забывай о ней, если хочешь, чтобы тебя не сожгли живьем. Только за то, что Караосман сопровождал тебя до границы.

Казак не слышал, что говорил дальше этот человек, «господин Станислав». Кровь шумно ударила ему в голову, как будто кто-то включил механизм крутящегося стула у Грейса, на котором его пытали. Закрыв глаза, он расслабленно опустился в траву.

Караосман гнусавил, казалось, он где-то очень далеко:

— Тебя сто раз повесят. Тебе ногти клещами будут выдирать, если узнают, что Караосман…

— Да-да, надо быть осторожным. Ваши советы… Да, действительно, это очень опасно.

Казак приподнялся, несвязно бормоча, осознавая лишь главное: около него сам Караосман, гроза всего пограничного края. Внешне он почти не имел сходства с тем бандитом, которого Занин показывал ему на фотографии, — выглядел гораздо старше, был меньше ростом, с заросшим лицом, почти жалкий.

— Да, верно, — повторил Казак, — если меня схватят…

— Думай о том, как выполнить задание, а не о том, что будет, если тебя схватят! — проворчал Караосман. — Давай, пора.

Казак впился взглядом в торчащую из кобуры перламутровую рукоятку. В одно мгновение — пока бандит лениво потягивался — он выхватил наган и, нажав на спуск, выстрелил ему в грудь. Караосман вскинулся, попытался вытащить парабеллум, но, переведя рычажок, Казак несколькими очередями пригвоздил бандита к земле. Тот попытался сказать что-то, но захлебнулся, и голова его откинулась на траву.

Казак взял парабеллум, «томпсон» и бросился вниз, в ложбину. Время от времени он оглядывался на горы — там его ждал подпоручик Занин.

41

Приближалась зима, а солдаты жили в землянках. Игнатов объезжал заставы, точнее, места, где они были обозначены, так как реально они еще не существовали. На вершине обрубленной сосны развевается болгарский трехцветный флаг, внизу — солдатские палатки, врытые в землю; походная кухня — тоже в земле; покрытая досками артельная — тоже. Эти заставы объезжал комендант новой Красновской комендатуры капитан Игнатов, выслушивая их начальников, — у каждого находились насущные вопросы. Он регулярно объезжал села, собирая людей, не только разъясняя им пограничные проблемы, но и рассказывая о происходящих в Болгарии социально-экономических переменах, о внутренней политике народного правительства, о международном положении. Говорил командир увлекательно, приводил много примеров, люди понимали его, любили и всегда приглашали в гости — он был мировым судьей, первым человеком на больших торжествах, ему первому посылали приглашение на обручения и свадьбы. Зная, что у него язва желудка, собирали целебные травы, передавали лесной мед и по почте возвращали деньги, которые он посылал. Случалось, когда непредвиденные обстоятельства не позволяли ему пойти на собрание, а возможности известить об этом не было, крестьяне ждали его всю ночь, дремля за школьными партами или на стульях в корчме. Сейчас, перед наступающей зимой, эти люди снабжали пограничников дровами, привозили продукты и сено, строили новые здания застав и охраняли границу вместе с солдатами. Навсегда ушло прошлое, когда офицеры и солдаты грабили население, стреляли по минаретам мечетей, когда каждый местный должен был замереть, вытянувшись в струнку, если мимо проходил офицер.

Стоя около окна своего кабинета, Игнатов смотрел на покрытую молочно-белым туманом вершину Белтепе. С каждым прошедшим днем обстановка усложнялась. Полученные от Чайки сведения подтверждали, что готовятся новые бандитские группы для переброски в Болгарию весной будущего года. После неудавшегося бегства доктора Кабакова с Саиром и Асиной за границу, после предательства Рашко Славеева он заметно пал духом. Только Занин мог как-то его развлечь.

Смеркалось. На плацу маршировали солдаты — подпоручик Пеев готовил их к торжеству в честь праздника Свободы. На улице показался Занин, которого Игнатов посылал отвезти в Софию детей покойного Али.

— Разрешите, господин капитан? — Подпоручик устало сел, достал сигареты и посмотрел на капитана. — Можно курить?

— Курите, подпоручик. Докладывайте.

Командир подошел, сел напротив.

— Приняли обоих. Нужно сообщить Найде.

— Значит, Тимчо и Дими уже суворовцы? — радостно спросил Игнатов. Он встал, взял с письменного стола бутылку мастики, две рюмки. — Нужно отметить это событие, подпоручик! Найде приходила уже два раза. Спрашивала, вернулся ли ты.

— Тимчо отлично себя показал, — сказал Занин, поднимая рюмку. — Дими немножко раскис. Уперся там один поручик: он ребенок, он маленький. Я ему говорю: «Ну и что ж, что ребенок! Пусть ребенок, господин поручик, но он — балканский горец!» Приняли и его, сразу повели их снять мерки для мундиров.

— На здоровье! — Игнатов поднял рюмку.

Дверь распахнулась, в кабинет влетел поручик Стефанов.

— Господин капитан, в районе пятой заставы задержан какой-то парень. Ничего не хочет говорить начальнику и заявил, что скажет, кто он такой, только подпоручику Занину.

Занин вскочил.

Зазвонил телефон. Игнатов взял трубку.

— Да, я. Ничего не понимаю. Говорите спокойнее. Да… Откуда идет этот молодой человек?

Занин вслушался, голос в мембране сказал:

— В сумке у него много денег.

— Оружие?

— Английский автомат, парабеллум, и наган. Нет, только с Заниным.

Игнатов подал трубку своему помощнику.

— Давай, раз хотят говорить только с тобой.

Занин взял трубку.

— У телефона подпоручик Занин. Где находится этот молодой человек, как он выглядит? Да… Ясно… Как это не знаете? — Подпоручик посмотрел на Игнатова. — Придется немедленно ехать туда, на пятую.

— И я думаю, что надо, — ответил Игнатов.

Он подошел к вешалке, снял фуражку.

Два взмыленных коня неслись по проселочной дороге к огромному холму, похожему на зеленую черепаху, в складках которого находился теперь пятый пост, переименованный сейчас в пятую линейную заставу. За Игнатовым скакали двое солдат с автоматами. Мрак сгущался, но кони неслись вихрем, и в тишине хорошо слышен был цокот подков.

Казак с синяком под левым глазом лежал в новой, еще не оборудованной землянке. Руки его были связаны. Рядом с землянкой стоял солдат с «манлихером».

Временно исполняющий должность начальника заставы унтер-офицер Никелов никому не разрешал входить к задержанному. Он сам принес ему еду.

— Встаньте! — приказал сурово. — Я развяжу вам руки. И предупреждаю: на улице часовой. Побежите — он пулю всадит, ясно? Откуда вы знаете подпоручика Занина? Можете мне сказать? Ну и номера! Узнал о каком-то офицере Занине — и давай: «Хочу разговаривать с Заниным!» Нет, к ножу не тянись. Я сам хлеб нарежу. Так откуда эти деньги? Ограбил банк?

— Целых два! — ответил Казак, поднося ко рту ложку ароматной фасоли — он давно уже ее не пробовал, и сейчас ему казалось, что управился бы и с двумя котелками.

Часовой стукнул в дверь землянки носком сапога, и унтер-офицер вышел навстречу капитану Игнатову и подпоручику Занину.

— Вольно! — махнул рукой Игнатов. — Давайте-ка посмотрим. Где он, тот, который не хочет, говорить?

— Пожалуйста, господин капитан. Он уже заговорил. Вон там, в землянке первого отделения. Ест.

— Заговорил?! — удивился Занин.

— Что же он сказал? — Игнатов приостановился.

— Ну… Спрашиваю его, какой банк он ограбил, что у него столько денег, а он мне: «Целых два!» Похоже, он немножко того…

Услышав на лестнице шаги, Казак встал, выпрямился. Сначала он увидел капитана и, смеясь, бросился ему на шею.

Игнатов крепко обнял солдата. Никелов наблюдал эту сердечную встречу и, все еще недоумевая, чувствовал себя неловко.

— Господин капитан, — сказал Казак, — разрешите обратиться к подпоручику Занину!

Игнатов кивнул, нетерпеливо ожидая как можно скорее услышать то, что солдат мог сказать только ему. Казак подошел к подпоручику, поднял руку к виску и сдавленным голосом произнес:

— Приказ выполнен, господин подпоручик! Кара… — Он бросил взгляд на лестницу и, увидев, что Никелова нет, закончил: — Караосман мертв!

На глазах у него выступили слезы. Занин стоял неподвижно, потом раскрыл солдату объятия и, прижав к себе, почувствовал, как сильно бьется его сердце.

— Кандидат в унтер-офицеры Иван Казак, кру-у-гом! — прогремел голос капитана.

У Игнатова не было такого права — оно принадлежало командиру сектора, но он под свою ответственность повысил солдата в звании. И снова обняв его, как родного сына, поцеловал.

— Значит, Караосман…

— Так точно, я его ликвидировал, господин капитан!

— Где он сейчас? — спросил нетерпеливо Занин.

— Наверху. Восточнее пятого поста есть один холмик.

— Свидетели?

— Я… и он! Если бы, конечно, он мог говорить!

Казак улыбнулся; и Игнатов подумал: «Самый красивый солдат в подразделении…»

— Вы уверены, что никто не видел?

— Так точно!

— Господин капитан, — сказал Занин, — придется инсценировать перестрелку именно там, около холма.

Необходимы несколько ракет, легкий пулемет, два автомата.

Игнатову совсем нетрудно было догадаться, зачем Занину нужна эта перестрелка. Он сказал, дружески глядя ему в глаза:

— Мои самые сердечные поздравления, господин подпоручик! Вы прирожденный разведчик!

42

На одиноком холме, усеянном низкими кустиками терновника, возникли три силуэта. Труп Караосмана, распростертый на траве, в сгущающейся темноте походил на кучку сена, которое полежало под снегом уже почернело. Бандит, казалось, принял свою любимую позу, как на медвежьей шкуре в подвале урядника Славеева, и только его широко открытые глаза смотрели не в проеденные червями доски, а в черное звездное небо, руки были раскинуты. Яркий луч карманного фонарика осветил бледное, ссохшееся, обросшее лицо, застывшее в минуту отчаянной, невыразимой злобы. Казак стоял, направляя луч то на голову, то на выцветшую от дождей расстегнутую куртку, под которой видны были висевшие на старом офицерском ремне гранаты. Он скользнул лучом фонаря по трупу, но как будто бы не видел его, чувствуя отвращение, руки его все еще дрожали. Ему казалось, что все происходит во сне, кошмарном сне, прерванном выстрелами нагана с перламутровой рукояткой.

— «Неуловимый», — сказал с торжествующей иронией Игнатов, присевший, чтобы получше рассмотреть лицо человека, принесшего столько горя людям и в течение двух лет державшего в напряжении весь пограничный район. — Значит, все-таки встретились!

Занин тоже нагнулся к трупу, молча его рассматривая.

Казак не сводил с Занина восхищенного взгляда. В невыносимые минуты в камере Грейса он не обвинял подпоручика, но тогда ему казалось, что красновский разведчик слишком наивно построил план ликвидации Караосмана и его банды. Сейчас он думал о Занине иначе — сильный и обаятельный человек.

Над холмом, заросшим терновником, взвилась красная ракета. Затрещали автоматы, взлетела еще одна ракета, застучал пулемет. Эхо долго носилось над притихшей пограничной полосой и растворилось наконец в долинах.

Трое, всадников выехали к реке, перешли ее вброд и направились к Краснову. Цоканье подков по камням заглушал шум воды в ущельях и грохот водопадов. С двух сторон поднимались отвесные скалы. От напоенного смолой воздуха дышалось легко, полной грудью. Казак мечтал о сне, ему хотелось, как только они доедут до штаба, спрятаться потихоньку куда-нибудь и сразу же заснуть. Занин уже плыл по бурным волнам новых планов, посматривая на своего земляка, кандидата в унтер-офицеры Ивана Казакова, которому на роду было написано стать не адвокатом, а солдатом невидимого фронта. Покачиваясь в седле, подпоручик с болью вспоминал об Асине, о ее трагедии… Перед ним снова вырастал из мрака большой дом Саира. Посреди двора, накинув на ночную рубашку парчовую накидку, Асина высоко поднимала фонарь, звучал ее тревожный голос. Сейчас, когда все было кончено и она навсегда уехала, он чувствовал, что эта необыкновенная, странная, но очаровательная женщина оставила в его сердце много любви и тепла.

В эту ночь Игнатов ехал на Месте, неспокойной кобылице, привезенной с северной границы. Время от времени она нервно вздрагивала, но капитан крепко держал поводья, глядя на бледные очертания хребта. В тишине, под этим звездным небом, в этом глубоком ущелье, ему казалось, что они движутся между двумя гигантскими крепостными стенами с тысячами боевых башен, разделенных широким каменным руслом реки, около которой, точно змея, извивается в скалах узкая дорога. Большой, но кратковременной была его радость. Недолго согревала она его сердце. Опять начались тревожные мысли: Караосмана уже нет, банда его разгромлена. Но где-то там, в школах диверсантов и шпионов, готовят новых караосманов…

Игнатов тяжело вздохнул. Граница — это тревожная, беспокойная, бессонная служба, подвергающая испытаниям столько человеческих судеб!

Он тревожился сейчас и о Чайке, засланной на ту сторону разведчице, которая должна была скоро вернуться.

Выехали на перевал. Сверху Красново было видно как на ладони. Месяц, только что взошедший, выглянув из-за скал, волшебным сиянием осветил Белтепе.

Длилась тихая пограничная ночь.

Георгий Стоянов

ВЕТЕР ОТ КРЫЛА

Новеллы

© София — 1983

Военно издателство

© Перевод с болгарского языка

Воениздат, 1986

Перевод И. И. Кормильцева.

ПОЛИГОН

От липы, окутанной ароматным облаком, доносилось глухое воркование горлицы. В утренней тишине ее приглушенный голос был похож на молитву. За стеной госпиталя послышался гудок, паровоза, прошедшего по умытым вечерним дождем рельсам, — и снова тишина. Лучи солнца наполняли палату светом, который струился сквозь распахнутые створки окна. Жизнь искрилась в каждом листочке и звуке…

В белой палате лежали неподвижно два человека. Их койки стояли параллельно: Галин едва угадывался в белой груде бинтов; тело Кирилла напоминало гигантский шелковичный кокон, только два пальца на правой руке не были забинтованы.

Что же случилось, как попали они в госпиталь?

Ежегодно, когда весна незаметно переходит в лето, небо над полями, лугами и лесами затягивается тяжелыми тучами, наполненными угрожающим блеском. Молнии рассекают небо, непрерывно гремит гром. В такой день Галину позвонили из центра округа, сообщили, что группа журналистов и должностных лиц посетит полигон, и попросили продемонстрировать достижения науки и техники. То, что здесь считалось обычными трудовыми буднями, в центре округа некоторым казалось небесным аттракционом. Пестрой толпе любопытных ракетчики должны показать, как тяжелые грозовые тучи расстреливают с помощью ракет.

День начался прекрасно, тихо, как признание в любви, а закончился чуть ли не траурным маршем. Из города прибыл автобус. Из него с фотоаппаратами, кинокамерами, блокнотами, химическими приборами и микрофонами в руках высыпало до двух десятков журналистов. Среди них был лысый мужчина, очень подвижный, любопытный и острый на язык журналист. Этот гость непрерывно подсовывал Галину под нос микрофон и приставал к нему с различными вопросами и расспросами:

— Вы, товарищ майор, являетесь командиром этого полигона. Значит, вы много знаете и можете обо всем рассказать. Какие у вас трудности? Как проходят испытания? Героические схватки с небом?

Ошеломленный Галин пытался вкратце объяснить устройство взрывателей, маршевых двигателей, самоликвидаторов ракет и вкратце обрисовать принципы действия взрывной машины набившимся в командирский наблюдательный пункт людям.

Утро было ясное, спокойное. Все вокруг заливал блеск солнечного жемчуга. Ни у кого и в мыслях не было, что заживо будут гореть люди…

Кирилл, казалось, был погружен в кошмарный сон. Он не мог разговаривать из-за ожогов, и Галину очень хотелось сказать ему что-нибудь доброе. Помнил ли Кирилл, что в то утро его провожал взгляд Даны? Как всегда, Дана проводила его до дороги, на которой суетились куры, на прощание смущенно посмотрела на него влюбленными глазами и сказала:

— У нас будет ребенок. Сильный, как ты, и обязательно сын!

А он, не зная от неожиданности, что сказать, ласково улыбнулся, подмигнул, закрутил педали своего никелированного «ослика» и покатил навстречу утреннему ветерку.

«А что, — рассуждал он, — совсем не помешает нам еще одного, а какова она… Надо бы доложить майору Галину. А тот, очевидно, воскликнет: «Боже мой, друзья мои, у вас трое детей!»

По асфальтированной дороге громыхали повозки: одни спешили в горы, другие спускались вниз. На какое-то время появлялись девушки с высоко поднятыми подолами юбок. Они не спешили прикрыть оголенные ноги — казалось, хвалились молодостью и свежестью.

«Я — четвертый у родителей, — думал Кирилл, — и Анчо будет последним».

— Кирилл, — услышал он голос Тоны, — будь любезен, угости сигаретой!

Тона наносила данные радиолокационной станции на белый планшет, вертикально установленный на командном пункте. Стоя у окна, Тона протянула руку к пачке, предложенной Кириллом, взяла сигарету. Все спокойно, тренировки еще не начались, даже радистки рассматривали какой-то журнал мод. Тона затянулась дымом и от удовольствия прикрыла глаза. Кирилл окинул взглядом зеленое поле, на котором, словно копны сена, возвышались два холма. Около холмов росли кукуруза и подсолнух, буйствовала люцерна.

Тона сообщила, что после обеда прибудет делегация из города, Кирилл сразу поинтересовался данными синоптиков. Она усмехнулась и сообщила:

— Все как в сказке: в три часа появятся облака, которые ты, Кирилл, вместе с другими стрелками должен расстрелять и рассеять.

С радиолокационной станции, огромные антенные зеркала которой были направлены в небо, никаких сигналов не поступало. И Галин, руководитель намеченного эксперимента, не проявлял никакого беспокойства, словно находился на проверке расположенных поблизости ракетных позиций.

Тона боролась с одолевавшей ее дремотой. Кирилл был в хорошем настроении и не мог объяснить почему, Может быть, сообщение Даны или загадочные взгляды Тоны, а может быть, оттого, что зазеленели, голые прежде холмы? Что скажет ему отец, когда узнает об этой новости? «Это хорошо, — скажет, — появится новый внук, с меня причитается». Его отец — портной, играет на тамбурине, ведет дневник: на специально разграфленном листе записывает всех известных певцов и певиц, ставит им оценки — два, три, браво. Безобидный чудак, шьет для старых крестьян шаровары и пиджаки, берет с них замусоленные левы и спешит скорее их истратить на сигареты и мастику.

«Почему меня смутил взгляд Даны? Ее глаза показались огромными, может быть, от беременности…» — рассуждал про себя Кирилл.

Вошла доктор Паскалева с бледным лицом и красивыми большими руками, присела на стул, стоявший между кроватями. В веселых историях, которые им рассказывала врач Паскалева, Галин чувствовал огромное внимание доброй и умной женщины. Ему казалось, что своими шутками Паскалева хотела непременно развеселить своих пациентов, облегчить их страдания.

Кирилл попытался поднять руку, чтобы спросить, сколько дней ему еще лежать колодой, обмотанной марлей и бинтами.

— Подожди! — остановила его доктор Паскалева, заметившая, как он отчаянно суетится. — Не люблю нетерпеливых. Я обтяну вас новой кожей. Динчева! — обратилась она к сестре, заглянувшей в палату. — Смените повязки.

— Давай, герой, поправляйся быстрее, — сказала сестра, взяв Кирилла за свободный от повязок палец, — пойдем с тобой в парк, я знаю там одно местечко для влюбленных… Товарищ майор, вы ведь меня не ревнуете? Самые большие шансы у того, кто больше страдает. — Она наклонилась к уху Кирилла: — Пришла твоя жена, сейчас войдет. Целовать себя не разрешай. Здоровайся только свободными от бинтов пальцами. Товарищ майор, вы сильно храпите и не даете спать молодому человеку.

Доктор Паскалева, дойдя до двери, сказала:

— Динчева, я жду вас в процедурной, — и зашагала по коридору.

Галин посмотрел на сестру и впервые проявил любопытство, хотя этого не следовало делать:

— А что, доктору вы тоже делаете уколы?

— Сердечные, сердечные уколы… Ей нужно взять больничный, но хватит ли сил оставить вас, — добавила она весело.

Дана вошла осторожными, неслышными шагами. С ней были дети. Галин знаками показывал ей, чтобы не плакала. Растерявшись оттого, что не может обнять мужа, она уставилась на два очень подвижных пальца в этом белом клубке. Коснувшись их, она с болью почувствовала, как жадно они ощупывают ее руку, и еле сдержала рыдания. Дети тоже бросились к этим двум пальцам, не имея другого доступа к отцу, словно он находился за огромной рекой.

Ухватившись каждый за свободный палец, они стояли в недоумении: что это за белая пелена, которой обмотав их отец?

— Глаза-то не задело? Здоровы ли глаза-то? — холодно посматривая на Галина, спросила Дана.

Он утвердительно кивнул, добавив, что обожжены только веки и брови.

Почти нечленораздельно, одними вдохами да охами, Кирилл подтвердил, что глаза у него в порядке.

Дана была потрясена, увидев забинтованного мужа. Она совсем недавно проводила его, здорового, до дороги, смотрела, как он удаляется, а что теперь…

Галин хорошо понимал ее состояние, но не знал, как и чем утешить. Хорошо, что дверь отворилась и в палату вошли трое: два товарища Кирилла и Тона. Они принесли букеты цветов. Встав в очередь; каждый пытался поздороваться с ним.

— Кто вас впустил? Ведь запрещено… Что это значит? — сердился Галин.

От волнения в Кирилле вновь проснулась задремавшая было боль, он застонал. Галин заволновался — доктор Паскалева предупреждала, что кризис продержится еще несколько дней, потом дела пойдут на поправку.

Ракетчики постояли, виновато посмотрели друг на друга и послушно пошли к выходу. Они боялись встретиться с Кириллом, но то, что они увидели, укрепило их решение больше не возвращаться на полигон.

Тона вдруг пожаловалась:

— Не хотят больше работать на полигоне. Христо говорит: «Здоровье на дороге не валяется».

— Так, так, — отозвался Галин. — А что Вельо, Драган и Стефан? И они не хотят?

Тона утвердительно кивнула.

— Бабы! И я им верил… Таким только в огороде копаться или торговать на рынке огурцами, а не ракеты запускать!

— У него шок, шок, — заволновалась Тона. — Необходимо время… Ведь вы знаете, как шофер боится руля после автомобильной катастрофы… А шеф в панике. — не хватает кадров. Только пять месяцев в году работают стрелки, а зарплату получают за год.

— Я считал их мужчинами! — не мог успокоиться Галин, сердито стуча тростью по полу. — Грош им цена, дезертиры.

Он умолк, увидев, как вздрагивают пальцы Кирилла в руке Даны. Не надо было распаляться в присутствии Кирилла, но разве выдержишь?

Раны побежденных зарастают труднее, чем раны победителей…

Дана вся напряглась, Кирилл забился в конвульсиях, старался что-то сказать, сквозь бинт проступила кровь. Это еще больше встревожило Дану, она закрыла лицо руками, из глаз брызнули слезы.

— Достаточно, — сказал Галин. — Уходите. Кирилл устал от посетителей.

Дана вышла последней. Галин еще раз взглянул на ее живот и лицо, покрывшееся желтыми пятнами, и стиснул зубы. Он сунул под одну руку костыль, в другую схватил трость и вышел из палаты. В коридоре Галин догнал Дану.

— Больше твердости, подруга. И никаких слез. Кирилл будет бегать, ты будешь его провожать и встречать. Он еще будет ласкать вашего ребенка.

Дана смотрела на него с неприязнью.

— Откуда он будет возвращаться? С полигона? Для него он больше не существует. Кирилл больше не мастер!

— Ведь ты не бросишь его? — спросил Галин.

— Если бы он не пошел работать на этот проклятый ракетный полигон, сейчас бы у меня был здоровый и невредимый муж… Все вы! С вашими обещаниями! Хорошо говорите о героизме, а сами… Чужими руками таскаете каштаны из костра, — закончила Дана, уводя за собой детей. Галин видел, как девочка, сердито оглядываясь, терла ручонкой нос; их шаги затихли в длинном коридоре.

Что понимают женщины в мужских профессиях? Кирилл работал в городке техником по холодильным установкам, жил спокойно, без лишних хлопот. Зарабатывал хорошие деньги. Познакомился с Галиным в зимних лагерях в Сакаре. Кирилл привел с собой еще трех своих приятелей, холостых молодых парней.

«Можно ли включить негромко транзистор?» — спросил сам себя Галин, покрутив ручку настройки. Зазвучала музыка. Певица пела с такой страстью, что невольно вовлекала слушателей в вечный круг вечных проблем — любовь, измена, жизнь…

«Может, и я похож на нее? Она держит в плену толпы поклонников, а я? Вот так однажды зашли мы с Кириллом в кафе, перекурили, поговорили, и я уговорил его переехать к нам, чтоб заниматься пуском ракет», — размышлял Галин.

И Галин снова все вспомнил: огонь и облака, молнии, за которыми они охотились… Установки, обнесенные забором из колючей проволоки, освещались пламенем при взрывах ракет.

Сколько их будет выпущено? Двадцать, тридцать, сто? Необходимо «засеять» облака химикалиями, чтобы обеспечить относительную безопасность внизу, на земле. Стреляли уже не в первый раз, но сегодняшний «бой» необходимо запомнить, чтобы познакомить зрителей и читателей с этой работой ракетчиков. И сейчас совсем кстати нагрянуло целое полчище новых облаков, значит, все идет до сценарию.

Острый на язык журналист, от которого попахивало мастикой, остановился около Кирилла, но Кирилл ему отчеканил: «Я занят». Эти слова он повторял и другим операторам с кинокамерами, которые уговаривали его занять перед объективом соответствующую позу. Он проверял соединения кабелей, с помощью коляски-пирамидки подвозил ракеты к пусковым установкам, укладывал их на направляющие. Лицо его не выражало никаких волнений. А те, кто не имел прямого отношения к событиям, к схватке ракетчиков с небом, с улыбками позировали перед объективами. Завтра этот «бой» должны были демонстрировать в программе телевидения «В мире и у нас».

Лестно было показать себя в этой почетной работе. Разряды грома и блеск молний ослепляли, заставляли чаще биться сердца Галина и Кирилла, Тоны и всех тех, кто работал на полигоне. Галин всегда с нетерпением ждал дней, когда нужно было заниматься настоящим делом: расстреливать градовые облака, которые случались не так часто. В спокойствии чистого голубого неба он смутно улавливал, как полигон — его детище — серел, засыпал, в глазах людей появлялось блуждающее безразличие. Вынужденное безделье разлагало людей, коллектив постепенно становился похож на расстроенную гитару, а что можно сыграть на такой гитаре?

И вот пришло мгновение действия!

— «Сокол-двадцать», «Сокол-двадцать», азимут двести шестьдесят, угол возвышения… Шесть маршевых…

И снова подготовка к пуску, методичная, размеренная. Стрекочут кинокамеры: все спешат запечатлеть происходящие события. Через затемненные очки Кирилл видел на экране электрические импульсы, взрывы ракет, которые, раскаленные яростью, уходили в небо со стальных направляющих пусковых установок. Небо раскалывалось от разрядов молний и грома, однако не было ни настоящего града, ни дождя. Непрерывно и монотонно раздавались успокаивающие команды и распоряжения дежурного, телефонистки и радистки громко кричали в микрофоны, Кирилл повторял поступающие приказы. Около него стоял Галин, а перед ними убегала вперед бетонированная дорожка. Около пусковых установок росли розы, георгины и фиалки.

Кирилл вспоминал:

«В тот день меня все время одолевали какие-то сомнения. За каждым моим движением следили десятки глаз, я привык работать без посторонних. И вдруг у меня мелькнула мысль: а если мы ошибемся и это все зафиксируют? Дал себе слово ни на что не обращать внимания — ни на гром, ни на молнии, ни на присутствующих и их кинокамеры: я не артистка, чтобы показывать публике свои белые зубы и красивые ножки.

Взял себя в руки. Точно подвожу ручку, ракета с шелестящим треском уходит с пусковой установки в небо и врезается в нагромождения облаков. Как я радуюсь, когда облака набухают и град переходит в дождь!»

«Дождь, дождь — это радость, это настоящая жизнь!» — любил говорить Спас Галин, и Кирилл соглашался с ним.

Двое санитаров внесли в палату третью кровать, заправили постель и привели нового больного — хилого мужчину с плешивой головой и перевязанной рукой.

— По-моему, вы те самые раненые с ракетного полигона? — спросил новенький.

Он занялся устройством на новом месте, извлек из портфеля фотографию белокурой женщины, поставил ее на тумбочку так, чтобы она была видна только ему одному. Откупорил бутылку лимонада, сделал несколько глотков. Постоял, посмотрел по сторонам и быстренько лег, подложив здоровую руку под затылок. Задумался, однако, услышав свист, быстро вскочил и выставился в окно:

— Катинче, приняли меня. Очень милые люди! Я жду тебя! Все будет хорошо! Отправь посылку дочке.

Через час у новенького появилась необходимость о кем-либо поговорить, пусть даже с незнакомыми.

— Мне будут пересаживать на локоть правой руки новую кожу. Вот сюда. Болит! Просто мученье! Обварил кипятком. Детская непредусмотрительность. Так мне и надо.

— А что, рана сама не заживет? — спросил Галин.

— Нет, будут брать кожу с ягодицы. Медицина! Вырежут соответствующую заплату и пришьют. Только нужна швейная машина «Зингер».

И новый пациент остановился перед зеркалом и долго вглядывался в свое отражение усталым испуганным взглядом.

— Жизнь проверяет нас… Если я не ошибаюсь, вы тоже обожженные? Ничего, заживет как на собаке, — бормотал новенький таким тоном, словно речь шла о небольшом расстройстве желудка.

— У нас так, мелочь, — в тон ему вставил Галин. — У вас дело гораздо сложнее — заплата.

— Уронил кипящий чайник, и вот результат. Вышла из строя правая рука, именно та, которая мне больше всего нужна. Сапожник я, в мастерской «Срочный ремонт» работаю.

— Что, частная лавочка? — спросил Галин.

— Наша мастерская — кооперативное предприятие. Вот я думаю, а почему с моей ягодицы? А почему бы не взять с бедра какой-нибудь медицинской сестры? Была бы, по крайней мере, новая кожица, гладил бы, как чужую жену, — сказал новенький и громко засмеялся, но тут же замолчал, зажав рот. Он посмотрел на неподвижно лежавшего Кирилла и добавил: — А этот… бедняга.

Кирилл простонал: два свободных от бинтов пальца нервно зашевелились, и Галин хотел уже новенького отругать. В это время стекла в окнах зазвенели, раздался гром. Лето обещало быть дождливым. Но на этот небесный гром земля молчала.

«Эх, нет никого там… Кирилл был старшим стрелком-ракетчиком, умел ладить с ребятами, а сейчас они уже дезертировали, — рассуждал про себя Галин. — Кириллу очень плохо, так тяжело, что он даже повернуться не может. Ему и не следует слышать этот гром».

— Может быть, включить музыку?

— О-о-о…

— Если согласен, дай знак пальцами. Хорошо?

Из приемника полилась легкая музыка. Грустная, она отвлекала от прошлого.

— Я тебе вот что скажу, коллега. Все пройдет, останутся только воспоминания о пережитых мучениях. Не знаю, следует ли слушать музыку, которая расслабляет и утомляет? — задумавшись, спросил новый. — Какая-то популярная песенка…

— Нет, это не популярная песенка, — ответил ему Галин и начал искать новую волну. Вдруг Галин услышал голос диктора и почувствовал, как сердце у него сжимается. — Кирюша, это о тебе!

— А-а-а, шам… — промычал в ответ Кирилл, и пальцы его медленно зашевелились, словно о чем-то просили.

Передавали очерк о Кирилле и Галине. Кто же его подготовил? Уж не тот ли, от которого попахивало мастикой?

Голос из приемника продолжал:

— «Иногда нас постигают огорчения и досада, порой бываем недовольны, что в магазине нет свежей колбасы или свиных отбивных, что с фруктовых прилавков исчезли алжирские лимоны. Мы ворчим — это наше право. Злимся, когда нас толкнут в автобусе по пути на работу. Но почему мы забываем, что жизнь оценивается другими критериями? Взять, к примеру, обычные будни. Какой в них героизм? Можно ли извлечь золотое зерно из того поведения, которое каждодневность делает незаметным? Так давайте послушаем рассказ о людях, которые…»

— Кирюша, ты спишь? — наклонившись к нему, спросил Галин. — Об этом празднике я мечтал, ты понимаешь? Когда ты умираешь и тебя провозглашают героем — это одно, и совсем другое — когда слышишь сам…

Галину хотелось внушить Кириллу, что то, что произошло с ними, не простая нелепость… Нет, это скорее судьба, которая благоволит к тем, кого любит.

Радиопередача продолжалась:

— «…Праздник приближался к концу, когда пришло испытание. Одна ракета задержалась в стальном гнезде. Кирилл вновь плавно двинул ручку «Пуск».

Ракета не двигалась.

Кирилл подошел к пусковой установке, за ним последовал Галин — руководитель операции по воздействию на градовые облака. В тот день Галин находился близ ракетной установки и наблюдал за пуском ракет.

«Электрическая цепь нарушена, товарищ майор», — спокойно доложил Кирилл.

«Сейчас мы ее исправим!» — ответил Галин и направился к пусковой установке.

«Товарищ майор, вернитесь!» — скомандовал командир установки и преградил путь Галину. Майор в замешательстве остановился, а Кирилл протянул руки, чтобы убрать неисправную ракету с пусковой установки.

И случилось непредвиденное: ракета взорвалась! Взрыв был ослепляющий и оглушительный. Кирилл оказался голым, его нейлоновая рубашка расплавилась, словно восковая свеча, брюки горели. Майор Галин облокотился на установку…»

— Врет, — засмеялся Галин, — но как врет! Не облокотился, а просто растянулся на бетонированной площадке.

Кирилл, казалось, оставался равнодушным к радиопередаче. Вошла доктор Паскалева, но Галин не сразу заметил ее. Он продолжал спорить с журналистом:

— Сначала ты вспыхнул, Кирюша, а затем и я… Да, мы посчитали, что ракета с дефектом, проверив наличие тока в электроцепи. Вероятно, ракета взорвалась от индукционных токов, иначе быть не может. Когда проводится проверка оборудования, ток отключается. Но как исключить воздействие индукционных токов в ракете после ее пуска? Тогда может произойти взрыв ракеты в любой точке. Ответственность должен был нести я, я! Я должен был подчиниться твоему приказу, Кирюша. А те, с кинокамерами, только смущали нас.

— Я не могу работать в присутствии посторонних, — попытался сказать Кирилл. — Во всем виноват только я, товарищ майор.

— «Я, я»!.. А меня ты ни во что не ставишь? Я что, святой?

Кирилл молчал, он был страшно утомлен. Зачем вспоминать с такими подробностями об этой проклятой аварии?

— А, это вы, доктор? — сказал Галин.

Доктор Паскалева стояла и слушала их с большим вниманием.

— Я все поняла, — тихо произнесла она. — Сейчас вас мучает чувство вины, товарищ Галин? Если бы вы обгорели больше, чем Кирилл, были бы более спокойны?

— Я должен был предусмотреть все! — ответил Галин.

— Когда приходит беда, необходимо держаться за грешную землю, — сказала Паскалева.

— Да, а я лежу на кровати, до земли далековато, — проронил майор.

— Обещаю вам в скором времени предоставить такую возможность, — улыбнулась врач и вышла.

В это время новенький воскликнул:

— Значит, значит… голыми руками хватаете молнии и ракеты, как я ловлю под камнями щук и сомов! А я-то думал, вы обгорели от какого-то короткого замыкания…

Новенький открыл тумбочку, извлек из нее румяное яблоко, очистил своим перочинным ножичком и, разрезав, раздал всем по кусочку.

— Угощайтесь, друзья…

«Сегодня должна была прийти Леда, — вспомнил Галин. — Неужели что-то случилось на экзаменах?»

Вместо Леды к трем часам пришла вдруг Тона. Одета она была в белое платье, чтоб легче проникнуть в палату. Тона села на стул с сигаретой в руке, но закурить не решилась.

— Что случилось, девочка? Ты почему такая хмурая? — спрашивал Галин, протягивая руку. — Уж не больна ли ты?

Тона отрицательно покачала головой.

— Когда вы вернетесь к нам?

— Вековать здесь не собираемся… И чего ты зачастила со своими визитами? Смотри, если узнает Дана…

— Я пришла, чтобы сказать вам от имени всех: мы ждем вас, выздоравливайте скорее.

Она взяла в правую руку свободные пальцы Кирилла, а левую подала Галину.

— Признайся, — прошептал ей Галин, указав взглядом на соседнюю кровать, — ты неравнодушна к нему?

Тона с такой силой стиснула сигарету, что она рассыпалась на части.

— Здесь у вас курить не разрешается. Я принесла вам лимоны и конфеты.

— Кислое и сладкое?

— Передачу по радио о вас мы слышали… Когда Кириллу можно будет разговаривать? — спросила Тона.

— Подожди немного. Каждое сказанное им слово сейчас стоит каплю крови.

Галин не знал, что Тона все-таки успела перед этим несчастным случаем встретиться за фургонами в пшенице с Кириллом. Эта нервная, безумная встреча показалась мгновением. Она вся затрепетала, забилась в объятиях Кирилла. Клочок помятой пшеницы и серое небо были свидетелями их горячей любви.

— Эта девушка ваша родственница? — спросил новенький, когда Тона ушла.

— Больше, чем родственница, — ответил Галин.

— Смотрю я на нее — молодец девчонка, как заботится о вас… Да, словно медовая речка течет, жаль, если нет любимого.

— Она еще совсем молодая, — ответил Галин, взглянув на пальцы Кирилла. — Своего еще дождется.

Ночи с темно-алым мерцанием дежурной лампочки были особенно тягостными. Наводили на размышления о близкой смерти, о человеческой беспомощности; звонко гудел комар, в саду журчала вода. Новенький любил цветы. Его Катина приносила ему розы и георгины, а Галина мутило от них. Цветы наводили его на воспоминания о клумбах около пусковых установок, о Кирилле, лежащем среди них; а рядом с ним он. Потолок перед глазами — словно небо. Галин знал уже все трещины на нем. Вот эта трещина — молния по диагонали, ее он никогда не забудет, а дежурная электрическая лампочка — это тускло светящая луна. Однажды ночью Галину показалось, что сапожник запел, и он спросил его:

— А если бы ты был там, на площадке, и все видел своими глазами, ты бы тоже пел?

— Что, что? — испуганно переспросил сапожник.

А Галин вдруг его оборвал:

— В деревне-то в своей бываешь?

— Редко. Давно прижился в городе. Да что там! Давай спать, во время болезни нужно больше спать.

С утра наступала духота, хотя все окна были открыты настежь. В разгаре лета в полях созревала рожь. Галин подолгу смотрел вдаль. Приближался день выписки из госпиталя, он боялся минуты, когда выйдет из госпитального садика на бульвар. Он выйдет, а Кирилл? Ему придется проваляться еще месяца два. Галину казалось, что ему предстояло совершить бегство. Кирилл был достаточно терпеливый и упрямый; соболезнования окружающих не утешали его. Галин должен был написать объяснение начальству. Версия о том, что ракета была неисправна и взорвалась от грозового разряда, казалась ему несостоятельной. Обстоятельства требовали тщательного анализа и поиска причины, потому что в очередной раз она может привести к более тяжелым последствиям. Его мучило сознание вины, он пытался разобраться в случившемся в тот же день. После катастрофы страх и сомнения охватили людей; беспокоили Галина и выводы представителя министерства, который привез с собой вентилятор и распорядился установить его. Рассказала ему обо всем его жена Леда. Он слушал жену, глядя на ее прическу; в ее словах и взгляде улавливалась раздраженность женщины, потерявшей веру в добро. По углам шушукались о том, что он, Спас Галин, допустил к сложной и опасной технике неподготовленных ребят; он подтолкнул их в огонь, вместо того чтобы удержать. Конечно, и сам руководитель дорого, очень дорого заплатил за случившееся, но во что вылилась его оплошность для других…

— Ты рискуешь, ты стараешься изо всех сил, но вместо благодарности люди осуждают тебя, — сказала ему Леда. — Как только поправишься, уходи в отставку.

Все женщины на одну колодку. Дана тоже твердит свое: «Нет, о полигоне не может быть и речи».

Леда взяла на себя роль наставника, который имеет власть приказывать и распоряжаться судьбой супруга, по крайней мере сейчас, когда он находился на больничной койке. Галин прикладывал к губам палец и повторял: «Не надо нервничать напрасно». Скоро Спас выпишется из госпиталя. Куда же ему идти? Может быть, следует послушать Леду и покинуть полигон? Он как-никак крестьянин. Если бы его спросили, забыл ли он крестьянский труд, он бы ответил: «Пот, в котором проступает соль, соленый пот матери, и деда, и многих других навсегда остается в памяти!»

Это лето наступало бурно, с грозами и дождями. Если бы стояла жара, ракетчикам было бы спокойно.

Однако спокойствие это очень коварно для человека, который томится в ожидании грозы во время дежурств, ибо у него начинаются миражи.

В дни посещений их навещали близкие и знакомые, приносили различные лакомства. Они входили в палату озабоченные, с мрачными лицами и, казалось, испытывали неловкость оттого, что были здоровыми. Галин отметил про себя (болезнь обострила наблюдательность), что посетители смущенно озираются по сторонам, это было похоже на плохо прикрытый страх: не дай бог оказаться в этих стенах. Кирилл все еще носил на глазах повязку и говорил, словно плакал, когда к нему приходили его дети, одетые в белые кофточки и короткие бархатные штанишки. «Вам нельзя разговаривать, — предупреждала сестра Динчева, — слезы мешают ранам заживать».

Кирилл проглатывал застрявший в горле комок, стискивал зубы, чувствуя прикосновение сухих теплых ручонок своих детей.

В один дождливый понедельник Галин воскликнул:

— Мы поправляемся не на шутку!

— А как же иначе? — добавил сапожник, рассматривая грушу, которую собирался съесть. — В каждом трудном деле наступает конец. Вы, друзья, снова будете стрелять, слушайте меня.

Кирилл молчал: он крепко сжал раненые губы.

«Верит ли он мне?» — посмотрев на него, подумал Галин.

Кирилл уже понемногу мог говорить, но ему еще трудно было улыбаться. Он так долго молчал и ему так хотелось выговориться, что слова лились, словно из рога изобилия.

«Он смотрит на меня так, словно только увиделись, — думал Галин, — а я готовлю ему сюрприз».

С лица Кирилла сняли повязки. Он стал видеть. Галин очень обрадовался этому. Больше всего он боялся за его глаза. Зрение Кириллу спасли амальгамированные очки, которые дала ему Тона утром в тот злополучный день. Если бы не это, сидел бы перед ними теперь слепой.

— Я разговаривал с начальством по телефону, — сказал Галин, — ты награжден туристической путевкой в Италию. Как только поправишься, сразу оформляй документы.

Кирилл повернул к нему покрытое пятнами лицо, но ничего не ответил.

В это время открылась дверь, в палату вошел человек в серых шароварах старинного крестьянского покроя и в антерии[7].

— Добрый вам день, — приветствовал он всех.

— Да ты не с Северного ли полюса явился, дружище? Тут настоящий экватор, а ты вырядился в шерстяное одеяние! — ответил на приветствие сапожник.

Чтобы не вызывать сомнений у клиентов в искусстве своих рук, портной носил одежду собственного пошива.

— Тепло или холодно, я всегда так хожу. По пути сюда остановили какие-то шарлатаны, крутили-вертели меня, щелкали фотоаппаратами.

Галин уже знал, как старый портной встретил сообщение о взрыве и его последствиях, — он вышел из своей мастерской и начал рвать в клочья свою одежду. Прибежала Дана и увела его. Она подумала, что ее свекор сошел с ума, так как, кроме слов «Сгорел, сношенька, сгорел!», он ничего не смог сказать.

Отец Кирилла, увидев сына, сдержал рыдания, но на глаза накатились слезы.

— У тебя есть дети? — спросил он Галина.

Этого вопроса Галин боялся, но ждал его, знал, что когда-то бросят ему этот вопрос в лицо и он будет обязан на него отвечать.

— Был у нас мальчик, — ответил Галин, нажав на выключатель вентилятора. — Потеряли мы его, когда ему было восемь лет.

Кирилл повернулся к Галину с улыбкой, словно извиняясь за бесцеремонность отца, и сказал:

— Татко играет в сельском ансамбле, они ездят с с концертами аж до самой Молдавии. Ты почему не захватил с собой мандолину, татко?

— Я принесу ее с собой в следующий раз, — пробормотал портной.

— Я хочу знать имена тех людей, которые пришли вам на помощь, — сказал вдруг отец Кирилла. — Я готов всю жизнь шить им одежду бесплатно.

— Какой-то человек с поля… бросился к нам, — ответил Галин.

— Вы его знаете?

— Нет, татко, — ответил Кирилл.

— И не поинтересовались, кто он? — спросил старик.

— Мы его найдем, как только выйдем отсюда, — пообещал Галин.

— Нельзя оставлять человека без внимания, — вставил новенький, поглаживая едва приросшую пересаженную кожу.

«Чем же заниматься после выписки?» — с тревогой подумал Галин. Всякий раз, когда он начинал думать об этом, у него от волнения поднималась температура.

…Память хранила воспоминания о людях, которые были счастливы оттого, что их фотографировали; они спорили о достижениях технического прогресса, об изобретательности человека, а все кончилось страхом, испугом. После взрыва все вокруг замерло, ракетная площадка опустела, инстинкт самосохранения словно пришпоривал удирающих людей. Люди лезли через ограду из колючей проволоки, прыгали через канавы, некоторые даже забыли о своих машинах, запаркованных у моста…

Новенький нарушил его размышления:

— Вот лежу я здесь с этим куском новой кожи. Чужая она, хотя теперь и моя. Здоровье ни за какие деньги не купишь. Выпишут меня отсюда, отправлюсь в путешествие по земле. Вы даже представить себе не можете, ведь я еще не был на море!

— А что ты хочешь увидеть? — спросил Галин.

— Я мало что видел! — Сапожник оживился, заметив в дверях доктора Паскалеву. — Входите, доктор, мы вас давно ждем!

— Когда меня выпишете, доктор? — спросил Кирилл, спуская ноги с кровати.

— А ты не торопись! — ответила она. И обратилась к Галину: — А вы готовитесь к выписке? Ваша кожа в хорошем состоянии, раны зажили. А как ваша заплаточка? — спросила Паскалева у сапожника.

— Корявая. Я надеюсь, со временем отшлифуется и примет цвет такой же, как остальная кожа.

— Цвет у нее твой… А какое это имеет значение, Лазеров?

Галин уловил ее неожиданный взгляд, в котором скрывалась просьба или удивление.

Паскалева направилась к выходу, у порога повернулась, и Галин снова увидел мольбу в ее больших, красивых глазах.

Кирилл рассматривал себя в зеркальце с фотографией Лили Ивановой на обратной стороне. Он тщательно изучал свое лицо. Оно было изуродовано огнем, рубцы, словно борозды от плуга, тянулись к ушам и шее. Страшные пятна обезобразили его руки.

— Эх, какой же перезревший помидор из меня вышел! — проговорил, со вздохом Кирилл, спрятал под подушку зеркальце, лег на спину и глубоко задумался.

«Видимо, он сломлен. Неужели появился на свете еще один равнодушный человек? Очень часто невзгоды не закаляют, а подавляют человека, делают его злобным или равнодушным. Лучше быть злым, чем равнодушным», — думал Галин. Галину вдруг захотелось напиться. Редко у него появлялись такие желания, но сейчас бутылка коньяка «Плиска»… Выпил бы, может быть, удалось связать порвавшуюся ниточку с Кириллом.

— Ни в какую Италию не поеду до тех пор, пока не отрастет борода. Как думаете, пойдет мне борода? — спросил Кирилл.

— Я думаю, что партизанская борода тебе очень пойдет, — посоветовал ему новенький.

— Только смотри не стань похожим на тех, которые болтаются по кафе, — предупредил Галин.

— А что, разве это плохо? Поглаживай себе бороду, попивай кофе, и никакая тебя молния не ударит…

Новенький заерзал под одеялом ногами.

— Будешь ходить по Риму, можешь увидеть и самого папу, он тоже носит бороду.

— И чего вы пристали со своими папой, кафе! — засмеялся Кирилл.

Галин медленно вытащил содержимое несессера и подумал: «Смеется — это хороший признак».

— А знаете, ребята, недавно я прочитал про одного ламу о том, как он сжег себя добровольно. Может быть, была зима, и он хотел согреться, сжигая свое глупое сало, — шутливо проговорил сапожник.

— Послушай, — обратился Кирилл к Галину, — я считаю, что взрыв произошел не от грозового разряда…

Галин от неожиданности чуть было не порезался безопасной бритвой.

— А что ты думаешь по этому поводу? — спросил Кирилл.

— Что мы недосмотрели? Спроси лучше себя, Кирилл. Мне кажется, прежде чем бежать и заниматься… — Галин умолк, подумав, что Кирилл взрослый мужчина и не нуждается в чьих-то советах.

С улицы донесся вызывающий женский смех, и новенький выглянул в окно и цокнул языком:

— Отсюда все женщины мне кажутся ужасно красивыми. Только вот на таком расстоянии не позволяют ничего лишнего.

— Позволяют, позволяют, только кому и когда? — вдруг вмешался Кирилл.

— Женщины сегодня курят, как старые цыганки. Ты погоди, придет время, и начнут отпускать бороды, — не умолкал новенький.

— Любая женщина может быть красивой, — задумчиво проговорил Кирилл, — только это надо уметь увидеть.

Жены вошли почти одновременно в палату, словно им было необходимо вместе предстать перед своими мужьями. Вытащили свертки с книгами и сладостями, хотя было запрещено приносить продукты. Леда опять стянула волосы в пучок, под глазами появились морщины и синяки. Она выглядела гораздо старше своего возраста. После смерти сына у нее заболело сердце и что-то в ней надломилось. Галин с женой даже боялись говорить о втором ребенке. Сейчас она держала под руку Дану, которая с каждым днем пухла как на дрожжах.

«У Кирилла будет третий ребенок, а у меня ни одного», — подумал Галин и сразу понял, почему Леда проявляла такую заботу о беременной. Галин знал, что в школе Леда была уравновешенной, как и он, но, когда они оставались дома, вдвоем, их одолевала зловещая тишина. Они даже не пытались заполнить ее разговорами. Им не удавалось вернуть то терпеливое согласие, которое согревало их прежде.

Странно, сегодня она казалась ему какой-то успокоенной и бодрой. Может быть, близость Даны благотворно подействовала на Леду?

— Будем крестными ребенка… Мы уже договорились с Даной, — сказала Леда. — Назовем ребенка редким именем, например, Жейна, Сирма.

— Мне почему-то кажется, что у вас будет девочка, — пророчески заявил Галин. — Я от своей бабушки унаследовал искусство узнавать по походке женщины, кто у нее родится — мальчик или девочка.

Кирилл молча улыбался и смотрел на Дану. Она отвечала ему взглядом, говорящим, что все хорошо, ее рука нежно сжимала руку Кирилла.

— Не надо смотреть на меня таким завороженным взглядом. На женщину в моем положении нельзя смотреть так, — прошептала Дана.

— Правильно, — одобрил Галин, — есть добрые и недобрые глаза. С детских лет помню одного человека: у него были такие страшные глаза, если он взглянет на летящую птицу, она камнем падает на землю. — Он был доволен: Леда была здорова, Леда волновалась, словно ей предстояло рожать.

Галин и Кирилл проводили жен до главного выхода, затем, как это было заведено в последнее время, направились в госпитальный парк. По аллеям сновали сизые голуби, перед родильным отделением серьезно-счастливые отцы принимали из рук своих похудевших супруг новорожденных.

— Как вы разобрались с Даной? — спросил и тут же замолчал Галин, понявший вдруг, что этого спрашивать не надо было.

Кирилл остановился у фонтанчика.

— Да ничего, как-нибудь уладим. Она у меня не очень капризная, — ответил он.

— Только, только бы… — Галин пустился на хитрость: ему хотелось показать, что вопрос о счастье не снят с повестки дня и для него самого.

Они медленно шли по аллее парка. С гор спускалась животворная вечерняя прохлада. Они подходили к своему корпусу, когда от главного входа приблизилась машина с зажженными фарами, сбавила скорость и остановилась. Из машины вышел мужчина в белой рубашке с галстуком и портфелем. Его маленькие ушки плохо сочетались с плоским и широким, как противень, лицом. Галин сразу вспомнил: это был тот, кто больше всех позировал перед кинокамерой и громко спорил о преимуществах технического прогресса, а потом первым исчез, проявив необычайную быстроту. А у этого человека, надо сказать, был солидный животик.

— Ребята, не подскажете мне, как проехать к моргу? — спросил вышедший из машины человек, и на его лице вдруг появилось удивление. — О, товарищ майор, ты ли это? И ты, прославленный ракетчик! — извиняющимся голосом продолжал он. — Ты посмотри на них, посмотри! Вы уже как огурчики, честное слово! — Он долго тряс руки Галина и Кирилла. — Все собираюсь вас навестить, но время, время так ограничено, хоть разорвись на части. Сейчас вот похоронами занимаюсь. Собирался на свадьбу, а попал на погребение, дядя жены умер… Однако как вы загорелись, а! Ох, какой там был переполох! — сказал приехавший.

Незнакомец вспомнил всю картину, происшедшую на ракетной площадке, восстановил все до малейших подробностей, естественно, умолчав о позорном бегстве. Галин заметил, как надулись и заходили желваки на челюстях Кирилла, и незаметно придержал его за руки. А незнакомец, увлекшийся воспоминаниями, ничего не замечал, он дружески похлопывал по плечу то одного, то другого. Галин подумал, что этот человек, вероятно, и на похороны идет с удовольствием, а с кладбища возвращается без раздумий, бодрым. Такие, как он, есть везде, и ни одно событие не проходит без них.

— Поправляйтесь, друзья! Поправляйтесь, вашего возвращения ждут десять деревень и полтора миллиона декаров[8] золотой земли. Я все время с этим народом и знаю, как он надеется…

Незнакомец хлопнул дверцей и скрылся за желтым забором на своей начищенной до блеска машине.

Кирилл вдруг остановился, сел на скамейку и, схватив камень, с силой ударил им об асфальт — посыпались искры.

— Ну, почему, почему?! Для чего нам нужно было гореть? Для того, чтобы вот такой тип похлопал меня по плечу и похвалил? Нам полагается, конечно, любить профессию, труд, рисковать, не так ли? — в бешенстве орал Кирилл.

Галин остолбенел перед этим взрывом ярости. Он тяжело вздохнул и наставительно сказал:

— Эх, сын мой, важно, чтобы мы знали… сознавали, что делаем свое дело…

После ужина они молчали. Кирилл ходил от одной стены к другой, держась за подбородок, а новенький удивленно наблюдал за ним.

— Я уже здоров! Готов к следующей корриде! Доктор Паскалева надоела мне со своими советами и предписаниями… Дайте мне красный плащ! Я готов броситься в схватку! Майор Галин! — кричал Кирилл.

— Доктору лучше знать, что и когда нужно, — остановил его Галин. — А ты узнал, как зовут того человека, который оказал нам первую помощь? — И тут же сам ответил на вопрос: — Бай Сандо. Из деревни Трехлистник. Он передавал нам поклон.

Кирилл рассеянно посмотрел на майора.

— Давай завтра отправим ему открыточку… Меня выпишут, я его найду и приведу сюда… Такого человека нельзя не повидать, — сказал Галин.

— Есть люди как из камня выточенные, — поспешно вставил новенький. — Выточенные камни хорошо класть на угол. Да вот на углах почему-то чаще всего останавливаются псы и, подняв ногу, справляют свое собачье дело.

— Значит, вопрос в том, кто есть мы — из породы собак или тех, кто выточен из камня? — спросил Кирилл.

Сразу новенький не смог выйти из затруднительного положения, в которое его поставил вопрос Кирилла; он часто заморгал главами и посматривал на Галина, стоявшего молча.

И вот наступило то долгожданное утро, когда на скамейке перед корпусом их отделения сидели Галин и около него, ухватившись за руку, Леда. Кирилл и Лазаров стояли рядом — ждали заказанное такси для Галина. Майор посмотрел на Кирилла и подумал:

«Наверное, тяжело ему очень, что разлучаемся. Я выхожу раньше из госпиталя. У него трясутся губы… Нет, слезы для Кирилла — позор. А может, пусть поплачет?»

— Через два дня буду на полигоне, — тихо сказал Галин. — Нужно собирать ребят.

— Что, один? — спросил с упреком Кирилл. — Не хотите, чтобы я помог вам?

Галин удовлетворенно кивнул. Едва сдерживая охватившую его радость, подумал: «Знаю я тебя, свой парень, не сомневался, что не оставишь нас».

— Проверим на прочность нашу новую кожу, — улыбаясь, сказал Галин.

— А мне жаль старую, она лучше новой была. Да что там, и мой черед придет, — произнес Кирилл, посматривая на небо, по которому плавно плыли облака.

— Ты чего задумался? — спросила мужа Леда. — Грустишь о Кирилле? О нем не беспокойся, пусть полежит еще немножко на казенных харчах.

— Леда! Ты в своем уме?! — выкрикнул Галин, не ожидавший такой бесцеремонности от своей жены.

Новенький протянул руку для прощания.

— Ну, с богом, в добрый час. С богом, майор!

Галин встрепенулся и повернулся к сапожнику. «С богом? Почему с богом? Я думаю, что мы еще встретимся», — подумал вдруг Галин.

— До свидания, но не с богом, — ответил ему Галин.

— Это трудно сказать. Я вряд ли доживу до новой встречи. — Сапожник вздохнул, и Галин только сейчас понял загадочные взгляды доктора Паскалевой, ее снисходительно-ласковое отношение к этому человеку. Да, он был неизлечимо болен, в его глазах просматривалось примирение со своей судьбой, которое он пытался скрыть шутками и прибаутками. Почему доктор поселила его в их палату? Чтобы ободрить их? Или, наоборот, Паскалева рассчитывала, что сапожник получит от них заряд бодрости, которая, несмотря на страшнейшие ожоги, бурлила в их крови?

— Так что передать твоей Катине? На днях я зайду сюда, — сказал Галин.

— Пусть отдаст тебе ботинки, которые я делаю уже два года… Болезнь не позволяет мне закончить их… Мой отец скроил и сшил самую крепкую обувь, вот и я дал себе слово сработать крепкие и самые красивые ботинки…

От главного входа показалась черная «Волга» — такси. Кирилл отвернулся от машины, которая, сделав плавный, широкий разворот, остановилась у хирургического отделения.

Они зашли с Ледой в первое кафе. Заказали кофе и апельсиновый напиток. Галин закурил и стал рассматривать посетителей — молодые парочки сидели за отдельными столиками и были увлечены спорами. Как много молодых парней, однако нет ни одного подходящего для Галина кандидата в ракетчики! Погода опять испортилась. Ох, эта жара, опять закончится ураганом…

— Ты доволен, что наконец на свежем воздухе? — спросила Леда, положив руку на его плечо. Она просто сияла, казалось, что ей очень хочется быть похожей на одну из девочек в кафе.

— Конечно, я очень рад. Чувствую себя просто превосходно!

Леда начала рассказывать, какие прекрасные шкафчики белого цвета купила она на кухню, о том, что выбросила свой старый раскладывающийся стол и заменила его новым, тоже раскладывающимся.

«Боже мой, раскладывающийся столик для двоих!» — подумал Галин.

— И еще: получила подарок, пластмассового мишку, от одной своей подруги, с которой, я тебе уже рассказывала, мы были вместе в Одессе. Нажмешь ему на живот, в он начинает рычать, — не переставая, лепетала Леда.

Они поднялись на свой пятнадцатый этаж.

Галин ходил из одной комнаты в другую, зажав под мышкой пластмассового мишку, Вышел на балкон, поднял голову: по небу плыли облака, спешили, подгоняемые ветром. «Не сидится им за горизонтом. Наверное, раздражают и Кирилла? Почему мне кажется, что он больше не интересуется небом? Дьяволы косматые, я люблю и боюсь вас».

Следующий день Галин провел в бегах по разным учреждениям, зашел к приятелям, потом смотрел футбольный матч, в котором ни одной из команд так и не удалось размочить счет. Публика орала и проклинала игроков. После матча он решил зайти в госпиталь, тем более что ему было по пути. Купив конфет и пакет грейпфрутов, он зашагал по узенькому тротуару. Так легко у него было на сердце, что он подмигнул девушке, стоявшей под диким каштаном. «Студентка, наверное, — подумал Галин, — похожа на почтальона с сумкой через плечо». Вспомнил Галин о Тоне, и его охватила неудержимая тоска. «Лазаров, сапожник! Чуть было не забыл…»

Кольцевой маршрут троллейбуса, остановка «Овощной базар». Через несколько минут нервного поиска он оказался около трехэтажного дома: темный коридор, кнопка звонка. Что же сказать маленькой белокурой Катине? «Извините, ваш супруг просил принести ему самые красивые ботинки… Вы можете передать их со мной…»

Не слышно ни шагов, ни голоса. Есть кто-нибудь живой в этом доме?

…Начался серый, нудный дождь. Галин посмотрел на свои велюровые туфли с замшевой окантовкой и не спеша направился к госпиталю…

КОГДА НАСТУПАЕТ УТРО

Ах, что за время лето! Оно, кажется, говорит: «Живи и радуйся!» Одновременно одергивает: «Подожди, куда ты спешишь, как молодой ослик!» Повсюду головокружительные отблески, посевы ржи колышутся на ветру, переливаются темно-зелеными волнами, небо время от времени заволакивается облаками и разражается глухим кашлем громовых разрядов. Так хорошо оттого, что ты родился и можешь наслаждаться всеми окружающими тебя прелестями.

Данаил снял защитные очки и положил на щиток. Все меры безопасности соблюдены скрупулезно. Кран передвигался с осторожностью беременной женщины по своему рельсовому пути сюда с другого края жилищного городка.

И в этот момент внизу в выбитой самосвалами колее показалась девочка в желтой шапочке. Она выбирала, куда ей наступить желтенькой туфелькой, ее глазенки бегали, словно хотели сказать: «Ну что, разве вы не видите! Изрыли все вокруг, как кроты, человеку нужно иметь крылья, чтобы преодолеть ваши ухабы».

…Девочка исчезла, словно ее и не было в этом мире.

Данаил заметил кирпичного цвета твердое плечо Паскала, по-гайдуцки закрученные усы, отсвечивавшие чернотой, низко склоненное лицо, залитое крупными каплями пота.

— Сахарная вата, а?

— Ничего, — констатирует Паскал.

— Девочка как девочка, — дернув плечами, ответил Данаил.

— Дорогой мой, уж не болт ли ты с левой резьбой? Что, и под ложечкой у тебя не дрогнуло? А еще с книгой в кармане…

— «Повести Белкина», — ответил Данаил.

— Строишь из себя казанскую сироту. И чего тебя направили в строители?

— Судьба, дорогой Паскал.

Поле перед ними было залито солнечным светом и переливалось лазурью. На западе едва-едва просматривался силуэт города, южнее было село со своими пирамидальными тополями, упиравшимися в небо. Башенные краны возвышались, словно шеи мудрых неземных птиц. Внизу, под ними, ждали своей очереди недостроенные этажи и только что заложенные фундаменты. Земля вокруг была разворочена, словно по ней прошлись гигантским плугом, на лестничных площадках и переходах торчали концы кабелей, валялись мотки провода, пустые катушки. Вокруг творилось настоящее столпотворение, самосвалы ревели мощными моторами, раздавались гудки автомобильных сирен, заставляющие вздрагивать пешеходов. И кругом — куда ни повернись — свежая молодая зелень, а в небе — две белые полосы, оставленные недавно пролетевшими невидимыми самолетами.

Данаил ощупал ладонью стену слева: залитая наспех, гладкая, как стол, влажная. Паскал, проследив за его движением, сострил:

— Уж не думаешь ли ты, что гладишь женское плечико? — Затем начал перечислять: — Двадцать холлов, двадцать кухонь и столько же спален отделаны.

Он очень любил вслух подводить итоги сделанной работы — с самого начала он видел конец своих усилий и праздник, которым они заканчиваются. «Каких только кушаний и напитков не наготовят здесь, когда появятся новоселы. Каких ковров и салфеток, стульев, табуреток и другого скарба не приволокут! Сколько детей родится! Наверняка на балконах появятся герань и гвоздики. Какие люди въедут сюда, когда мы закончим свое дело? Будут ли они вспоминать тех, кто построил их дом?» — размышлял Данаил.

— Сварщик, брось свое чтение. Книги уносят в облака, смотри не зацепись за какое-нибудь, улетишь. Два арбуза одной рукой не возьмешь.

Данаил, подперев подбородок рукой, ответил:

— Когда я учился в десятом классе, вместе со своим приятелем монтировал игрушки. Однажды мы сконструировали электронного ослика. Дернешь его за хвостик — он начинает моргать глазами, брыкаться и реветь. Он мог выполнять только эти три действия, но исполнял их очень хорошо. Так мы его запрограммировали.

— А ну давай шевелись, я тебе покажу ослика с тремя действиями, — хлопнув по плечу Данаила, сказал Паскал.

Данаил опять шутливо ответил:

— Не знал я, что ты такой обидчивый.

— Ты что, забыл, что призван на два года для решения жилищной проблемы? — Паскал ударил себя по лбу и добавил: — О, черт, чуть было не забыл! Ведь и пришел-то к тебе только ради этого. Запудрил мне мозги. — Он протянул смятый конверт.

Данаил взял его, аккуратно расправил, оторвал один край и извлек из него сложенный вчетверо лист. Начал читать. Паскал внимательно следил за выражением его лица: оно то мрачнело, то светлело, а затем и совсем успокоилось. После долгих колебаний Данаил ответил на безмолвный вопрос Паскала:

— От двоюродной сестры. На, читай, если интересуешься. — И он вручил Паскалу письмо, словно премию за его курьерское усердие.

Здоровый загорелый парень уставился на написанные с наклоном строки. Письмо действительно было от Васеты. Ефрейтор Паскал познакомился с ней во время последнего посещения родственников в скверике у КПП; он старался загипнотизировать ее своими большими светло-голубыми глазами, но Васета смотрела на него как сквозь стену.

«Стефка выходит замуж, в мае — свадьба… Встретила я ее, и знаешь, что она мне наговорила? Данаил, мол, был моим кумиром, но что случилось с ним? Завалили его на первом же экзамене и отправили в строительный батальон. Так мне жалко его, так жалко…»

Глаза Паскала бежали по красиво написанным строчкам.

— А, стервец! — проговорил наконец ефрейтор. — Стефка хороша, дьявол ее забери! Показала нам обоим нос. Вот тебе и тихоня!

Данаил задумчиво добавил:

— Она одевалась красиво — импортная юбка и черная блузка с перламутровыми пуговицами. У нее на щеке большая родинка.

Отсюда, с недостроенного седьмого этажа, открывались дали, необозримые. Все вокруг наполнялось приятной теплотой приближающегося летнего зноя. Марица, разлившая свои воды по трем рукавам, скрывалась в тени пышных береговых верб.

— Таблетка, горькая пилюля для тебя это письмо, — заговорил Паскал. — Пташка один раз садится на плечо человека. Я тебе так скажу: ты бери пример с меня. Встретил я Гергану, мою ткачиху, дал себе слово: «Ноги ей буду мыть, а эту воду вместо водки пить, но никому ее не отдам. Она будет моей». И никто не посмеет к ней прикоснуться.

Данаил согнул левую руку, а правой пощупал немного вздувшиеся бицепсы.

— Тощий, как общественный баран. Кто знает, несомненно, Стефка и раньше крутила хвостом. А что ты можешь сделать, такой хилый?

Данаил стиснул держак газовой горелки и, прежде чем включать огненную струю, сказал:

— Почему? Женатый человек становится сильнее.

Капитан Чилев приглашал его в свободное время сыграть в шахматы в тени обвешанного плакатами и афишами клуба. Данаил играл как-то небрежно, не думая долго над каждым ходом, он дерзко атаковал, стараясь в несколько ходов заматовать короля противника. Капитан нервничал, злился, ругал себя за допущенные промахи и не мог понять, как этот щупленький паренек загоняет его в угол. Конечно, только потому, что он играет невнимательно.

— Еще одну?

— Как хотите, товарищ капитан.

Дуэль возобновилась. Данаил давал явные шансы на победу противнику, который стремился незамедлительно ими воспользоваться. Мало-помалу капитан понял тактику своего молодого противника, тактику, которая основывалась на безразличии к шахматной доске. Данаил как будто находился на наблюдательной вышке и оттуда шутя командовал своим подразделением. И в этой партии Чилев чувствовал присутствие аналитического ума, он выражался не в бахвальстве, не в сожалении, а в тихой улыбке или абсолютном молчании. И раздражение выливалось через короткие, сильные пальцы капитана — они слегка дрожали, когда он брал фигуру, чтобы сделать очередной ход.

— Ты учился в каком-нибудь техническом кружке? — делая очередной слабый ход конем, спросил Чилев.

Данаил утвердительно кивнул и небрежно продвинул пешку вперед. Банальный, обыкновенный ход, ничего не означавший. Но он заставил Чилева насторожиться.

— Ты не хотел бы вступить в наш шахматный клуб?

Данаил облокотился на спинку стула и сказал:

— Больше не хочется играть, товарищ капитан. Сегодня я что-то не в форме.

— Да уж не влюблен ли ты?

Данаил, опустив плечи, продолжал:

— Вы ставите мне мат, у меня только два хода. Победа за вами.

Капитан смущенно ответил:

— Пиррова победа. Это не очень приятно, мой мальчик. Настоящая победа добывается трудом.

— Может быть. Но вы прорвались в расположение моих фигур. В этом ваша заслуга.

— О, конечно, моя! Могу нападать, однако не могу обороняться.

Они вышли во двор. Знамена у главного входа трепетали на ветру, вдоль дорожек висели таблички с предупреждениями о соблюдении противопожарной безопасности. Здесь не хватало только одного лозунга: «Не засматривайтесь на молодых девчат, это огнеопасно!»

— Чем занимаются твои родители, Данаил?

— Мама — учительница, а отец у меня — плановик. А почему вы об этом спрашиваете?

Капитан кивнул молча, однако Данаил понял это как высказывание: «У тебя хорошие родители».

— Хорошие, — холодно продолжал он, — смотрели на меня как на начинающего ходить ребенка: ах, как бы не упал наш мальчик, как бы не подвернул ножку да не разбил бы нос! Однако я падал, да как еще падал! И голову себе пробивал, и нос расквашивал, один раз даже ногу сломал — прыгнул с дерева и… мама в обмороке.

Капитан Чилев нахмурился: ему не нравились слова Данаила.

— Родителей надо уважать, — сказал он.

— Что, всех без исключения? — улыбнувшись, ответил Данаил.

Капитан посмотрел на него строго и подумал: «Этот парень, видимо, решил никогда не давать надежд людям, которые на него рассчитывают. Он считает, что нужно жить независимо от воли тех, кто любит его и верит ему».

Облака уплыли на восток, и небо стало ясным. Этой ночью, около одиннадцати часов, ожидалось лунное затмение. Данаилу хотелось посмотреть, как померкнет молодая луна, как погрузится в немую тишину. Тревожно пропели петухи, завыли собаки. На западном небосклоне пролетел метеорит, прогремел гром и затих. Данаил побежал в аллею из канадских тополей. Ему было хорошо, масса горлиц сидела на земле, хоть руками бери. Он спустился на плац, расположенный за зданием для автомобилистов, раздав каждому по птичьему перу, объявил: «Сейчас, ребята, будет продемонстрирован показательный полет».

— Погоди, уже начинается, — тронул кто-то его за плечо.

Двор был заполнен высыпавшими из казармы солдатами. Луна зашла в тень, и землю окутал мрак. Солдаты немножко постояли и начали расходиться по казармам — они были несколько разочарованы небесным явлением, оказавшимся не таким уж интересным. Данаил сел на скамейку около акации и потянулся. В его кармане шелестело письмо от Васеты… И перед ним воскресали картины. Стефка выходит замуж. Данаил однажды ходил с ней на концерт в своем родном городе. Она была в длинном, до пят, платье, в руке китайский веер, волосы свободно распущены по плечам. Пока шел концерт, он держал ее пальцы в своей руке и нежно пожимал, а она еле-еле отвечала на его пожатия. Водил он ее и на выставку в окружном центре. Остановились они перед картиной одного известного художника — нагромождение домов старинной постройки, с эркерами, жаркое многообразие, захватывающее дух. И каждый дом, каждая изба спешили похвалиться своей неповторимой красотой.

— Да, такой красотищей нельзя не восторгаться! — воскликнул Данаил. — Разве можно их сравнивать с современными блоками? В чем же причина? — продолжал он, показывая на фасады современных домов. — Чего у нас не хватает — умения или времени? Блок… Не дом, а блок — вот что мы строим.

— Что, а разве плохо?! — удивилась Стефка. — Имеются все удобства. Ванная, кухня, столовая, спальня. Уж не хочешь ли ты вернуться к этим древним халупам?

Он чувствовал ее близость, однако в груди у него еще не загорелся огонь того единственного чувства, когда лучше, чем она, никого нет во всем свете.

— Ты что-нибудь знаешь об этом художнике? Он очень знаменитый! — сказал Данаил.

В ответ она только усмехнулась:

— Сейчас я познакомлюсь с ним. Вот его автопортрет. Здравствуй, великомученик! — показав язык задумавшемуся мужчине в берете и с четками в руках, проговорила Стефка. — Ах, миленький, он очень похож на хитрого святого, нарисован, будто видит что-то закрученное.

— Сама ты закрученная!

— Ты что, меня ревнуешь? А как мне хочется мороженого! — проговорила девушка, глотая слюну, когда они стояли перед одним натюрмортом.

Они пошли в ближайшее кафе. Заказали две большие порции мороженого с орехами и свежезамороженными ягодами; белые молочные шарики искрились едва заметными кристалликами.

— А теперь — на футбольный матч. Канарчане играют с левсковцами. На матч, на матч…

Если бы она захотела залезть на какую-нибудь заводскую трубу, Данаил угодливо исполнил бы и это ее желание.

На стадионе, окруженном овальным ожерельем из пирамидальных тополей, они чуть не потерялись среди болельщиков. Стефка посылала воздушные поцелуи центральному нападающему, когда он красиво забил гол. Данаил коснулся ее плеча и потряс, но она ни на что не реагировала. В ходе матча она все-таки не удержалась и показала ему свои острые маленькие зубки, сделав при этом кислую гримасу:

— Ты зачем пришел на стадион? Чтобы молчать как рыба? Те, в желтых футболках, — мои любимцы.

…Сияла луна, ее тоненький серп рассекал ночной мрак. По железной дороге снова прогрохотал поезд — на этот раз товарный. Данаил отправился в казарму. Войдя, он увидел спящих товарищей. Большинство спали разбросавшись, без одеяла, кто-то в глубине казармы храпел, и странно, никто не ругался. Дьявольщина, куда девался сон? Через окно он смотрел на кусок чернильного неба, на лунный пейзаж.

Нет, ему не спалось.

По сути дела, Стефка открыла ему глаза на те земные радости, в которые он раньше не верил. Однажды, когда они гуляли в парке на берегу реки, она сказала ему!

— Дечко, поцелуй меня! Да уж не выросли ли и у тебя, как у бабы Елки, шипы на плечах? Вздыхаешь, как она, целый вечер.

Он неловко обнял ее, она обхватила его голову двумя руками и пристально посмотрела ему в глаза.

— Сосунок! Какой же из тебя любовник? Ты даже как следует поцеловать не умеешь. Хорошо, обязуюсь каждый вечер давать тебе уроки. Согласен?

Не мог он на нее сердиться и упрекать. Она как майский ветерок — как укротишь такую?

После он понял: она ждала от него предложения, чтобы гарантировать те нежности, которые к нему пыталась проявить. Но Данаил сказал ей просто:

— Если потерпишь годик-другой, будет видно.

— Ты что, сумасшедший? Да меня любой возьмет, только согласись.

Пока другие гоняли на стадионе мяч, он лежал на травке.

— Расскажи, о чем таком хорошем написано в этих книжках, может, и мы станем поумнее рядом с тобой, — приставал ефрейтор Паскал.

— Ты и так достаточно умен, — захлопнув книгу, парировал Данаил.

С контрольно-пропускного пункта дежурный махал фуражкой:

— Данаи-и-ил, иди сюда!

Данаил быстро направился к КПП, выкрашенному в лимонно-желтый цвет. На скамейках за рядом деревьев солдаты разрывали на куски и аппетитно уминали вареных цыплят, а их матери и сестры с умилением смотрели на них. Васета издали встречала его открытой улыбкой, а его мать, нежная, застенчивая женщина, стояла рядом, прислонившись спиной к тополю; ее волосы были стянуты, в крепкий учительский пучок. Увидев Данаила, она выпрямилась и направилась ему навстречу. В руках у нее — набитый различной снедью громадный рюкзак.

— Зачем опять приехали? Вам что, нечего делать? Таскаетесь каждое воскресенье! — с укором бросил им Данаил еще издалека.

— Тетя, ты его не слушай. Посмотри на себя, братушка, в чем только душа держится! — ответила с упреком Васета.

— Это от ваших еженедельных свиданий, — шутливо отпарировал Данаил.

Васета сильно изменилась. Женственность так и полыхала в ее темно-зеленых, как несозревшие орехи, глазах, под тонкой блузкой четко обозначались упругие возвышения.

— Васета, в следующий раз бери с собой охрану. Я не могу тебя охранять, — разводя руками, шутил Данаил. — Кум Паскал, где ты? Иди сюда, погладь эту легкомысленную киску!

Васета громко засмеялась, а учительница изучающе следила за сыном. Он ей нравился, когда шутил. Смеялся громко, свободно, и грудь ее наполнялась гордостью. Мальчик вырос, ему необходимо вслух рассуждать, иронизировать и судить. А разве так он не показывает себя?

— Стефка готовит большую свадьбу, — сказала Васета.

— Финита ля комедия. Садись и пиши некролог: здесь покоится рано загубленная любовь между рабами божьими Данаилом и Стефкой; мир ее праху, аминь.

Девушка смеялась долго, до слез.

— На твоем месте я бы не сатанела. Она не заслуживает тебя.

— Что я — медальон, который не достоин висеть на шее у Стефки?

Учительница покачала головой:

— Тебе всего восемнадцать лет. Вся жизнь у тебя впереди, сынок.

— А Стефана что? Почему она выходит замуж за другого? А тебя, Васета, когда будут выдавать? Ты, еще заворачивая кукол, говорила о замужестве.

— Мой жених еще не родился. А один художник-фотограф… пригласил к себе в ателье. Встал на старенький стул, чтобы сфотографировать под углом сверху, стул сломался, а он свалился на коробку с фаянсовыми тарелками. Приводили в чувство холодной водой! Чудной такой! Страшно любит угощать. Я, говорит, существую для двух вещей: чтобы угощать бедных и голодных и страдать по красивым девушкам.

— Это на твоего фотографа похоже!

— Художник-фотограф, — поправила Васета. — Братушка, ты не представляешь, какой он интеллигентный. Стихи пишет. И даже на французском языке. Звучат прекрасно, лучше, чем на болгарском.

Со стороны поля показался ефрейтор Паскал. Он озирался по сторонам, высматривая свою ткачиху. Но она еще не приехала. Васета махнула ему рукой, и Паскал энергично направился в их сторону.

— В таких случаях, коллега, положено целовать руку, — сказал Данаил.

— Так точно, — отчеканил Паскал, отвесив галантный поклон девушке. — Могу ли я показать окрестности Васете?

И он пошел с ней вдоль железной дороги, тиская в руках свое кепи.

— Мама, как вы там вдвоем, без меня? — спросил Данаил.

— Работаем и молчим, сынок.

— Он… как?

— После твоего отъезда у нас так тихо. Словно оглохли.

— О, это нехорошо. Нужно обратиться к специалисту по ушным болезням. Вы ведь совсем еще молодые.

— Ты все шутишь. Кажется, что ты какой-то нервный и бледный. О Стефке горюешь?

— Я уже заказал себе траурную одежду. А отец все еще сердится на меня?

Она неопределенно кивнула, и Данаил снова вспомнил о том, что матери было хорошо известно: «Утешались, что имеем сына-отличника… Целый букет комплиментов и хвалебных дифирамбов услышали на родительском собрании, а результат — не поступил туда, где его место. Позор этому седовласому пророку, горе-учителю Ваклинову… Твой дед обрамлял источники, строил божьи храмы, ты тоже складом ума в него… А теперь, в век науки и техники!..» Отец обижался на Данаила, но всегда говорил так, будто его слова относились к кому-то другому. Как бы там ни было, но фамильная и семейная гордость Дюлгеровых была посрамлена на конкурсных экзаменах. Гром среди ясного неба!

— Эх, госпожа педагогика, — обращался его отец к жене-учительнице, — вот, пожинай плоды своего либерального воспитания.

— Плоды совсем не горькие, — успокаивала мать.

Отец, подхватив свой солидный животик двумя руками, словно бандажом, ходил из комнаты в комнату.

— Сладкие, но нам набили оскомину. Необходимо, чтобы государство перестало платить жалованье таким горе-учителям, готовящим отличников, которые проваливаются на конкурсных экзаменах. Чудо из чудес!

Плановик, похлопав по животу своей пухленькой рукой, резко добавлял:

— Хватит! Что с возу упало, считай — пропало! Вот послужишь в армии, тогда я займусь твоим будущим. У меня без промаху.

Когда Данаил получил повестку о призыве в армию, он не сказал никому. Однако отец откуда-то узнал и спросил:

— И теперь я должен быть сторонним наблюдателем?

— Послушай, отец, милостыня мне не нужна. Я не калека и не больной.

В это время мать знаками пыталась сказать ему: «Что ты, сынок, перестань! А если тебя отправят в самый дальний уголок Болгарии? Тогда я смогу видеть тебя только один раз в год?»

Таким образом, она отступала, принося в жертву свою гордость. Делала она это только ради мира и спокойствия в доме. То, чего она добивалась от своих учеников — честности, трудолюбия, правдивости, — дома ее супруг поливал горьковатым сиропом иронии.

Мать вздохнула:

— Чего ты мучаешься по Стефе, ведь я вижу, от меня ничего не скроешь. Ты решил, что такую, как она, ты больше не найдешь?

Данаил отвернулся к горам, в сторону закопченных заводских труб металлургического завода.

«Если хочешь знать, я заново переоценила наши отношения, — заявила ему при последней встрече Стефка. — Считай, что между нами ничего не было. Мы с тобой одногодки, не так ли? А я хочу такого мужа, который бы руководил мной и направлял меня. Я должна его бояться. А ты, ты еще зеленый».

Васета возвратилась к скамейкам расстроенная. Паскал огромными шагами устремился вниз к забору: там ждала его ткачиха — высокая, стройная белокурая девушка.

— Еще немножко, еще чуть-чуть — и произойдет катастрофа, — кивнул в сторону забора Данаил. — Хорошо, что вовремя заметил. Эй, Васета, а ты красивее ее. Пусть Паскал подумает.

— Отстань ты со своим бизоном! — едва не плача, ответила девушка. — Бросил меня, заохал, запыхтел и пустился бежать: прибыла его ненаглядная. А ты когда в отпуск приедешь?

— Только на свадьбу. Если пригласит Стефка.

— А если не пригласит?

— Тогда нагряну как снег на голову.

Васета и мать Данаила переглянулись. Данаил, обнимая их одну за другой, приговаривал:

— Да выбейте вы ее из своих голов! У меня здесь столько дел, которые не могут ждать моей женитьбы. Вам пора в автобус.

Подходило время отправления автобуса. Мать уезжала с чувством неудовлетворенности: она не разузнала всего о своем сыне. Он шутил, а на лице тоска. Не удалось ему скрыть своего настроения.

Данаил заметил его еще с высоты седьмого этажа — он придерживал рукой фуражку, чтобы она не упала, и смотрел вверх. Под мышкой у него был какой-то сверток. Немного погодя он несколько осмелел и подошел к рельсам, по которым двигался кран.

— Эй, парень, как к тебе добраться?

Данаил показал ему, где нужно пройти. Посторонним заходить на стройку запрещено, но посетитель показался ему очень забавным. Через некоторое время на лестнице послышалось пыхтение и в коридоре появился мужчина.

— Ты, как я понимаю, электросварщик. Я не ошибаюсь? Я, приятель, член этого кооператива, кандидат в высотники. Сейчас вы монтируете мой холл, мою спальню. Так вот, глотни разок, чтобы стыки лучше варились.

— Считаешь, что заварю плохо, если не глотну твоей анисовой? — едва лизнув бутылку, ответил Данаил.

— Нет, браток. Только одна к тебе просьба: наложи двойной, даже тройной шов электросваркой, чтоб как узлом. Стыки — самое главное, ты, наверное, знаешь. Во время последнего землетрясения крыша нашего дома в деревне рухнула. Детвора страшно перепугалась. Пей на здоровье! Не хочешь? Почему? Ишь ты! Ты уж не обижайся на меня, браток, землетрясение здесь — просто наказание. Это от нашего плохого обращения с природой. Вот если заложишь побольше железа в стены, выдержат. А то при первых же толчках развалятся. Пей на здоровье! Если несколько капель анисовки плеснешь в горло, легче варить будешь. Боишься капитана? А может, его пригласить? Где он?

Незнакомец выпрямился, заглянул в одну, другую коробку, затем снова пристал к Данаилу.

— Мы делаем колесики к мебели. Удобство и облегчение. У меня все на колесиках, подвижное, а здесь у у вас все должно быть прочно, мертво. Неподвижность должна гарантироваться на сто процентов. У меня трое детей. Старший — мальчик… Все будем ходить через эту дверь. У нас у всех малые дети. Так вы уж будьте добры! Выпейте на здоровье!

— Не могу и капли, — решительно отказался Данаил. — Если я выпью, то обязательно не заварю какой-нибудь стык в вашей квартире.

— Неужели? — с тревогой спросил посетитель; — Тогда прощай. — И он сунул бутылку себе в карман. — Алкоголь, значит, нельзя. Тут вот у меня батон и рубец. Цесарки жареные с перцем, вкусные. Настоящий деликатес. Возьми, покушаете вместе с товарищами после работы. — Он вытащил из другого кармана пиджака сверток в толстой оберточной бумаге.

— И что, после того как покушаем рубец и деликатесы, то должны хорошо заварить стыки только в твоей квартире? — спросил Данаил.

— Нет, что ты! Делайте все как следует. Ведь мы все связаны. Стыки и связки должны быть крепкими. Снизу доверху и обратно. Ваша работа мне нравится.

Незнакомец попрощался и пошел, затем обернулся и, опершись на стену, сказал:

— Меня зовут Цаго, а тебя?

— Данаил.

— Я со смены, Данаилчо, и к тебе. А ты молодой паренек. Мне кажется, еще не совсем окреп. Вдруг поднимется ураган, как бы тебя не унесло к реке. Ты привязывайся крепче, — заботливо советовал незваный гражданин. — Ты поешь, поешь, рубец силу дает человеку.

Незнакомец второй раз обходит пустые коробки своего будущего дома, заглядывает туда-сюда, довольно хмыкает:

— Шапку перед тобой сниму. Чтобы строил, создавал приют людям, это самое важное. Правда ведь, а?

Вспыхнула электросварка. Цаго закрыл ладонью глава, невольно сощурился от ослепительного света. Сварщик уже не видел и не слышал его. Летели искры, шумело пламя, соединяя намертво арматуру антисейсмического пояса. И вдруг он почувствовал, что не только этот неизвестный Цаго, мастер мебельных колесиков, но и многие другие люди следят за его работой. Может быть, сотни детей наблюдают с невидимых балконов, как его руки создают безопасность, уют и радость.

Пять дней отпуска — это немало. До отхода автобуса, которым Данаил должен был отправляться в свой речной городок, было еще много времени. Он мог побродить по центру города и посмотреть афиши. В этом городе он окончил политехническую гимназию. Одетый в парадную форму, Данаил шагал по тротуару. Он чувствовал необыкновенную легкость, которая, казалось, выходила из самого сердца. Никогда ему не было так хорошо и ясно, он наслаждался прелестью жизни и свободы. Магазины были закрыты. Стены театров и специальные витрины пестрели афишами о новых спектаклях. Вот очень интересное объявление: гастроли известной японской скрипачки. До службы в армии Данаил не пропускал ни одного концерта, ни одного спектакля.

В тот день они были наказаны капитаном Чилевым. Трое из них были в самовольной отлучке, другие жаловались на тяготы службы. Тех, что были в самоволке, искали двое суток. Задержали их в одной корчме. После этого случая капитан Чилев сказал:

— А знаете ли вы, сколько квартир построили солдаты за время моей службы в строительных войсках? Более пяти тысяч. Пятью четыре — будет двадцать; значит, двадцать тысяч человек получили кров. И все это сделано не такими, которые бегают, а теми, кто добросовестно служат.

Машина поравнялась с Данаилом и остановилась. Он шел по обочине дороги, ведущей к городу. Капитан пригласил его в машину. До первой автобусной остановки было не более полукилометра, но Данаил принял приглашение. Он удобно расположился на правом переднем сиденье. «Жигули» рванулись вперед так, словно им предстоял долгий путь. Чилев, как всегда выбритый до синевы, управлял машиной уверенно и спокойно. Данаил не представлял его заросшим щетиной и утомленным. Их командир был общительным человеком, он никогда не пытался отделить себя от своих солдат.

«Кто не видит в молодом солдате юношу, тот ничего не видит, — рассуждал иногда про себя капитан. — Переход из одного качества в другое — самое важное во всей службе. Успех переноса тяжелого груза зависит от того, как сделаешь первый шаг». Этому искусству он учил своих подчиненных — строить, начиная с нулевого цикла и кончая кровлей.

— Ты чего хмуришься? — спросил Данаила капитан, положив ему на плечо руку. — Тебе нужно петь.

— Да я и пою, только про себя, — ответил Данаил. — Мама мне сообщила, что протекает в доме крыша, нужно перебрать черепицу.

— Значит, они тебя считают строителем. Оправдаешь ли ты их надежды? Сумеешь ли перебрать?

— Вероятно, справлюсь, — утвердительно кивнул Данаил. — Около остановки высадите меня.

— Если есть время, зайдем ко мне домой?

— Благодарю, не могу. Через час мой автобус.

— Ну, как хочешь. В нашей деревне был бай Ходжиев. Он очень любил повторять: «Знаете ли вы, что является самым главным? Это — когда ты едешь домой».

Данаил взял свою сумку, перекинул ее через плечо и зашагал по тротуару. Синие «Жигули» капитана Чилева скрылись и затерялись в потоке автомашин.

Он глубоко вдыхал чистый воздух городского парка, настоянный на изумительных запахах тюльпанов, фиалок и различных трав. В пруду плавал лебедь, спокойный и мудрый. На скамейке за декоративными кустами паренек с усиками целовал девушку. Впереди над холмом возвышалась гранитная статуя воина в накинутой на плечи шинели и с автоматом в руке — символ непоколебимой стойкости и безопасности. Слева на площадке на каруселях катались дети, а их матери спокойно разгуливали вдоль ограды.

«Самое главное — когда едешь домой. Когда едешь или когда приедешь и займешь единственное, полагающееся тебе место?» — подумал Данаил.

Данаил остановился, раскинув руки, словно собирался падать: перед ним стоял сутулый пожилой человек. Ваклинов, учитель математики! В руке у него была сетка со спанаком и парниковыми огурцами — молоденькими, с колючками.

— Данчо, каким же ты красавцем воином стал!

Данаил понял, что скрывается за этим восклицанием. Не успел он подумать, как последовал острый, словно чарбаджийский перец, вопрос:

— Тебя не приняли в университет? Ты — наш первый, лучший ученик. Аут нашей педагогической системе, аут нашему педагогическому мастерству. — Учитель, тяжело вздохнул: — Э, да ты не падай духом. Уясни себе одно: чем выше поднимается препятствие, тем сильнее, увереннее должен быть толчок.

Данаил колебался. Что сказать своему бывшему учителю?

— Мама настаивала, чтобы поступал на юридический, ведь она слабое существо, и ей хочется в лице сына видеть защитника всех, попавших в беду. Отец мой решительно возражал: «Нет, на экономический». Я же хотел на инженерно-строительный. Явился, даже не прочитав правил для абитуриентов. Не выдержал.

— Не падай духом! Попытаешься еще раз, — сочувственно говорил Ваклинов.

Данаил удивленно подумал: почему старшие воображают, что все, что бы они ни сказали младшим, является в высшей степени верным?

Данаил почувствовал, что преисполнен твердости и решительности.

— Разве плохо, товарищ Ваклинов, когда человек поднимается на вышку, которую сам для себя воздвиг?

Ваклинов, ушедший на пенсию и обретший бесконтрольную свободу, не слышал его. Он схватил его правую руку и начал усердно трясти:

— Мужайся, Данчо! Мужество есть альфа и омега бытия.

Быстрые, чеканные шаги Данаила звонко раздавались в тишине. Бульвар по-воскресному был пуст. В больших городах люди толпятся на главной торговой улице, а здесь было почти безлюдно. Данаил прикрыл глаза: те бульвары комплекса, который строят, едва-едва просматриваются среди недостроенных домов. Тот город будет сильным, как созревшая молодость, просторным, впитавшим в себя смех и свет их глав вместе со сплавом бетона. Будут простираться бесконечные, залитые солнцем аллеи и скверы с астрами и гладиолусами, в зеленом наряде трав будут щебетать птички. Данаил замедлил шаг: пожилой человек, опираясь на трость, смотрел на него сощуренными слезящимися глазами: ах, солдатик, как ты красиво идешь!

Он снова представил себе старого учителя. Весь седой — усы, брови, поредевшие волосы. Данаил удивился, отчего глаза у него зеленые, а не красные. Его бывший учитель смотрел на него с безразличием и нескрываемым огорчением. Как увлекался он перед доской, решая сложные уравнения и стирая рукавом уже написанное. Он рассказывал новый урок, постукивая мелом по доске, как вдруг в притихшем классе прозвучал голос Данаила:

— Товарищ Ваклинов, решение у вас не выйдет. Допущена ошибка в условии задачи!

— Как?! — повернувшись кругом, спросил старый математик, который по своей компетенции не имел себе равных в городе. — А ну, дитя мое, покажи мне, где учитель вводит в заблуждение учеников?

Данаил вышел к доске. Ваклинов сел за первую парту, не сводя глаз с молодой руки, которая быстро писала цифры, иксы, игреки. Через пять-шесть мигнут на доске расцвело огромное дерево со своими непонятными ветвями, символическими знаками, но в то же время ясное и точное.

— Дани, поставь себе в дневнике шесть с плюсом. Живее! И дай мне его.

— Но это же новый урок! — возразил перед разразившимся смехом классом Данаил.

— Новый? Почему же новый? Мое новое, сынок, для тебя — старое. Шесть с плюсом!

Его встретила больная тетя; руки, сложенные на груди, вздрагивали; она, не поднимаясь с постели, прошептала ему на ухо:

— Большая свадьба в ресторане. Играет оркестр. Стефка Караджева выходит замуж.

Данаил смотрел на лес левее жилых кварталов, состоящих из пяти-, шести-, десятиэтажных зданий с разноцветными балконами. В некоторые из, них въезжали новоселы, перед входом были навалены узлы, стояла мебель — шкафы, столы, диваны.

«Пока закончу службу, — подумал Данаил, — мой электросварочный агрегат сварит тысячи антисейсмических поясов, стыков».

— А ты знаешь, за кого выходит Стефана? — пробормотала тетя. — За одного деревенского. Красит автомобили. Сундук с деньгами. Да бог с ней, со Стефкой.

Автобус с шумом двигался по асфальтированной дороге. По обеим сторонам мелькали низкие густые кустарники и молодые сады. Пилоны магистральных линий электропередач, дикий мак на просторах пшеничных полей, черешни, охваченные пламенем ранних плодов. Когда автобус остановился на площади около нового кинотеатра, до слуха Данаила донеслись звуки барабана. Вот знакомая площадь, окруженная аккуратными, чистыми дамами.

Отпускник одернул и расправил под ремнем куртку, поправил фуражку, сдвинув немножко набекрень. По улице двигалась торжественная процессия. Подвыпивший сват, приплясывая, размахивал белой курицей, на голову и плечи летели перья. Стефана в короткой вуали, поддерживаемая кумом, шла, будто во сне. Кума держала под руку жениха — невысокого и приземистого, словно пень, с белыми глазами.

Данаил повторил про себя: «Мне нужен такой муж, который бы руководил мной, направлял меня. Я должна немножко бояться его».

«Этот, что ли, будет тобой руководить, Стефана?»

Неизвестная сила заставила встретиться их взгляды. Данаил легким кивком ответил на ее приветствие. Невеста вздрогнула, посмотрела на него с удивлением: «Как ты возмужал, Дани! Едва узнала тебя».

Ему показалось, что в ее кукольных, стеклянно-прозрачных глазах, в которых когда-то искрилась дьявольская усмешка, на этот раз была грусть.

Она натянуто улыбнулась — и в этой улыбке он увидел прощение, которое ей приготовил на своих верхних этажах.

Неожиданный гром разнесся в полдень над провинциальным городом, и Данаил удивленно посмотрел на небо: откуда взялись тучи?

«Надо спешить, — встрепенулся отпускник, — черепицу на крыше нужно привести в порядок…»

ВЕТЕР ОТ КРЫЛА

Этот рассказ был уже почти закончен, когда сильное сомнение вдруг встревожило душу автора. Он терзался сомнениями долго, пока не решился дать почитать рассказ своему герою Раду Младенову. «Как он отнесется к рассказу?» — подумал автор.

Расставшись со штурвалом «мига» по состоянию здоровья, Рад Младенов, которому перевалило за сорок, не спешил заняться рыбной ловлей и охотой, о чем мечтал в воздухе, а направился в родное село.

— Трудно тебе сейчас, — сказал ему наставительно, с подбадривающей улыбкой секретарь по сельскому хозяйству. — Ты хорошо летал, теперь пришло твое время поработать на земле.

— Да, я отвык ходить по земле, — кивнул Рад.

Он долгое время не решался выходить на работу, встретился с вдовой друга Михаила, обнял ее и молча постоял у портрета. Дал интервью по случаю Дня космонавтики. Но однажды его больное сердце заныло от бездействия, и он понял, что пришла пора на что-то решаться.

На следующий день сел в свою «Ладу» и взял курс на Песноево. Автомобиль уверенно катился, прижимаясь к осевой линии дороги. Рад не давал себя обгонять. Впервые эта пунктирная или сплошная линия, разделяющая шоссе на две части, имела для него совершенно определенный смысл. Зазевайся, отвлекись на мгновение — и окажешься в кювете. Осевая линия манила вперед, словно из-под земли доносился голос — пришло время искать то, что потерял, и найти себя.

«Жить на земле и ходить по ней можно и без погон», — примирительно говорил он себе и радовался тому, что едет в родные края. Ему очень хотелось взглянуть на них не с небесных высот, как было это раньше, а на земле, двумя глазами, но одним — уже больным.

Автор провел в беседах с Радом несколько вечеров. Они много переживали и пришли к заключению, что Рад остался таким же, каким был в детстве; он встречался со своими односельчанами, разговаривал с ними о Младене Лебеде, беседовал с Ангелией Тонковым, который был председателем хозяйства.

И все-таки, когда рассказ, отпечатанный на машинке, уже лежал на столе, вновь появились сомнения: «А вдруг бывший пилот будет тяготиться своей новой работой? Хотя мне кажется, что все-таки земная жизнь захватила Рада».

И тут автор решил схитрить: подготовил десять вопросов и самым нахальным образом направился с листом в руке к бывшему пилоту. Рад взял бумагу, аккуратно сложил ее вчетверо и пихнул в портфель:

— Пусть подождет.

Не прошло и двух недель, как на рабочем столе в городской квартире автор обнаружил толстый конверт со штемпелем Песноева. Он схватил долгожданный пакет, мигом извлек содержимое и углубился в чтение ответов своего главного героя. То, о чем сообщал ему Рад, превзошло все его ожидания.

Чтобы не утомлять читателя строгими, сдержанными ответами Рада, он решил ими дополнить каждую из глав своего рассказа.

Увидев однажды уже готовую рукопись, залитую ярким светом солнца, автор воскликнул:

— А теперь вперед, читатель, к далекому берегу, с которого лучше увидишь начало и конец этой истории!

1

В белой спортивной куртке, в потертых на коленях брюках, широко размахивая руками, Рад подошел к каналу. Мужчины делали вид, что не замечают его, хотя давно считали каждый его шаг. Их ноги утопали в илистом дне канала: они старались вытащить поломанную напором воды трубу, чтобы заменить ее новой.

— Бог не выдаст, свинья не съест, — бормотал находившийся на дне канала Байгына. — Смотрите, смотрите, начальство идет, можете поговорить с ним.

Копавшиеся в типе канала бросили работу, Байгына подливал масло в огонь, назревал скандал.

— Что предлагаете? — спросил, нагнувшись к ним, Рад.

— Ангелию Тонкова привяжите за поясницу к куполу. Голого смажьте вареньем. И оставьте мухам и осам на съедение. — Байгына, почесав затылок, добавил: — Кукурузы в этом году нет. Хлопок вырастет, как пух. Вот и вода в водохранилище испаряется без толку.

— Вот мы и торопимся с этой трубой, — вставил Рад.

Байгына, опять нахально почесываясь, спросил:

— А ты привез свое командировочное предписание к нам? — и по привычке начал отряхивать пыль со своих старинного покроя шаровар. Но на этот раз ожидаемого облака пыли не получилось: шаровары вымокли насквозь и раздавалось только хлюпанье, чему и сам Байгына удивился.

На работу в поле он ходил в шароварах, а по селу — в темном костюме. Из него так и перло откровенное недовольство всем и вся в этом мире. Его рубаха вызывала у людей брезгливое чувство: сине-серого, скорее, какого-то неопределенного цвета, а воротник — ярко-красный.

— Я временами обновляю свой домашний гардероб, — сказал вдруг Байгына. — Крепкими кусками одной рубахи латаю другую. Использую для этого воротники, рукава, штаны и все прочее. Как получится. Это моя мода, где еще найдешь такую? Если увидит меня покойная Жейна, бедняжка перевернется три раза в гробу. Городские лентяи могут брать с меня пример.

Он же спеша вылез из канала, тяжело вздохнув, сел на насыпь, вытащил из кармана пачку сигарет «Арда» и протянул Раду.

— Угощайся моими, — сказал Рад. — Мои лучше.

— Ты, пожалуй, прав, мои с примесью, — смеясь, проговорил Байгына и быстренько извлек своими цепкими пальцами одну сигарету с фильтром.

Стилян, самый молодой парень, с трудом переносящий скандальный нрав Байгыны, спросил:

— Рад, правда или нет, что к нам ты пришел из авиации?

— Из-за глаз, наверное? — добавил Кольо Штырбато.

Рад, не говоря ни слова, утвердительно кивнул и закурил сигарету.

Байгына подхватил:

— Мама родная, летать высоко над землей, да еще в темноте, и вдруг в нашу песноевскую грязь! И здесь уж, если не повезло, ссылаться на нездоровье!

Легкий ветерок донес запах мяты.

— Я хочу знать, — насупив брови, спросил Рад, — разве только бывшие руководители виноваты в вашем теперешнем положении?

Байгына посмотрел на других: он не понял вопроса.

— А знаете, какой доход дадут фрукты? Это зависит и от сорта, и от исходного материала.

— А от мотыги и от неба разве не зависит? От солнца и погоды? Пожалуй, они насильно направили тебя сюда. У тебя есть квартира в городе? Нет? А я этому не верю. Не прибыл же ты сюда добровольно. Узнаю по походке, ходишь, словно летаешь. В наше Песноево никто добровольно не идет.

На поляну выехал нагруженный тупорылый грузовик и направился к собравшимся мужикам. Колеса грузовика подминали засохшие стебли травы. Автомобиль остановился. Шофер зацепил канатом первую трубу.

Рад засучил рукава, поплевал на ладони и, ухватившись за трубу, с трудом соединил ее с муфтой. Другие наблюдали за ним.

— Пилот, — проговорил Байгына, — смотри не сломай поясницу. Начальство без здоровой поясницы — все равно что поп без аппетита.

Рад Младенов усмехнулся и тряхнул головой.

— Бай Иван, прикуси свой длинный язык, — пробормотал Стилян. — Хочешь первым выйти на поле?

— Так-так, подделываешься под партийного, может быть, второй раз выберут, иначе срежут тебя на экзаменах, вот как эту трубу, — ответил Байгына.

— Нет, — сказал Стилян. — Экзамены я сдал успешно для себя, а для Софии оказалось недостаточно.

Вдруг Байгына с товарищами выронили рычаг в грязь; Байгына стал похож на албанский перец! Рад не мог удержаться от хохота. Лицо Байгыны из колючего превратилось в мягкое, как живот у ежика.

— Ну, я пошел, мне нужно зайти еще и на огород, — выпрямившись, сказал Рад Младенов.

— Иди, иди, — подбодрил его Байгына, — есть на что пожаловаться, есть и на что злиться. Перец будет вот такой, — показал он свою руку до локтя. — Слышали, у нас появились лани, все стремятся куда-нибудь обежать учиться. Один корреспондент сфотографировал нас и поместил в газете: меня — несчастным, а Стиляна — с мешком на горбу, словно курам на смех. Я был похож на домового, а Стилян — на захваченного врасплох диверсанта. А под снимком черным по белому — «Хозяева земли». Ох, попадется мне этот журналист, я ему сделаю массаж в знак благодарности.

Рад послушал, посмотрел на них и направился по тропинке, не заросшей травой. Трубопровод был еще не закончен. Как только доведут до водоема, сразу закопают канаву, все будет ровненько, а бурьян пропадет. И те, кто пройдет здесь через несколько лет, даже не будут и подозревать, где находится этот трубопровод.

Все смотрели на уходившего Пилота — так нарекли его в первый же день после возвращения в родное село.

— Надо бы ему сказать, сколько председателей и секретарей сменили до него, а, ребята? — заметил Иван Байгына.

— Помню только двух, — ответил Стилян. — Один курил в память об умерших, другой возил свою жену в городскую парикмахерскую на общественной «Волге».

— А Пянка, который ушел в таксисты в город? Его разве не помните? Перевернулся на одном повороте, сбил двух женщин, одну — с грудным ребенком. Потом отправили его на кирпичный завод глину копать.

— А Игнат Макендзи с грыжей, — вспомнил третий, — боялся поставить лишний стул у себя в кабинете.

— Опять же вот наш Пилот, ничего не скажешь про него. Ни слова. Эх, мама моя родная, он же привык к разным там шоколадам, сладким пирогам и какао перед полетами. Будет тосковать по своему небу.

Рад удалялся. На рыхлой пыли вдоль канавы остались его следы — большие, четкие. Сейчас, глядя на них, могло показаться, что он шел к ним.

— Наверное, жалеет своего отца, — вздохнул Байгына. — Я первым увидел повесившегося на ореховом дереве Лебеду. Там, за пекарней. Дерево до сих пор стоит.

И вот пришел черед первого вопроса автора:

— Какие чувства испытывает летчик, когда после утомительного полета ступает на землю? Когда покидает только что приземлившийся самолет?

Рад отвечал с сосредоточенностью человека, которому предстояло выполнить упражнение высшего пилотажа:

— Облегчение — в обоих случаях. И когда покидаешь самолет, и когда находишься в нем. Странно, не правда ли? Облегчение потому, что выполнил поставленную полетную задачу, и с высоким качеством. Конечно, я всегда стремился к этому, однако не всякий раз это удавалось. По равным причинам — техническим, метеорологическим, организационно-управленческим, тактическим и… субъективным. Посадка и пилотирование в сложных условиях или в неясной тактической обстановке… Знаете, бомбы и снаряды могут угодить вместо мишеней в какое-нибудь стадо или населенный пункт. Эта мысль создает психологическое напряжение. Приходилось совершать полеты ночью, в плотной, многослойной облачности, при грозе и при сильных осадках — в этих случаях самолет пилотируется по приборам. Тогда завладевало мной чувство бескрайнего одиночества. Хотелось, чтобы в самолете была хотя бы какая-нибудь обезьянка или кошка. Во время такого тяжелого полета заметил однажды на циферблате прибора муху, которая случайно осталась в герметичной кабине. Присутствие мухи до некоторой степени успокаивало. Поэтому считаю, что пилотирование одноместного истребителя коренным образом отличается от управления бомбардировщиком или пассажирским лайнером.

В случаях, когда я психически, по здоровью, или практически не был подготовлен к полету, отказывался даже входить в кабину. При невозможности отложить полет чувствовал себя неуверенно.

2

Рад долго не мог прийти в себя после смерти отца. И вот его постигла еще одна утрата — на этот раз во время учения погиб Михаил, самый близкий и дорогой товарищ. На командном пункте услышали только последние слова пилота: «Рад, позаботься о моих…» Самолет ткнулся носом в землю в начале полосы, взметнулось пламя…

После похорон друга Рад попросился в отпуск и уехал в деревню. Поднимался с зарей и вместе со Стиляном поливал кукурузу. Его поглощала оглушительная тишина рассвета, каждый звук эхом разносился по округе. Небо бледнело, травы одевались в серебряный наряд — выпадала роса. Солнце показывало свое око на востоке, вода в канале прибывала. Рад и Стилян подводили ее струйки к каждому растению.

— Брр, как из холодильника! — кричал Стилян и выходил на сухое место. — Иди сюда, немножко погреемся, — приглашал он своего приятеля.

Рад попытался перешагнуть булькающую лужу, но ноги увязли в размокшем черноземе, и он едва не свалился.

— Как смотрится земля сверху, о большой высоты, Рад? — вдруг спросил Стилян.

— Как дубленая. Подробности не замечаются. Тебя, например, с большой высоты не видно.

Стилян внимательно слушал интересный рассказ, но в это время появилась машина. Это был Ангелия Тонков — уже немолодой, но по-прежнему стройный, с кудрявой, совсем седой шевелюрой мужчина. Огляделся по сторонам, поднял брови, словно что-то вспоминая.

— Что за чудо теплая постель, а? — проговорил он.

Стилян, переминаясь с ноги на ногу, жевал травинку, а Рад только шумно вздохнул. Председатель не знал, что они киснут здесь с ночи.

Иногда Ангелия Тонков задавал такие вопросы, которые одновременно содержали, предупреждение: будь внимателен, когда будешь отвечать, чтобы потом не жалеть. Рад сделал шаг в его сторону, с его волосатых ног потекла вода.

— Если завидуешь, начальник, готовы поменяться ролями, — шутливо отозвался Рад.

— Ты что, добровольно? — просопел Тонков. — Это тебе не летать. Здесь у нас чем легче, тем лучше.

Он взглядом окинул кукурузное поле, шагнул вправо на полянку, которая, как полуостров, с трех сторон была охвачена водой.

— Рад, — обратился он к Пилоту, — можно тебя на несколько слов?

Рад выпрямился, затем нагнулся, чтобы поправить засученные выше колен брюки.

— Прошу выбирать слова, когда разговариваешь при посторонних, — пробормотал через плечо Ангелия, шагая к открытой машине.

— Кто посторонний — Стилян, что ли? Скорее я, — отозвался Рад.

Ангелия чмокнул губами и тяжело вздохнул.

— Если бы был жив твой отец, тебе следовало надрать уши, — заметил с доброжелательной грубостью Тонков. — Ты был еще ребенком, когда он ушел от людей, — добавил Ангелия.

Машина, покрытая толстым слоем пыли, загудела и покатила. Рад был уверен, что председатель следит за ним через зеркало заднего обзора.

— Заходи ко мне в любое время! — крикнул на ходу Ангелия и нажал на газ.

Стилян стоял, опершись на мотыгу, тер ногу об ногу и посмеивался.

— Знаешь, какая у него дочь! — сказал Стилян, шлепая босыми ногами по мокрой земле. — Будь я на твоем месте, я бы мыл ему ноги, но от нее не отступился.

Рад вставил в рот два пальца и громко свистнул. Над головой, в синей вышине, кружились ястребы, которые временами пикировали к земле и снова взмывали ввысь.

Он увеличил портрет отца до человеческого роста и любил постоять перед ним. Младен Лебеда, отец Рада, был выше сына. Антерия застегнута аккуратно на все пуговицы. Шаровары широкие, со складками впереди, а на коленях — круги из шнурков. Наверное, фотографировался на каком-нибудь сельском собрании или празднике.

— Вы — как братья, — прервала его размышления Сыба. Она была старая и больная. И если что и удерживало ее на этом свете, так это заботы о сыне. Лицо ее сморщилось, она готова была разрыдаться. — Боже, пошли нам счастье!

— Опять начинаешь? — насупился Рад, морщинка искривила его лицо. — Мне и так хоть вой, мама, лучше, чтобы ты не напоминала мне об этом.

Мать смахнула тыльной стороной руки слезы и ушла на кухню.

3

Она переминалась с ноги на ногу и посматривала на нижнюю улицу, то снимая с плеча, то снова надевая сумочку. Щеки и раковины ушей у нее были розовые, нежные, и ему очень хотелось потрогать и погладить их.

— Вы в отпуск? — спросила она, и в ее задумчивых глазах вспыхнули искорки любопытства.

— Отлетал свое, вот и предоставили отпуск, — ответил Рад и отошел: женщины ожидали у своих домов прибытия стада коров; пожилые люди смотрели на них со скамеек.

Они медленно шли, перебрасываясь репликами, и незаметно оказались за селом. Здесь, на месте непроходимого болота, выросла тополиная роща: деревья выкачали болотную воду. Со стороны лугов вдруг раздался выстрел, и Рад вздрогнул: долгоухий заяц наискосок несся к свекольному полю, спасая свою шкуру.

— Браво, — сказала Марина, горящими глазами следившая за дымком выстрела.

Рад, однако, не слышал ее — он шел не спеша, понурив голову и думая о чем-то другом.

— Ты потерял что-нибудь? — спросила она.

— Ищу одну тень, — ответил Рад.

— Тени в подземном царстве Аида, — сказала Марина.

— А люди — в земном, — вторил ей Рад.

— Чья тень так растревожила тебя? — поинтересовалась девушка.

— Ангелии Тонкова, — отрезал он.

— Как?! Моего отца?! — удивилась девушка.

Если ей сказать? Будет похоже на сплетню, которую он, как воспитанный человек, должен отбросить. Уже на другой день после прибытия он узнал кое-какие новости, которые еще больше встревожили и возмутили его.

Он вновь обдумывал недавно услышанный разговор.

— …Нет никакого порядка в нашем селе с незапамятных времен, — заговорила Нада.

За ней последовала худая голенастая Ружа:

— Двадцать лет надрываемся на ферме, на себе носим фураж, вручную доим коров, в буйволов превратились. И ни капельки благодарности, опять же — сколько тони молока надоили сверх плана! А что до наград, то они достались Софке и Маре.

Иван Байгына нарядился в этот день в трехцветную рубаху: белый воротник, синие рукава, а остальная часть — квадраты кофейного цвета. Он разбрасывал вилами зеленую массу люцерны с прицепа и, остановившись, сказал:

— Душечки-голубушки, чем вы хуже других, все при вас. Или у вас груди меньше, чем у тех фурий, а? — И Байгына заржал, словно застоявшийся жеребец. — Да и чем я хуже его? Я тоже хочу иметь любовницу.

Нада склонила голову, а Ружа замахнулась на него:

— У-у, противный, при тебе и слова сказать нельзя!

Нада и Ружа были сверстницы, они когда-то вместе учились. Рад сидел на парте сзади них, заигрывал с ними, подергивая за тоненькие косички. Пока он летал, женщины убирали скотные дворы, мыли холодной водой вымя у коров, до онемения пальцев выдаивали молоко. И может быть, единственное, что связывало Рада с бывшими соученицами, было надоенное ими молоко, которое он выпивал во время завтрака. Сейчас они выглядели лет на десять старше Рада. Стояли, сложив на груди натруженные руки.

Видел ли Тонков эти руки, в которых застыли крик, мольба о заботе и внимании? А как живут и работают трактористы? И тут опять вмешался Байгына:

— Одних Тонков щедро награждает, а на других, как на собак, орет. Ну а молодежь? Бросают машины прямо в грязь и бегом в город. Так вот, дорогой Пилот, рубим сук, на котором сидим.

Рад слушал и молчал, пораженный. Он вспоминал времена своего отца, когда никто никого не притеснял. И сейчас, слушая речи Байгыны, он вдруг отчетливо понял, за что боролся его отец. И еще он приблизился к тайне того нелепого самоубийства. Его отец, который в старое время гнил в тюремных застенках, после семи лет свободы повесился на ореховом дереве за пекарней!

Рад и Марина шли по берегу речушки. Навстречу им бежали стальные мачты высоковольтных линий электропередач, которые скрывались далеко за горизонтом, как тоненькие паутинки.

— Что ты копаешься в старом чужом белье, ищешь то, что поросло быльем! Прошлое не вернешь. Я живу сегодня. Сегодня! — воскликнула Марина. — И то, что мне положено, я должна получить.

— Такая молодая, а уже командуешь, — осторожно коснувшись ее руки, заметил Рад. — Слушай, вглядись в эту речку, которая течет под нами. В нее впадает масса родничков. Спешит, увеличивается речушка, где-то замутится, но снова очищается. Человека всегда влечет к его началу, к истоку.

Марина повернулась к нему, на ее лице была написана ирония.

— Для чего ты рисковал? Зачем столько времени провел в небе? Для того, чтобы возвратиться к своему истоку и увязнуть в его тине?

— У меня нет выбора: или киснуть целыми днями в кафе с разными штатскими котами, или быть здесь, в селе, в котором родился.

— Партийный секретарь! Романтично, поздравляю тебя, — неожиданно развеселилась Марина. — Товарищ секретарь, докладываю, что до вечера не смогу провести кружок атеистического воспитания. Ездила, в город в парикмахерскую. Наше Песноево настолько цивилизованно, что в нем нет даже брадобрея.

Рад слушал рассеянно.

На горизонте появились тихие кучевые облака. Он подумал: «От таких облаков не бывает ни дождя, ни грозы».

— Попадал ли ты в трудное положение? — поинтересовался автор трудовой практикой бывшего летчика.

— Во время полета? Конечно. Отказывал мотор, и я совершал вынужденную посадку на кукурузное поле. Один раз так напугал своего земляка, обедавшего около телеги. Другой бы на его месте… Представь, как из кукурузы в нескольких метрах от тебя выскакивает блестящее крылатое чудовище. Поневоле тронешься. Но мой земляк оказался неробкого десятка, спрятался в ста метрах за грушу и наблюдает. А когда увидел, что вылезаю из кабины, подошел ко мне. Угостил меня дыней и брынзой. Это было в первый год моей курсантской службы, тогда я был еще неопытным летчиком.

Позднее бывал в разных передрягах, одна сложнее другой, не всегда все оканчивалось благополучно. Получал то физические, то моральные удары. В результате заработал гипертонию, сердечную аритмию, язву и прочие болячки. Во время одного полета в паре из самолета моего товарища начало течь горючее. С трудом дотянули до аэродрома. Совсем худо было, когда гибли мои товарищи.

Однажды был дежурным по гарнизону, пришлось мне поздно ночью принимать тело нашего летчика. Лицо его было так изуродовано, что я до сих пор не могу восстановить его прежние черты, его первоначальный образ. На руке обручальное кольцо — смято, но кое-как угадывается. Иногда я спрашиваю себя: какая сила заставляет нас свыкаться с утратой дорогих нам людей? Они живут в нас, а мы стали частицей их.

4

Марина, не расстегивая пряжек на сандалиях, сбросила их на площадке и вошла в прихожую.

Он сидел за старым, источенным жучком письменным столом и перелистывал брошюру о высоких урожаях пшеницы. Комнату наполняли запахи дешевого одеколона и старых досок, а также мужского одиночества, которое невидимо разъедает все, как кислота. Одиночества, которого Ангелия не хотел признать — он хорошо себя чувствовал без супруги.

Марина осторожно прокралась за его спиной. Действительно увлечен или только притворяется, что не замечает ее присутствия? Она молча разглядывала его крупную голову, большие, развернутые вперед уши, из-за которых не раз слышала от людей: «Да тот, с большими ушами!»

— Это ты? Что, подглядываешь за мной, чтобы убить или продать меня?

— Что ты, кто может дать за тебя настоящую цену, татко? — отшутилась она.

Он хрипло засмеялся и закашлялся. Вытащил сигарету из миниатюрной настольной сигаретницы и закурил.

— Где ты бродишь в такое время?

— О, ты, оказывается, интересуешься своей дочерью?

— Не задавай вопросов, когда я спрашиваю.

— Ты спрашиваешь… И я должна на все отвечать? А если и я захочу однажды узнать о том о сем?

Ангелия взмахнул кулаком перед своим лицом. Странно, Марина только теперь заметила, что у отца короткие руки. Поняла, что боится людей с короткими руками. У Пилота руки длинные, красивые. Пальцы у него точеные, словно у пианиста. У всех летчиков такие пальцы? Наверное. У них такая нежная, деликатная работа.

— Не показывай мне, какие у тебя большие кулаки. Я уже не первоклашка.

Ангелия Тонков закрыл брошюру.

— Что ты хочешь от меня? В чем меня подозреваешь? — строго спросил он и подумал: «Ты что, знаешь о моих шашнях с Ягодой? И что из этого, я же не евнух».

— Почему Рад не любит тебя?

— Ах, вот оно что! Догадываюсь, что за какие-то дела, но за какие — неясно. Что я, его кебапче съел? Буду теперь перед ним шапку ломать? Летчиком был — какое чудо! Думает, если он спустился на землю, так вмиг покончит со всеми мошенниками? Крепко они окопались. Крылья к ребрам прилипнут, пока раскопает.

— Он здесь недавно. Почему ты его не введешь в курс дела? Мне кажется, ему трудно привыкать.

Ангелия задумался, ухватившись обеими руками за свою кудрявую голову.

— М-да, значит, вот о чем… Я его ввожу, а если он не хочет? Он хочет сам все увидеть, выяснить, проверить. Фасонит. Слушай, доченька, будем с тобой откровенны.

Марина села на кровать.

— А что, разве до сих пор не были?

— Ты у меня одна, и я не имею права отдавать тебя разведенным ослам. Опять же и с Радом у нас не получается. И эта история с его отцом…

— С Лебедой вы были близкими, — сказала Марина.

— Были, это верно. Только и в полиции работали крепкие люди. Попадешь к ним в лапы — маму родную забудешь. Не выдержишь, все скажешь, когда иголки загоняют под ногти. Пытают электрическим током.

— Это догадки, не доказательство.

— Может быть, у Рада есть доказательства?

Марина взмахнула рукой, и Ангелия увидел: ногти у нее блестели, как раскаленные угли.

— Что ты в этом понимаешь! — Его массивный подбородок дрогнул.

Марина открыла окно. Ангелия, чтобы собраться о мыслями, достал из кармана ножичек и начал очинять карандаш, тщательно затачивая кончик грифеля.

— Дитя мое, люди принимают белое за черное. Рад редкой натуры человек, мнительный. С таким кашу не сваришь. Не рассуждай, как учительница.

— Благодарю за комплимент! — Марина хлопнула дверью и удалилась в свою спальню.

— По каким причинам может погибнуть пилот? — был следующий вопрос автора.

Рад Младенов спешил ответить:

— По многим. Технические — сравнительно редко. В большинстве случаев летчик погибает, стремясь непременно спасти самолет. Спастись легко, если катапультируешься, но все ли ты сделал, чтобы прибегать к крайней мере? Рассуждать в таких обстоятельствах надо молниеносно, и попавшие в беду летчики порой погибают от недостатка времени, не успев принять окончательное и правильное решение. Случаются катастрофы и из-за недисциплинированности. Недостаточно высокая квалификация тоже приводит к тяжелым последствиям. Плохая погода не пощадит и самых опытных. Я имею в виду не только метеорологические условия. Иногда на спасение практически нет никаких шансов.

И все-таки основной причиной катастрофы является не всегда правильное и разумное распределение внимания. Некоторые мои многоопытные товарищи с двадцатилетним стажем вождения самых современных сверхзвуковых истребителей погибали на вертолетах и самолетах сельскохозяйственной авиации, врезавшись в высоковольтную линию электропередачи или столкнувшись с препятствием на земле.

5

Стоил Базиса не вошел, а втиснулся в кабинет, слегка приоткрыв дверь, просунул правое плечо и бесшумно закрыл ее спиной. По его ввалившимся щекам, по взъерошенным жиденьким усам Ангелия Тонков понял: бывший партийный секретарь, нынче бригадир полеводов, прибыл к нему неспроста.

— Я знал, что застану тебя здесь.

— Ну что случилось? — усмехнулся Ангелия. — Ведь не пришел же ты только затем, чтобы сказать мне «здравствуйте».

— Почему ты не хочешь, пожалеть меня?

— Каждый сверчок должен знать свой шесток. Я не солнце, чтобы всех согревать. — «Да что я оправдываюсь? — подумал председатель, переводя дух. — И держу себя так, словно меня прижали к стенке». — Что произошло? Опять кто-то из твоей бригады не так чихнул?

— Совсем наоборот, Анчо, совсем. Новое веяние, ветер переменился.

Ангелия плюнул на палец и высунул в открытое окно:

— Действительно, раньше дул западный. Только я не флюгер, чтобы определять направление ветра и по ветру поворачивать хвост. И не ученица, которую обманули в первой любви.

Стоил Базиса покачал головой, цокнул языком и сунул руки в карманы. Ангелия посмотрел на него: чего этот медведь ершится, откуда у него такая храбрость? До сегодняшнего дня был как ангел — не успеешь моргнуть глазом, а он уже понял, что надо, а сейчас расхрабрился, готов в драку броситься. Уж не снюхался ли с Радом? Тот долго вынюхивает, копается, выискивает важные сведения и уж только потом выложит — как бомбу замедленного действия. Как будто ему больше всех нужно!

— Прибыл человек из комитета. По делу Лебеды. Позор, какой позор!

— Э, да что нам, всю жизнь краснеть за чужие грехи!

— В том-то и дело, что мы виноваты, Анчо. Я должен тебя разочаровать.

— Здрасте! Ты это уже давно сделал. А теперь оставь меня, дел по горло.

— Я пришел к тебе сообщить, что Младен не предавал отряд. Найден протокол. Он не сказал ни слова. Арестован один из его мучителей.

«Проверяет меня, — мелькнула мысль у Ангелии Тонкова. — Прибыл человек из комитета, допрашивал, выспрашивал неизвестно о чем, а ко мне даже не показался…»

— Ладно, уходи.

Стоил Базиса больше не сказал ни слона. Молча вышел, нахмурив брови. Председатель судорожно начал рыться в записной книжке, потрепанной временем. Вдруг почувствовал, как его охватила внутренняя тревога, пересохло в горле, усиленно забилось сердце. Подмяв голову, он увидел, что перед его столом стоит Рад.

— Слушай, ты что, с неба свалился? Я что-то не заметил. Присаживайся, истребитель женских надежд. Приземляйся поживее, — шутил Ангелия. — Но прежде всего поздравляю с нашим великим праздником.

Рад не понял, на что намекает Ангелия, и удивленно посмотрел на него.

«Что, еще ничего не знает? — подумал Тонков, откинувшись на спинку кресла. — Как это Базиса не похвалился?»

— Твой отец реабилитирован, — сказал мягким, доброжелательным голосом Ангелия. — Слухи ходили ложные. Младен оказался честным, чистеньким, как… Видишь, лучше поздно, чем никогда. Правда — она всегда одержит верх.

— Сколько лет потребовалось для этого?

— Беда не ходит по лесу. Поскольку мы замешаны, мы и должны разобраться, поправить и все поставить на свои места. Ну а пятно будет ликвидировано.

— Так-то оно так, но осадок остается.

Ангелия заметил: Рад скрестил на груди руки, затем опустил и растер, чтобы увеличить приток крови.

— Есть у меня одна вещица от тебя на память, дядя Ангелия: характеристика, которая была прислана в военное училище. В ней ты черным по белому написал: «Парень хороший, однако его отец…» Ты был тогда старостой.

Ангелия украдкой снял с лица улыбку, словно спрятал в портфель.

— Время такое было и требовало жертв.

— Однако жертвой оказался не тот, — резко парировал Рад.

Ангелия вскочил из-за стола и подошел к нему:

— И я, и я вместе с другими… Расплачивались и виноватые, и невиновные. — Он замолчал.

Губы у Рада сжались в гримасу, словно он собирался заплакать. Ангелия был в растерянности — выставить его или утешать.

«Так-так, — подумал он, — дай ему палец, он всю руку отхватит».

Иногда по ночам, когда он закрывал бессонные глаза, перед ним являлся Младен Лебеда. Ясное, спокойное лицо, ровное, как хорошо вспаханное поле, готовое принять доброе семя, сдвинутые к переносице густые, кустистые брови, глаза, горящие невидимым огнем. Возвратились они в село одновременно. Ангелия в новенькой парадной форме расхаживал по селу, как надутый индюк. Встретил его Младен, осмотрел с ног до головы.

«Да вы посмотрите на него! Тебе что, не надоела военная форма? А я сбросил это казенное барахло. Ты где служишь?»

«В Ямблоле, Младен. А ты?»

«В Станимака».

«Ты знаешь, меня направляют на новые земли», — похвалился Ангелия.

Младен задумался, потом повернулся к нему, словно хотел раскрыть перед ним все тайны:

«Ты, Анчо, ремсист. Мы обрели свою жизнь. Не придется тебе работать на новых землях».

Ангелия едва слышно прищелкнул, языком и смутился: перед ним стоял не тот слабосильный Младен, с которым когда-то мальчишками бегали по лужайке. Мальчик вырос. В его глазах горел пламень.

«Так поэтому я должен идти и подставлять лоб под пулю!»

«Ты ремсист, — повторил Младен тоном, не терпящим возражений, — и тебе необходимо немедленно, не рассуждая, выполнять принятое решение».

Тогда Ангелия замолчал и пустился на хитрость, чтобы предотвратить дальнейшее обострение отношений.

«Да я и там буду полезен, там тоже нужны свои люди для работы среди солдатских масс».

«Слушай приказ: с винтовкой и ранцем явиться к нашим. Завтра вечером, после семи, сбор около большого дуба в лесу».

«Но почему? — заикнулся Ангелия. — Нашим нужны люди, их осталось очень мало».

Младен направился к скотному двору, а Ангелия долго смотрел ему вслед.

…Ангелия налил из графина воды, отпил глоток, вода показалась какой-то кислой и вонючей, он с отвращением выплюнул ее в горшок с геранью.

Рано утром, с первыми петухами, Ангелия попрощался с родными, не сказав, что направляется в Балканы. Около старого дуба его ожидал загорелый незнакомый мужчина в плаще — Ангелия пошел за ним, прислушиваясь и оглядываясь по сторонам. Деревья вырастали из темноты перед самым носом и, словно живые, заговорщически шептали: «А молодые девчата? А молодые сады?»

Младен Лебеда остался внизу, в поле, чтобы собрать недовольных крестьян и отправить их в горы. Арест одного курьера полевого отряда привел к провалам. Младена схватили, пытали: били, пинали коваными сапогами, душили. Лебеда сцепил зубы в молчании и проглотил все тайны вместе с собственной кровью.

Сады, сады… В тот день, когда его мобилизовали, Ангелия возвратился из своего фруктового сада около речки. Подошвы гудели от усталости, а сердце наполнялось надеждой. Четыре дерева начинали цвести. Он останавливался у каждого из них, рассматривал листву, обхватывал ствол и, приложив к нему ухо, кажется, слышал под корой шипение, с которым от корней шел сок. Представлял себе, как получит небывалые плоды, как будет грузить и вывозить в горы.

Когда Лебеда сделал ему выговор, Ангелия надломился, словно подточенная червями яблоня. Он испытывал страшную неприязнь ко всем тем, кто не сидел смирно, а лез куда-то, чтобы переделать весь мир, перекроить по-своему. Почему, почему он год назад, в ту проклятую зимнюю ночь, пришел на их тайное сборище в доме Младена? Из города подоспел Скореца, сапожник. Размахивая руками, агитировал против власти, обещал златые горы, и Ангелия слушал его речи.

«Нет, — запротестовало все его существо, — не хочу и слышать, не надену себе на шею это ярмо». Голова шла кругом при воспоминании о фруктовом саде над речкой. В горах он пробыл всего десять дней. Для новичков не было ни оружия, ни хлеба, ни теплой одежды. Объявленная амнистия многих подтолкнула вернуться домой. Ангелия тогда подумал, что бог услышал его просьбу. Крепко взялся он за плуг, вспахал сад, опрыскал раствором медного купороса и полил. А там объявили свободу. Лебеда встречал Ангелию и радовался: «Тебе выпало большое счастье, а? Походы в зеленом лесу».

У обоих было много работы. Их ждали большие дела.

Младен не допускал тогда, что его ожидает близкая смерть.

6

Наступил трудный март 1952 года. Люди получали по бутылочке разбавленного молока. Хозяйство изнемогало, как отощавшая лошадь, тянущая тяжелую повозку в гору. В конце производственного года запасы у людей оказались на исходе. Младен Лебеда, худой и бледный, встречал и провожал приезжавших из города инструкторов, не выходил с заседаний и совещаний, пока все жители села не вступили в кооператив. Однако он был недоволен. Хотя уже собрал людей, были обобществлены земля и скот, а чувство неуверенности и какой-то незавершенности не давало покоя. Младен требовал (хотя нутром чувствовал, что это опасно), чтобы люди с пустыми желудками выстраивались в стройные ряды и твердым шагом шли в наступление с голыми руками. И то неотвратимое не заставило себя долго ждать — однажды с верхней части села показалась толпа разъяренных женщин. Они размахивали палками, вилами и топорами, орали и угрожали. Лебеда дождался их, выяснил, в чем дело: женщины поднялась против бедности, им надоели обещания хорошей жизни. Он только успел спросить: «Кто вас подбил на такое, одумайтесь, куда вы идете, дорогие женщины!» Однако его голос даже не был слышен за их воплями. «Жаль, что поверили вам, чтоб чума вас поразила!» — «Все будет в порядке, товарищи, только наберитесь терпения!» — «Требуем вернуть наш скот, который чахнет на скотном дворе! Детей учить в городе, и чтобы не голодали!»

Тогда Младен взобрался на ступеньки, которые вели к пьедесталу старого военного памятника, и спросил их:

«Вы не хотите в кооператив, так?»

«Ни дна ему, ни покрышки; чтоб он провалился! — ревела возбужденная женская толпа. — На деньги, которые получаем на трудодень, мы не можем купить и коробка спичек!»

Лицо Лебеды становилось то красным, как перец, то бледнело и обливалось холодным потом. Опираясь на железную ограду памятника, он еле удерживался на ногах, стараясь перевести дух и собраться с мыслями. Но они зло смотрели на него снизу, шумели, подталкивали друг друга идти дальше. Тогда Младен выхватил пистолет и выстрелил вверх. Женщины притихли, сжались в кучу, как цыплята под крыльями квочки. Они хотели услышать от него слова надежды и утешения. Однако он опять мог только обещать и уговаривать. В тот момент каждая его попытка сдержать их усиливала опасность, шаг к отступлению вел к спасению.

«Здесь нужен порядок! Под расписку получите обратно скот. Только скот!»

«А инвентарь, а деньги?» — спросила Пасина Рошла.

«Они дадут нам скот, затем инвентарь, чтобы отправить на тот свет и пахать там в раю!» — вмешалась Добревица.

Женщины постепенно успокаивались. С кооперативного скотного двора уводили повесивших головы телят, коров, волов. Половина крестьян села вернула свою собственность. Женщины обнимали своих коров, целовали их между рогов, гладили и спешили домой, словно боялись, что опять кто-то отнимет их добро. Во дворах снова послышалось мычание скота, село ожило.

Тонков расхаживал взад-вперед по кабинету старосты, хмурил брови: «Почему не убивают на мясо, а? Эх, жаль, что меня не было там, я бы их выпорол хорошенько, а потом пусть бы разбирались».

«Анчо, эти женщины плакали, когда им говорили о нашей правде, о благополучии. Когда придет вода, построим плотину и многое другое. Пройдет два-три года, наш кооператив наберет силу…»

«Плохи наши дела, Лебеда! Мы стали посмешищем. Имей в виду, я буду докладывать. Ты самолично отдал ключи от крепости, а сколько работы прошло впустую. Сколько труда потребуется, чтобы все восстановить!»

«Жив народ, — только и сказал ему Младен. — Мне стыдно даже подумать о том, что случилось».

«И мне стыдно: говорили одно, теперь поем другое».

«Тебе нечего стыдиться, — похлопав по спине Тонкова, сказал Лебеда. — До крови будем драться за новое, если оно действительно лучше прежнего».

Затем тот разговор с Даневским, в городе. Он был уже полностью осведомлен о случае в Песноево и встретил Младена гробовым молчанием. Ругал целый час на чем свет стоит, называл мелкобуржуазным прихвостнем, упрекал в том, что фашистские тюрьмы не пошли впрок. «Здесь, очевидно, имела место и вражеская агитация. Они, «зеленые», не дремлют, как ты, они работают по ночам, вносят смуту в заплесневелое крестьянское сознание, настраивают против нас нашего союзника».

Младен Лебеда медленно приходил в себя. Даневский заметил, как худое больное тело расправляется, напрягается, вытягивается, словно лук, — вот-вот полетят стрелы.

«Не сваливай вину с больной головы на здоровую, — сказал Лебеда. — Разве, не ты говорил: «Жмите на все педали»? Нажимали. Я предупреждал тебя, Даневский, просил тебя: не косить рожь зеленой, несозревшей. А ты мне что ответил: будем косить, нужно прибрать ее под нашу крышу. Ну вот, прибрали, а что из этого? Половина вступила добровольно, а другие?»

«Младен! — закричал Даневский из-за своего стола, схватив обеими руками трубку надрывавшегося телефона. — Опомнись, предатель!»

«Нужно было показать, чего мы стоим. Чтобы неверующие видели нашу завязь, а не прошлогодний снег. Мало было записавшихся, поднажали — и всех в общий котел. А что получилось, что? Даже те, кто был нашим союзником, обозлились».

«Ты хоть сам-то понимаешь, о чем болтаешь?!»

«У меня только слух и остался здоровым. Тебе нужны были, Даневский, цифры, и мы их дали. А мы находимся в начале пути. Этот путь идет не вниз, а тянется по крутому, трудному подъему. И чтобы его преодолеть, придется попотеть, напрячь все мускулы».

Даневский не выдержал. Его огромные кулаки, напоминающие массивные цветочные горшка, обрушились на стол: «Капитулянт! Заодно с врагами! Дезертир! Оставляешь позиции, за которые проливали кровь, отдавали жизни».

«Наша позиция — не скрывать, а доказывать, Даневский!»

Лебеда выскочил из огромного пустого кабинета, сопровождаемый бранью. Ему не хотелось ни с кем встречаться, был противен любой разговор. Он сел на первый рейсовый автобус, отправляющийся в их село, забрался в угол. А что происходит там, в селе? Уезжал, чтобы уладить все быстренько, хотя ему в тот момент крайне необходимо было оставаться в Песноево.

Необычная тишина царила на улицах и во дворах, наступило лето, а в поле никто не шел. Был какой-то праздник, на площади играла музыка, на околице танцевали хоро[9]. Младен удрученно смотрел, опершись спиной на старый тополь, вдруг почувствовал на плече тяжелую, сильную руку. Обернулся: это был Ангелия Тонков — огромный, виновато улыбающийся.

«Прибыли из города. Тебя ищут».

Даневский не терял напрасно времени. Колесо закрутилось, как хоро. С тяжелыми думами отправился в общину. Там его ждали двое незнакомых. Приказали следовать с ними. На вопросы «Куда? Почему?» — последовал ответ: «Не задавай лишних вопросов». Попросился забежать домой, чтобы взять какую-нибудь одежонку: по ночам было прохладно.

Ему не разрешили. Его втолкнули в джип, взревел мотор, хоро развалилось на две части, как раздавленная дыня. Ударил барабан, люди рассыпались и начали собираться группками.

Никто не знал, где он и что с ним.

Жена Младена Сыба, металась от одного дома к другому, жаловалась, искала покровительства, уверяла в честности мужа. Сначала она отправилась к Тонкову. Тот вышел, повернулся к ней боком, молчал. Носком сапога ковырял землю, сопел и думал о том, в кого превратилась эта прославленная партизанка — в старую, больную женщину. Он опасался с нею говорить, боялся отвечать на вопросы и тем более пригласить в дом.

«Господь все видит, Анчо. Куда увезли моего мужа, моего мученика, чего он натворил, в чем его вина? Что, опять, как раньше, пытки, терзания, страхи и обыски? Ты знаешь, Анчо, а от меня скрываешь».

Ангелия молчал: ее вопросы припирали к стенке, вызывали стыд и жалость, хотелось ее утешить, но как?

«Ну скажи же ты хоть что-нибудь, язык проглотил?»

«Хватит, Сыба, что я могу! Младен выпустил из кошары овец».

Сунулась к Стоилу. Собака по кличке Караман чуть не оборвала полы, высунув морду из-под ворот. Хорошо, Стоил подоспел и прогнал пса. Завел ее в горницу. От него она узнала, что Лебеда, напуганный случившимся, поехал и схватился там с каким-то человеком, не сдержался. Вместо того чтобы спрятать голову под крыло, Лебеда расправил крылья и налетел, как коршун. Эх, говорили ему… Ходят слухи, что нашли будто бы доказательства его причастности к гибели полевого партизанского отряда.

«Я хочу, чтобы мне вернули моего мужа, — настаивала обезумевшая Сыба. — Я пойду туда, наплюю в глаза всем его друзьям-товарищам. Никто даже руки не подаст, боже».

«Время, время такое. Те, кто может помочь, пожимают плечами, видно, совесть давно потеряли».

«Боже, боже! — крестилась Сыба. — Здесь что-то перепутали, Стоил. Вероятно, не совсем разобрались? Брат против брата идет под одним солнцем. Если не верят ранам, значит, верят клевете?»

Стоил проводил ее до ворот, стараясь утешить: «Держись, держись! Муть пронесет, вновь очистится дно источника, и тогда увидим, какая песчинка белая, какая — черная».

«Тело моего Лебеды исполосовано врагами. Чего хотят от него наши?»

«Дам тебе один совет, слушай: иди домой и никуда больше не ходи. И не болтай о провале, беду накличешь».

Сыба поспешила домой, бросив на Базису огненный взгляд: «Мышь в капкане! И я пришла к тебе за советом! Каждый о своей шкуре печется, а кожа моего Младена вся попорчена!»

Потом она рассказала своему сыну:

— Вернулся домой твой отец совсем другим человеком. Его вышвырнули из партии, словно пса паршивого. Измученный, пожелтевший — скелет, обтянутый кожей, — едва плелся. Подошел к месту, где танцевали хоро, и направился к дому. Я бросилась к нему с плачем: «Что сталось с тобой, Младене-е-е?» А он только молчит и сопит. И загрустил наш Лебеда, никого к себе не подпускает, ни с кем не разговаривает, кроме меня и тебя. Ты был крепеньким мальчиком, хватал его за волосы. Он не играл с тобой, и ты гонялся за кошкой. «Давай позову Анчо или Стоила, поговоришь с ними! — уговаривала я его, угощая супом. — Разве так можно, заплесневеешь, мой дорогой». — «Никому не разрешай, Сыба, заходить к нам. Жалость совсем доконает меня». Однажды вечером заговорил: «Все будет хорошо, жена моя, только одно плохо. Я уже половина человека. Соломинка. То, что хотел сделать, сделают другие. Целую ночь думаю — так дальше жить нельзя, сгнию в постели. Береги Рада, когда вырастет, сам поймет все… Эх, увидеть бы моего сына летающим, как ласточка! А ты, Сыба, переживешь…»

«Ты что надумал?» — стыдила его Сыба, еле держась на ногах.

«Ведь я ложку не могу держать! Рука-то у меня гнилая, ложку не может удержать, а о другом и говорить нечего».

«Рука у тебя сгнила, а сын твой еще несмышленыш. Хочешь оставить его сиротой? А кто его поднимать будет?»

«Мой Рада вырастет и станет хорошим человеком. Так подсказывает мое сердце. Все уладится и у него, и у тебя…»

С первыми петухами Сыба ушла на табачную плантацию. Младен Лебеда подошел в темноте к сыну, осторожно поцеловал и вышел во двор. Зашел в конюшню и взял веревку. Скотины не было, а веревок сколько угодно висело на ветхой перекладине. Затем Лебеда вынес из чулана старый табурет, перекинул один конец веревки через толстый сук орехового дерева и сделал петлю.

Утром подул свежий ветерок со стороны дубравы, первые лучи солнца осветили синий крест церкви. Женщины возвращались с поля. Сыба первой увидела висевшего на суку человека, заросшего бородой. Она с криком бросилась вперед. Ноги Лебеды пытались опереться на землю и почти касались ее большими пальцами.

— Как после завершения полета возвращаешься к повседневной службе и жизни? — таков один из вопросов автора.

Рад Младенов отвечал коротко:

— Все зависит от человека. После хотя и тяжелого, но удачного полета жизнь кажется праздником. Знаешь, как только ступаю на землю, спешу увидеть вблизи течение широкой реки, мосты над нею. Всякая земная мелочь. Иду, дышу, смотрю на небо, как на удобную бескрайнюю квартиру, в которую всегда «добро пожаловать».

7

— Вот и все, о чем я хотел доложить, — закончил Стоил Базиса.

Ангелия Тонков бросил быстрый насмешливый взгляд через плечо, затаил дыхание: новый секретарь опустил на стол сжатые в кулаки руки. Ждал. Члены бюро молчали. Неужели в действительности никто не возразит, не выступит? Ведь до вчерашнего дня слушали Тонкова, были ему преданы, издалека кланялись. Он для них сделал многое, облегчил их жизнь.

У Рада был один здоровый глаз, а видел он столько, сколько не могли увидеть сто. Как он добрался до таких фактов? За критическим докладом Стоила наблюдало всевидящее око Рада… Неужели не было людей, которые не пожаловались бы на тех, кто окреп за время правления Ангелия Тонкова? За эти годы они построили дома, обнесли их хорошими заборами, развели вокруг сады; теперь они превратились в виллы, потому что большинство из них уже живет в городе.

— Слушай, это не доклад, а обвинительная речь прокурора! — первым не выдержал молчания Ангелия, словно ему хотелось проверить струны, перед тем как начать играть. — Такого я от тебя не ожидал, Базиса. Никак не могу понять, душа моя. Вместе, работаем здесь столько лет, мучаемся, терпим всякие невзгоды, и вот прибывает какой-то случайный гость, роется, ходит туда-сюда и тычет тебе кулак в нос — так не пойдет! Наши заботы, мучения, круглосуточная беготня больше не имеют значения? Новый секретарь решает установить порядок, естественно, его порядок, поставить всех на свои, места… А здесь не казарма! В казарме генералы держат все в своих руках, каждую минуту готовы повести войска в бой. А здесь разве так можно? Вы обвиняете меня, что не наградил орденами тех, кто их заслужил, а отдал своим людям… Верно, две другие беспартийные доярки имеют более высокие надои, но они узкие производственники, не имеющие иных интересов. Ничто, кроме работы и домашних забот, их не волнует. Это политическая сторона дела, на которую Рад Младенов и Стоил Базиса закрывают глаза. Мне кажется, Стоил Базиса говорил здесь под диктовку других, во так он далеко не уйдет… — Ангелия схватил графин и начал жадно пить прямо из горлышка: сухость в горле мешала ему говорить. — Следующее обвинение в том, что выдал премию одним механизаторам, а другим нет… И здесь мы учитывали активность и сознательность, а не кому как взбредет в голову… Верно, есть механизаторы, которые добились больших успехов на мягкой пахоте, но каким путем? Высокие показатели — результат различных махинаций, скажем, воровство запасных частей, замена машин до выработки ими положенного моторесурса. Таких нужно не награждать, а воспитывать и наказывать. Жизнь научила меня и гладить, и бить одной рукой. Тот, кто только поощряет, разваливает дело…

Так Ангелия Тонков ответил на доклад, который был сделан бывшим секретарем Стоилом Базисой на заседании партийного бюро.

Рад выслушал речь председателя спокойно. Он удивлялся: «Неужели сподвижники моего отца действительно не умеют ориентироваться и оценивать обстановку?» Тонков оспаривал право Рада требовать с него ответов на сигналы и жалобы людей. Откуда взялось у Тонкова такое упрямство, мальчишеская самоуверенность? Уж не думал ли он, что пост, который занимает, предоставлен ему навечно?

Тяжело переступал Рад с ноги на ногу — его что-то беспокоило и пугало. Он внимательно смотрел в глаза людей и вдумывался в услышанное. Когда-то он любил всех в своем селе, учтиво здоровался со всеми, а сейчас нечто непонятное отталкивало, разделяло.

Тишина длилась, цель заседания терялась, известное становилось неизвестным, и о нем никто не хотел говорить.

Слово снова взял Стоил, бывший партийный секретарь. Ангелия не ждал от него ничего хорошего. Стоил с преданностью собаки смотрел на Рада, на лице которого не дрогнул ни один мускул. В позе нового партийного секретаря чувствовалось терпеливое ожидание или предупреждение: не хотите жить по-старому, посмотрим, готовы ли вы к новому.

— Анчо, — начал Стоил, — ты как кошка, тебя как ни брось — все равно на ногах. Сколько раз пытался посоветоваться с тобой — ты меня слушал? Сколько раз я тебе говорил о необходимости укреплять материальную базу? А ты обращал на это внимание, черт побери? Ходишь, как принц, и не видишь, что на каждом шагу наступаешь на больные мозоли. Душевные и физические, да! И каждый раз изворачиваешься, простите за грубость. Две доярки были партийные, а две — беспартийные!.. Но они двадцать лет проработали доярками, молодость их прошла там, в коровнике, а мы — ноль внимания. Другие пришли в последней пятилетке. Скажи, что у них можно похвалить? Разве только целые передние зубы… — Стоил закончил свое дополнение, шумно вздохнул и закурил. — Так и с механизаторами. Делчо Зипа покритиковал нас за плохие бытовые условия на тракторном стане — дали ему от ворот поворот в премиальных.

Ангелия Тонков улыбался и, потирая шею, бросал реплики.

Другие члены бюро тоже насторожились, переглянулись и виновато промолчали.

Тонков, огрызнувшись, сказал:

— Сейчас послушаем, что нам прощебечет Зюмбюла. Встречаясь со мной, она всегда краснеет до кончиков ушей, и чем я ей так нравлюсь?

Зюмбюла вспыхнула и неуверенно заговорила:

— Что я могу сказать как звеньевая? Много ли я понимаю в таких делах… И что такого сделал наш председатель? Мне кажется, выдумки это, все сильно преувеличено… Думаю, если мы поставим такой вопрос на собрании, что нам скажут люди? Дядя Ангелия столько работает, старается…

Два других члена партийного бюро не стали высказывать своего мнения. Напрасно Рад пытался чего-то добиться от них. Они только пожимали плечами.

— Но так нельзя, — повысил голос Рад. — У каждого из нас есть что сказать по данному вопросу.

Наконец Ваклуш Петков снял очки — знак того, что будет говорить.

— Эх, дорогой Рад, а что нам говорить?.. Ведь всем хорошо известно — паны дерутся, а у холопов чубы трясутся. Ты завтра встанешь и уедешь так же, как и приехал, а бай Анчо, хоть и имеет недостатки, проработал столько лет… И как мы будем потом с ним встречаться?

— Но здесь речь идет о делах, о которых вы слышите каждый день. Мы не собираемся вешать председателя. Нам нужно ему помочь!

— Я не упавшая женщина, чтобы меня поднимать! — развеселился Ангелия, хотя тон, каким были произнесены эти слова, говорил о кипевшей внутри злобе. — Помощь от чужих мне не нужна!

— Подожди, подожди, — остановил его взмахом руки Рад. — Необходимо, чтобы все было ясно. Если мы боремся за правду, которая является нашим первейшим помощником, давайте начистоту… А у нас не поймешь. — одни что-то бормочут себе под нос, а другие ругаются сквозь зубы.

Ваклуш Петков почесал бороду, снял с безымянного пальца обручальное кольцо, долго смотрел в него, словно что-то прикидывая, и сказал:

— Рано нам решать. Сейчас ни конец, ни начало года. Надо бы подождать. Бай Анчо, в конце концов, не случайный в селе человек.

Рад понял, что большинство оказалось не с ним. Что получится, если он открыто выступит против председателя?

— Хорошо, — заговорил Рад, — раз большинство убеждены в том, что все, слышанное мной в корчме и в поле, не что иное, как простая болтовня, нам, следует извиниться перед дядей Ангелией.

Слушали его внимательно, а он чувствовал, как растет их недоверие: «Хорошо рассуждаешь, парень, но ты сегодня завтра здесь, а послезавтра нам расплачиваться за нашу сегодняшнюю смелость. Лучше пусть останется Ангелия, мы знаем и хорошие его качества, и недостатки».

Ангелия Тонков все выше поднимал свою крупную голову: его не свергли, его не предали! Однако он был не совсем доволен. На этом заседании Рад не взял верх, однако и он, Ангелия, почувствовал, как у него из-под ног уходит почва.

Рад чувствовал себя неуверенно, как бумажный змей при ветре, дующем то с одной, то с другой стороны, в мыслях не было ясности, неспокойно было и на сердце. Он понял, что еще не подготовлен как следует. Поспешность — плохой помощник.

— Хорошо, не будем принимать решений. Подождем, когда вы будете сами настаивать…

Ангелия Тонков по пути домой думал над тем, как он снова вывернулся, но и боялся, что еще не все кончилось.

Марина сидела на коврике, раскинутом на лестничной площадке. При свете большой лампы вышивала гобелен.

— Что было на вашем заседании, татко? — спросила она отца, когда он не спеша поднялся по ступенькам, шаркая по бетону подошвами своих новых ботинок, и остановился перед нею.

— Зачем? Почему? Занимайся своей вышивкой… Ну, ты уж прости… Знаешь, что Младен Лебеда… Конец сомнениям.

— Рад ушел с заседания?

— Да, видел его на площади.

Она засуетилась, ходила из одной комнаты в другую, включала свет и забывала выключить, долго стояла перед зеркалом почти голая, а затем он увидел ее у двери — через плечо белая сумка, стройная, подтянутая, с длинными, распущенными по плечам волосами.

— Он не нашего поля ягода, — нахмурив брови, пробормотал Тонков.

— Твоего или моего? — спросила она и, хлопнув дверью, побежала по ступенькам.

Ангелия вышел на крыльцо. С удивлением посмотрел на свои босые ноги. Он чувствовал себя словно колесо, увязшее в тяжелой глине по ступицу.

8

Она восторженно переживала самые незначительные радости. В такие часы ей хотелось, чтобы все вокруг нее было хорошо и чисто, чтобы слушали и смотрели на нее, чтобы счастье ее отражалось в целом свете и чтобы весь мир принимал единственный образ, который ей нравился. Рад, повидавший жизнь, не мог не удивляться ее потребности завтракать, обедать и ужинать с приятными ощущениями. Малейшее неудовольствие омрачало ее, в глазах появлялась тоска. Она все чаще предъявляла свои права, подчеркивала свою роль воспитателя по отношению к нему, немолодому человеку, как к нерадивому ученику.

— Как высоко ты находился! Я не могла к тебе даже приблизиться… Верзила такой, стой смирно, кому говорю.

Звуки электрической гитары разносились по заросшему саду старой школы. Кусты сирени, акации, смоковницы; у ног скульптуры молодого человека с вытянутой вперед рукой струился фонтан. Неловкая скульптурная фигура звала в полет. Молодежь танцевала. Рад взял Марину за талию, попытался сделать несколько шагов. Не получилось. Никто не учил его этому искусству, и опять же — танцуй хоть самые модерновые танцы, все равно будешь выглядеть старомодным в глазах молодых девушек. Было прохладно, воздух чистый.

— Я хочу тебя попросить, — прошептала Марина, присаживаясь к нему, — будь подобрее с отцом, хорошо?

Рад переступил с ноги на ногу.

— И я стремлюсь к этому.

Около них было весело и шумно. По вечерам здесь развлекались ученики и студенты из местной бригады.

«И я стремлюсь к этому», — отложилось в голова Марины. Однако эти слова не успокоили и не обрадовали ее. Направляясь к Раду, она убегала от Ангелии Тонкова. Полюбив Пилота, она освобождалась от власти, тяжесть которой только теперь осознала. Она обвиняла себя в том, что не может найти мост, который соединил бы их обоих. Любит ее, — значит, все может сделать. Но что между ней и Радом, любовь ли? Рад был непреклонен; упрямым был и ее отец.

«Молодость красива сама по себе, — думал в это время Рад, — когда она не ударяется в крайности. А вот сейчас оглушает село шумом, живи, мол, и радуйся…»

— Пока мы соберемся с тобой, целую войну надо провести… Что делать? Молиться, жечь свечи или принести кого-то в жертву, как это делали в древности?

— Гм.

— Я тебя не понимаю. Я хочу жить, быть счастливой, но как? Дни уходят, а мы торчим, словно неубранные подсолнухи в поле…

— Мой внутренний голос не обманывает меня, — погладив ее, сказал Рад. — Прежде чем принять решение, я встал перед его портретом и спросил: «Эй, Лебеда, разве так умирают? Почему отступил?»

«Вот опять Лебеда да Лебеда! Даже тогда, когда ему хорошо, он не забывает о своей болячке… Я открываю ему свое сердце, а он не видит, слепец… Любит он меня в самом деле или просто так ходит, чтобы провести время? Я жду от него поцелуя, а он делает вид, что не понимает».

Марина зашагала по аллее. Поблизости напевно журчали оборудованные еще в давние времена роднички.

Рад увидел, как она села на бетонный каркас и опустила ноги на трубу. Молодая парочка укрылась за старым вязом; девушка засмеялась, и оба шмыгнули в кусты.

На дорожке, рассекающей парк по диагонали, показался невысокий человек, приблизился. Это был Стоил. Рад подошел к нему.

— Чего тебе? И завтра будет день, стой себе с девушкой. Хотя и она никуда не денется… — Стоил задумался, вздохнул по привычке. — Знаешь, Рад, есть такая категория людей… Меняют свои принципы, как перчатки… С Ангелией говорили о сооружении памятника Лебеде. Хотим красивый памятник поставить, В свое время мы поставили памятник партизанскому отряду, теперь воздадим должное Лебеде и другим товарищам.

Рад закашлялся и отвернулся.

— А что делать? Виноваты мы! Перепугались, необходимо было обивать пороги, стучать во все двери, спасать. Не спасли человека… И себя не спасли… Критика, самокритика — поздно уже. Стыдно до смерти.

«Это ли осталось от тебя, дядя Стоил? Какого страху натерпелся, сколько мучений пережил… И теперь пытаешься послужить правде… Ты чист как стеклышко».

Рад направился к источникам, но Марины там уже не было.

Двор заливал лунный свет. У плетня едва-едва белели камни. В окне горел свет. Рано приходил Рад или на заре, это окно всегда светилось — как маяк на морском берегу.

— Ты опять не спишь, мама?

— Как я могу спать!.. Как будто камень на сердце. Раньше одно меня убивало… Смирилась со всем, как вол с ярмом. Увели его однажды… Оклеветали… Я-то знала… Чистый он. Затоптали в грязь, потом пытались заставить забыть… Анчо и тот поверил. Младен хотел ему простить, но я… Не хочу его видеть.

— А хочешь в снохи его дочь? — изменил вдруг тему разговора Рад.

Сыба закрыла лицо привычным жестом, долго стояла и думала, охваченная непонятной тревогой. Затем с усилием сказала:

— Дети не отвечают за грехи своих отцов. Ты мне ее приведи, тогда увидишь, как мы дружно заживем. Эх, сынок, ты себя лучше знаешь… Твое дело такое: обжегшись на молоке, будешь дуть и на воду. Не хочу, чтобы и опять так… Когда ты мне ее приведешь? Все село говорит, что ты прикипел сердцем к Маринке… Из нее получится хорошая жена.

Она легла, подтянула одеяло. Рад укрыл ее, погладил по седым волосам:

— Больше ни слова… Тебе нужно отдыхать.

Мрак скрывал невысказанное ими: мать досадовала, что ее сын повторял путь покойного мужа, но Рад не должен повторять его судьбу. Ему необходимо идти дальше, вверх. Идти, но как?

…Какое-то поле, как будто здешнее, а не то. Белая птица показалась из дубравы и направилась к голому холму. Лебедь это, настоящий лебедь, а вокруг только поле. Птица смотрит огромными, немигающими глазами. Рад кладет руку на выгнутую шею, и его согревает странная радость. Он как будто ходит, не ступая на землю. Вдруг сзади раздается выстрел. Птица бежит. Рад бросается за ней. Она подскакивает, взмахивает крыльями так сильно, что поднимается ветер. Рад отскакивает назад, а ветер налетает волнами: гнутся, переливаются буйные хлеба, пригибаются до самой земли, кланяются покрытые тяжелой листвой деревья, летят ветрокрылые семечки. Чудесный и непонятно приятный этот ветер, рожденный взмахами крыльев.

Проснулся взволнованный. Включил свет. Пощупал и растер правой рукой затекшую ладонь левой, посмотрел на портрет. Нервы, нервы… Здоровый глаз спит, а больной…

Он почувствовал освежающую прохладу из открытого окна и подумал: а что снится в этот час Марине?

— Как сочетается скорость в небе с хождением по земле? Полеты — с личной жизнью? Влияет ли одно на другое? — вопрос автора.

— В небе спокойнее, — отвечал Рад. — В небе хорошо. Внизу много прекрасных вещей, а мало ли ядовитых — коварство, подлость, ложь, двуличие. И стремление людей иметь власть, положение, деньги… Даже управление автомобилем при движении по асфальтированной дороге гораздо сложнее пилотирования самолета. В небе нет безрассудных, нахальных и самонадеянных шоферов. Тебе выделяется определенный маршрут, ставится конкретная задача, и ты управляешь двадцатью тысячами лошадей. Скорость, друже, это самочувствие. Поэтому я не люблю городской автобус и пассажирский поезд. Экспресс преодолевает расстояние отсюда до столицы за два часа. Такое расстояние на своем «миге» я пролетал за пять минут. Существенная разница, не правда ли? Но знаешь, я все чаще задумываюсь, верно ли мы используем достижения человеческого разума. За один полет я сжигал по две тонны керосина. Такого количества топлива достаточно для семи-восьми семей в течение целого зимнего сезона. Не нужно быть математиком, чтобы посчитать, сколько ресурсов расходуется напрасно. Если бы люки самолетов наполнялись не бронебойными снарядами, а под крыльями не висели несколько ракет (каждая из них стоит столько же, сколько жилой дом), если бы мы возили почтовые посылки или ранние помидоры… Эх, тогда благодать! Пока не уничтожим оружие массового поражения (правда, есть надежда), до тех пор будет существовать угроза жизни на Земле, — об этом я думал в часы полетов, думаю и теперь.

Да, ты еще интересовался личной жизнью… Личная жизнь никогда не оказывала существенного влияния на мою службу. Я придерживался правила, о котором говорил мне один генерал: «В полете нужно забыть обо всем. Думать только о задании». Но если я скажу, что это мне всегда удавалось, то покривлю душой. Сколько раз там, в небе, как раскаленный гвоздь, врезался в мое сознание вопрос: почему так легко сдался мой отец? Какова истинная причина его смерти?

9

Иван Байгына суетится с красным шлангом в руках, направляя упругую струю в борт машины, чтобы смыть пыль и грязь.

— Дядя, что у тебя здесь?

— Зеркало, голубчик мой.

— А для чего оно? Чтобы смотреться, когда управляешь машиной?

— Ага, кто едет, кто догоняет и обгоняет. Понял, мой маленький?

Ребенок, кажется, не понял объяснения полуголого мужчины, который усердно мыл машину своего зятя.

— А зачем назад глядеть? Тем, кто начал нас обгонять, мы не должны мешать, — сказал Рад; он поздоровался, и Байгына ответил кивком, улыбнулся:

— Ну как, Пилот? Как ты отделался от этого негодяя? Нужно и тебе заиметь зеркальце заднего обзора, не так ли?

— А у тебя что, гости?

— Да, зять из Карлово…

— Стараешься для него, а? Потом он позаботится о тебе, — пошутил Рад.

— Зятева забота, Рад, что тепло от воробья, — ответил Байгына. Видно было, что он доволен сказанным.

На втором этаже кооперативного здания, построенного на берегу реки, которая делила село на две части, находился кабинет председателя. Постучался. Изнутри послышалось сердитое «да», и Рад вошел. Только что закончилось совещание с бригадирами, некоторые заспешили уйти, как будто своим появлением Рад дал им сигнал.

— Располагайся, располагайся, — здороваясь за руку, говорил Ангелия Тонков.

— Разве в такое время меняют бригадиров?

— И ты тоже как Стоил: почему? зачем? куда?.. В рамках своих прав я могу, обязан вносить изменения.

— Куда направляешь Койчева?

— На аэродром, заведовать защитой растений. Будет принимать и распределять удобрения и препараты. Как видишь, не оставим и его голодным.

— А почему не посоветовался со мной?

— Ты человек новый: то в городе, то на семинаре… Жду твоей поддержки, а не безразличия. Так, что ли, Базиса? — обратился Тонков к сидящему у окна бригадиру.

Стоил молчал. В последнее время он смотрел на Рада с недоверием, словно хотел сказать: «Ну что, испугался? Уж не решил ли ты выбросить белый флаг? Тогда нам что делать? Будь с нами, чтобы не думали такие, как Тонков, что наделены властью до скончания века».

— Петырчев учился на агронома, а Койчев пыхтит со своим церковным образованием, — добавил Ангелия.

— Большинство председателей имеют высшее образование. В таком случае твой племянник по праву должен занять твое место… Позови его сюда. Со старыми кадрами так поступать нельзя, Анчо, — промямлил Стоил Базиса.

Вошел Ваклуш Петков — расстегнутый, сердитый. Прислушался к разговору и закричал:

— Я не согласен! Не согласен Койчева перебрасывать в химический центр! Ты, Ангелия, бьешь человека прямо в сердце. Где ты найдешь лучше мастера по ранним овощам, чем Койчев?

— Хватит ваших рассуждений! Человек жив и здоров, а вы поете за упокой.

Во дворе по асфальтированной дорожке пролязгал гусеницами мощный трактор, подъехав к правлению, остановился; мотор продолжал тарахтеть на холостом ходу. Ангелия обернулся к Раду: вот то, что нам нужно. Он овладел собой, улыбнулся и, подчеркивая свое безразличие, торжественно обратился:

— Теперь — за мной! Приглашаю вас как членов комиссии. Точнее, как американских наблюдателей.

Стоил и Рад переглянулись: один затаил улыбку, другой смущенно разинул рот, показав блестящий фарфоровый зуб.

— На месте сориентируетесь, — повел их по коридору Ангелия.

Один за другим они пересекли площадь. Машина двигалась, как танк, идущий в атаку; вслед за ним, стараясь не отстать друг от друга, шли трое. Остановились у векового дуба по прозванию «Разбойник». Тракторист выскочил из кабины, наспех обернул вокруг ствола стальной трос, сел за рычаги, трос натянулся, трактор задрожал, задергался, гусеницы зарылись в землю. Дерево лишь слегка вздрагивало.

— Откуда такая крепость у этого гнилого дуба? — сказал Ангелия Тонков.

— Он что, людям мешает?..

— Не могу сказать этого.

— Оставь, — сказал Стоил. — Есть ли у тебя разрешение на такую порубку?

— «Разрешение»! «Разбойник» — рассадник всякой гадости… Старики, правда, играют под ним в кости и в карты, но они простят. Пусть сидят дома, срам глядеть — по целым дням киснут здесь и крутят усы перед молодайками… Стоп, стоп, Русен, еще один трос подай, иначе мы его не завалим.

Тракторист завел второй трос: у первого в нескольких местах лопнули нити.

— Ха, вот так, обними его, как девушку в кино, и не бойся, — одобрил Ангелия.

Машина рванулась, надсадно загудела, дерево затряслось, напуганные птицы поднялись в воздух, заволновались; с сучьев посыпались опустевшие гнезда. Рад замер в оцепенении: вот сейчас рухнет великанище. Там, где более века жили корни этого громадного дерева, откроется глубокая яма.

— Стой! — Рад вскочил на гусеницу, схватил парня за руку, лежавшую на рычаге. — Русен, отгони трактор на хозяйственный двор.

Подошел встревоженный председатель, он не мог понять, что произошло.

— Подожди, Рад! Ты чего опять… Здесь поставим памятник Лебеде. Ты что, не хочешь? На месте «Разбойника», а его выбросить за пекарню. Ты много себе позволяешь! — вскипел Ангелия, преодолев первую растерянность. — Ты не можешь так много брать на себя! Скажи спасибо, что много зевак! Не будем выяснять отношения в их присутствии, да!

— «Разбойника» надо сохранить, — сказал Рад, — а место для памятника всегда найдется.

Председатель швырнул недокуренную сигарету в сторону дуба и зашагал по дороге, потом повернулся и направился к кооперативному дому на берегу реки.

Рад и Стоил пошли на хозяйственный двор. У первого поворота им навстречу выехала на велосипеде Ягода Шилева. Несколько увядшая, но все еще приятная на вид женщина продолжала разжигать греховные страсти среди мужской половины села. Некоторые намекали, что она была не такая уж неприступная. Наибольшее зло причиняла Ягода женщинам. Задержится у какой-нибудь вечером муж, а она уже строит догадки. Однако женщины напрасно ее боялись — Ягода флиртовала только с теми, кто умел хранить тайну.

— Здравствуйте, — сказала Ягода, уперев переднее колесо в колено Рада. Она опустилась одной ногой на землю, достаточно высоко оголив покрытую золотистым пушком ногу. Стоил стыдливо отвернулся и почесал бороду. Рад нажал на кнопку звукового сигнала ее дамского велосипеда. Ягода приняла его жест как знак внимания, благосклонно улыбнулась, однако так и не сказала, зачем их остановила.

— Как у нас с репертуаром? — спросил Рад.

— Кто хочет меня послушать, милости просим. Вы разве не знаете, как проехать к ресторану?

— Когда ты поешь, мест свободных не бывает, — сказал Стоил.

— Я вас посажу за свой столик, — пообещала Ягода.

У главного входа в школу показалась Марина. Она было направилась по тротуару к дому, но, заметив троих, остановилась, неумело изобразила неожиданность встречи, быстренько заглянула в свою сумочку в возвратилась на школьный двор — сделала вид, будто что-то забыла. Она не выносила Ягоду: по селу ходили слухи, что ее отец по ночам навещает эту женщину. Певица жаловалась на одиночество и скуку; ее хозяева убили собаку, и теперь она боится ночной тишины.

— В бакалее продают белергамин, — сказал Рад. — Без рецепта. Помогает от бессонницы.

Ягода со злостью нажала на педаль велосипеда.

Стоил отошел на несколько шагов вперед и читал некролог, приклеенный на бетонный столб.

— Ты почему меня оставил? — спросил Рад.

— Пугает она меня, Радко… Да она как первомайская трапеза — и вегетарианец согрешит.

Рада трогало доверие к нему сельчан. Сомнения, с которыми он прибыл в Песноево, тогда переставали мучить. Он мог убивать время в созерцательном бездействии, жить жизнью молодого пенсионера, а тут вот работы по горло… Но он был доволен собой: «Да, так я действительно живу, со мной воспоминания об отце, постоянный взгляд матери!»

Причастен ли Ангелия Тонков к драме его отца? Порой Рад оправдывал Тонкова, был готов на все махнуть рукой и отступиться. Однако разум протестовал: «Нет, еще нет… Не смей даже думать! Он должен мне ответить, тогда…»

10

Он думал о том, что оставалось завершить или предстояло предпринять. Перец, мята, кукуруза… Поле требует рабочих рук, машин, постоянных забот и хлопот. Ангелия следил за ним, улыбаясь: «Э, Рад, посмотрим тебя в беге на длинные дистанции. Посмотрим тебя в нашем деле…»

Рад догадывался: председатель доволен оборотом, который приняли его отношения с Мариной. Однако его волновал вопрос: что дальше?

Рад не встречался с Мариной почти целую неделю. Она избегала его или затеяла какую-то игру. Однако село не город, где трудно порой найти нужного, желанного тебе человека.

В понедельник вечером она вышла из кондитерской, направляясь к пешеходному мосту через реку, и тут нос к носу столкнулась с Радом.

— Встреча в узком месте, но я имею преимущества, — пошутил он. — Пойдем к Стиляну?

— Много работы, — отрицательно покачала головой Марина.

— Как проводишь время? Как твои дела в школе, слушают тебя ученики?

Перебирая звенья браслета у часов и не отрывая глаз от циферблата, она ответила:

— Меня слушают… так же, как ты.

Между ними восстановилось доверие, невидимые нити сплетались в узел. Она снова была мила, он даже забыл, что у него важное дело.

Рад попытался взять ее под руку.

— Оставь, люди увидят.

— Действительно, — отстранился он.

Марина подхватила его под руку. Весело засмеялась:

— Ты знаешь, отец собирается продать дом. Только одну комнату хочет оставить для себя.

— Ангелия — квартирант в собственном доме? А мы будем жить в городе?

— Будем ездить на работу, возвращаться. Переодеваться и — на концерт, в театр. Чудесно будет… Деревня только для пожилых людей и детей, молодые должны жить в городах. Ты знаешь, мои подруги выращивают помидоры, перец, разводят фисташки…

— У тебя есть близкие подруги?

— Каждый готов подружиться со мной, чтобы иметь какую-то выгоду. А ты, если останешься здесь, будешь топтать поле со своей сумкой через плечо.

То, о чем говорил один, другой считал неприемлемым. Все путалось, нарушалось, а в целом, может быть, сближало их и доставляло радость.

— Тут первобытное спокойствие, никакого порядка, и трудно что-либо исправить…

— Вижу, работа тебе не по душе… Как я в тебя верила! — сказала она и, резко развернувшись, засеменила по направлению к читальне.

— И уже нет?! — догнал ее голос Рада.

До сих пор Рад не ощущал так остро шум. Ноги гудели от дневной суеты, он шел без какой-либо определенной цели и оказался перед мраморной глыбой. Рядом стояла гипсовая модель, закрытая полиэтиленовой пленкой. Бородатый мужчина целыми днями размахивал здесь молотком, его долото выдалбливало линии и складки знакомого лица. Только один раз подошел Рад к гранильщику и смутился: его отец рождался из мертвого камня. Уходил с тревожным чувством. Ему казалось, что он должен подойти поближе, чтобы услышать слова отца, которые тот когда-то говорил ему.

Все вокруг окутал мрак, кое-где на главной улице загорелись люминесцентные лампы. Прислушался — на дороге со стороны сельсовета послышались шаги.

— Возвращаешься домой? — спросил человек гортанным голосом.

— Разве сам не видишь?

Шаги затихли.

Он, отец ее, оказался прав в своих сомнениях и предупреждениях. Она избавилась от его тени, однако выиграла ли что-нибудь от этого?

Марина старалась не глядеть на седого мужчину, стоявшего у порога.

— Хватила горя… Будешь плакать горькими слезами.

— Ты знаешь, отец, когда мама умерла, я сразу выросла. Теперь чувствую, что старею. Около тебя.

Тонков что-то пробурчал себе под нос и хотел уйти.

— Еще не успел сказать «добрый вечер» и… Куда опять? К Ягоде Шилевой? — бросилась с плачем в постель Марина.

Ангелия Тонков постоял около нее, борясь с желанием пожалеть, успокоить, махнул рукой и вышел. Дорога между двумя рядами домов была наспех обозначена бордюрами. Ангелия шел по середине улицы. Вот и дом Рада Младенова. Широкий двор, дерево айвы над забором. На столбе — светильник, он отбрасывает золотистые лучи на зубчатые листья виноградника. Сыба стоит на крыльце, как всегда одна, — изваяние старости. Кого ждет — Рада или Лебеду? Кажется, молится кому-то? Больна она, сердце никудышное — недалек тот день, когда и ее вынесут вперед ногами. И тогда… Единственный живой упрек исчезнет с дороги Ангелия. Ему стало стыдно от такой мысли, разве может мужчина желать чего-либо плохого женщине?

Надо поговорить с ее сыном. С глазу на глаз. Бросить ему в лицо: «Ты обманул мою дочь! Ты наплевал ей в душу. Невинной, не видавшей жизни девчонке! Где-то ты герой, а на деле — пенсионер. Но я этого не прощу. Запомни это!»

Но разве после этого Рад изменит свое поведение? Знает ли он о телефонном звонке в город? Тонков дал себе слово, что перебьет любую руку, которая попытается принести Марине зло. Такой человек нашелся. «Только он ли виноват? — Ангелия вздохнул, острый комок подступил и сдавил горло. — В действительности ли он? А где был я? Я даже не попытался приласкать ее. Нет, я не сделаю и шага к примирению».

Дом Ягоды стоял в конце улицы, в окне был яркий свет, белая занавеска просвечивала. Ангелия вытянулся на цыпочках и постучал в окно.

Уголок занавески поднялся, и показалось красивое лицо. Ягода вышла на крыльцо. И уже от порога от нее пахнуло пьянящим запахом духов. Ангелия сел в единственное кресло с ясеневыми подлокотниками. Рядом, на диване, лежала газета, он нагнулся и развернул ее.

— Что будешь пить? Сливовицу или коньяк?

— Сливовицу.

Она поставила на низенький столик пузатую бутылку с зеленоватой жидкостью.

— А я думала, что ты уже не придешь, батя Анго, — подтрунивала над ним Ягода.

— Никакой я тебе не «батя», и выкинь это слово из головы… — Поднял бокал, посмотрел на него прищуренным глазом: — Ну, за твое здоровье!

Выпили. На душе у него стало легче, глаза заблестели и с покорной лаской следили за движениями ее хорошо сложенного тела. Ягода закурила ароматизированную сигарету.

Она ходила по дому, что-то делала, поправляла и тихо напевала греческую песню «Каждая пристань — мука».

— Эх, а есть ли у меня пристань? Может быть, и есть. Живешь спокойно, и вот однажды является человек… М-да, и нарушает все твои расчеты, начинает тебя упрекать…

— Ну и кто же это?

— Не спрашивай, мой сосунок… Важно, что кладут тебе под ноги раскаленные угли и ты начинаешь подпрыгивать.

— Ты остаешься один на эту ночь!

— Ягодиночка, а может быть… Или я стар для тебя?

— А ты что, удочерить меня решил? — засмеялась она.

— Слушай, женщина, ты понимаешь, что говоришь?

Она подсела к нему, запустила руку в его шевелюру…

— Ты человек с таким положением… — стараясь сгладить свою промашку, заговорила Ягода Шилева. Она уже дважды была замужем. Детей у нее не было. Выходила замуж, считая, что мужчины любят ее не на словах. Оказалось, что привлекали их только ее красивая белая шея и деньги, которые получала она с концертов и свадеб. В течение трех лет после второго развода она вела себя предусмотрительно. Отвергала легкомысленные обещания. Неожиданное предложение Ангелии, однако, воскресило ее поугасшие надежды.

— Эх, надо, чтобы и дочка узнала, но это не имеет значения. Решаю я. Марина не сегодня завтра выйдет замуж, и опять мне куковать, как прежде, одному?

Ягода вертелась перед ним, возбужденная, красивая, и Ангелии казалось, что она танцует.

— Не смотри, что голова седая. Я еще крепкий, ты меня знаешь, — заикаясь, говорил Ангелия Тонков.

Ягоде хотелось сказать «да», но что стоило ее согласие?

— Не спрашивай ответа этой ночью, прошу тебя, — садясь к нему на колени, тихо говорила она. — Ты — как огонь, с какой стороны ни пройдешь, все равно загоришься.

— Только одного хочу от тебя — песни и верности. Если меня поменяешь на кого-нибудь, спутаешься с каким-либо пройдохой… Спой что-нибудь… Когда ты поешь, страдания и муки проходят и хочется только одного — жить…

Ягода обняла его за шею своими пухленькими ручками.

— Задуши меня… Еще!

Рад Младенов закурил сигарету, глубоко затянулся, потрогал поредевшую шевелюру и написал: «Хочется вспомнить несколько случаев из летной практики. Однажды на малой высоте позволил исполнить «тоно» — вращение самолета вокруг продольной оси на повышенной скорости, около 1000 км/час. Учебное «тоно» выполняли на значительно меньших скоростях. Потом, когда ознакомился с некоторыми инструкциями по исполнению этого упражнения, понял, что самолет на больших скоростях вращается вяло, с быстрой потерей высоты.

В тот раз крыло чуть-чуть не зацепилось за борозду вспаханного поля; мне даже показалось, что из-под самолета выскочил напуганный заяц. Несколько раз оказывался в положениях, когда переставал верить не только себе, но и приборам. В этих случаях спасала высота. Был даже такой эпизод, когда я не мог прийти в себя до тех пор, пока с 1000 м не пробился сквозь толщу облаков и на высоте 200 м не увидел знакомый рельеф — речку, высоту, лесок. Случись такое ночью — катастрофа была бы неизбежной.

…Как ведущий четверки неожиданно заметил в двух метрах перед собой самолет правого ведомого. Пилот явно не видел меня, и даже если бы осмотрелся вокруг, все равно не смог бы меня обнаружить. Как он оказался почти подо мной, не могу представить. Спокойно приказываю: «Медленно снизить высоту». Летчик точно исполнил команду — столкновение было предотвращено.

В последний год летной практики был такой случай. С самолета Ан-2 мы разбрасывали гербициды по пшеничному полю. Второй мой пилот был человеком небрежным. Летели низко над землей, в системе разбрасывания что-то заело, и, так как самолетом управлял мой коллега, я на мгновение обернулся, чтобы посмотреть, поступают ли гербициды в аппарат. В следующий момент я почувствовал, как шасси коснулось земли, инстинктивно схватился за ручку и потянул на себя: так удалось предотвратить катастрофу».

11

По прямой дорожке, рассекающей пустое зимнее поле, шел Рад Младенов. На нем была легкая молодежная курточка, плотно облегающая мускулистые плечи, под мышкой, словно сноп, огромная тетрадь. Он налетел на Ангелию Тонкова: «Тебя спрашиваю, до каких пор правда о моем отце будет скрываться под семью замками?»

«Веялка отсортировала все. Утихла боль, затянулись раны. В одну сторону — зерно, в другую — мякина. Смутное время было, смешалось все. В том числе и дело с Лебедой».

«Садись, — пригласил его Рад, — послушаем, посмотрим. Ты говоришь то, о чем написано».

«Не может быть! Я нигде не давал показаний».

«Все занесено сюда. Даже то, о чем ты только что подумал. Один человек вручил мне эту книжицу. Здесь все учтено, все в наличии — так он мне и сказал. Все правда. Но почему ушел из жизни мой отец?»

Вместе с этим вопросом со скрипом открывается одна страница, словно дверь на ржавых петлях. А там красным начертано: «Ответ — у Ангелии Тонкова».

«Больше я тебе ничего не скажу, Радко».

«Так. Но то, что написано, ты должен услышать».

«Нет, нет смысла. Я, кажется, совсем запутался. Почему предали Лебеду? Почему не уберегли? Не знаю. Сыба, говорят, хочет иметь в снохах Марину. Ну хорошо, я соглашусь… Этого будет достаточно? Твой отец вернулся другой оттуда. Он был просто сам не свой».

«Конец, — закрыл тяжелую тетрадь Рад Младенов. — Но это был только протокол. Заверь. Распишись здесь!»

«Не могу подписываться под такими показаниями… Теперь я тебя спрошу: почему ты обманул Марину? Ты ее приласкал, и она полюбила тебя, мужчину не первой молодости. Подшутил над ней, закрутил голову».

Ангелия вскакивает, сердце обливается кровью, он рыдает. Плачет так, что его стенания слышит Марина, она начинает стучать кулаками в стену своей спальни.

Ангелия включил свет: комната, оклеенная обоями, никелированный будильник, гобелен… Обстановка знакомая и чужая. Машины гудят на окраине села: началась глубокая вспашка…

12

Памятник был укрыт белым полотном. Многолюдная толпа собралась на площади. Любопытству нет предела.

Байгына закатал рукава, стучал себя по костлявой груди и подбадривал бородатого мастера:

— Правда ли, маэстро, что ты смог бы купить три дома на деньги, которые мы собрали?

— Эх, да какие там три… На один не хватило. На один.

— Сколько ты возьмешь с меня, если я попрошу тебя высечь голову моей покойной жены? Будешь смотреть на портрет Жейны, смотреть и делать… Только учти, если будет непохожа, не получишь ни гроша! — шутливо говорил Байгына.

Рад наблюдал за суетой на площади. Напротив на тротуаре увидел Марину, строгую и молчаливую, в блестящем кремовом костюме. Вместе с ней — две подруги.

Кивком головы поздоровался, она ответила, удивилась от неожиданности, а может быть, от долгого ожидания.

«Ни разу не выслушал ее до конца, как подобает мужчине. Я понимал ее с полуслова, то, что она говорила, надоедало. Чего я добивался от нее?» — думал Рад.

Байгына пробрался сквозь толпу к Раду и взял его за обе руки:

— Прекрасная работа, как живой… Знаешь, Пилот, смотрю на него, на тебя и думаю…

В этот момент Ягода Шилова во фракийской национальной одежде вышла на сцену. Пожилые женщины восторженно смотрели на нее.

Ее попросили спеть две революционные песни. Она ждала музыканта, который должен был ей аккомпанировать. Рад Младенов осмотрелся по сторонам. За ним стоял Иван Байгына, а рядом с ним Стилян. И вдруг на душе у него стало хорошо. Подходили добрые рабочие люди. И мать тоже здесь, ее привезли на легковом автомобиле, и она смотрела через открытую дверцу.

Торжество по случаю открытия нового памятника началось. Речи ораторов звучали в стенах старой школы, в кооперативном доме и на площади. Когда торжество достигло своего апогея, полевой сторож вскинул карабин и разрядил магазин. Солдаты, построенные фронтом к памятнику, взяли автоматы «на караул». Расстрелял обойму из своего пистолета и Ангелия Тонков. Ребята бросились собирать стреляные гильзы, приставляли их к губам и громко свистели.

Покрывало упало к подножию, и Ангелия впился взглядом в памятник, горло ему перехватило — он никак не мог перевести дух.

«Неужели в этот день он чувствует себя на очной ставке? Если он перед тобой чист, отец, только если чист…»

Стоил Базиса, опершись спиной на «Разбойника», смотрел со стороны и шмыгал носом. Украдкой утирал глаза. С некоторых пор он сторонился Рада. Видно, сын Лебеды не вселял в него больше надежды и силы. Он, вероятно, сожалел о сказанном там, на заседании…

Люди стояли на коленях перед памятником, молчали, склонив головы перед человеком, воплощенным в камне. Это была та же площадь, с которой уводили в последний раз Младена Лебеду.

13

Рад спешил через площадь, направляясь к кооперативному дому. Приблизившись к памятнику, остановился. Молчит отец, молчит. Из камня он. Что может сказать человек из камня?

Накрапывал дождь, погода была с приметами позднего лета и близкой осени. Рад был доволен этой скудной влагой, она сможет помешать основным полевым работам, однако освежит растения.

Под школьной крышей стояла Марина и смотрела куда-то вдаль. Нужно было, чтобы с ней был Рад. Нужно. Но почему она ушла вперед?

Он поднял руку, чтобы поприветствовать ее, и она неожиданно поспешила к нему легкими быстрыми шагами. Вокруг разносился запах календулы. Листья деревьев набухли от моросящего дождя. Марина пристально посмотрела на Рада и улыбнулась.

— Что необходимо, чтобы подготовить хорошего летчика? — это был последний, неумело поставленный вопрос автора.

Рад Младенов, видя в нем известную долю назидания, отвечал с педагогической прямотой:

— Всевозможные положительные качества. Летчиком может стать любой, если готовиться к этому в свое время.

Ничто сверхъестественное не присуще тем, кто летает в небе… Истина в одном — они ценят больше всего дружбу и товарищество. С техниками я был другом и товарищем, а наградой мне были исправные самолеты. С коллегами был честным, поэтому чувствовал уверенность в боевом строю. Когда было неспокойно на душе или был нездоров, они заменяли меня в полете.

Всякий раз, когда я поднимался в воздух, чувствовал себя сильным. Знал, был уверен, что земля внизу — моя. Она ждет меня.

Ну, на этот раз достаточно. Другой раз расскажу побольше.

Тяжело мне, ты ведь знаешь. В тот день я похоронил мать.

Иван Миланов

ДОВЕРИЕ ВЗАЙМЫ

Рассказы

© София — 1982

Военно издателство

© Перевод с болгарского языка

Воениздат, 1986

Перевод И. И. Кормильцева.

ДОВЕРИЕ ВЗАЙМЫ

Полетами в эту ночь руководил лично полковник Донев. Жизнь и служба научили его, что молодые летчики наилучшую подготовку получают во время ночных тренировок. Уже третий час его голос непрерывно раздавался в тесной кабине командного пункта. Все окна и двери были полностью открыты, но раскалившаяся за день машина остывала медленно. От жары, а может быть, и от внутреннего напряжения утомленное лицо офицера покрывали крупные капли пота, и он едва успевал обтирать его влажным платком.

Самолеты один за другим выруливали к началу взлетной полосы, затем, словно в шутку, разбегались по светлой реке бетона и стремительно скрывались в плотном мраке за аэродромом.

Командир еле успевал проследить взглядом, как огненные струи таяли в летнем, усеянном звездами небе. Далекие разряды грома тревожно врезались в его сознание. Ему хотелось представить лица всех молодых офицеров. Иногда казалось, что он улавливает участившийся от перегрузок пульс, но это был скорее результат сотен полетов, которые совершил он сам. Его летчики этой ночью отрабатывали трудные задачи, и он старался постоянно напоминать им, что надо быть сосредоточенными и внимательными. После того как в темном небе исчезали огненные следы самолетов, он поворачивался к экрану радиолокатора и через плечо оператора наблюдал за колеблющейся светлой точкой. Как будто не самолет отражал радиоволны, а сердце человека пульсировало на зеленом экране. Время от времени Донев внимательно вслушивался в доносящиеся по радио голоса пилотов и уверенно отдавал команды. Иногда его интонация говорила больше, чем сами распоряжения.

Из репродуктора все чаще доносились хрипящие звуки далеких грозовых разрядов, и это начинало волновать полковника. Надо было упредить надвигающуюся летнюю бурю и закончить полеты до грозы.

Дежурный метеоролог доложил последний бюллетень. Грозовой фронт находился еще далеко и пока не представлял угрозы, но ветер усиливался, и градовые облака уже перевалили черную вершину гор.

Командир спешил. Один за другим самолеты выруливали к стартовой полосе.

В отличие от полковника молодые летчики были необычайно спокойны и сосредоточенны. Может быть, так действовал медовый запах цветущих трав? Они летали ночью уже не один десяток раз, и бояться им было нечего. Их не пугало и темное облако, появившееся на горизонте. Наоборот, они по-мальчишески радовались, что смогут с высоты наблюдать зарождение грозы, разряды молний, которые все чаще скрещивали свои огненные рапиры.

К полуночи Донев поднял последние три машины. Он чувствовал облегчение после изнурительных часов, проведенных в духоте машины, однако приближение грозы не давало покоя…

Один из пилотов доложил о перехвате цели, и полковник разрешил ему посадку. Когда самолет уже начал разворот к взлетно-посадочной полосе, раздался тревожный голос лейтенанта Чанова:

— «Земля»! Я — Триста первый! Сильный крен влево… Едва удерживаю самолет…

Еще до доклада командир и сам заметил, как сигнальные огни истребителя неожиданно ушли влево. Кровь ударила в затылок.

— Триста первый! Я — «Земля»! Не снижайся! Ты меня слышишь? Набери высоту! Триста первый, ты меня слышишь?

— «Земля»! Я — Триста первый! Понял! Высоту набираю с трудом… Крен увеличивается…

Хриплый голос летчика заставил командира вскочить с горячего стула.

— Чанов, набирай высоту любой ценой! Слышишь меня? Выясним причину крена, — передал Донев натренированным, почти безразличным голосом, но руки его мертвой хваткой впились в металлическую рамку стоящего перед ним столика. — Нет ничего опасного… — добавил он и вдруг осекся.

Последнее не следовало говорить. Понял, что выдал собственную тревогу. Нет, такого еще не случалось в его командирской практике. Донев устало опустился на стул.

— «Земля»! Я — Триста первый! Высота — три тысячи! Крен увеличивается, близок к перевороту! Разрешите катапультироваться?

Значит, Чанов все же уловил нотку тревоги в его голосе. С этого момента страх будет давить и… Командир хорошо знал, что происходит с летчиком, когда самолет не слушается… Это он очень ясно представлял. Не раз бывал в подобных обстоятельствах. А дальше, каждому известно, пиропатрон сделает свое дело. Это все прошли на учебных самолетах. Было с ним такое и во время боевого вылета. Но когда видишь обломки металла в обгорелой земле, мучает мысль, что предал себя, своих товарищей и тех неизвестных лиц, которые создали эти сверхзвуковые машины. Потому всегда учил подчиненных до конца бороться за самолет.

— Триста первый! Я — «Земля»! Триста первый!.. — настойчиво повторял Донев, но Чанов не отвечал.

Командир всем своим существом был там, в кабине потерпевшего аварию самолета, видел Чанова — один, совсем один, в ночи, прикованный к холодному сиденью. Он знал, как пот крупными каплями накапливается на лбу и начинает спускаться между бровей, заливает глаза. Сейчас, наверное, Чанов пытается протереть их, но герметический шлем и кислородная маска мешают. Донев чувствовал даже, как темнеет в глазах пилота, а он не смеет шевельнуть рукой.

До сих пор этот молодой лейтенант казался исключительно спокойным, несколько медлительным, а иногда даже флегматичным. Обрывки реплик, услышанные по радио, подсказывали, что сейчас лейтенант напряжен до предела. Только дернуть рычаг — и парашют доставит его на землю. Чанов ждет разрешения на катапультирование. Может, нужно разрешить ему это? Но что будет завтра, послезавтра, в следующий раз, когда опять застанет беда в воздухе, — он все чаще и как можно быстрее будет хвататься за рычаг для катапультирования, пока однажды страх не прикует его навсегда к земле. И такие случаи встречаются в практике. Тогда пилот только тайком смотрит, как его товарищи один за другим взлетают в небо.

«Знай, парень, есть битвы, которые человек должен выиграть сам, чтобы превозмочь себя. Запомни это, Чанов! Это я тебе говорю! Но почему молчишь? Что происходит у тебя?»

— «Земля»! Я — Триста первый! Самолет выровнял! — Теперь в голосе пилота звучала надежда.

— Чанов! Слушай меня внимательно! В любом случае необходимо выяснить причину крена. Поработай рычагами! Проверяй всю систему управления и докладывай… Ты опытный летчик, я тебе доверяю!

Он не видел головокружительных виражей самолета, но чувствовал их так, будто именно его стягивали парашютные ремни. Двум другим истребителям он приказал немедленно приземлиться. В воздухе осталась только машина Чанова.

Чанов молчал. Угрожающее хрипение в репродукторе, свидетельствующее о приближающейся грозовой буре, усилилось. В хаосе этих острых звуков и шумов Донев как будто улавливал зов летчика: «Земля»!» «Не бойся, мой мальчик! — отвечал ему мысленно Донев. — Чтобы покинуть самолет, у тебя времени предостаточно. Ведь я приказал тебе набрать высоту. Сейчас «Земля» не обещает тебе ничего хорошего. Лети вверх, Чанов! Нам нужно десять минут времени… и большая высота. Все будет в порядке!»

Полковник знал, что Чанов, как все молодые отцы, ждал сына. У полковника тоже было двое сыновей, уже школьники — учатся в прогимназии. Много забот и неприятностей доставляют они иногда, но всегда хочется, чтобы были живы и здоровы… Росли по авиагородкам, свыклись с жизнью военных аэродромов и сейчас свободно засыпают, когда небо раскалывается от рева самолетов. А как только прекращаются полеты, просыпаются и не уснут до прихода отца. «И у тебя будет сын, лейтенант Чанов! Он будет ждать тебя по ночам!»

— «Земля»! Я — Триста первый! Управление проверил. Причину установить не смог. Горючее на исходе…

— Триста первый! Набери высоту и повтори маневр при посадке! Но высоту не теряй! — строго приказывает Донев.

Опять потянулись тревожные секунды. Громовые разряды приближались, снаружи наконец повеяло прохладой, но комбинезон по-прежнему не просыхал от пота. Его седые волосы растрепались и прядями прилипли ко лбу. Ему еще не исполнилось и пятидесяти. Если бы сейчас было время, он рассказал бы, почему поседел так рано. Он вспомнил о сокрушительном ударе воздушной струи, когда треснуло лобовое стекло в кабине его самолета. Обломками плексигласа порезало лицо, глаза заливала кровь, но ему все же удалось приземлиться. Выжил, потому что не испугался. Вспомнился и тот полет на спарке в военном училище, когда самолет начало бешено трясти. Тогда он решил, что машина разваливается на части, но ему удалось ее посадить. Спас себя, спас курсанта, который сидел впереди. Остроумный был парень этот курсант. Потом рассказывал, что давно ему не приходилось ездить на такой телеге, да еще по ухабам… А техники обнаружили сломанную лопатку в турбине.

«Почему молчишь, Чанов? Не бойся, лейтенант! Страх — обманчивый советчик! Если он одолеет тебя…»

— «Земля»! Я — Триста первый! Причина ясна. Клапан! При включении левый клапан открывается не полностью. С трудом удерживаю самолет. Так идти на посадку невозможно. Разрешите катапультироваться?

Командир облегченно вздохнул. Теперь причина известна. Посадка без клапанов — дело очень сложное и опасное, особенно ночью. Здесь нужно самообладание.

— «Земля»! Снижаюсь! Сигнальная лампа — показатель уровня горючего — загорелась. Разрешите прыгать?

Донев понял, что страх снова охватил летчика. Разве так мог поступить опытный командир после того, как одержана победа и причина аварии ясна?

— Триста первый! Я — «Земля»! Катапультирование запрещаю! Подготовиться к посадке! Без клапанов! Полоса свободна. Заходи и смотри, чтобы приземлиться в ее начале!

— «Земля»! Горючее заканчивается! Разрешите посадку с обратной стороны полосы! «Земля»! Разрешите…

Командир улыбнулся, но улыбка получилась сквозь слезы. Посмотрел на часы — хватит ли у Чанова горючего, чтобы сделать заход и посадить самолет? Донев приказал заходить на посадку. Он учел направление ветра. Всю ответственность брал на себя. Естественно, ему необходимо безграничное доверие летчика.

— Триста первый! — почти прокричал Донев. — Заходи к началу посадочной полосы и садись!

Его крик утонул в грохоте близкой грозы. Посмотрев на черное небо, он увидел, как сигнальная лампочка самолета вздрогнула, быстро описала дугу и начала снижаться. «Успеешь! Нужно успеть, Чанов, Чанов! Нужно!»

Десятки глаз с аэродрома видели, как огненная точка разделилась на три световые части, осветившие корпус самолета. Стремительно скользнув по дорожке, он прокатился мимо командного пункта, и грохот его двигателя разнесся по всей равнине.

Полковник Донев вскочил: «Быстро машину!» Усаживаясь в газик, он почувствовал острый запах горелой резины. «Видимо, баллон шасси…» — мелькнуло у него. Внезапно охватила страшная усталость.

Когда фары осветили самолет, командир увидел, как прозрачный колпак плавно отодвинулся и летчик встал в кабине. Затем, неуверенно перешагнув на крыло, спрыгнул на бетон. Полковник поспешил к нему. Лейтенант выпрямился и пытался доложить, но Донев не слушал. Схватил за руки и пристально посмотрел ему в лицо.

— Благодарю вас… за доверие, товарищ полковник! — прошептал пересохшими губами летчик.

— А я тебя — за мужество! — ответил ему Донев. — А доверие я даю тебе взаймы! Потом вернешь! Может, мне, а может, другому потребуется… — засмеялся полковник, по-отцовски обнимая Чанова. По их огрубевшим от пота комбинезонам застучали первые капли дождя.

ИНСПЕКТОР

Полковник видел, что ребята старались изо всех сил, хотели показать, какие они хорошие солдаты. Казалось, все было в лучшем виде, но все-таки чего-то не хватало, чтобы на душе все стало спокойно и легко. Он чувствовал какую-то тяжесть, хотел отвлечься, но она с каждым днем нарастала, лицо становилось усталым, неприветливым, холодным.

Он прекрасно знал тонкости военной службы. Начал их изучать, будучи гимназистом, в боевой группе, затем на опасных партизанских тропах. А какой приобрел опыт в тяжелые дни войны! Там потерял пальцы на левой руке. Однако боль исходила не из заросших обрубков, а откуда-то изнутри, давила на затылок, и он невольно морщился. Его сердитое лицо смущало и пугало солдат. Как сумасшедшие, бегали они от одного спортивного снаряда к другому, словно на крыльях, преодолевали различные рвы, стенки и другие препятствия. Бегали, лазали по канату, ползали. На выгоревших куртках проступили темные пятна пота. Они просто задыхались от усердия и все ждали хотя бы улыбки на лице инспектора, но увы — она не появлялась.

«Эх, если бы с нами был командир батареи!» Но старший лейтенант в эти дни, как назло, находился на экзаменах. В который уж раз докладывали седому полковнику, что их командир сдает вступительные экзамены в военную академию и что такого командира батареи, как он, больше нет во всем соединении. Потому что их командир самый опытный, смелый, подготовленный, самый-самый… Но сейчас, как раз во время инспекторского смотра, они оказались без своего командира! Если в чем-то их постигнет неудача, как они будут смотреть ему в глаза, когда он возвратится? Хотя и изнемогали от усталости, после отбоя ложиться спать не спешили. Собирались в душной палатке, снова и снова повторяли разные схемы, инструкции, наставления. Никто не допускал и мысли, что не выдержит такого напряжения, никто не охал и не жаловался. Подбадривали и показывали пример друг другу, надеясь, что рано или поздно инспектор оценит их по достоинству, поймет, какую силу они представляют…

Днем полковник не оставлял их одних ни на минуту. Спрашивал обо всем, а когда речь шла о командире батареи, его суровое лицо добрело, в голосе улавливалось лукавство. «Э, что-то мне не верится, что настолько он хорош… Сначала посмотрю, чему вас научили, тогда, может, и соглашусь…» Он спрашивал себя: почему относится с недоверием к молодым офицерам? Может быть, потому, что некоторые из них даже не пытаются скрыть свое пренебрежение к ветеранам? Мальчишеские разглагольствования о современной армии! Да разве им известно, как день за днем создавалась армия? Философствовать научились, а пороху не нюхали! Кому из них зимой приходилось мерзнуть в залитых водой окопах? Знает ли кто из них, что такое попасть в вилку во время артобстрела? Слышали ли эти молодые люди, как страшно свистит шрапнель и какова цена человеческой жизни?

Ничего! Инспекторская, проверка покажет, кто прав, а кто не прав. Его все подмывало спросить этих самонадеянных ребят, смогут ли они пожертвовать своей жизнью, если понадобится. Смогут ли, как его товарищи, взорвать последним снарядом свою гаубицу и себя?.. Хватит ли у них самообладания и мужества потребовать: «Дать беглый огонь по квадрату…» И назвать квадрат, где они находятся.

А артиллеристы не могли передохнуть. Бесконечными им казались дни этой недели. С самого начала проверки поняли, что к ним прибыл опытный и знающий свое дело полковник. У него «хорошей выправкой и общими рассуждениями» и тройку не заработаешь. Многие из них учились в высших учебных заведениях. Умный народ подобрался. В кровь раздерут себе локти и колени, но докажут этому строгому инспектору, заставят его наконец улыбнуться.

Во время коротких передышек полковник не уходил в группу инспектирующих, а оставался вместе с солдатами. Он прикуривал от их сигарет и каждого, называя по имени, спрашивал о самых незначительных событиях, происшедших недавно на батарее. Это их удивляло и смущало. Откуда ему известно, что мать рядового Манга два месяца назад перенесла тяжелую операцию, что он спрашивает о ее здоровье? Как узнал, что родители младшего сержанта Филиппова после свидания с сыном в прошедшее воскресенье попали в автомобильную аварию? А когда, подморгнув рядовому Пламену Ненчеву, полковник спросил, правда ли, что он получает через день письма от своей невесты, они были совсем удивлены. Но как ни боялись они этого неподкупного инспектора, мало-помалу и сами начали расспрашивать его. Полковник сердечно отвечал на все их вопросы, спорил с ними, когда возникала необходимость, и как-то совсем незаметно становился для них симпатичным, только не улыбался. Ребята, конечно, пытались доказать, что они отлично подготовленные воины и ничто не может помешать им в выполнении службы. Самое серьезное испытание — боевая стрельба — было еще впереди. Хотя истребители танков хорошо знали все вопросы предстоящей проверки, однако тревожились.

Батарея противотанковых управляемых реактивных снарядов должна была стрелять последней, потому что для нее труднее, чем для других, было готовить мишени. Солдаты расположились в лагере близ стрельбища, волновались. В полночь вернулся командир батареи. Его окружили полуголые солдаты. Каждый старался первым предупредить командира о строгом инспекторе. Старший лейтенант приказал: «Немедленно по палаткам! Желаю спокойной ночи!» Больше всего беспокоило, чтобы солдаты не зевали во время большого сбора.

Утром солдаты снова волновались — инспекторская комиссия в полном составе во главе с генералом прибыла на наблюдательную вышку. Солдатам батареи ПТУРС хотелось верить, что это вызвано именно вниманием к ним. Затем все пошло подозрительно гладко. Взвилась зеленая ракета, запищало в наушниках радиостанций, и боевые машины почти незаметно заняли огневые позиции. Солдаты быстро стянули с установок грубые брезентовые чехлы, и на солнце вызывающе заблестели красные головки взрывателей.

Холмистое поле перед батареей ожило. С самых неожиданных направлений — из-за кустов и бугорков, даже из оврагов — появились танки-мишени. Операторы замерли за пультами управления, не отрывая глаз от прицелов. Командир батареи уверенно руководил боем. Все до единой цели были поражены, душа его ликовала, но он сдерживался. Бой еще не закончился. Необходимо было решить много спорных вопросов. Сейчас ему самому хотелось дать себе самую строгую и объективную оценку. Душевное напряжение мешало ему сосредоточиться, ему необходимы были спокойствие и расчетливость. Осталось три ракеты из отпущенных на стрельбу, а новых целей не появлялось. Наблюдая в бинокль за догоравшими на поле подбитыми танками, он рассуждал: «Если бы я был на месте «противника», откуда ударил, чтобы осуществить прорыв?» Он хотел было поверить, что выбранная им огневая позиция безупречна, как несколько бойцов закричали: «Танки с тыла!» Комбат отдал команду. Он увидел, как ближайшая боевая машина быстро выдвинулась на новую позицию и первым снарядом подожгла танк. Еще секунда — и две другие мишени исчезли в черных облаках разрывов и дыма.

— А четвертая? — простонал комбат. — Четвертая!..

Он ясно видел, как один танк угрожающе приближался к позиции батареи. Танк или мишень — все едино… Боеприпасов больше не было. Труд, напряжение, надежды — все пошло прахом.

На наблюдательной вышке царила безмолвная тишина. Вот танк уже достиг предельной дистанции. Еще миг — и его пулеметы изрешетят машины, и уже ничто не сможет спасти батарею от поражения.

— Гранатометы! — успел прокричать командир батареи, и водители боевых машин мгновенно начали расчехлять оптические прицелы. Затем двинулись вперед, но через десять метров неожиданно остановились. А гранаты? Гранаты на эту стрельбу не выделили.

В этот момент взвилась красная ракета, означавшая конец стрельбы.

Пока покрытые пылью газики перевозили офицеров инспекторской комиссии к лагерю, полковник собрал личный состав батареи на командном пункте.

— Если бы был настоящий бой, как бы вы поступили? — спросил он. — Неужели вы оставили бы батарею противнику? — Он пристально посмотрел в их глаза.

— Должны были взорвать… — отвечали сразу несколько бойцов.

— Но у вас кончились снаряды, кончились гранаты. Имеется еще связь?

Солдаты умолкли. Теперь они чувствовали, что поражение неизбежно. Они сами видели, как один танк невредимым чуть было не въехал на позицию их батареи. Они не предполагали, что такое возможно. Они без промаха поражали все мишени, и победа всегда была на их стороне! Бойцы молчали.

— Ну что, ребята, не можете ответить, а? — спрашивал полковник.

И он, и солдаты смотрели вверх, в сторону зеленых гор, с которых под вечер потянуло живительной прохладой. Где-то высоко в чистом небе парил сокол. Рядом кружили перепела, вспугнутые грохотом боя. Солдаты молчали, и эти затянувшиеся минуты отняли у них последние силы.

— Единственное решение — вызвать на себя огонь своей артиллерии, товарищ полковник! — неожиданно сказал комбат.

— Бой требует управления, товарищ старший лейтенант! — ответил ему полковник.

— Данные готовы! Разрешите подать команду? — дерзко продолжал комбат, развернув карту.

И тут бойцы, смущенные не столько строгостью полковника, сколько дерзостью своего командира, обрадовались, увидев, как на суровом лице инспектора засияла улыбка. Этот мрачный поседевший человек преобразился, и его глаза весело заблестели. Мелкие морщинки, образовавшиеся вокруг них, сжались, словно хотели впитать влагу случайно выступившей слезы… Сейчас полковник выглядел другим человеком, и невольно каждый боец вспомнил о своем отце. Их так ошеломила эта долгожданная улыбка, что никто не заметил, как около них остановился новенький газик и из него вышел генерал.

Все от неожиданности вскочили и вытянулись. Генерал махнул старшему лейтенанту рукой, чтобы тот не рапортовал. Посмотрел на батарейцев веселыми глазами и дружелюбно сказал:

— Благодарю вас, товарищи бойцы, за отличную стрельбу!

— Служим Народной Республике… — Ответ получился разноголосый, нестройный, но в нем были радость и готовность к свершению новых дел.

— Благодарю вас, товарищ старший лейтенант! Порадовали души старых артиллеристов! Искренне радуюсь и завидую вам, полковник Тошев! Таким командиром, как ваш сын, может гордиться любой отец… — добавил, улыбаясь, генерал. И, пожав руки старшему лейтенанту и полковнику, направился к машине.

Бойцы так и ахнули от восторга. Много пришлось потрудиться в эти дни батарейцам, и сейчас они просто не знали, как выразить свою радость. Им не хватало слов, чтобы точно выразить, что они чувствовали. Иной казалась им потрескавшаяся от жары земля и этот летний день… Оглушенные грохотом стрельбы, они, как во сне, наслаждались призывным воркованием диких голубей, вводом далеких пастушьих колокольчиков. И были счастливы, как был счастлив и этот очень рано поседевший инспектор.

ДО ЗАВТРА ЕЩЕ МНОГО ВРЕМЕНИ

— Подпишите свои свидетельские показания! — сказал следователь, протягивая пачку листов, исписанных витиеватым, крупным и некрасивым почерком.

«Как будто культурный парень, а человека ни во что не ставит… Будет копаться в душе, пока не вытащит то, что ему нужно, и бросит в каталажку», — грустно подумал старшина Белов, бегло читая написанное. В его сознании снова воскрес тот тяжелый день, о котором он только что рассказал.

Было воскресенье. Мог разрешить пяти бойцам увольнение в город. Как всегда, собрал их после обеда, проверил, кто и как выполнил задачи, и поставил вопрос на голосование: кто окажется счастливчиком?

Солдаты рассудили по справедливости и сами предложили имена увольняющихся. Трудно что-либо скрыть от коллектива. Спросил их намеренно об Арсове. Они не соглашались. За три дня до выходного ему прокололи талон за нарушение правил дорожного движения. Не заслуживает — и все тут. Потом капитан Боев, начальник штаба, снова позвонил ему: «Почему не отпущен в увольнение рядовой Арсов? Ведь он уже наказан за свое нарушение». Белов ответил, что коллектив взвода не согласен, чтобы Арсов получил увольнение в город. Боев вскипел и приказал немедленно выписать ему увольнительную. Старшина поколебался и в первый раз за время службы пунктуально не выполнил приказ, а выдал солдату его служебную книжку и направил к начальнику штаба. Так рядовой Арсов получил увольнение в город…

Да, все было записано точно. Но разговор заткнулся. Следователь прерывал его, в резкой форме задавал вопросы, нервничал. Почему? Белов вспомнил, что частенько встречал его вместе с капитаном Боевым. Неужели свалят вину на его седую голову? Получится крайне несправедливо, но… пусть будет так.

Белов нервно расписался и возвратил бумаги. Кто знает, почему в голову ему втемяшилась мысль, что следователь задумал против него что-то недоброе.

— В каком уставе записано, что командир обязан спрашивать у своих подчиненных, кого отпускать, а кого не отпускать в город? — второй раз спросил капитан.

Белов помолчал, подумал секунду и ответил, что по уставу он отвечает за воспитание подчиненных ему бойцов. Упорно внушал им контролировать себя, помогать друг другу, быть постоянно бдительными, потому что командир не всегда будет с ними. А увольнение — это не просто поощрение, им пользоваться следует по справедливости. В данном случае бойцы знали, что об Арсове есть указание сверху, но отказали ему в поощрении, так как он совершил проступок.

Следователь сложил протокол в зеленую папку, сунул ее в портфель и собрался уже уходить, но снова завел разговор о происшествии.

Белов сдержанно ответил:

— Около трех часов меня подняли по тревоге. Когда прибыл в казарму, мой взвод был уже в полной готовности. Выехали колонной… Катастрофа произошла на рассвете.

— При анализе крови рядового Арсова обнаружен большой процент алкоголя. Как вы объясните этот факт? Мне кажется, что вы что-то скрываете! Ваши солдаты тоже изворачиваются.

— Мои бойцы говорят правду! Если они о чем-то не сказали, значит, не знали!

— Прошу вас, прошу! Мне очень хорошо известна солдатская душа. Не утверждайте с такой уверенностью, смотрите, чтобы потом не жалеть!

— Мне жалеть не придется, я за своих солдат ручаюсь!

— И за Арсова? — улыбнувшись, спросил капитан.

— Нет! За него не ручаюсь! Прислали его во взвод неизвестно откуда, одни неприятности от него, но… В сущности, по этому вопросу я уже доложил… Разрешите идти?

На улице его встретило ласковое осеннее солнце. Оно еще припекало, хотя все говорило о том, что осень уже пришла. Белов чувствовал ее своими ревматическими коленями, слышал по призывным крикам журавлей, караваны которых каждый день снижались над казармой, видел ее по желтым листьям, падавшим на аллею перед штабом и доставлявшим ему массу неприятностей. Ведь с этих канадских тополей и начались объяснения с начальником штаба. Вспоминалось, как он вызвал его и приказал: «По утрам, когда прохожу по аллее, чтобы не видел больше на асфальте ни одного листочка!» С того дня солдаты из взвода Белова — хозяйственники, шоферы штаба — дежурили с метлами в руках. Шутники не упускали случая, чтобы подразнить их. Конечно, эти насмешки дошли и до солдат, а больше всего злили листья, которые непрерывно падали один за другим. Однажды утром старшина крайне удивился, увидев, что на тополях не осталось ни одного листочка. Через полчаса Белов навытяжку стоял перед начальником штаба и не мог ответить на его вопросы.

— Старшина Белов… чудесно вы нас разукрасили! И как раз сейчас, когда ждем комиссию из вышестоящего штаба. Народ справедливо говорит: «Ищи лентяя, это его работа…» Верно ведь? Выясните, кто додумался до такой глупости, и накажите!

— Товарищ капитан, не следует их наказывать. Они сделали умное дело, — попытался возразить Белов.

— Чего здесь умного? Испохабили деревья! — вспылил капитан Боев. — Передайте им, что три недели не ступят за ворота городка! Можете идти!

Белов вышел из канцелярии, как больной. Тридцать лет службы за плечами старшины, но он не помнил, чтобы кто-нибудь из командиров так разговаривал с ним.

«И за что? Может быть, время уходить на пенсию?» — спрашивал он себя, а липкая обида не давала покоя.

Но в сознании старшины всплывали не тяготы и невзгоды службы, а все те радости, которые наполняли его жизнь. Радовала мысль, что он старейший и самый опытный из старшин полка, что молодые его коллеги часто обращаются к нему за советом или за помощью. Кто другой служил в течение тридцати призывов? И до сегодняшнего дня он помнит имена многих своих солдат. Не забыли его и те, кто прошел у него службу, приглашали на свадьбы и крестины, а приходилось бывать в городе, в первую очередь спрашивали о старшине Белове. Некоторые из них давно закончили университеты, заслужили громкие звания и титулы, но, встретив старшину, опять по-военному расправляют плечи, подтягиваются, и радость появляется в их глазах. Вот такие встречи и давали ему силы. Не помнил, чтобы к нему попадал «плохой» солдат. Как-то очень быстро находил свой, беловский путь к сердцам молодых людей, прибывших на военную службу. Нет, не баловал он их, держал в строгости, но всегда был справедливым и честным. Этим завоевывал их любовь и уважение.

Годы шли незаметно. Приходили, служили и уходили одни за другими солдаты. Да и командиры недолго задерживались в подразделении. Прибудут, послужат пять-шесть лет, а там, глядишь, перевели в вышестоящий штаб, а затем еще выше по служебной лестнице. Только Белов оставался — живая история подразделения. И теперь перевели в штаб. Доверили хозяйственный взвод.

«Из огня да в полымя», — подумал про себя старшина, но по-мужски взялся и за новую работу. Через месяц-другой заблестело все помещение. Бойцы стали подтянутыми, наглаженными, начищенными — любо-дорого смотреть. Перед учениями Белов не успокоится, пока лично не проверит, все ли палатки в порядке, как работают походные кухни и обогревательные печи, имеется ли запас топлива. Ничто не ускользало от бдительного ока Белова. При нем постоянно находился термос с горячим кофе для офицеров, которые возвращались с рекогносцировок после полуночи и продолжали работать над картами. Все они были значительно моложе его, и он заботился о них не только по обязанности, а как отец о сыновьях.

Старшина не любил без толку мельтешить перед глазами начальства, но был всегда там, где его могли легко найти. Как всегда, бодрый, подтянутый, готовый к выполнению любого задания.

Но годы брали свое. Выходили осенью в лес — болезненно ныли колени. В зимние метели чувствовал, как под полушубком учащенно билось сердце, порой острая боль давила грудь.

Ему уже не один раз приходила мысль о пенсии, но все откладывал: «Вот подготовлю призывников этого набора — и тогда…» Но призывы следовали один за другим, а старшина Белов оставался на своем посту. И еще одно обстоятельство удерживало его на службе — поздно обзавелся семьей, его единственный сын был пока курсантом военного училища. Потому внушил себе: если уходит отец, его место по праву должен занять сын. Белов дождался. Этой осенью его сыну вручили погоны лейтенанта. Старшина тайно надеялся, что при распределении его сын получит назначение в их гарнизон, но, как говорят, не судьба — молодого лейтенанта отправили за тридевять земель. Мать всплакнула, но отец объявил свою позицию: «Начинать службу лучше с пограничных гарнизонов! Каждый человек обязан знать, откуда начинается его родина!»

После катастрофы у рядового Арсова решение об уходе на пенсию созрело окончательно. Он даже упрекал себя, что малость подзадержался. Естественно, хотелось покинуть казарму с достоинством! Более тридцати лет безупречной службы за плечами. А тут беда — чрезвычайное происшествие, с тремя ранеными!

Каждый день после обеда Белов навещал гарнизонный госпиталь и справлялся у врачей о состоянии здоровья его бойцов. Сообщения были тревожными: у двоих из пострадавших были переломаны ребра, а у шофера Арсова — сотрясение мозга. Жалел их старшина Белов, как своих родных детей, желал им скорейшего выздоровления, встречи со своими родителями, а уж потом… И к рядовому Арсову не было зла в сердце Белова, хотя он был главным виновником происшествия. Молодой еще, может и ошибиться…

Однажды его вызвали к главному выходу, кто-то хотел видеть по срочному делу. Шел и волновался. Из частной «Волги» вышел полный мужчина и ждал старшину около машины, а когда тот подошел, холодно спросил:

— Ты старшина Белов?

— Да, я! По какому вопросу? — протянув руку, спросил старшина, но приезжий не принял ее.

— Если потеряю сына, знай, упеку в тюрьму!

— Но подождите! Кто вы такой? Так вдруг — и угрожаете?

— Я Арсов! А кто я и какой, узнаешь. Моли бога, чтобы мальчик поправился!

Смуглое лицо Белова стало желто-серым. Ему хотелось схватить этого пахала за грудки, встряхнуть как следует и спросить, знает ли он, сколько бессонных ночей из-за его сына провел старшина. Сколько ему стоило труда приобщить его к военной науке, сделать из него солдата! Знает ли отец, что его сын — избалованный лентяй, и в этом виноват только он, а не старшина Белов. Целую неделю потребовалось на то, чтобы научить этого баловня пришивать воротнички и пуговицы!..

— Вы сами убиваете своего сына, — растягивая слова, сказал Белов. — И сделали это не теперь, когда он свалился на машине в пропасть, а значительно раньше. В его фляжке нашли виски, а такое питье, да будет вам известно, в нашем городе не продается…

— Ты подложил ему виски специально, чтобы свалить вину на него, но следователя не проведешь, ему известны такие дела. Будь уверен!

— Ах вот оно что! — четко выговаривая каждое слово, приблизился к нему Белов. — Вот этими руками выхватил я из лап смерти вашего сыночка. Обмывал кровь, перевязывал раны! Эти руки всю жизнь помогали солдатам, но никогда не делали подлости…

Белов протянул к нему свои большие мужские руки, но Арсов оттолкнул их и двинулся к машине. Колеса взвизгнули, и камешки, как дробь, ударили в лицо старшины. Он еще долго стоял и смотрел туда, где скрылась «Волга». Стоял безмолвно и неподвижно. Внутри словно что-то оборвалось. Даже не сразу почувствовал, как заболело натруженное сердце, потому что душевная боль была сильнее, а от такой боли лекарств нет…

Расследование дела по автомобильной катастрофе было назначено через три месяца. Несмотря на тяжелые травмы, ребята поправлялись быстро. Белов часто навещал их, подбадривал, рассказывал о товарищах.

Когда командир полка возвратился из отпуска, Белов сразу явился в его кабинет. У командира был капитан Боев, и старшина хотел уйти, но полковник остановил его и попросил остаться. Белов подал рапорт об увольнении. В нем было написано: «Прошу в связи с возрастом…»

Командир молча прочел рапорт, подумал, еще раз взглянул, хотел положить на стол, но, посмотрев на старшину, протянул его капитану Боеву. Потом встал, подошел к окну и долго смотрел на тополя, которые тоскливо раскачивали голыми сучьями.

— Белов! — обратился он к старшине. — В автомобильной катастрофе никакой твоей вины нет! Следствием это доказано… Хочу лично просить тебя остаться еще на один год! Вот прибыли из школы семь молодых сержантов. Кто их научит службе? Кого мы будем ставить им в пример? Ты очень нужен молодым, Белов! Хотя бы еще годик. Давай подумай — и завтра… решим.

— Хорошо, подумаю… — взволнованно ответил Белов, отдал честь и вышел.

В чистом осеннем небе снова тянулся караван журавлей. Белов остановился, чтобы послушать их курлыканье, но от главного входа донеслась музыка и нестройная песня. Прибыли молодые солдаты. Старшина быстро зашагал дальше. Сердце опять взволнованно забилось. «Интересно — боли-то нет! Завтра нужно дать ответ. До завтра еще много времени…» — подумал старшина и заторопился, чтобы встретить бойцов очередного призыва.

САМОНАКАЗАНИЕ ЗА СТРАХ

Вчера закончили стрельбы, а сегодня с раннего утра снова на ногах. Ищем неразорвавшийся снаряд. Мы уже прошли по меньшей мере двадцать километров. Куда только не заглядывали! Проклятый неразорвавшийся снаряд словно сквозь землю провалился. Тогда лейтенант из полигонной команды разделил группу на две части. Сам, пошел с одной, а старшим другой назначил меня. Всегда так случается — в самые ответственные и трудные моменты младший сержант отсутствует, а я попадаю как кур во щи. Ведь я всего-навсего ефрейтор, а должен его замещать.

Время от времени щупаю толовую шашку в своей противогазной сумке и иду вперед. За мной следуют еще четверо. Васька лузгает семечки, извлекая их из огромного, как решето, подсолнуха, что-то бормочет. Чавдар докуривает вымокшую от пота сигарету, а Милко и Веселин ищут грибы и собирают полевые цветы.

Уже больше часа идем молча. Когда устаем, стараемся не говорить, чтобы не поссориться. Спускаемся вниз, к шоссе.

— Отдохнем немножко, все ноги извертели по этим камням, — предлагает Милко и смущенно протирает толстые стекла очков.

Без команды садимся на обочину. С ближайшего поворота шоссе какой-то человек усиленно машет и что-то кричит. Из-за шума проходящих машин ничего разобрать не можем. Посылаю Милко выяснить, в чем дело. Он пихает собранные цветы в противогазную сумку и сердито шагает дальше. Через пять минут возвращается запыхавшийся и заикается от волнения:

— Снаряд! Попал в обвал… Человек мне показал!

Вскочили как ужаленные.

— Веселин и Милко, остановить движение в трехстах метрах слева и справа! Остальные — за мной! — пытаюсь внести в наши действия какой-то порядок.

Приступаем к делу. Васька забыл свой подсолнух, а Чавдар швырнул недокуренную сигарету. Приближаемся к повороту. Вверху, у самого обвала, отливая синевой, лежит гаубичный снаряд. Мы искали его целый день, но, найдя, не обрадовались. Как подобраться к нему по этим сыпучим камням, просто не представляю! А вдруг потечет эта каменная река и повлечет за собой снаряд? Одному дьяволу известно, в каком положении его ударник. Одно прикосновение!..

— Если взорвется это чудище, превратит нас в куски и клочья! — злобно пробормотал Чавдар, стараясь закурить новую сигарету.

— Когда следовало, не взорвался, — пробормотал Васька.

Смотрим издалека на снаряд и молчим. Страх перехватывает горло. Каждый про себя считает, что самое правильное — подождать подхода второй группы, которую возглавляет лейтенант, специалист-пиротехник. Он ежедневно занимается такими делами. А когда мы взрывали снаряды? Читали только в инструкции, как это делается…

— В инструкции сказано, что запрещается неопытным людям… — выдвигает серьезный довод Чавдар.

Снизу появился медленно идущий молодой мужчина, не торопясь подошел к нам, вручил мне записку и начал что-то объяснять. А Веселин писал:

«Скопилось более ста машин. Прибыла машина «скорой помощи» с роженицей. Настаивают, чтобы их пропустили. Чрезвычайный и весьма срочный случай! Что делать?»

Веселину что, ему легко. Ему есть у кого спросить, кем прикрыться. А каково мне? С кем посоветоваться? На обороте записки написал:

«Пусть подождут! Скоро закончим!»

Это же сказал молодому посланцу, и он, взяв бумажку, затерялся в скопившемся потоке автомобилей.

— Такие эксперименты запрещены! — со всей серьезностью предупредил меня Васька.

— Приготовь запал! — сдержанно отдаю распоряжение и достаю из сумки толовую шашку.

Мой командирский приказ не стоит ломаного гроша. Губы еле шевелятся, слова едва слышны. В мгновение ока замечаю побледневшее лицо Васьки. Он уставился на меня, но я уже проткнул отверстие в водонепроницаемой бумаге, в которую завернута шашка. Мне видны только его руки. Они медленно извлекают из саперной сумки капсюль-детонатор, кусок бикфордова шнура и пассатижи. Пальцы заметно дрожат. Старается заправить шнур в медную трубочку. Однако это ему не удается. Чавдар пытается помочь. Его задача — аккуратно обжать край капсюля. Молча подают готовый запал. Мне хочется их успокоить, но, как назло, не нахожу таких слов. Вместо этого говорю совсем другое:

— Один из нас должен прикрепить шашку к снаряду и зажечь фитиль!

Проходит минута. Молчание. Минует вторая. Молчание. И вдруг мне становится жалко всех троих: их молодость, непережитые счастливые мгновения, которые впереди. Никому не хотелось умирать в этот прекрасный день. А в двадцати метрах от нас, в скате оползня, вызывающе блестел начиненный тротилом снаряд. Стиснул шашку, пихнул в карман запал и начал карабкаться по круче. Внезапно возникла мысль: когда меня внесут в дом, матери не разрешат открыть гроб и заглянуть внутрь. В таких случаях всегда поступают именно так. Почему я не должен иметь лица, глаз, рук? А сейчас, пока они у меня есть, карабкаюсь по сыпучим камням, не отрывая взгляда от злополучного снаряда. Вздрагиваю от шума покатившегося камня. Нервно оборачиваюсь. По оползню за мной карабкаются Чавдар и Васька. Что произошло с ними?

— Назад! Я вам запрещаю! — кричу им, но они перебирают руками и плывут по каменной реке.

Метры до снаряда медленно убывают. Беспомощно оглядываюсь. Нет, они не должны следовать за мной, сейчас это лишний риск, при взрывах это запрещено… Хватаю попавший в руку прут и начинаю хлестать их:

— Назад! Как вы смеете! Назад!..

Хлещу изо всех сил по рукам, по мокрым от пота спинам.

— Запал береги! — кричит мне Васька, показывая на мой карман.

Его взволнованный голос заставляет оглянуться. Осторожно берусь за бикфордов шнур и вытаскиваю запал из кармана. Они приближаются ко мне. Ползем втроем. Теперь становимся в три рада сильнее. Ощупываем камни, стараемся не сдвинуть их. Выбираем место для опоры, осторожно делаем каждое движение. Сантиметр за сантиметром… Вот и он! Вблизи снаряд кажется еще больше, еще страшнее.

— Эти ротозеи из третьего расчета не сняли предохранительный колпачок с взрывателя… Комбат сто раз предупреждал об этом. — Васька плюнул на камни.

Прилаживаем шашку к ободранному корпусу снаряда, расправляем запальный шнур, и я достаю спички.

— А ну, быстро убирайтесь отсюда! — пытаюсь отправить их, но они даже не шевелятся.

Понимаю, что без меня они не двинутся с места. В руках появляются твердость, уверенность.

— Через пятьдесят секунд укрыться за скалой! — уверенным голосом командую я, словно всю жизнь только и подрывал снаряды.

Зажигаю фитиль и поднимаюсь на ноги. Теперь как можно быстрее подальше от этого проклятого места. Знаем, что в нем скрыта смерть, но быстро бежать не можем. Идем по уклону осыпи и считаем шаги. Огненный язычок запального шнура, кажется, бьет в наши затылки, возникает нестерпимая боль от напряжения. Идем медленно. Наказываем себя за свою собственную трусость.

Пять, десять… двадцать шагов. Укрываемся за скалой и подпираем ее своими онемевшими от напряжения спинами. Кажется, что секунды тянутся целую вечность. Одна мысль приводит меня в ужас: «Если потух фитиль, вряд ли хватит у нас сил, чтобы снова добраться до снаряда».

Взрыв на мгновение оглушает. Скала устрашающе вздрагивает. По каскам стучат мелкие камешки. Ноги обмякли, и мы тут же садимся, молчаливо переглядываемся, стараемся преодолеть боль в ушах. А потом, как по сигналу, начинаем орать «ура». Вот так сидим и кричим. Леденящие комки в горле тают, накопившийся страх выливается наружу в виде восторженного крика.

Внизу по шоссе двинулся поток автомобилей. Люди машут нам приветливо руками, и мы отвечаем им.

Возвращаются Милко и Веселин. Спрашивают, что произошло. Затем и они начинают кричать. Такого молодецкого «ура» не слышал больше за всю службу. Праздновали победу над своим малодушием.

Потом спокойно спускаемся на шоссе. Идем, разговариваем, курим. Как будто ничего и не случилось. И мы страшно довольны собой. Даже Васька в настроении, но все ощупывает загрубевшую от пота куртку. Кажется, здорово хлестанул я его прутом и теперь думаю, как бы извиниться перед ним…

НАКАЗ

Боевой аэродром жил странной и непонятной для меня жизнью. Он казался каким-то неестественным: в перерывах между оглушительным свистом турбин над лиловыми цветами клевера слышалось жужжание пчел. Я никак не мог воспринимать одновременно такие явления — адское пламя в соплах самолетных турбин и нагруженных медовым нектаром пчел. Легкое дуновение ветра доносило терпкий аромат нагретой солнцем полыни, смешанный с неприятным запахом горелой резины. Однако все это не полностью поглощало мое внимание, потому что я во что бы то ни стало жаждал узнать подробности о подвиге моего друга, летчика первого класса капитана Давыдова. Он ждал своей очереди на вылет, и мы сели в тени крыла самолета прямо на горячий бетон.

Я чувствовал, что мои вопросы тяготили его, но все равно, держал наготове блокнот, чтобы немедленно записать каждое его слово. А разговор шел не по моему сценарию…

— Спрячь, дорогой, ты свой толстый блокнот! Запихни его в портфель, поговорим просто так, как друзья! — настаивал Давыдов. — Слушай, давай не будем больше вспоминать о подвиге, а? Очень емкое, могучее это слово, и мы даже вдвоем вряд ли сможем поднять его.

Я где-то читал, что подвиг — это взлет человеческого духа. Достижение самой большой высоты. Вся жизнь в эти моменты мелькает в памяти, как кадры в киноленте. Знаешь, не все здесь мне кажется верным, хотя есть какая-то истина… Потому что подвиг, брат, для меня — это второе рождение человека. Кажется, все меняется внутри, ты становишься сильнее обыкновенных людей. Значит, силы приходят в трудный момент, но такие силы, которые способны совершить что-то хорошее, доброе. Вот так я понимаю подвиг… Подвиг — это серьезное испытание. Не объяснить до сих пор, почему в тот критический момент я подумал в первую очередь не о себе, а о лейтенанте, который находился в передней кабине. Молодой элегантный симпатяга, усики отпустил, ходит браво, словно владыка всего мира…

Самолет трясет, как в лихорадке, а в голове вертится мысль: «Погибнет безвременно этот мальчик, еще не видавший жизни, не целовавший девушку…» Вижу только его затылок, а кажется, что он смотрит на меня и спрашивает: «Будем прыгать?» Смотрю вниз — под нами море огней. Закачался город — сплошные огни, словно тысячи глаз уставились на нас: «Разве прыгнете?»

Самое страшное в такие моменты — колебание. Как поступить?! Рука на рычаге катапультирования. Нажатие — и… парашют спасет. Инструкция дает мне такое право, но моя совесть — нет! Ведь неуправляемый самолет упадет на город, врежется в дома, вспыхнет пожар… А люди в этих домах? А если в одном из этих домов находится твоя мать? Можешь ли ты погубить свою мать? В одном из таких домов ты оставил жену и детей… Если и не ты лично, то кто-то другой оставил их, уйдя на работу, или сидит вместе с ними у телевизора и смотрит кино… Нет, это невозможно. Лучше самому превратиться в пепел.

Мелькает и другая мысль. Может, направить самолет на какой-нибудь парк или сквер? Позднее время, полночь, там, видимо, ни души, и катастрофа самолета обойдется без человеческих жертв. Останется пятачок выгоревшей земли… и только! А вырастут ли цветы на этой мертвой земле?

…Включаемся во внешнюю сеть связи, и раздается голос руководителя полетами: «Немедленно покинуть самолет!» Я вновь подумал: «А те, внизу?» И после этого отключился от внешней связи. Это считается у нас серьезным нарушением. Но это был первый шаг мужества.

«Если хочешь, прыгай!» — коротко бросаю лейтенанту, стараясь не выдать своего волнения. «А вы?» — спросил он тихим голосом.

Понимаю, что и его страх схватил за горло, но крепким оказался парень, сумел овладеть собой…

«Я остаюсь, что бы ни случилось! Не могу покинуть самолет над центром города!» «А инструкция?» — спрашивает лейтенант. «Парень, хватай свою инструкцию и прыгай! Через минуту может быть поздно!» — гневно отвечаю ему.

Критическая минута проходит, а лейтенант молчит. Почему медлит, почему не катапультируется? Уж не стало ли ему плохо?

«Прыгай! Я постараюсь увести самолет подальше от города, ты меня слышишь?» «Остаюсь и я!» — отвечает решительно лейтенант.

Мгновение, а смелости прибавилось вдвое. Снова включаюсь в сеть внешней связи и докладываю руководителю полетами: «Лейтенант Горов отказался покинуть самолет. Давление масла — ноль. Каждую секунду может остановиться двигатель. Буду стараться вывести истребитель за пределы города!» «Приказываю немедленно покинуть самолет!» — звучит в ушах голос, но улавливаю в нем неуверенность.

Дальше тебе все уже известно. Двигатель заклинило, но мы были на большой высоте и на скрипе зубов дотянули до посадочной полосы.

Затем начались расспросы, разговоры, объяснения, технические исследования, критика. А под конец так закрутилась вся эта шумиха, что меня наградили орденом. Я удивился, и внутри у меня что-то перевернулось. Хожу, как всегда, по земле, а кажется, крылья выросли на плечами. Встречаю людей улыбкой, смотрю на них честными глазами.

Значит, хожу по улицам города и думаю: «Заслужил я, имею право смело смотреть людям в глаза! Наравне с ними могу съесть кусок хлеба, дышать весенним воздухом и любоваться на этот прекрасный город!» И у меня приятно кружится голова, чувствую внутренний подъем, как будто нахожусь на бесконечном празднике, как метко выразился один писатель.

А ты хочешь, чтобы я говорил о подвиге… Скажи мне, брат, как мне задержать этот праздник в своей душе? Как передать радость людям, окружающим меня, чтобы и они поняли, как высоко ценится она?

Давай поговорим о земных делах, потому что наверху, в небе, не остается времени, чтобы подумать о них.

Я расскажу об одном своем поражении. Был я инструктором в военном училище. Вылетел, чтобы показать курсантам, как действует самолет при входе в штопор и при выходе из него. Показал один раз, потом еще и еще раз… Набрал высоту и снова, точно над ними, вошел в штопор. Видимо, был достаточно утомлен, от резкой перегрузки случилось самое худшее — вдруг потерял сознание. Сколько времени продолжалось такое состояние, не могу точно сказать. Вероятно, несколько мгновений. Когда сознание вернулось, увидел, что земля приближается с бешеной скоростью, размышлять было некогда. Не было времени даже на то, чтобы испугаться. Вытянул рычаг катапультирования, и мне показалось, что кто-то выбросил меня из кабины.

Повис на парашютных ремнях. Самолет еще несколько секунд летел вниз, потом плавно вышел из штопора и, показав мне блестящий верх фюзеляжа, направился прямо на север. А там были видны красные крыши деревенских домов…

«Снесет всю деревню… Из-за меня погибнут люди!» Что бы я отдал за то, чтобы догнать самолет и увести его с этого губительного курса! Я действовал в соответствии с инструкцией. Но обреченная деревня не знала этого… Слава богу, машина прошла над крышами и врезалась в каменистый холм. Я видел, как вспыхнуло пламя… Потом, когда прошли все перипетии, пошел на то место. Ничего! Остатки самолета были убраны. Кругом только выгоревшая пыль…

Один раз покинул я свой самолет. Во второй раз боролся за него до конца. Выдержал…

Из репродуктора донесся сильный мужской голос:

— Триста шестой, вылет через пять минут!

Капитан Давыдов быстро вскочил, по-свойски пожал мне руку и поднялся в раскаленную на солнце кабину самолета. Дежурный техник задвинул прозрачный колпак над его головой. Пилот поднял палец и улыбнулся. Губы что-то проговорили, но я не смог разобрать из-за оглушительного рева реактивной струи. Самолет вырулил на старт, стремительно пробежал по бетонной полосе и исчез в летнем небе. Когда затих грохот его турбин, мне показалось, что я услышал слова, сказанные моим другом Давыдовым. Он мне давал наказ: «Только не называй это подвигом!»

ДОМОЙ

«Вот опять собачья радость!» — думал раздраженно старшина Бонев, бегом приближаясь к казарме.

На улицах города ни души. Только временами, то в одном, то в другом месте слышались глухие звуки кованых сапог солдат-посыльных. Старшина замедлил шаг, потом остановился на секунду под уличным фонарем, взглянул на часы и снова побежал. Моросил холодный весенний дождь. Мелкие капли падали на его разгоряченное лицо и шею, медленно накапливались и неприятно скатывались за воротник. Казалось, он чувствовал эту сырость во всем теле. Пересекая пустой плац, он несколько успокоился. Из автопарка выезжали последние машины. Дежурный по роте доложил ему, что все взводы вышли по тревоге быстро, все необходимое погружено на машины и колонна ждет. Командир роты, приняв рапорты запыхавшихся офицеров, осветил карту фонариком, отметил карандашом маршрут движения, и колонна двинулась.

Старшина ехал в последней машине. Думал он на этот раз не о предстоящем тактическом учении, а о давно прошедшем. Бонев хорошо понимал, что причин расстраиваться и быть недовольным нет. Разве эта тревога первая или последняя в его жизни? Он удивился, что быстрый бег по безлюдным улицам города в этот раз показался ему трудным, как никогда.

Иногда он завидовал тем, перед чьими темными окнами шлепали его тяжелые сапоги, тем, кто спокойно и сладко спал в теплой постели, чей покой не нарушался телефонными звонками и тревожными солдатскими голосами. Невольная зависть приводила его к мысли: вот чего ему не хватает для полного счастья. Он был совершенно уверен, что счастье человека прочно связано с его профессией. Свою профессию он избрал сам. Что скрывать, служба в армии не была легкой, однако она имела и свои достоинства, и он отдавал ей всего себя. Его уважали бойцы и командиры. Если бы не уважение, он считал бы свою жизнь неполноценной. С профессией он связывал и вопрос образования. В глубине души стеснялся неграмотности своего рода в прошлом и при первой же возможности поступил в заочный педагогический институт. Он был единственным заочником в подразделении, и ему помогали все: и командиры, и коллеги. Одолев все невзгоды, сдал экзамены. Трудности скоро забылись. Осталось только удовлетворение от победы, от полученных знаний и умения обращаться с книгами. И это, по его понятиям, тоже было частью полноценного человеческого счастья, но именно частью.

Если говорить о материальном достатке, то он не был жадным. Вырос в бедной семье, все добывал и сберегал своими руками. Знал цену каждому куску хлеба, никогда не зарился на чужое и был доволен собой.

А что касается семейной жизни, то на его жену Стефану и сейчас заглядываются мужчины. Двадцать лет живут они вместе, но не иссякла их взаимная любовь. Трудолюбивая досталась ему жена, в ее руках спорилось любое дело и дома и на фабрике. Она может обслуживать до пятнадцати ткацких станков. Немногие женщины могли потягаться с ней в ловкости и быстроте рук. Они не могут пожаловаться на судьбу. Построили прекрасный дом, имеют сбережения на старость. Купили автомобиль, возделывают свой виноградник, приятелями и друзьями тоже бог не обидел. И все-таки их жизнь, кажется, проходит впустую… Нет у них детей, ведь давно известно, что там, где не слышится детский смех, и радость не даст ростка. Приятно, когда после тебя остается хоть одна живая душа, которая несет в себе память о тебе, хранит твое имя, не дает сразу забыть о тебе. Может быть, возраст, а может быть, какой-то непонятный страх все чаще приводили его к этой мысли. Годы оставили неизгладимые следы на его лице и покрыли серебром его шевелюру. Может быть, по этой причине быстро надоела ему служба в штабе, и он попросил, чтобы его вернули в строй. В роте он чувствовал себя гораздо лучше. Сердце его тянулось к молодым. Был с ними строг, не жалел по службе, но берег их пуще своего глаза и тайком радовался, когда среди ночи проходил мимо их кроватей. Он часто вспоминал, как когда-то в деревне по ночам его отец на цыпочках приходил в их комнату, чтобы укутать одеялом своих многочисленных наследников. В семье он был пятым ребенком. «Последыш» звали его, но рос он крупным и смышленым. Отец часто сажал его к себе на колени и говорил: «Милько не посрамит меня перед людьми!» Но лучше всего ему запомнились ласки грубоватой отцовской руки среди ночи. Поправит старое одеяло, сядет у изголовья, погладит по головке, посидит в темноте, порадуется на их безмятежный сон, а потом тихонечко выйдет и с первыми петухами отправится поить скот и заниматься домашними и полевыми работами.

Прошло время, родители умерли, а братья разбрелись по всей стране. Только он после срочной службы решил навсегда связать свою судьбу с армией. Понравился ему этот порядок, казарменная жизнь. Полюбил он военную службу. И вот уже более двадцати лет носит на плечах погоны, а интерес к службе не пропал. И уже тысячи бывших солдат в Болгарии помнят его. «А разве этого мало для одной человеческой жизни? — думал Бонев. — Но это зависит от того, как ее измерить и взвешивать…» Ему меркой служило уважение людей. Можешь делать что угодно, можешь хоть звезды с неба хватать, но если тебя не уважают, значит, живешь напрасно.

Было бы хорошо, если бы в доме был хоть один ребенок. Один сын, скажем такой же красивый, как он. Хорошо сложенный, чтобы, глядя на него, радовались люди. Неплохо, если бы родилась и дочка. Такая, к примеру, как Стефана двадцать лет назад. Одни глаза чего стоят! Теперь сын уже отслужил бы в армии. Свадьбу сыграли бы — всех родных пригласили. Но так случилось — одинокие они.

Родные и знакомые советовали взять ребенка и вырастить как своего. Сначала жена не хотела даже слышать об этом. Все надеялась, что сама родит ребеночка. Потом в него как бес вселился, не разрешал и словом коснуться этого больного вопроса. А молодые годы так и ушли…

Этой ночью Бонев впервые отправился на учения с тоской на сердце. За два-три дня перед тем, как их подняли по тревоге, они со Стефаной сидели и смотрели по телевидению передачу «Спокойной ночи». Когда на экране начали показывать вращающийся земной шар, он спросил жену:

— Как ты думаешь, если возьмем себе ребенка, а?

Стефана безразлично взглянула на него, а потом расплакалась.

— Стара я крутиться у детской люльки. Да и от своего сердца хочу его…

Этой же ночью, не сомкнув глаз до рассвета, решили взять девочку. Ведь люди говорят: девочку легче воспитывать.

С тех пор их жизнь преобразилась. Спешили поскорее уйти с работы, встретиться и еще раз поговорить о девочке, о которой мечтали всю жизнь. Обошли все магазины, накупили целый короб детских вещей. А когда несли люльку, их встретили приятели и остановились, удивленные.

— Мы возьмем себе маленькую девочку! — радостно сообщил им старшина Бонев. — К концу месяца пригласим вас на крестины!

А сейчас эти учения спутали все их планы. Сколько времени они продлятся, никто не знает. А в Доме матери и ребенка не каждый день бывают свободные младенцы. Им нужно вместе пойти, посмотреть на детей и того, перед которым не выдержит, дрогнет сердце, взять. Ведь он на всю жизнь входит в их жизнь. Они не могут его выбрать просто так, не почувствовав влечения. Эх, эти учения!

Тяжелые мысли, как назойливые комары, не покидали старшину Бонева, и он даже не замечал, как немилостиво подбрасывало на колдобинах их машину. Уже второй час их подразделение без остановок двигалось в северном направлении. Колонна перевалила через Балканы, преодолев крутые повороты, опасные перевалы и ущелья. Сразу после выхода колонны дождь усилился, дороги еще больше размокли. Многие грузовые машины отставали, и им приходилось останавливаться и оказывать помощь. Бонев видел, что они уже запаздывают, но солдат-водитель отзывался на каждую просьбу о помощи. Съезжал в жидкую грязь, подавал буксир и тянул застрявшую машину до твердой дороги.

— Это что, шоферский закон? — шутливо спросил старшина, глядя в перепачканное грязью лицо водителя.

Солдат посмотрел на него непонимающе, помолчал, а потом неожиданно серьезным голосом ответил:

— Солдатский закон, товарищ старшина, человеческий. Не правда ли, ведь вы нас так учили: не оставлять в беде своих товарищей. Да и грош нам цена, если прибудем одни на место…

«Ну и философ!» — подумал старшина, но ничего не сказал. Давно ему нравился этот старательный боец, и поэтому он взял его шофером на грузовую машину роты. В нем, казалось, он видел самого себя в молодости. Тихий, упрямый и исполнительный — не на парадах, а на черной казарменной работе, которая никогда не кончалась.

Погрузившись в свои тяжелые мысли, старшина не замечал, что их заляпанный грязью ЗИЛ снизил скорость. Впереди все реже показывались красные огоньки колонны.

— А ну поднажми, Бонев, мы, кажется, совсем отстали! — пробормотал старшина и передвинул затекшие ноги.

Шофер вздрогнул и прибавил скорость.

— Ты уже второй год в роте, а я все никак не спрошу: от кого унаследовал такую фамилию? Уж не родные ли мы? Скажи, а я послушаю! — обратился он ласково к сидящему рядом водителю.

Шофер долго молчал, потом без особого желания заговорил:

— По доктору Боневу меня крестили. Он спас меня, когда я заболел желтухой. Если бы не он, теперь не мучился бы на этом свете…

Старшина не ожидал такого грустного ответа. Ему показалось, что водитель еще не закончил, и он решил продолжить его мысль:

— Эх, многие люди остаются сиротами. И мои родители умерли, когда я только начал служить в армии.

— Ваше дело совсем другое. Я не помню ни матери, ни отца. Произвели меня на свет и бросили. А потом, после того как я переболел желтухой, никто не захотел усыновить меня. Только фамилия доктора осталась, — о болью говорил молодой солдат, рукавом размазывая пот и грязь по лицу.

Старшина устало посмотрел через запотевшее стекло кабины. Дождь усилился, и видимость еще больше ухудшилась. Красные огоньки двигающейся впереди колонны потонули где-то в ночной мгле, и это его встревожило.

— Будь внимательным, парень! — крикнул он, когда машина нырнула в крутую канаву и ее начало заносить.

Он невольно схватился за баранку и коснулся руки водителя. Это касание словно ужалило его. Он пристально посмотрел водителю в лицо. Оно было мокрое и бледное. Зуб на зуб не попадал.

— Спокойно, Орлин! Ты что, напугался?

— Ни… как… н-нет, товарищ старшина! Но меня трясет, и ноги сводит.

Бонев озадаченно посмотрел на него.

— Прижмись вправо и остановись!

— Опаздываем, товарищ старшина. Колонну уже не видно, — сказал, заикаясь, водитель, но послушно съехал с дороги, остановился и в изнеможении отвалился на спинку сиденья.

Старшина пощупал его лоб и сказал:

— Так у тебя температура! И когда она успела так подскочить? Наверное, оттого, что вытаскивали каждую застрявшую машину. Ноги у тебя, очевидно, мокрые?

— Т-так т-точно! — дрожащим голосом ответил шофер.

Бонев на мгновение задумался, а затем соскочил в глубокую грязь и, развязав огрубевший от дождя брезент, влез в кузов. Появился с полным ранцем.

— Снимай все мокрое с себя! — ласково приказал он, — Давай, давай! — поторапливал старшина, увидев недоумевающий взгляд солдата. — Натру тебя таким лекарством, которое доктор Бонев, вероятно, предпочел бы для внутреннего употребления…

В кабине сильно запахло водкой домашнего приготовления.

— А ну поворачивай спину! Да ты весь горишь, Орлин! Как будешь участвовать в учениях с такой температурой?

Солдат съежился, почувствовав холодную жидкость, но Бонев быстро растер ему скипу и подал теплую шерстяную рубашку.

— Надевай… прямо на голое тело! Она тебя быстро согреет! А теперь надень эти носки. Бери быстрее, ведь и так отстали…

Старшина запихнул мокрую одежду в ранец и бросил его под брезент. Потом снял свой новый полушубок и отдал шоферу.

— Надень, а ноги заверни одеялом. Это народное сродство, оно быстро вылечит тебя, сам увидишь, какое чудо…

— Не делайте этого, товарищ старшина. Вас накажут… — несмело сказал водитель, увидев, что старшина садится на его место.

— Не бойся! О наказании будем думать потом, а сейчас нужно догонять роту…

Единственный ЗИЛ огласил ревом окружающие холмы и плавно покатился по ровной дороге. Дождь усилился, и щетки стеклоочистителя со скрежетом задвигались по ветровому стеклу. Бонев оторвался от своих мрачных мыслей. Все его внимание было сосредоточено на раскисшей, грязной дороге и потерянной из виду колонне роты. Он до боли стискивал леденящую баранку и до конца выжимал педаль газа. Тяжелая машина стремительно неслась по глубокой колее. Мутные лужи разлетались из-под колес, но старшина не сбавлял скорости. Временами он поглядывал на опущенную голову солдата. «Спит или потерял сознание от высокой температуры?» Боневу было ясно одно: солдат болен, любой ценой нужно догнать колонну и найти ему врача. Его тревожил пот, от которого слиплись белокурые волосы на лбу. Пугали побледневшие губы, которые с жадностью хватали воздух, хриплое, неровное дыхание солдата. Он все яростнее давил на газ, машина с опасной скоростью неслась по скользкой дороге. Массу хлопот доставил ему этой ночью щупленький паренек-шофер. Много машин они вытащили из грязи на дорогу, а если сейчас их машина где-то застрянет, едва ли найдется кто-нибудь, чтобы помочь им. Пока пройдет тягач, наступит рассвет.

Сколько времени прошло с тех пор, как сел за руль, Бонев определить не мог. Болели глаза, ноги дрожали от напряжения, но он не расслаблялся ни на секунду. По бледнеющим и запотевшим стеклам кабины он понял, что начинает светать. Старшина уже четко различал заполненные водой колеи и чувствовал, что скоро догонит роту.

На востоке облака низко опустились к горизонту, и над ними загорелось красное сияние восходящего солнца. Не прошло и десяти минут, как Бонев увидел в редкой акациевой роще боевые машины и суетящихся около них людей. Свернул с дороги и остановился. От толчка солдат вздрогнул и открыл глаза.

— Доброе утро, Орлин! И все-таки мы их догнали! А ты как себя чувствуешь? Прошел у тебя озноб? — спросил озабоченный Бонев, приложив руку к мокрому лбу солдата. — Нет еще, горячий как огонь…

Солдат неожиданно схватил его руку и поцеловал. Большая горячая слеза упала на нее, и старшина отдернул руку.

— Ты что? Хорошенькое дельце! Мы ведь мужчины, и вдруг слезы. Все пройдет, сам увидишь, — сказал старшина, почувствовав, что в горле у него пересохло.

— Внутри жжет, товарищ старшина, не могу дышать! — со стоном проговорил солдат и посмотрел на него горящими глазами.

С этого момента Бонев с трудом мог вспомнить, как развивались дальше события. Может быть, командир роты направил его? Или он сам вызвался отвезти солдата в больницу в ближайший город? Что там у него обнаружили: двустороннюю пневмонию или только острый бронхит?..

Пожилой врач крайне медленно ощупал и прослушал солдата. Потом в коридоре сообщил:

— Здоровье у парня слабенькое, старшина. Хорошо, что сразу доставили в больницу. Вовремя заметили, иначе… — не досказал он, увидев взгляд старшины.

Бонев, уже уходя, попросил доктора сделать все возможное, чтобы к концу учений вернуть им солдата здоровым.

Доктор сдержал слово. Когда учения закончились, Бонев снова на своем заляпанном грязью ЗИЛе заехал в городок и забрал из больницы солдата.

— Мне уже лучше, товарищ старшина. Давайте я сяду за руль, — попросил шофер.

— Сиди смирно и учись, как нужно брать крутые повороты на двух колесах, — шутливо ответил Бонев и по-свойски похлопал его по плечу. — Ах, а учения были на славу! То дождь льет, грязь непролазная, то холод, а мы учимся. Но все кончилось благополучно. А тебе полагается десять дней отпуска по болезни.

— Не много радости от такого отпуска! — пробормотал солдат.

Рота возвратилась в казарму, и притихший было район зашумел, как улей. После обеда старшина построил отпускников и отвел к дежурному. Рядового Бонева не было среди них. Нашел его сидящим на одной укромной скамейке.

— Ты почему не явился в строй? Ведь тебе предоставлен десятидневный отпуск.

— Мне некуда ехать, товарищ старшина. Никто не ждет! Уж лучше я здесь останусь.

— А ну пошли со мной! — схватив его за руку, сказал Бонев.

— Куда?

— Домой! А уж там решим…

И вот они вдвоем молча шагают к кварталу, где живет Бонев. Старшина с любовью смотрел на еще бледное после болезни лицо молодого солдата, и радость теплилась в его груди.

Вошли во двор с чистеньким домиком, и Бонев нажал на кнопку звонка. Прошло несколько секунд, дверь отворилась, и на пороге появилась его жена с приветливой улыбкой на лице.

— Хорошо, что пришел. Только что мне сообщили, что в Доме матери и ребенка есть очень миленький ребеночек… Девочка! Может, сразу и пойдем?

— А я тебе привел мальчика! Встречай, мать, солдат — отца и сына. Из тяжелого пути возвращаемся, — поцеловав жену, прошел в прихожую старшина.

Жена осталась одна перед солдатом. Таким щупленьким, с нежным лицом и застенчивыми голубыми глазами.

«Тоже, как девочка, красивый», — едва успела подумать она, как солдат наклонился и поцеловал ей руку.

— Входи, Орлин! С сегодняшнего дня это твой дом! И очень хотелось бы, чтобы ты наполнил его счастьем.

— А хочет ли он стать нашим сыном? — взволнованно спросила Стефана, вглядываясь в лицо солдата.

Его глаза сказали ей все. В них вспыхнула радость, и он перешагнул через порог дома, который давно искал.

ОТМЩЕНИЕ

Что такое воспоминание? Бледные тени прошлого или глубокие следы в нашей памяти, которые время не может изгладить? И почему настоящие воспоминания каждого мужчины начинаются с входа в казарму? И зажурчат ручеек воспоминаний, зашевелятся прекрасные чувства в душе; вздохнет мужчина, чтобы никто не видел, и начнет: «Однажды, когда я служил в армии…» А это «однажды», может быть, произошло три или тридцать лет назад — все равно, магия солдатских воспоминаний неизменна.

Поэтому, стоит мне встретить на пути какого-нибудь лейтенанта, мысль моя мгновенно летит в прошлое, к той первой встрече с нашим командиром лейтенантом Тотомировым. Стоим мы в строю перед взводным, подобрались один к одному — здоровенные мужчины. Из сжатых до синевы губ ни слова, а глаза бесцеремонно пожирают его, маленького, щупленького. В наших остриженных наголо головах — кто знает почему — появилось чувство досады и пренебрежения. Как-никак мы не какие-то там желторотые новобранцы, а люди бывалые, закончили различные высшие учебные заведения и университеты. После шестимесячной подготовки в школе мы должны были также командовать взводом. Нас направили сюда, чтобы научить этому.

Наше разочарование наступило еще во время первой встречи. Мы были уверены, что командиром такого взвода («мозгового треста»), как наш, должен быть по крайней мере солидный капитан с усами, чтобы его фигура и осанка вызывали уважение и заставляли слушаться. А этот малюсенький лейтенант был просто смешон. Как можно с таким мальчишеским любопытством рассматривать нас! И эта улыбающаяся физиономия — бери и приклеивай на упаковку для туалетного мыла. И его возраст — две дюжинки. Лейтенант одевался с шиком. Всегда подтянутый, чисто выбрит, костюм отутюжен — как картинка.

Так, еще с первого дня, как выражались взводные корреспонденты, мы «конфронтовали». Мы считали себя людьми учеными, каждый из нас мог прочесть без конспекта двухчасовую лекцию по народной мудрости, доказывать истину о том, что, когда вол землю роет, она ему на спину падает.

Лейтенант как будто не замечал или, точнее, не хотел замечать наше высокомерие. Однако по-мальчишески подсмеивался над нами, расспрашивал о наших специальностях и своей неосведомленностью доставлял нам варварское удовольствие. Из кожи лезли вон, чтобы отвечать на его вопросы в самом изысканном научном стиле, с употреблением иностранных слов, смысла которых он явно не понимал. Больше месяца демонстрировали ему свои энциклопедические познания. И вот однажды «разведка» донесла чрезвычайную новость: всего три года назад Тотомиров с отличием закончил высшее учебное заведение и сдал экзамены в аспирантуру. Сначала не поверили. Прикидываем, сопоставляем факты, сведения из различных источников — все чистейшая правда.

Принимаем решение сменить тактику. Стало ясно, что наше интеллектуальное превосходство над командиром взвода — фикция. Необходимо было хотя бы удержаться на уровне, сделать даже невозможное, но заставить лейтенанта Тотомирова считать нас равными себе.

Во время занятий все с подозрительным старанием конспектируем, задаем ему коварные вопросы под тем предлогом, что нас страшно интересует военное дело. В свободное время изучаем дополнительную литературу, спрашиваем у него, что читает, куда ходит, с кем дружит, какое у него хобби, кто приятели. Ведь он сам вдалбливал в наши головы, что хорошо разведанный противник наполовину побежден. Пытаемся применить его тактику, но, к сожалению, не можем найти его слабые места. Полем «интеллектуального сражения» оставались только учебные часы. Увлекла нас амбиция, подогрела наше старание, фамилия командира нашего взвода упоминалась все чаще и чаще. Только наша физическая подготовка оставляла желать лучшего. Как ни старались, не могли понять, для чего нужны различные гимнастические снаряды, сооружения и полосы. И казалось, только для того, чтобы показать наше бессилие, взводный шутя перелетал через забор, при этом улыбка не сходила с его лица. Ох эта улыбка, она бесила нас больше всего, заставляла стыдиться слабости своих мускулов.

Так день за днем шли недели. Мы проигрывали одно за другим бескровные сражения и ничем не могли удивить или заинтересовать лейтенанта. И сами не заметили, как из «гордых интеллектуалов» стали обыкновенными старательными бойцами. Именно с таким развитием событий мы никак не хотели мириться. Опять стремимся перехитрить его, изо всех сил стараемся блеснуть своими знаниями, а он как будто не замечает нашего усердия. Как всегда, внимателен к нам и доступен.

Приближалось большое тактическое учение батальона. Казалось, командование было хорошо осведомлено о том, что «наш брат интеллектуал» не любит копать сухую, твердую землю, строить оборонительные сооружения. И чтобы поднять наше настроение, постаралось организовать собрания, совещания, индивидуальные беседы о каждым отдельно. Но мы отлично усвоили: копай как можно меньше, потому что потом все окопы придется снова засыпать. И опять сердились на взводного, который взял и сказал на общем собрании, что наш взвод решил лучше всех строить окопы. Чистейшая провокация!

Подъем по тревоге, марш, первая атака «противника» — все прошло как по нотам. Остановились в поле среди холмов, поросших кое-где колючим кустарником. Часть взвода залегла на большом кладбище. С наслаждением располагаемся на теплой земле, но тут по цепи доносится команда: «Окопаться!»

К вечеру прибыли офицеры из штаба и, увидев, что мы вырыли, как куры, небольшие ямки, вызвали лейтенанта. Что они ему говорили, мы не слышали, но втайне злорадствовали. Проверяющие удалились; старшина доставил связку лопат и кирок.

— К утру траншея для взвода должна быть готова, — приказал лейтенант.

Мы падали от усталости, но взялись за кирки и лопаты, начали рыть сухую землю, чтобы создать видимость выполнения приказа. Когда через час лейтенант Тотомиров возвратился, мы уже блаженствовали: расстегнули куртки, сняли ремни, а некоторые спокойно похрапывали. Его сердитый голос в мгновение поднял нас на ноги, а через минуту, сонные и недовольные, мы стояли в строю.

— Траншея трассирована хорошо, но выкопана очень мелко. Будем работать всю ночь. Часть взвода будет отдыхать, другая копать! Комиссия из штаба прибудет на рассвете. — Его резкий голос не предвещал ничего хорошего.

— Очень сухая земли, товарищ лейтенант. Невозможно даже киркой копать, — попытался возразить кто-то из второй шеренги.

— И все-таки придется копать. Мне кажется, здесь было фракийское кладбище, — четко проговорил Тотомиров.

Потом посмотрел на нас, взял кирку, расставил поудобнее ноги и замахнулся — железное острие с тупым звоном глубоко врезалось в плотную землю и вывернуло большой комок.

— Ага, показательное рытье… — посмеиваемся мы потихоньку. — Поработай так полчасика — и свалишься…

Неожиданно лейтенант наклонился и начал что-то искать в земле. Положил кирку и, выпрямившись, сказал:

— Монета… И чего только нет в нашей древней земле…

Вмиг собрались около него. Взяли монету, плевали на нее, терли до тех пор, пока не показалось на монете лицо, но в сумерках было трудно разобрать, что изображено. Один сказал, что это фракийская, другой — византийская, третий — арабская. Начался спор, но Тотомиров взял монету и приказал:

— Приступайте к работе! Может, еще найдем. Завтра утром все выясним! — И направился в штаб батальона.

Верите, никто из нас не спал всю ночь. Такие адские раскопки устроили, аж в глазах потемнело: все ждали, что вот-вот появится в глинистой земле крышка какого-нибудь сосуда. Нашей фантазии не было предела. Говорили о фракийском кладбище в этой красной земле. Траншеи выкопали в полный профиль, глубиной в полтора метра. По собственной инициативе прокопали ходы сообщения к вершине холма. Услышишь стук кирки о камешек, начинаешь искать. Но, как мы ни старались, до утра ничего не нашли. И сообразили только тогда, когда увидели ухмыляющуюся физиономию взводного — он прибыл вместе с проверяющей комиссией. Мы поняли, что фокус с монетой — это его наживка. А мы клюнули, как последние глупцы, хоть на стену лезь от злобы. Но молчим. За лучший окоп командир батальона объявил о трехдневном отпуске в расположении части…

Возвратились мы живы-здоровы с этого славного учения, и жизнь в казарме потекла по-старому. Опять занятия, опять анекдоты, но обида за «поражение на фракийском кладбище» не давала покоя. Кто-то из наших говорил, что Тотомиров действительно мог найти монету, но это не давало успокоения. Верно и то, что до этого случая мы ничего плохого не видели от своего взводного командира. Однако наши души жаждали возмездия. Опять же сбитые в кровь руки взывали к отмщению.

И вот интересная новость: наш взводный женится! Подумали, оценили обстановку и решили — пришел момент показать ему, кто мы есть, и доказать, что и в наших остриженных наголо головах кое-что имеется. Думали-гадали, но ничего путного не придумали. Каждый давал предложение, одно смелее и оригинальнее другого, однако нужно было все обдумать и взвесить хорошенько. После долгих споров операция была разработана.

В день свадьбы упросили командование разрешить нам присутствовать хотя бы на торжественном ритуале. Как же, мол, иначе: командир взвода женится, а его подчиненные — в казарме. Нашу просьбу удовлетворили, мы получили необходимое разрешение. И, как всегда, опоздали, но на этот раз умышленно. Было бы лучше, если бы кто-нибудь из нас присутствовал, когда они расписывались, но мы были заняты более важным делом. Отмщение должно было осуществиться после этого.

И вот молодожены выходят из торжественного зала и застывают от изумления: дорожка до их свадебной «Волги» усыпана белыми гвоздиками. И это в то время, когда ни в одном цветочном, магазине невозможно купить ни одного цветка. Красивая жена нашего командира так и ахнула, но наступить на живые цветы не решалась. Остановился и он, огляделся, и его дежурная улыбка исчезла с лица. Ага, значит, не выдержал наш симпатяга. Это явилось для нас сигналом. Выскочив из-за стоявшего рядом автобуса, во все горло орем «Ура!» и «Горько!».

Лейтенант, увидев нас, замахал рукой, и улыбка вновь засияла на его лице. Мы подняли на руки молодых и под звуки марша Мендельсона направились к «Волге». Смущенные молодожены сели в автомобиль, и свадебная процессия направилась к ресторану. Наш взводный и его жена ехали впереди. За ними следовал наш взвод в зеленой парадной форме, а затем разноцветная толпа гостей.

А все другое было известно только нам: поторговавшись с дирекцией цветочной оранжереи, мы три недели подряд обрабатывали, удобряли и поливали грядки. Но при одном условии: что в день свадьбы нашего командира заберем все цветы. Директор долго не соглашался, но все-таки мы его уломали. Понял он нас и стал сам соучастником нашей операции «Отмщение».

Этот случай помнят в городе до сих пор. Помнит о нем и полковник Тотомиров — наш бывший взводный. Помним и мы — белые гвоздики часто возвращают нас в прошлое, к воспоминаниям об армейской службе, к нашей молодости.

ДЕВУШКА БОЙЦА

Сидит Борька на скамейке, сосет замусоленную сигарету и, щурится на ласковое осеннее солнце. Когда он моргнул мне, я понял: опять выкинет какой-нибудь номер перед окружившими его новобранцами. Я уже заранее знаю — это не насмешка и не злая шутка. Такими делами Борька не занимается. Мне кажется, что это опять история о тех десяти английских словах, которые остались у него в памяти с гимназии. Он очень любит рассказывать этот случай. Нет, боюсь, Борька больше всего любит боевые истории. А новобранцам все интересно. Поэтому, как увидят, что он сел где-то, окружают его, но Борька не спешит. У него подход к каждому случаю. Вот они угощают его сигаретами с фильтром, он спросит о том о сем и уже затем незаметно начнет:

— Знаете, братцы, точно в такое же время в прошлом году послали нас, пятерых новобранцев, на полигон. Трое из нас остались на уборке бункера, а остальные поехали в горы с лейтенантом — проверять магистральную линию электропередач. Готовились к инспекторской проверке — командир хотел, чтобы все было в ажуре. Из Министерства народной обороны ожидали прибытия целого поезда. При каждом взводе — офицер. Все проверяли самым тщательным образом. С ними шутки плохи… Так сказал наш лейтенант. «До обеда, — кричит, — мойте бункер до блеска, чтоб стал лучше нового! В нем будут работать генералы! А точно в двенадцать ноль-ноль жду вас на машине на перекрестке!»

Мы дружно взялись за работу, протирали пыль, вымели и вымыли бетонные полы. Потом, чувствуя отсутствие начальства, сели, покурили. Погода была пасмурная, солнце не показывалось, а часов у нас не было. Точное время мы, естественно, определить не могли. А когда засосало под ложечкой, поняли — время обеда. Перелезли через забор и направились прямиком к перекрестку. Казалось, что мы запоздали, что ждет нас объяснение с лейтенантом. Одним духом выскочили на пригорок, но на перекрестке машины не было. Только какая-то маленькая фигурка ходит туда-сюда, а на ногах белые сапоги. «Ох, друзья, — поспешил сообщить нам Тончо Софиянчо, — ожидает нас приятная встреча с незнакомой одинокой мадам!»

Вниз мы уже, надо признаться, поторапливались и не спускали глаз с мадам. Конечно, увидев среди голых и грязных холмов белые сапожки, поневоле задумаешься. Спустились мы в овраг, пробрались бесшумно через терновник, выбрали момент и…

Все уже знали, что на самом интересном Борька обязательно замолчит. Если все выпалишь разом, изюминку рассказа не почувствуешь. Он смачно докуривает сигарету и бросает окурок в ящик с песком. Это тоже часть его ритуала. Молодые солдаты одновременно вытаскивают и протягивают рассказчику пачки самих модных сигарет. Борька берет из каждой по одной, закуривает, остальные не спеша укладывает в кармашек и кивает на меня:

— Вот он, Митя! Если мне не верите, спросите у него. Он тоже был тогда с нами.

Ребята с уважением смотрят на меня и снова со всей щедростью угощают сигаретами. Беру и я по одной из каждой пачки, чтобы никто не обиделся, и сажусь рядом с Борькой. Знаю, что теперь я для него самый сильный аргумент против некоторых сомневающихся.

Борька упорно молчит, а мне кажется, что терпение новобранцев на исходе. Соображаю — подходит мой черед.

— Борька, — начинаю я задумчиво, — а помнишь, когда она обернулась… Мы так и проглотили языки! Красивая была девушка!

— Э, ты явно преувеличиваешь, — похлопав меня дружески по плечу, продолжил Борька, — старый джентльмен никогда не терялся перед мадам. «Гут ивнинг, — говорю, — леди! Кто оставил вас в этой осенней пустыне?» А девушка смотрит на нас вытаращенными глазами и слова сказать не может. Ведь мы выскочили из-за ее спины. «Все бывает в дороге, — вмешался Тончо. — Может, катапультировалась из какого-нибудь «мерседеса», а может, и другое что? Белые австрийские сапоги никто даром не даст».

«Ол райт, — кричу, — мадам! Мне очень приятно познакомиться с вами. Мы, болгары, — туземцы, но мы ни в чем не уступаем иностранцам! Если не верите, можете проверить нас каждого в отдельности», — отрапортовал я и щелкнул каблуками, но щелчка не получилось, так как на каблуки налипла грязь. А девушка испуганно смотрит на нас, и глаза у нее наполняются влагой.

Тут Борька опять замолчал и жадно затянулся ароматным дымом сигареты. Это означало, что должен вмешаться я.

— Борька, — немедленно подключаюсь я, — а помнишь, как она на нас набросилась?

— Набросишься, если мы такие трусы. Однако, братцы, как девушка заговорила, мы как мыши по норкам.

«И как вам не стыдно, — заговорила она, — собралась навестить своего солдата, а его коллеги ведут себя как бандиты с большой дороги!»

Мы таращим глаза, а слова сказать в оправдание не можем.

Тут она немного успокоилась, вытерла слезы и начала рассказывать о себе. Был у нее приятель, но после окончания техникума его призвали в армию. Пока он служит, она собиралась стать сельской учительницей. А после окончания службы вместе с ним поступит в университет. Вскоре получила от него письмо. Приглашал он приехать к нему — посмотреть, как они будут принимать присягу. Вот она и отправилась в путь. До ближайшей станции пятнадцать километров. С гор добралась попутной машиной, которая везла бревна. Она ждет следующую машину, а тут мы выскочили…

— Борька, ты не сказал, какой холод был тогда!

— Да разве это интересно? Подумаешь, ветер, великое дело… Стоим, шмыгаем носами, топчемся на место и стараемся поддержать разговор. Потом кто-то догадался — снял шинель и набросил ей на плечи.

— Борька, это Тончо укрыл ее своей шинелью, а ты развернул плащ-палатку, когда начался дождь, — поправляю я.

— Точно так, потом ты подарил ей гильзу от пулемета. Стоп! Извините, вспомнил кое-какие подробности. Ведь ты, Митя, набрал ей букет цветов в терновнике.

Да, так и было! Тончо дал ей цветной календарь. Однако, братцы, скажу я вам: чувствуем свою вину и не знаем, как выкрутиться из создавшегося положения! Хорошо, девушка встретилась простая, разговорчивая. Согрелась в шинели, засмеялась и говорит: «А теплая, оказывается, солдатская шинель! И моему Борису, наверное, тоже дали такую хорошую шинель?» Когда она назвала мое имя, я вздрогнул. Думаю: «Повезло моему тезке! Ты ему только улыбнись, и кровь заиграет, как молодое вино». Так за разговорами забыли о холоде и голоде. Когда дождь усилился, растянули мы мою плащ-палатку и пригласили под нее и девушку. Она смеется, как будто и не плакала, как будто и не обижали мы ее. «С вами, — говорит, — поеду до города! На вашей машине, очень уж вы симпатичные ребята!» А мы поддерживаем над ней плащ-палатку, стараемся так, что и не замечаем, как вода течет нам в рукава. А тут и наша машина подошла. Лейтенант, увидев белые сапоги, побелел от злости…

Но Митя, будет вам известно, большой дипломат, — похлопав меня по плечу, говорит Борька. — Докладывает, что девушка едет к своему приятелю на принятие военной присяги и что уже проехала более ста километров, чтобы добраться до железнодорожной станции… Короче говоря, Митя поправил положение. А наш, лейтенант очень строгий. Он сразу представился девушке и пригласил ее в теплую кабину.

Влезли мы в кузов, и машина тронулась. Как мы ни старались сдержать себя, не могли оторвать глаз от окошечка в кабине. Но видны были только длинные волосы девушки. Хорошо, тепло нам стало под брезентом. С песней подъехали к вокзалу и тут увидели чудо — море людей. В этот день принимали военную присягу новобранцы строительного подразделения, гостей приехало — не пробиться. А поезд уже подходит к перрону. Тогда лейтенант приказывает: «Проведите девушку в вагон первого класса, а я побегу за билетами! И смотрите, чтобы ее не раздавили в толпе!»

Соскочили мы с машины и окружили ее. А она нервничает, кричит: «Уйдет поезд, и не увижусь я со своим Борисом!» И опять в слезы. «Успокойтесь, — шепчу ей на ухо. — Ваш Борис будет завтра самым счастливым солдатом, увидев перед строем вас!»

Протискиваемся вперед, бесцеремонно расталкивая людей, они злятся, ругаются, а мы молчим и делаем свое дело. Раз лейтенант приказал, значит, выполним. Ну, братцы, скажу я вам; такой толчеи я в жизни не видывал. Сплошная стена людей. Но мы стараемся, оберегаем девушку. Едва успели добраться до вагона, наш лейтенант уже ждет нас. «Пожалуйста, ваш билет, — говорит. — Горячий привет вашему бойцу!» Девушка посмотрела на него, и не поверите… Бросилась к нему на шею — поцеловала его при всех. А потом начала целовать нас по очереди — целует и смеется, а по щекам текут слезы, — взволнованным голосом заканчивает Борька. — Да, такую вот девушку мы встретили, братцы. Славную девушку! Только одного себе не могу простить, Митя, как же это мы не спросили ее имя? — с грустью прошептал Борька и закурил новую сигарету.

Новобранцы невольно волнуются, огорченные нашей непростительной промашкой.

— Как же зовут эту прекрасную девушку? — как будто сам себя спросил Борька и выжидающе посмотрел на бойцов.

Они притихли, и казалось, что каждый из них хотел назвать самое дорогое имя, чтобы закончить случившуюся историю. Но Борька их не торопит.

Молчим, курим, а на душе тепло и радостно. Может быть, от ласкового осеннего солнца, а может, от воспоминаний. Мой приятель, задумавшись, сидит на скамейке и щурится — значит, доволен, что и на этот раз завладел вниманием молодых бойцов. Потому что эту историю мы тоже слушали, будучи новобранцами, год назад. Сейчас Борька рассказывает ее, может быть, в десятый раз и будет пересказывать еще — опять найдутся такие, кто ее не слышал. Эта интересная история повторяется всюду, только место действия меняется. В ней обязательно присутствует прекрасная девушка, имя которой забывает спросить солдат. Она остается в их памяти просто как девушка бойца, и они не перестают мечтать о ней в течение двух долгих лет военной службы

БЕЛЫЕ РЕЛЬСЫ

В купе нас трое — я, девушка и ее бабушка, которая кротко дремлет у двери. Девушка читает свой романчик, а я думаю о своих военных делах. Мне не спится, читать тоже не хочется, чувствую сильную усталость. Все еще не могу поверить, что поезд везет меня в Софию. Не верится мне, что имею пять суток отпуска, и это после шести месяцев военной службы. Со мною что-то происходит, что-то хорошее, но я никак не могу до конца осознать и понять, что именно. Сердце переполняется гордостью, улыбаюсь, а девушка думает, что подсмеиваюсь над ней. Она красивым жестом одергивает свою коротенькую юбочку, стараясь скрыть оголенные коленки. От ее розового сияния мне становится тепло. Моя спутница благоухает сиренью или чем-то подобным. А мой костюм пропитан запахами отработанных нефтепродуктов и горького порохового дыма. Может быть, казарма сделала меня неделикатным, но чувствую, что я тот же, что был шесть месяцев назад, — студент четвертого курса факультета болгарской филологии Милко Тимов. Эх, дьявол его забери, чертовски хочется поговорить с этой красивой девушкой, но с удивлением чувствую, что мое желание остаться наедине со своими мыслями берет верх. Колеса весело стучат по рельсам. Забываюсь и опять возвращаюсь памятью к белым рельсам, которые привели меня в роту и с которых начинается эта история.

В сущности, с чего же начинается она? С момента, когда нас подняли по тревоге, или еще раньше, с того дня, когда впервые натянул одежду из грубого сукна?

— Что это за цыганские шаровары? — насмешливо спросил меня старшина и отправил на склад, чтобы я их заменил.

Задела меня его насмешка. Решил все делать ему назло и доказать, что я не простой солдат, а человек с высшим образованием. Но этот очевидный факт явно не волновал старшину, и он взял меня в оборот с первого дня службы. Нужно прямо сказать, глаз у него был наметан, и он не пропускал ни одного моего нарушения.

Откуда-то узнал, что отец мой полковник, и положение мое еще больше осложнилось. «Стыдно, — кричит, — прикрываться авторитетом отца! Где воинское достоинство?» А ребята слушают и посмеиваются.

— Профессор опять проштрафился! — шептал комсомольский секретарь Бурмов.

Потом собирает собрание. Заставили меня отчитываться, критиковать себя, обещать. Просто умора! Больше всех давил на меня Бурма. «Перед долгом, — кукарекал он, — все равны! Тут не помогут ни отцы, ни дипломы».

«Ах, дьявол вас побери! Вам что, заняться больше нечем, кроме меня?» Встал я, решил огрызнуться, но вовремя сообразил. Все получилось наоборот. Полностью признал свою вину. Рассказал, как трудно таким, как я, пришедшим прямо из университета, привыкать к суровой военной жизни. «Разве возможно, — спрашиваю их в упор, — из мира Пушкина и Гоголя, Сартра и Сэлинджера, Кафки и Камю сразу войти в железный порядок казармы и ни в чем не ошибаться? Но кто из вас заглянул мне в душу, кто протянул руку помощи? Где был комсомольский секретарь Бурмов? Командиры только требуют, предупреждают и наказывают. А знают ли они, что говорил Суворов о духе солдата? Что писал Наполеон по этому вопросу, что думал и говорил Фрунзе?»

И вот называю им имена великих людей, смело привожу сентенции и афоризмы, а солдаты слушают, словно я рассказываю приключенческую историю. Сел и подумал, что опять выкрутился. А ребята мне даже зааплодировали. Так и не смог понять почему. Тогда встал командир роты. Он только что возвратился из отпуска, и с ним я еще не сталкивался. Но он оказался очень умным человеком — низкий ему поклон, — а всего на три года старше меня. Старший лейтенант сказал, что ждет помощи от меня. Чтобы учил бойцов тому, что знаю лучше их и даже лучше его, чтобы помогал комсомольской организации, потому что имею опыт и обладаю богатыми знаниями. И прямо мне сказал: казарма не терпит сентиментальности, ей нужны настоящие мужчины. С того собрания командир роты мне стал очень симпатичен. А когда он сделал меня ротным писарем и забрал из-под начала старшины, стал симпатичен вдвойне.

Работы хватало с подъема до отбоя. Наравне со всеми изучал обязанности заряжающего, а потом — дела в ротной канцелярии. Надо подготовить расписание, отпечатать программу, составить списки — и так без конца.

Приближалось большое зимнее тактическое учение. Навалилась масса работы, голову некогда поднять, А тут с ножом к горлу пристал Бурма со своим комсомольским поручением:

— Ребята просят прочесть им лекцию по литературе. Не откажи!

— Откуда тебе приходят в голову такие глупости? — спрашиваю его, но тут входит ротный.

— Тимов, уж если тебя просят ребята, уважь! Сейчас на занятиях бойцы должны полностью выкладываться…

«Хорошо, — думаю, — значит, ротный занял сторону комсомольского вожака. Ну погодите, рассчитаемся за это общее наступление на собрании. Поймете, что и мы не лыком шиты».

— А о чем, впрочем, вы хотели бы послушать лекцию? На какую тему? — спрашиваю я задиристо. — Литература — это океан, можно говорить много.

Бурма помолчал, переступил с ноги на ногу и заговорил:

— Самой подходящей была бы военная тема. Скажем, «Образ солдата в мировой литературе». Скажу откровенно, ничего подобного никто из нас до сих пор не слышал.

«Ну, хватил, ничего другого не пришло в твою тупую голову!» — зло мелькает в моем мозгу. Еле сдерживаюсь, чтобы не обругать его и не послать ко всем чертям.

Однако понимаю, что в присутствии командира роты так поступать недопустимо.

— Очень интересная тема! Приду и я послушаю! — подытожил старший лейтенант тоном, не допускающим возражений.

Внутри все клокочет от злости, но держусь. Сквозь зубы дал согласие. Пять почти бессонных ночей. Верчусь в постели, не могу уснуть до рассвета, часами сижу в полковой библиотеке, но что в ней можно найти?! Чувствую, что дело идет к провалу.

Подошел назначенный день. Предстал перед ротой с красными от недосыпания глазами, нервничаю, волнуюсь. Злой на себя и на весь свет, что не смог подготовиться как следует. А ребята ждут, ждет командир роты, ждет и старшина. Начал. Пытаюсь общими рассуждениями ввести в курс. Вспомнил, что во все времена солдат был все-таки особенным человеком. Начинаю со Спартака, перешел ко временам Толстого, попросил помощи у Гашека и Хемингуэя, цитировал Эренбурга и Симонова, Ивкова и Вазова, Павла Вежинова и Людмила Стоянова. Произвольно поделил историю на периоды, по мировой литературе курсировал, как по танкодрому. А горящие глаза бойцов вызывали прилив красноречия. Губы еле шевелились, в горле пересохло: говорил, не умолкая, два часа. В заключение коснулся предстоящего зимнего учения, на котором не на словах, а на деле мы должны показать, что мы представляем собой как бойцы.

Когда я замолчал, больше десяти минут не смолкали аплодисменты, а я стоял, не зная, что делать. Затем ребята засыпали вопросами, да такими, что не сразу ответишь. Сидел, записывал в блокнот и чувствовал, что стена, которую я воздвиг между собой и другими солдатами, рушится. Эти остриженные наголо юноши смотрели на меня совсем по-другому. Много общего было между нами, однако чувство, что я нахожусь на две ступеньки выше других, окончательно не покинуло меня. И в то время, когда наш разговор подходил к концу, появился дежурный по роте: «Тревога!» Секунда — и никого не осталось. Командир роты на ходу отдал распоряжение: «Уложить в чемодан расписание, уставы и другие пособия! Взять два новых комбинезона для меня и посредника! А когда подготовите к выходу машины, ждите за складами старшину. Он заберет вас вместе с багажом!»

У меня, кажется, выросли крылья. За минуту уложил все необходимое в чемодан, схватил вещи и побежал в танковый парк. Прибежал к нашей машине, а оттуда к складам боеприпасов. Раньше ящики со снарядами казались мне страшно тяжелыми, а сейчас вез их на вагонетке, словно ящики с помидорами, и поторапливал других: «А ну, ребята, поторапливайтесь, подтянетесь!»

Боеприпасы погрузили. Танки потянулись по указанному маршруту, а я вышел и стал ждать. Начало смеркаться. Ветер бесновался, и так мело, что, если даже в кино увидишь, мурашки побегут по спине. Прыгаю полчаса, чувствую, как взмокшая рубаха начинает остывать, начинаю превращаться в сосульку. «Постою здесь еще десять минут, — думаю, — и превращусь в ледяное чучело! Где мотается старшина, что так долго не идет?»

Прошел час, два, а его нет! Неужели забыл про меня? Однако не верю в такую версию. Он человек серьезный!

Наконец вдалеке показались две фары. Сквозь зубы бормочу проклятия: «Ну скорей же, будь человеком! С ума спятишь от такого холода!» Остановил машину. Смотрю — гражданская. Что за чертовщина? Спросил шофера, не видел ли он по пути военную машину. Нет, не видел. Решил ехать с ним. Будь что будет. Если опоздаю, подведу всю роту. Опять же подведу проверяющего, не доставлю комбинезон — больше тройки не поставит.

В кабине немножко согрелся, разговорились с шофером, а тяжелая машина ревет и с трудом преодолевает снежные заносы. Прошло около часа с тех пор, как сел в машину. На одном из поворотов увидел следы — танки пересекли шоссе и пошли в сторону.

— Остановись, — прошу шофера. — Дальше нам не по пути. Мне — по этому следу.

— Подожди, парень! Куда ты один пойдешь? Видишь, как метет! Переночуешь в селе, а завтра найдешь своих!

— Ты служил в армии?

— Служил!

— Ну, раз служил, тебе объяснять не надо. До свидания, спасибо за транспорт!

— Эй, парень, — услышал я, — смотри не садись! Схватит тебя за горло белая смерть…

И зашагал я по этим белым колеям, которые уходили вдаль, тянулись под ногами, как белые рельсы. «Так пойду по следу, по следу и найду их, — думаю про себя. — Рота не могла уйти далеко, часа два пути — и дойду».

Гусеницы уплотнили снег, идти легко. На небе появились звезды, выглянула из-за облаков луна — романтика! Только ветер навстречу — след заметает.

После часа ходьбы начал чувствовать каждую вещичку. После второго часа чемоданчик казался тяжелее ящика со снарядами, а автомат, перекинутый через плечо, — пулеметом. Через три часа начали мучить сомнения: неужели не осилю эту снежную пустыню? Ноги становились ватными, руки закоченели, а лица вообще не чувствовал. Хотелось сесть хоть на минутку, чуточку отдохнуть. Но в ушах слышался голос шофера, и я с ужасом думал о белой смерти. Вещи валились из рук, но я не садился. Садиться нельзя. Идти, идти любой ценой! Наши, вероятно, где-то близко. Не могли же они уехать за сто километров. Смотрю на уходящие вдаль широкие белые рельсы, слух напряжен до предела, чтоб не пропустить человеческий голос.

Вдруг мелькнула темная тень — несется на меня. Сжался от страха. Волки! Патронов нет, только тащу на спине это бесполезное железо. «Нож!» — приходит спасительная мысль. Вытащил его из ножен и лихорадочно ищу хоть какое-нибудь деревце. Кругом пусто. Голое поле. Почувствовал, что силы покидают меня, как воздух — проколотую камеру. Набросится на меня стая, успею взмахнуть два-три раза ножом — и только. Останется чемодан, останется противогаз, комбинезоны тоже останутся целенькими. Только от Профессора ничего не останется. Нелепая смерть, глупая… Задыхаюсь от злости. Что это я собрался так быстро сдаваться? У меня есть руки, ноги, зубы, нож… и чемодан. Был уже готов загородиться им, как щитом, но тут заметил, что тень-то только одна. Осмотрелся, чтобы увидеть, откуда нападут на меня другие волки. Кругом ни души, тут я воспрянул духом. Раз он один, справлюсь. А тень то исчезнет, то опять прыжком ко мне приближается.

Стиснул в руке нож, жду нападения. И тут понял собственное заблуждение: ветер гнал пучок сухого чертополоха, а я чуть не умер от страха. Меня начал разбирать смех, дух не могу перевести. Иду и хохочу как сумасшедший, а горло замерзает от леденящего ветра. Охватывает волна теплого воздуха, и мне опять хочется сесть, минутку передохнуть. Но я не сажусь: спешу, потому что ветер начал заносить следы, а без них я пропал.

Только на рассвете услышал я голоса и рев моторов. Закричал, собрав последние силы, бросился вперед по колее. Спотыкался, падал, поднимался и снова бежал… Сколько времени продолжался мой бег, не знаю, но я увидел лагерь, увидел людей, бежавших мне навстречу. Почувствовал, что меня несут и называют по имени… Не мог понять, почему меня раздели, потом опять одели, для чего растирали снегом — ведь скулы и так сводило от холода. Когда я проснулся, прежде всего увидел перед собой очки Бурмы. Потом меня опять растирали, давали коньяк и сахар. В палатке гудела походная печка — командир роты приказывал дневальному не жалеть горючего. Ребята угощали меня хлебом, солониной, наперебой совали куски сахара, вафли и другие солдатские запасы.

На ногах у меня были чужие шерстяные носки. Чужая была на мне и рубаха, надетая прямо на голое тело. Лежал, глотал горячие куски и чувствовал, как меня опять разбирает дикий смех, из глаз текут слезы. Вспомнил, какое чудо произошло со мной ночью, схватился за живот, стараясь не показаться сумасшедшим. А ребята притихли и удивленно смотрели на меня. Понял, боятся, как бы я опять что-нибудь не отмочил!..

Тогда я рассказал им, как перепугал меня пучок сухого чертополоха, как готовился сражаться с волками, как собирался укрыться за чемоданом. В палатке грохнул здоровый мужской смех. Брезент заколебался, послышался хруст покрывающего его льда.

Снаружи доносился отчаянный голос старшины: «Нет его нигде, товарищ старший лейтенант! Дайте мне машину с опытным водителем! Поеду искать! Пропадет парень напрасно. Сколько сил у этих интеллигентов…»

Входит старшина в палатку, чтобы погреться, и не верит своим глазам. Затем хватает меня за плечи и начинает трясти, хотя уставом не допускается такая сентиментальность. Ребята рассказывают старшине, когда и как я добрался. Старшина вздыхает и ругается на чем свет стоит, грозится спустить шоферскую шкуру с водителя Минчо за то, что тот въехал в канаву и около двух часов из нее выбирался. Затем они ждали меня на перекрестке, искали меня вокруг всю ночь, а уж потом отправились в лагерь роты.

— А ты, герой, отмахал за эту ночь более сорока километров, — шепотом сообщил мне старшина, угощая сахаром.

Неожиданно в палатку вошел командир части. Все вскочили, и я — в своих безобразных носках. Мне хотелось провалиться сквозь землю.

— Жив и здоров? — дружески спросил он меня.

— Так точно! — выпалил я и почувствовал неловкость, что ничего связного не могу сказать командиру.

— Более сорока километров, товарищ полковник, — нешуточное дело! — хитро улыбнулся старшина.

Казалось, командир понял его намек, минуту-другую помолчал, внимательно посмотрел на находящихся в палатке бойцов и объявил:

— За проявленную находчивость награждаю вас пятнадцатидневным отпуском с выездом на родину! Вы побили рекорд зимнего пешего перехода… — добавил он. — Старшина, подготовьте документы и отправьте его до обеда! А мы пойдем на совещание в штаб, — обратился он к командиру роты и, подхватив его под руку, направился к выходу.

Я был просто поражен.

— Товарищ полковник! Разрешите принять участие в зимних учениях вместе с ротой! — громко попросил я.

Командир полка отправляет меня в отпуск, а я, как осел, упираюсь! Да, теперь ребята действительно подумали, что ночное приключение подействовало на мою психику… Они удивленно смотрели на меня.

— Разрешаю! И очень рад, что у меня такие бойцы! — сказал командир перед выходом.

С этого момента я стал признанным авторитетом у бойцов. Они смотрели на меня с восхищением, старались во всем услужить мне, не упускали случая о чем-нибудь спросить. Старшина сходил куда-то, рассказал, какие у него в роте бойцы. Бурма срочно выпустил боевой листок о моем поступке. И призыв: «Последуем примеру рядового Тимова!» Просил командира роты не создавать столько шума. Он был категоричен:

— Бойцам нужен пример, и ты его показал! А другое поймешь потом…

Кто знает, может быть, командир роты был прав, потому что в течение всех учений солдаты действовали безукоризненно. Ни холод, ни снег, ни усталость, ни бессонница их не пугали. Задачи следовали одна за другой. Если бы об этом рассказывал кто-то посторонний, не поверил бы, но я видел собственными глазами, как посредник выставлял отличные оценки… И в конце, как вы понимаете, — первое место, похвалы, благодарности и хорошее настроение.

Окончилось это зимнее учение, и вот поезд несет меня в Софию. Буду выходить на станции Подуяне. А там на троллейбус — и прямо домой. Без звонка войду в дом и скажу: «Доброе утро, дорогие родители! Ваш сын-солдат прибыл в отпуск!»

Честное слово, разыграю, как артист. Отец в это время, вероятно, будет бриться. Рука у него дрогнет, и он непременно срежет себе под ухом родинку. До сих пор он считал меня легкомысленным. Теперь я имею право на мужской разговор на равных. Нет отца, нет сына, нет ни полковника, ни рядового. Разговор между воинами. Как об этом сказал Бурма: «Перед долгом все равны!»

После этого, может быть, навещу своих однокурсников. Да зачем их смешить этой стриженой головой! Они специально отложили сдачу экзаменов, чтобы хоть немного отсрочить службу в армии. Надеются на чудо. Чудес не бывает, дорогие товарищи! К концу года придет и ваш черед. Там вас встретит ефрейтор Милко Тимов — Профессор, так его окрестили. Много забот доставили мне мои новые приятели. О чем они меня только не спрашивают — о модерновой музыке, о Брэдбери и Станиславе Леме. Настоящие парни, мечтатели и оптимисты, — для них следует потрудиться. День-другой посижу в Национальной библиотеке и найду ответ на все их вопросы. И начну отвечать, как только вернусь. Бурма ждет этого не дождется. Подумав о, нем и о других товарищах, я улыбаюсь. А девушка, которая едет со мной в купе и сидит напротив, думает, что подсмеиваюсь над ней, и снова начинает одергивать свою коротенькую юбочку. Проснулась ее бабушка и осуждающе смотрит на нее: «Ох уж эта мне мода, даже срам нечем прикрыть».

Я важно вытаскиваю пачку сигарет, прошу у бабушки разрешения курить и любезно протягиваю сигареты девушке. Очень мне хочется с ней поболтать. Я не надеялся, что за это время, пока мы выкурим по сигарете, что-то произойдет. К тому же мне нужно выходить на станции Подуяне.

КУКУШКА

Иногда в жизни случаются самые невероятные события, которые надолго остаются в нашей памяти. Веселые или грустные воспоминания живут в нас, и, когда душа скучает по радости, мы мысленно возвращаемся в прошлое.

Вот и сейчас я слышу, как мягко звенят хрустальные бокалы, быстро поднимается настроение компании. Вижу, как под потолком обыкновенный трехламповый светильник заволакивает мгла табачного дыма.

Вряд ли есть необходимость вспоминать, как мы попали в эту шумную и, без преувеличения, несколько распущенную компанию. Речь пойдет о моем приятеле лейтенанте Ванкове. Все присутствующие были серьезные люди — молодой хирург Венев из окружного госпиталя, инженер Колев с химического завода, три его знакомые девушки и приятельница доктора с белым, как мрамор, лицом. Видел я их впервые. Самой неприятной из них, несимпатичной была та, которая сидела напротив лейтенанта Ванкова. Щуплая, с плоской грудью, яркими светлыми волосами и темными кругами под глазами. В глазах Луничавы — так ее звали — скрывалась какая-то отталкивающая холодность, и это заставляло меня отворачиваться всякий раз, как ее взгляд останавливался на мне.

Магнитофон непрерывно выдавал ритмы, которые утомляли и раздражали меня. Все время хотелось попросить хозяина выключать магнитофон, чтобы не кричать при разговоре и дать отдохнуть нервам, но все опасался вызвать недовольство подвыпившей компании.

Кажется, эта музыка и лейтенанта Ванкова раздражала — он встал и открыл окно. Потом спокойным шагом прошел через зал и остановил невыносимый звуковой поток. Ощутив тишину, все собравшиеся повернулись к нему. Он посмотрел на нас взволнованно, с какой-то необъяснимой грустью, сказал:

— Друзья! Журавли улетают! Послушаем их на прощание. — И высунулся в окно.

Неожиданно для меня все встали, с интересом выскочили на террасу и замолчали. Когда шум автомашин внизу несколько утих, ясно послышались голоса птиц, улетающих на юг. Долго пришлось бы нам прислушиваться, но тут инженер Колев крикнул:

— А наша стая здесь скучает! Прошу всех к столу.

Расселись шумно у стола, и он наполнил бокалы.

— Выпьем не за улетающих птиц, а за остающихся на родной земле! — предложил он.

Зазвенели бокалы, но этот звон ничем не напомнил тот призывный крик журавлей, скрывшихся во мгле ночи.

— Я люблю голубей! — смущенно призналась одна из девушек, глядя на нас взглядом, просящим поддержки.

— Когда я был гимназистом, держал на чердаке два десятка голубей, — пробормотал сочным басом доктор Венев. — Но однажды у нас кончились продукты, и мы их всех съели.

Присутствующие фыркнули и опять утихли.

— А я очень люблю кукушку! — вызывающе заявила Луничава и до дна выпила бокал.

— Ну и сокровище! — возразили ее приятельницы. — Кукушка, разве это птица!

— Настоящая дармоедка и лентяйка. Она не только не вьет гнезда, но и подбрасывает свои яйца, чтобы их высиживали другие.

— Модерновая птица, современная, — попытался сострить я.

— А видел ли кто-нибудь из вас кукушку? — со злостью спросила Луничава. — Я бьюсь об заклад, ставлю тысячу против ста, что никто не видел! А я видела. Закуковала где-то кукушка, и весь лес слушает ее! Разве это не вызывает у вас положительных эмоций? На голоса других птиц можешь не обратить внимание, а закуковала кукушка — непременно послушаешь!

Луничава была права, но мне очень хотелось поддразнить ее.

— Под ее кукование собираются на свадьбу, когда женятся старые холостяки или выходят замуж старые девы! — возразил я.

— И еще! Сколько раз прокукует кукушка, столько лет остается тебе жить на этом свете! — добавил, смеясь, Ванков и наполнил пустой бокал девушки. — А по-моему, это чистейшая глупость. Будьте здоровы!

— Прошу вас не быть таким категоричным в своих суждениях! — возразила ему Луничава.

— И все-таки никак не вяжется это с нашим временем! — спокойно говорил ей Ванков, стараясь вилкой открыть бутылку с газированной водой. — Человек летает в космос и слушает, сколько раз ему прокукует кукушка! — усмехнулся он.

Его пальцы держали вилку как-то неловко, и он никак не мог открыть бутылку.

— Вот, пожалуйста! — Совсем по-мужски откупорив другую бутылку, Луничава грубо запихнула ее ему в руки. — Может быть, теперь согласитесь, что в былые времена мужчины голыми руками разрывали пасть льва и одним ударом разбивали череп быка… А теперешние мужчины не могут справиться с бутылкой лимонада!

И тут вдруг наступила тишина. Я взглянул озадаченно на Ванкова. Зная его строптивый характер, боялся, что может возникнуть скандал и хорошее настроение компании будет испорчено. Его смуглое лицо стало бледным.

— И нынешние мужчины тоже имеют свои достоинства! — проговорил он примирительно, отпив глоток из бокала.

— Несомненно! — продолжала задиристо Луничава. — Например, восхищаются курлыканьем журавлей, отпускают длинные волосы.

— Дора! Ты не права! Совершенно верно, в наше время человек чаще должен смотреть на журавлей, чтобы не превращаться в машину, — попытался возразить инженер Колев.

— Я говорила о вас, мужчины. Что-то сдали вы свои позиции. Вас больше влечет романтика, философствуете, стараетесь блеснуть внешностью, а в сущности, изменяете своей природе! Трудно найти настоящего мужчину… — с иронией бормотала Луничава.

— Друзья! Мы накануне гибели! Кто защитит нашу мужскую честь от этой стихии? — прижав к груди руки, с явным желанием развеселить гостей старался Ванков.

— С поднятыми руками едва ли защититесь! Опять же к вашим блестящим пуговицам совсем не подходят уродливые пальцы. Разве это мужские руки? — пьяным голосом сказала Луничава, беря бутылку с коньяком.

Тут Ванков неожиданно для всех властно взял ее за руку, отобрал бутылку и с еле сдерживаемым раздражением проговорил:

— Хватит ломать комедию! Вы пьяны, и сейчас я не буду спорить с вами. Но наш разговор отложим на другой раз.

Луничава побледнела. Скулы обострились, глаза гневно засверкали. Она пыталась освободить руку, но, не сумев, бросила ему в лицо:

— Уберите свои уродливые лапы! Слышите! — Выдернув руку, начала другой растирать ее. — Не хватало мне разговаривать с такими… как вы!

Мой приятель тихонечко встал из-за стола, виновато посмотрел на всех и, сказав совсем тихо «извините», удалился.

Мы все были в недоумении. Только Луничава смотрела на нас с презрением и медленно тянула воду из своего бокала. Ее спокойствие бесило меня. Во мне кипело страстное желание сделать что угодно, но защитить Ванкова.

— А вы, обожательница кукушек, знаете, что руки у этого мужчины горели, когда он со дна нефтяного порта поднимал английские снаряды? — обратился я к ней, но так, чтоб услышали все.

— Дора! Ты явно переусердствовала! — сказал инженер Колев. — Их было сто пятьдесят штук, и все начинены ипритом. После первой мировой войны их выбросили в море! Ты ведь инженер-химик и хорошо представляешь, какая гадость это вещество! Один проржавевший снаряд… Руки ему едва спасли.

— Три пластические операции сделали, только таким путем предотвратили ампутацию! — со сдержанным упреком в голосе добавил доктор Венев.

— Через десять дней мы его опять пригласим в госпиталь! Ему предстоит новая операция. А вы: «уродливые пальцы»! Как вы можете! — впервые заговорила молодая женщина-врач, новее голосе сразу чувствовался характер.

— Прошу вас, давайте оставим этот разговор на другой раз! — попросил гостеприимный хозяин. — Собрались повеселиться, а получилось черт знает что.

В этот момент одна из девушек включила магнитофон, и по залу разнеслась музыка.

Все еще раздраженный, я подошел к открытому окну. Напрасно всматривался в пустую улицу, стараясь увидеть своего друга Ванкова. Я знал его хорошо — сюда он больше не вернется.

Две пары тихо шептались, словно плавая в табачном дыму, а я все никак не мог успокоиться, что не влепил настоящую пощечину этой надменной Луничаве и не ушел вслед за Ванковым. Плохо получилось, черт побери! Обидели моего друга, посмеялись над его искалеченными пальцами, а я ничем не помог ему. Но было уже поздно. Ванков ушел домой, а гости, вероятно, уже забыли о нем.

Когда я размышлял над тем, как мне выбраться из этой неприятной компании, почувствовал за своей спиной чье-то горячее дыхание. Обернулся. Передо мной стояла Луничава и пристально смотрела на меня. Теперь ее глаза были по-детски виноватыми и, кажется, просили о пощаде.

— Действительно его пальцы поражены ипритом? — спросила она упавшим голосом. — Что, он сам поднимал химические снаряды?

— Да, к вашему сведению, — холодно ответил я. — И каждый из них был начинен смертью… А вы, может быть, опять будете доказывать, что современные мужчины пентюхи?

— Боже! — тихо простонала девушка. — Боже мой! Всю жизнь мечтала и ждала встречи с настоящим мужчиной… И так обидела его.

Я взглянул на нее, чтобы убедиться, не смеется ли она. Лицо у нее было серое, потухшее, в глазах стояли слезы. Она плакала, молчаливо глотая слезы. Меня поразила эта неожиданная перемена в ее поведении, поразила мука, остановившаяся в ее глазах. Неподдельная человеческая мука, которая искала сочувствия…

Через неделю после этого неприятного вечера Ванкова снова положили в госпиталь, а я получил назначение в другой гарнизон. Несколько дней занимался сдачей имущества, документов, оформлением расчета. Потом, упаковав свой багаж в два больших чемодана, прежде чем поехать на вокзал, отправился в хирургическое отделение госпиталя. Многое связывало нас с Ванковым, а тут служба разлучала, может быть, навсегда. Настроение у меня было крайне подавленное.

Тихо открыл дверь. Мне хотелось застать его врасплох, но я не посмел войти: в тесном проходе увидел женщину. Приподнявшись на подушках, Ванков молча смотрел на нее и, казалось, был на седьмом небе. Поверх одеяла отчетливо были видны его забинтованные руки. О чем говорили его глаза? Вот он протянул руку, и женщина робко взяла ее и нежно погладила. Теперь я уже не видел его лица, а наблюдал только за тем, как его забинтованная рука гладила ее волосы.

Бесшумно закрыл дверь и удалился. Что нужно этой женщине от Ванкова? Это не мать. Сестер у него не было. Кто же это? Почему он скрыл от меня?.. А еще друг!

Внезапно вспыхнувшая ревность и обида терзали мне душу. Он скрывал от меня свою любовь! Значит, не все доверял? И все-таки…

Прошло несколько месяцев после этой злополучной «встречи». Написал ему два письма, но ответа не получил. Дружбе нашей как будто подходил конец.

Но вот однажды, весенним вечером, когда возвращались журавли, в прихожей раздался продолжительный звонок. «Связной, — подумал я с досадой: только что вернулся из казармы. — Может быть, тревога?»

Открыл дверь и застыл от удивления. Передо мной стоял Ванков, а за спиной у него кто-то еще. Я заглянул через плечо. Луничава, инженер! Дора!

— А ну, кум, встречай гостей! — весело закричал Ванков и обнял меня своими сильными руками так, что кости затрещали. Потом повернулся к Доре и, едва сдерживая смех, сказал: — Одна кукушка решила свить гнездо. Пора пришла…

Она милым жестом зажала ему рот. Лицо ее сияло. Она очень похорошела, как всякая влюбленная женщина.

В НОВОГОДНЮЮ НОЧЬ

В пять часов вечера тридцать первого декабря я был в зените своего счастья. В моей холостяцкой квартире царил полный хаос. И в этом хаосе любимый голос, значительно приятнее праздничной музыки:

— Кирчо, твоя рубашка готова! Можешь надевать!

Принимаю еще теплую от утюга рубашку и целую руку, которая мне ее подала. Руку Эмы. Это имя вам, конечно, ничего не говорит? Не правда ли? Но я затрепетал от счастья при мысли, что эту долгожданную ночь мы проведем вместе, что она будет решающей в нашей жизни, что…

Все, что могло взбрести в голову двадцатитрехлетнему лейтенанту, прослужившему в войсках пятнадцать месяцев, приходило мне на ум. Я имел полное право радоваться. Целый год воевал, чтобы покорить сердце самой капризной и самой красивой девушки (по моей оценке) педагогического института. Должен признаться, молодой адвокат, к которому она была безразлична, доставил мне массу неприятностей. Кроме всего прочего, в этом небольшом городке он один носил бородку, которая была ему очень к лицу.

Теперь это уже все в прошлом…

Однако не могу скрыть, что, пока составляли списки караула на Новый год, я переживал мучительные дни. Как там вертели, прикидывали, не знаю, но «честь» быть дежурным в новогоднюю ночь выпала мне, холостяку. Два дня болел. Все мои планы с Эмой рушились. А адвокатик прислал ей приглашение на новогодний бал.

— Этот самонадеянный бородатый шкет, этот напомаженный и надушенный козел… — плевался я и сквозь зубы говорил: — Кирчо, будь мужчиной! Прими этот тяжелый удар своей лейтенантской судьбы! Выше голову… и никаких вздохов!

Но, как говорится, влюбленным и сам господь бог помогает! В образе этой божьей милости явился мой приятель лейтенант Стефанов. Супруга у него была на сносях, и они не могли пойти на торжественную встречу Нового года в гарнизон. Узнав о моем отчаянии, оба решили, что Стефанов заменит меня на дежурстве.

Сначала я подумал, что кто-то в шутку распустил этот слух. Потом показали приказ командира, но я и тут не мог поверить, что птичка счастья снова села на мое плечо. С ума сходил от радости… Тогда уже мне другое взбрело в голову: «Уж не принудили ли Стефанова заменить меня?» Поставил себя на его место, и мне стало страшно. Да он в любую минуту ждет ребенка! Вдруг именно в этот день и случится… Как он переживет все это? Со Стефановым мы дружили с военного училища. Он человек со странностями, возьмет и откажется, что будет тогда?.. Эма будет встречать Новый год одна. Но ведь у нее в кармане приглашение от адвоката. Значит, необходимо принять услугу Стефанова. А потом ему докажу, что я его настоящий друг.

Часы на старой городской башне пробили шесть раз. Уже нужно выходить, а я еще не готов.

— Кирчо, прошу тебя, поторопись! Хочется немножко погулять, — поторапливала Эма.

— Чтобы встретиться с тем бородачом? — пошутил я.

— Если решил испортить мне настроение уже сейчас… — с угрозой начала она, но кто-то постучал в окно.

Открыл окно. Рядовой Петров, мой связной, виновато смотрел на меня снизу.

— Товарищ лейтенант, вам приказано немедленно заступить на дежурство. Суточный наряд построен на плацу и ждет вас…

Знаю, что связные никогда не приходят с приятными вестями.

— Возвращайся и доложи, что я иду! — говорю ему тихо и стараюсь улыбнуться, чтобы не показать своей злости подчиненному.

Обернулся. Эма стояла молча.

— Я должен идти…

— Кирчо, ты мне обещал…

— Не будь наивной, прошу тебя! Ты прекрасно знаешь, что я должен идти! — пытался убедить ее.

— Тогда иди! Иди в свою казарму! — сказала дрожащим голосом Эма и схватила свое пальто. — Все! Я найду, с кем встретить Новый год! — выпалила она, заплакала и выскочила за дверь.

Я даже не попытался ее вернуть. Не имело смысла. У меня не было выхода. Пусть убираются ко всем чертям и Эма, и Стефанов, и все… Друзья!

При обходе караула мне стало странно весело. Говорил солдатам плоские шуточки, какие знал, но у них они не вызывали улыбок. Бойцы, кажется, понимали, что мне не до смеха, и многозначительно молчали.

Принял дежурство, пожелал сменившимся с наряда коллегам приятной встречи Нового года, и время потекло мучительно долго. Курил одну сигарету за другой. Мир встречал Новый год, а я не мог себе найти места. Ни музыка, ни праздничный шум на улицах меня не успокаивали. Представил себе, как Стефанов в последний момент позвонил в часть и сообщил, что ему необходимо везти жену в больницу. У меня не было оснований сердиться на него, но он мог отказаться от своего прежнего решения значительно раньше. Тогда события развивались бы совсем иначе.

А Эма? Она, естественно, танцует с бородачом, кокетничает и не думает обо мне. Потом попросит его проводить до дому или останется у него. К черту и ее и его!

Направляюсь к складам. Долго проверяем с начальником караула посты. С такой тщательностью никогда раньше не проверял. Каждый предупредительный оклик часового возбуждал во мне подозрительность. Когда вернулся в помещение, меня снова охватили мысли о тех четверых: Стефанове и его жене, Эме и адвокатике. Строил планы отмщения, но тут же отказывался от них.

Незадолго до наступления Нового года в дежурку неожиданно нагрянул Стефанов. Словно мои мысли о нем привели его сюда. Лицо его раскраснелось от мороза, в глазах полыхало счастье.

— Все отлично, брат мой! Все кончилось прекрасно!.. А ты чего надулся? А ну снимай снаряжение и пистолет!

Не пошевелив ни одним мускулом и даже не взглянув на него, приказываю:

— Немедленно покинуть военный городок! Или я вас арестую и отправлю в военную комендатуру!

— Да ты что, Кирчо! Неужели ты не знаешь?

Все так же невозмутимо снимаю телефонную трубку и начинаю крутить ручку:

— Алло! Начальник караула! Срочно направь в комнату дежурного двух вооруженных бойцов!

Стефанов с недоумением посмотрел на меня, а потом сел на кушетку и раздраженно сказал:

— Ты думаешь, я пьяный? И злишься. Потом сам поймешь, что не мог я поступить иначе. Нужно было срочно отправить жену в родильный дом!

Я молчал. Он со злостью хлопнул дверью и удалился. Теперь я мог быть доволен. Отправил бойцов в караульное помещение и нервно начал ходить по комнате. С нетерпением ждал своего помощника, чтобы снова отправиться на проверку постов — так лучше всего успокаивались мои нервы. Послышались быстрые шаги, и снова появился лейтенант Стефанов.

— По приказу командира немедленно сдайте дежурство! — выпалил он, еле переводя дух.

Не спеша расстегиваю ремень и кладу его на стол. Снял красную нарукавную повязку.

— Поторопись, балда, а то Эма замерзнет у главного входа! — прикрикнул Стефанов.

— Не лезь, куда тебя не просят! — зло процедил я.

— Эх ты, шут гороховый! Посмотри, в окно!

Там, на пятачке под дежурной лампочкой, пританцовывала Эма. Я просто не верил своим глазам.

— У меня родился сын! Ты слышишь, глупец! Я уже отец… — гудел с веселым смехом Стефанов, схватил меня и вытолкнул за дверь: — Иди! Чего еще ждешь? В эту ночь все должны праздновать!

Его последние слова «У меня сын, сын!» подстегнули меня, и я бросился к выходу.

Схватил Эму за руку и потащил за собой. Спешил, однако куда — не знал. Мне было все равно. Потом мы побежали. Свалились в снег, помогали друг другу встать, весело смеялись и снова бежали до изнеможения.

Раздался бой башенных курантов. Было двенадцать часов. Мы остановились, чтобы встретить наш долгожданный Новый год. Мы целовались, взволнованные и счастливые, а Эма спешила рассказать, что случилось этой ночью. Я ничего не слышал, только смотрел в ее глаза, отражавшие небо. Спросил ее:

— Чего бы ты хотела пожелать нам в Новый год?

— А ты?

— Сына! Как у лейтенанта Стефанова! — прошептал я, пристально глядя в ее глаза.

Ласково поцеловав, она прижалась ко мне.

Так, крепко обнявшись, мы отправились в ночь без цели и без определенного направления. Нам было достаточно того, что мы вместе… Самые счастливые и богатые на этом свете, потому что имели настоящего, верного (а он в эту ночь был тоже счастливым) друга — Стефанова.

И если какой-то художник когда-нибудь попытается нарисовать картину человеческого счастья, то на ней непременно будут двое влюбленных, таких, как мы, глядящих на усыпанное звездами небо…

ЦЫГАНСКАЯ ИСТОРИЯ

Старый ЗИЛ натруженно гудит, двигаясь по уходящей в горы, накаленной солнцем дороге. В душной кабине старшина Черкезов, он не отрывает взгляда от блестящего асфальта. Прильнул к баранке рядом со старшиной рядовой Райко Моллов. Все в подразделении знают его — цыганенок Райко, шофер грузовой машины, которого чаще других ругает старшина. Если кепи надето не набекрень, то обязательно расстегнут воротник или ремень висит, как на вешалке. А это, как считает старшина Черкезов, серьезные нарушения, которые не следует оставлять незамеченными. Поклялся старшина, что не успокоится, пока не сделает из Райко настоящего солдата. Райко каждый раз обещал исправиться, стать самым примерным бойцом, но для этого ему не хватало времени. То надо идти на занятия, то заступать в наряд, то куда-нибудь ехать. Как считает старшина Черкезов, наряду с другими слабостями Райко имеет еще одну, и она самая опасная: он играет на скрипке и поет. А какой солдат получится из человека, который, заслышав бой барабана, забывает и устав, и службу, и все на свете!

Другие солдаты и офицеры вряд ли знали об этой тайне, но Райко она была хорошо известна: в жилах старшины Черкезова текла цыганская кровь, хотя уже пятое поколение их рода носило болгарские имена. Об этом Райко узнал от Сании — дочери Черкезова. О том, что Райко и Сания познакомились во время вступительных экзаменов в консерваторию, старшина догадается потом. Их обоих зачислили студентами, но Райко пошел в армию, а Сания уехала в Софию. Кто скажет старшине, что Райко любит Санию (и как любит!) и получает от нее письма каждую неделю? Старшина Черкезов вряд ли подозревает, что цыганенок Райко так сильно его уважает потому, что он отец Сании — той пылкой девушки, которая по документам считается болгаркой, хотя в ее жилах течет горячая цыганская кровь. «Не может она меня обмануть, товарищ старшина! — думал шофер, нажимая на педаль. — Райко — не парень, а дьявол. Ей-ей, дьявол! Вот уже год отслужил. Еще год — и тогда студент Райко откроет свою тайну».

Грузовая машина подразделения не стоит на месте ни часу. Из одного места возвращается, ее направляют в другое. Не остается времени, чтобы воды долить в радиатор, помыть стекла и привести в порядок кабину.

Сегодня старшина Черкезов едет на ней в Сливен за парадным обмундированием для новобранцев. Старший машины не разговаривает, не курит — он не отрывает глаз от дороги. «Может, Райко и отличный водитель, — думает он, — но цыганам доверять нельзя. С ними нужно держать ухо востро!»

Райко крутит баранку и даже мысли не допускает, что старшина ему не доверяет. Хитрый парень Райко! Напевает себе под нос цыганский мотив и временами посматривает на старшину. Молчит Черкезов, но глаза выдают его. Кровь напоминает о себе, сердцу не прикажешь. Только одно удерживает его. Неделю назад курьер вручил ему письма на роту, и он невольно заинтересовался, откуда «сыновья» получают письма. На одном из конвертов почерк ему показался знакомым. Повертел в руках письмо, прочитал несколько раз адрес, и в сердце поселилась тревога. На месте обратного адреса — одна большая буква «С»! Рвал и метал старшина. Письмо было адресовано Райко, и это утешало старшину, позволяло надеяться. «Где Райко до моей Сании! — рассуждал Черкезов и поглядывал на шофера. — Откуда они могут знать друг друга, да еще переписываться? Моя Сания станет певицей. Умная девушка и талантливая. Доброе у нее сердце. И пока она была при мне, никаких ухажеров не было. Она занималась учебой, пением…»

— Остановимся, товарищ старшина! Здесь внизу, в ста шагах от дороги, — родничок. Надо сполоснуть «фары», — предложил Райко, и старшина согласился.

Солдат схватил пустую фляжку и побежал по тропинке вниз, а Черкезов вылез из кабины и начал прохаживаться, стараясь успокоить разыгравшееся воображение. Прошло минут десять. «Что-то задерживается парень. Выкинет какую-нибудь цыганскую штучку. Бахчи рядом с родником», — начал нервничать старшина, возвратись на свое место в машине. Внимание его привлекла красная кнопочка на дверце ящичка для перчаток. Он нажал на нее, крышка открылась, а там целая пачка писем, аккуратно перевязанных. Черкезов вздрогнул, хотел закрыть крышку, но непреодолимое любопытство тянуло к этим письмам. Оглянувшись, он взял пачку — письма к Райко. И все подписаны почерком Сании. Значит, ошибки не было. Печать на конвертах — софийская, почерк — Сании, ее буква «С». Ему стало жарко. Он быстро положил на место пачку и захлопнул дверцу. Совесть не позволила ему заглянуть хоть в один конверт, чтобы узнать, о чем пишет дочь и как далеко зашли их отношения с Райко.

Он еще несколько раз протягивал руку к красной кнопочке, но рука не слушалась, возвращалась на колено. Искушение взять письма и по одному прочитать их не проходило… Ведь они написаны рукой его любимой дочери! Он имеет право, должен Сделать это! Она — его чадо! Восемнадцать лет дрожал над ней, растил! И вдруг на этом пути появляется цыган Райко!

Со злостью сжимал Черкезов свои тяжелые кулаки, казалось, готов был на все… Но потом мелькнула ободряющая мысль: «Да они еще дети! Такая мальчишеская любовь, как роса, — с утра до полудня». Старшина устало откинулся на спинку сиденья.

К машине подходил Райко с двумя дынями. Фляга, которую он повесил на ремень, тянула в сторону. Старшина выскочил из кабины:

— Ты что натворил? Ходил воровать дыни, ремень отвис до колен, на солдата не похож! За кражу дынь, народного имущества, и за компрометацию имени болгарского солдата — месяц неувольнения из расположения части. А дыни сейчас отнеси на бахчу! — кричал ему Черкезов, едва сдерживаясь.

В этот момент донесся голос охранника:

— Эй, начальство! Не ругай парня, я ему дал дыни. Солдат ведь тоже живой человек, пусть покушает!

— Оставь их в кювете! Поехали! — зло сказал старшина, влезая в кабину.

Старый ЗИЛ взревел и рванулся вперед.

— Выпросил их, меня не проведешь. Я тебя насквозь вижу, не можешь, чтобы не цыганить! — бурчал старшина, барабаня пальцами по крышке ящичка, в котором лежали письма его дочери Сании.

Все, что угодно, простил бы ему старшина, но только не это!

До Сливена ехали молча, в душе ругали друг друга на чем свет стоит, а сказать не решались.

Когда грузовик, подняв облака пыли, остановился в квартале, Райко, собравшись с духом, заговорил:

— Заскочим ко мне домой, товарищ старшина! Больше года не виделся со своими…

— Смотри за дорогой! — оборвал его Черкезов. — Отпуск получишь, когда станешь солдатом!

Около трех часов Черкезов считал куртки, брюки, шинели, головные уборы, а рабочие грузили их в машину. Когда он подписал документы и вышел со склада, увидел, что толпа цыган, цыганок и цыганят окружила Райко: обнимали, дружески хлопали по спине и плечам, с любопытством рассматривали. Черкезов вспылил, всех разогнал и отругал Райко. Угасла радость в глазах солдата, стиснул зубы, обиженный сел в кабину. Перед старшиной предстал щупленький смуглый мужичок, протянул Райко старый, обшарпанный футляр со скрипкой и почтительно заговорил:

— Товарищ начальник, я его отец… Если мы что-то нарушили, прости его! Приятно было нам взглянуть на нашего воина. Со всего квартала собрались…

Черкезов понял, что ошибся. Молча пожал руку отцу Райко и захлопнул кабину. Обиделся Райко на старшину, что тот разогнал его родственников. Злился и молчал. Черкезов опять думал о письмах, его злость переходила в боль. В своих отцовских мечтах он видел дочь большой артисткой, среди культурных людей, а она с кем связалась! Виноватым чувствовал себя, что не разрешил Райко повидаться с родителями. Такого не случалось, чтобы Черкезов не разрешил своему солдату встретиться с матерью и отцом. Немало людей со всех уголков Болгарии собралось в его доме, когда в дни принятия новобранцами военной присяги поселиться в гостинице было невозможно. Верно, в строгости держит он своих подчиненных, но любит их и бережет. А сейчас… не пустил солдата на порог родного дома. Это от злости, от обиды за Санию, из-за ее любви к Райко. А в чем, собственно, виноваты молодые? Пришло их время любить и радоваться друг другу. И никто не спросит, не придет к нему за советом, не захочет его согласия… Так было во все времена. О таких делах, как правило, отцы и матери узнают последними. Ведь двадцать лет назад и с ним было так же. Когда его Софка приглянулась ему, ее отец на коне гнался за ними, чтобы отобрать и вернуть в дом. А что получил? Ветер в поле! Разве влюбленных настигнешь!

«Стареешь, Через, стареешь», — думал старшина.

К вечеру возвратились в казарму. Солдаты быстро разгрузили машину, и Райко поставил ее в гараж.

— Заходи в помещение! — позвал его старшина. — О наказании забудь! Ребята просят сыграть.

Райко не спеша и с достоинством достал скрипку, вскинул смычок, замер. Его цыганские глаза вспыхнули ярким блеском. Свел брови, расправил плечи… Его тонкие сухие пальцы пробежались по грифу, и он заиграл. Райко играл, а старшина вспоминал бег табуна лошадей, порывы степного ветра, которые стесняли грудь и не давали дышать спокойно. Горький запах зрелой полыни горячил кровь, и он тер вспотевший лоб. Райко играл, а Черкезов видел рядом с собой дочь — тонкую, стройную, готовую запеть его любимую песню, тряхнув плечами, пуститься в лихой цыганский танец.

Райко играл, а солдаты слушали его как завороженные. Наверное, каждый из них думал об одной девушке, о самой красивой девушке на всем земном шаре, потому что встреча у них не скоро — целых два года впереди. Трудна, тяжела служба, а Райко играет о любви. Вдруг сладкий голос скрипки со звоном оборвался, вздрогнул локоть Райко, и полилась хороводная мелодия, от которой ноги сами начинают ходить. Не выдержало сердце старшины, он тихонечко ахнул и начал танцевать, а за ним и солдаты. Пол в казарме заходил ходуном. И никто не заметил, как вошел командир полка. Первым увидел его старшина и окаменел. Потом подал команду и отдал рапорт, как положено по уставу. Командир хитро улыбнулся и сказал:

— Довелось и такое увидеть. Хоро в казарме…

Черкезов стал краснее весенних маков. Пот заливал его смуглое лицо. «Великое посмешище», — думал он и, еле ворочая языком в пересохшем рту, проговорил:

— Цыганская история, товарищ полковник! Двадцать лет держался… Да вот этот дьявол своей скрипкой втравил меня в эту беду!

Командир опять улыбнулся, но было трудно понять, хорошее или плохое сулила его улыбка. Только Райко понял все. Он взмахнул смычком, и звуки быстрого чардаша наполнили помещение. Полковник сел на ближайшую койку. Его взгляд был устремлен вперед, душа ликовала. Старшина Черкезов с восхищением смотрел на цыгана Райко и старался подавить в себе досадную мысль, что из этого парня настоящий солдат не получится…

ГЕНЕРАЛЬСКАЯ РУКА

Все в этом торжественном зале смущало худенького лейтенанта и его четырех бойцов. Ребята держались скромно и, казалось, были немного напуганы шумом. Они не спеша отпивали из бокалов лимонад и с интересом поглядывали на другие бутылки с разноцветными этикетками. Лейтенант не замечал многозначительных взглядов своих бойцов, потому что не спускал глаз со стола в центре зала, где генерал из Управления гражданской обороны душевно разговаривал с гостями.

Лейтенант Тошев откуда-то знал этого человека, но пышная торжественность и блеск хрустальных люстр мешали ему сосредоточиться. Ему хотелось порыться в памяти, поискать воспоминание об этих серых глазах, об этой крупной порывистой фигуре. Уже целый час он мучился над этим, но вспомнить не мог.

За всю свою недолгую жизнь Тошев только два раза с глазу на глаз встречался с генералами. Первый раз — когда ему вручали диплом об окончании военного училища, и сейчас — при вручении ордена «За гражданскую доблесть и заслуги». Этот генерал ему знаком, но откуда? Ему хотелось у кого-нибудь спросить, но он не решался. «Не знаю, кто придумал коктейль как форму общения, но он, видно, имел крепкие ноги!» — думал Тошев, наблюдая за хаосом вокруг столов. Солидные мужи расхаживают около громадных подносов с холодными закусками, звенят бокалами; стучат тарелки, ножи, вилки; слышится приглушенный разговор и смех.

А свита генерала уже приближается к группе солдат. Широкая улыбка смягчала суровые черты волевого лица этого статного мужчины. В глазах горел веселый огонек.

Тошев незаметно одернул и расправил свой новенький китель. Его бойцы тоже быстро и молча подтянулись. И тут в глазах рядового Бонева лейтенант заметил такие же счастливые искорки. Увидел, что его серые глаза удивительно схожи с генеральскими, но думать об этом было некогда. Загремел знакомый голос:

— Вот они, наши юные герои! Вот она, славная болгарская Народная армия! За ваше здоровье, товарищ лейтенант, за здоровье ваших бойцов! — Генерал поднял бокал.

Солдаты заволновались: бокалы у них были пустые, и они неуверенно взялись за бутылки с пивом. Но лейтенант наполнил их бокалы шипучим лимонадом.

— Надо хотя бы пиво по такому случаю — заслуживают! — вмешался пожилой мужчина.

— Товарищ лейтенант знает лучше, что надо и что не надо! — весело сказал генерал.

Они чокнулись. Только теперь увидел лейтенант руку генерала — широкая ладонь с грубым рубцом затянувшейся раны. И тут он вдруг вспомнил, где первый раз увидел эту огромную руку.

— Мы ведь с вами уже знакомы? — славно угадав его мысли, пробасил генерал.

— Так точно, товарищ генерал! — выпалил лейтенант и сочувствовал, как краска заливает лицо, выдавая его смущение.

Генерал звучным голосом начал рассказывать окружающим, откуда знает этого симпатичного парня. А лейтенант готов был провалиться сквозь землю. Память его с досадной точностью воспроизводила их неприятную первую встречу. Вот этот рядовой Бонев, с серыми глазами, тайком принес тогда в казарму бутылку коньяку. Как ни таились они, на следующий день командир полка дал разгон лейтенанту. Строго спрашивал, до каких пор в его взводе будут нарушения. Молодой офицер дал себе слово, что наставит на путь истинный этого пройдоху Бонева. Телеграммой вызвал отца, пусть знает, какой у него сын…

Отец Бонева прибыл. Элегантный, уже немолодой мужчина в берете, в теплом зимнем пальто. Очень серьезным показался Бонев-старший, и лейтенант решил выложить ему все начистоту. Рассказал про «геройства» сына. Ничего не скрыл: ни увиливания от занятий, ни опозданий из увольнения, ни употребления в казарме спиртных напитков. Не скрыл и того, что Бонев, не стесняясь своих командиров и друзей, говорил, будто его отец — человек с большими связями и может выручить его из любого положения.

— Где мой сын? — строго спросил отец.

— На гауптвахте! — ответил ему лейтенант, но понял, что этот человек очень обиделся на него.

— Попросите привести его! Надо поговорить, а времени у меня в обрез. Мне нужно сегодня же возвратиться.

Лейтенант Тошев знал, что отец захочет увидеть сына, и поэтому заранее принял меры. Вышел и через минуту вернулся с рядовым Боневым. Солдат опешил, испуганно уставившись на отца, весь сжался, когда тот встал и направился к нему.

Лейтенант приготовился к тому, что отец со слезами на глазах обнимет сына, начнет упрекать, упрашивать, говорить, что он расстраивает своим поведением мать, что не думает о них… Раздалась звонкая пощечина, отец замахнулся второй раз… Но лейтенант задержал его руку.

— Не разрешаю бить моего бойца! — закричал он, — Бонев, марш отсюда!

Солдат вылетел из кабинета с покрасневшим от боли и стыда лицом.

— Может, теперь поймешь, как прикрываться отцовским горбом! — полетели вдогонку гневные слова отца.

— Советую вам не допускать рукоприкладства, — предупредил его строго Тошев. — Из битого человека солдат не получится!

— Он мой сын… Я не могу терпеть такого позора. Он заслуживает не пощечины, а гораздо большего… — проговорил рассерженный отец, устало опустившись на стул.

— Хорош или плох — нужно было думать раньше! Уже три месяца я отвечаю за него и должен сделать из него солдата! И я добьюсь! Для этого и поставлен.

— Трудновато вам будет! — вздохнул отец. — То, что я не смог сделать за восемнадцать лет, вам вряд ли удастся сделать за два года…

— Это почему же? Сын у вас смышленый, все схватывает на лету… Но немного распущенный, — переменил тактику лейтенант. — Выйдет из него хороший боец. Если лейтенант Тошев сказал, значит, так оно и будет.

— А чего же вы хотите от меня?

— От вас? Ничего! Только не вытирайте ему слезы, когда он будет жаловаться матери…

Сейчас каждое слово отчетливо вспомнилось ему и настроение менялось в худшую сторону. А генерал весело смеялся и рассказывал, как лейтенант давал советы, выговаривал, а он только пожимал плечами и слова не мог сказать в оправдание.

— За ваше здоровье, товарищ лейтенант! — снова провозгласил тост генерал. — И знаете, я вам немножко завидую! Вы обещали сделать из моего сына хорошего солдата и сдержали свое слово. Могу ли я не радоваться ордену на его груди?

И рука отца мягко легла на плечо сына. Боец стоял бледный, опустив голову. Только в глазах его тот же огонек, какой лейтенант видел в глазах генерала.

— За ваше здоровье, товарищ генерал! — взволнованно ответил Тошев. — Пью за первый орден вашего сына. Уверен, что не последний!

— Кто знает… — как-то неуверенно проговорил генерал. — Но раз вы говорите, не могу вам не верить!

— Я видел, как он бросился в огонь, когда загорелся химический цех завода. Увлек за собой товарищей, — возбужденно объяснил лейтенант. — За твое здоровье, Бонев! Этот бокал я пью за тебя!

Бойцы и гости дружно чокнулись. Тошев смотрел на своего бойца и на генерала, подумав, хватило ли у него смелости тогда схватить отца за руку, если бы знал, что он генерал.

Начинало смеркаться. Лейтенант Тошев незаметно взглянул на часы. До отхода их поезда было около трех часов, но нужно еще попрощаться, добраться до вокзала. Группа во главе с генералом поздравляла уже других награжденных — рабочих и служащих. Тошев кивнул своим ребятам: он научил их понимать его с первого взгляда. Незаметно покинули зал и оказались на шумной улице. Тут лейтенант сообразил, что может разрешить отпуск Боневу. Заслужил парень. Пусть встретится с матерью и отцом дома, пусть поговорят, вместе порадуются. Быстро написал ему увольнительную, а с остальными направился на вокзал.

Оставалось десять минут до отхода поезда, когда в купе словно из-под земли появились генерал с сыном.

— Ушли не попрощавшись! — с упреком проговорил генерал, но его веселые глаза смотрели дружелюбно.

— Виноват, товарищ генерал! — ответил Тошев. — Вы были заняты, неудобно было прерывать разговор.

— Несмотря ни на что, должны были обратиться! А теперь — в добрый путь! Давать советы и наставления не буду! Жду от вас только добрых вестей…

Генерал сердечно попрощался со всеми. Только руку сына задержал, может быть, на секунду дольше. И вышел.

— Бонев, поторопись, а то поезд тронется! — подталкивая его к выходу, сказал Тошев.

— Я возвращаюсь вместе с вами, товарищ лейтенант! Увиделся со своими, немного поговорили… Чего я буду слоняться по дому?

— Крепка рука у твоего отца! — пошутил лейтенант, и в купе дружно засмеялись.

Поезд медленно тронулся, и солдаты прильнули к окну. Они увидели генерала. Он улыбался и приветливо махал рукой.

ТОПАЛ ДЖЕНДО — КАПИТАН

Третий час не смолкает мотор газика, петляющего по горным дорогам. Божидар, председатель агрокомплекса, решил, видимо, показать мне все богатства нашего края. У него хорошее настроение, вижу по глазам. Если не сводит сурово брови, не улыбается вымученно, не играет желваками, значит, хорошее настроение. Говорит без умолку. Две пятилетки председательствует. Поседел от забот и каждодневного напряженного труда, загрубело его лицо от жаркого солнца и лютого зимнего ветра, но планов — еще на две жизни.

Возвращаемся с летнего пастбища. Оно там, выше, в горах. Снег на вершинах давно растаял, и по их позеленевшим склонам бродят общественные стада.

— Да, вон там, под разбитым молнией дубом, этой зимой похоронили Топала Джендо! — говорит тихо Божидар.

— Божо, остановись! — похлопав по плечу, говорю ему. — Давай навестим дядю Джендо…

Мой друг детства прижимает машину к обочине, перегревшийся мотор чихает и глохнет. Идем, разминая затекшие ноги. Около ста метров до полянки, над которой согнулся сожженный молнией столетний дуб. Когда-то эти сто метров преодолевали одним духом, а теперь пот проступил на наших спинах.

Потоки воды подмыли холмик одинокой могилы. На потрескавшейся коре виднелась блестящая табличка из нержавеющей стали с надписью: «Здесь покоится Топал Джендо — Капитан». И только.

Присели под дубом. Помолчали. Потом собрали букет дикой герани, наломали еловых веток и положили на могилу. Ничего не говорили. Да и не было в этом необходимости. Потому что каждый человек хранит с детства в своей памяти светлый образ первого учителя. Откуда был Топал Джендо, мы, мальчишки, не знали. Не известно это было и нашим отцам. Некоторые старые люди утверждали, что в селе он появился после восстания, на ильин день. Бедный, изувеченный молоденький паренек. Подобрали его добрые люди. Кормили, одевали. И имя у него было не наше. Спрашивали мы как-то бабушку, что значит «Джендо». Она перекрестилась и говорит:

— Не знаю, сынок! Может, душа-то у него темная, как у черта[10], может, и сам пришел с того света. Разве не видишь, заметный человек…

Видный был Топал Джендо. Высокий, широкоплечий, с красивым мужественным лицом, ходил он с трудом, хромал. Или от рождения таким был, или от болезни, или был тяжело ранен, никто не знал. Он жил в горах. Вниз спускался только зимой, когда были сильные морозы, шумели метели и голодные волки рыскали по опустевшим тропам.

Молчаливым и кротким человеком был Джендо. Войдет, бывало, в корчму, снимет шапку, приветствуя всех. Его длинные волосы рассыпались по плечам белыми волнами. Сядет где-нибудь в уголке перед графинчиком красного вина и слушает рассказы других. Если с ним кто-нибудь заговорит, скажет слово-другое, а потом молча уйдет.

Но для нас, мальчишек, Топал Джендо был великим человеком. Когда скот в жару загоняли в тень, приходил и Топал Джендо. Не успеет он пригнать свое стадо, а мы уже здесь, около него.

— Васильчо! Раздали вам свидетельства? — обращался он к самому младшему из нас. — С какими оценками переходишь в следующий класс? А Иван Страцимир каким царством владел? Расскажи, а я послушаю, а то забыл что-то…

Васильчо шмыгал носом, чесал затылок, потому что от уроков по истории ничего не оставалось в его лохматой голове.

— Помоги ему, Борис! И запомните все, что это позор! Взрослыми ребятами стали, а историю Болгарии не знаете!

Так поворчит на нас и отправится к пастушьему источнику, чтобы попить холодной водицы. А мы толпой — за ним, потому что все интересные события начинались только после этого.

Он не спеша расстилал побелевший от времени грубошерстный зипун, бросал на него шапку, а сверху клал припасенную еду. Большой нож, который он постоянно носил за обмотками, подавал ближайшему к нему мальчишке:

— А ну, Николчо, посмотрим на тебя! С десяти шагов!

Мы все становились за спиной Топала Джендо. Только Николчо шел к большой вербе, отмерял десять шагов, вздыхал полной грудью и храбро бросал нож. Чаще ему не удавалось попасть в цель; сконфуженный, он бежал, чтобы подобрать нож.

— Есть еще желающие? — спрашивал нас Топал Джендо, переводя взгляд с одного на другого.

Находились еще один-два, пытались кинуть нож в цель, но чаще всего промахивались. Тогда он вставал, отмеривал двадцать шагов, выпрямлялся и, ощупывая посеребренную рукоятку, говорил:

— Рука должна чувствовать оружие… Нужно рассчитать, сколько оборотов должен сделать нож в воздухе, а потом бросать, вот так…

Блеснув на солнце, нож летел точно в цель и впивался в дерево так глубоко, что никто из нас не мог сразу вытащить.

— Солдат должен уметь бросать нож… Для этого учу вас сейчас!

Потом наступал черед рукопашному бою. Топал Джендо строил нас в две шеренги, вручив каждому толстую суковатую палку. Показывал, как нужно держать оружие, как отбивать удары сверху и снизу, как обманывать противника, чтобы сбить его или проколоть штыком. Разгоралась лютая схватка: приглушенные крики, глухие удары деревянных дубинок, топот быстрых мальчишеских ног. А когда дело доходило до серьезного, наш учитель повелительно поднимал руку и наши деревянные ружья укладывались на траву. А для успокоения нервной системы делали «пастушьи» прыжки. И так каждый день… Топал Джендо терпеливо давал советы, показывал, рассказывал. Казалось, он был врожденным учителем. Каждый его урок начинался и заканчивался словами: «Болгарии нужны солдаты… Она ждет вас!» И мы, будущие воины, сражались врукопашную, бегали по горам, перебирались через овраги, залезали на деревья и скалы, тренировались с ножом, осваивали верховую езду. И все эти трудные, но веселые игры происходили в полдень, в самую жару, когда скот, который мы пасли, искал прохладу и тень.

— Скажи мне, Пенчо, почему Василия Дякону прозвали Левским?

И Пенчо отвечал, как на уроке, громко и четко.

— А сейчас посмотрю, какие из вас получились львята, — весело говорил он и вел нас в ближайший овраг. Внизу водные потоки промыли такие рвы — просто загляденье.

— Подождите, попробую со своей хромой ногой, — подходя ко рву, говорил с улыбкой Топал Джендо и, оттолкнувшись здоровой ногой, летел на другой берег. — Ну а теперь по одному — марш! И посильней отталкивайтесь, сила вас перенесет через любую пропасть!

И мы прыгали. Один, два, три раза. Большим позором считалось, если кто сваливался в ров. Все начинали смеяться, а Топал Джендо подавал неудачнику руку и спрашивал, не ушибся ли.

— На войне всякое бывает… А ну, герой, еще разок! Сейчас перескочишь!

И снова спускаемся в овраг. Его добрый взгляд придавал нам силу. Затем мы шли к Глубоким прудам, а по пути играли в чехарду. Опять бег, возня и смех.

— А теперь раздевайтесь… и в воду! — командовал наш учитель.

Вмиг сбрасывали с себя свои неказистые штанишки и рубашки и бултыхались в прохладную воду. Только Топал Джендо оставался на берегу и не спускал глаз с пруда.

— Эй, не заплывай на глубину, у меня нет желания мочить свои шаровары! — покрикивал он временами на какого-нибудь слишком увлекшегося пацана. — Когда придет время, я сам заставлю вас переплывать этот пруд.

Когда мы, накупавшись, выскакивали из воды, он строго командовал:

— А теперь попробуем на глубине, кто быстрей переплывет. — И добавлял: — А ты отдохни! Смотри, нос посинел, Завтра посоревнуешься, а сейчас беги к малышам!

Он снимал свою шапку, ударял ею о землю, и старшие бросались в воду. Кто «по-собачьи», кто «по-лягушачьи», яростно работая руками, старались первыми добраться до противоположного берега. Награда победителю была известна заранее — блестящая гильза от ружья лесного сторожа.

Любую нашу деятельность Топал Джендо не оставлял без поощрения. Пока мы занимались военными упражнениями, трое из нас стояли на посту и стерегли стадо. В их обязанности входило присматривать, чтобы коровы, напуганные оводами, не разбежались, а главное — чтобы собаки не добрались до наших узелков с харчами. Трудно было стоять на посту, когда другие играют или купаются. Но за это часовые имели право на мужскую радость — подержать в руках его черногорский револьвер, нож с посеребренной рукояткой и железный кавал. Это было, в сущности, все богатство Топала Джендо. Но он с готовностью доверял его только тем ребятам, которые оставались на посту.

— Привыкайте, стоять в карауле! Ведь скоро солдатами станете. Если боец не может бодрствовать на посту, он не стоит и ломаного гроша… — учил нас наш Капитан.

Мы, мальчишки, звали его Капитаном. Когда у него было хорошее настроение, он начинал играть на своем кавале «Тихий белый Дунай…», и мы дружно подхватывали его любимую песню. Больше других ему нравились стихи «Моя воля» и «Я капитан!». Мы повторяли их до хрипоты, а он размахивал своим железным кавалом и пел вместе с нами.

Утомленные и разгоряченные военными упражнениями, мы едва дожидались его команды: «Взять узелки!» Сухие краюшки хлеба, куски брынзы, чеснок, лук — все было необыкновенно вкусно. В узелках и сумках не оставалось ни крошки. Напрасно целая свора собак увивалась вокруг, махая хвостами.

Так незаметно проходили эти незабываемые «обеденные перерывы».

Подул ветер с моря, Топал Джендо встает первым:

— Поднимайте скот и направляйте его против ветра! Сегодня будем подниматься к Гайдуцкой[11] могиле…

Вверху, в Балканах, находилась Гайдуцкая могила. Под громадным, развесистым буком стояла каменная глыба, на которой был вырублен крест. Никто не знал, кто из повстанцев похоронен здесь, но Топал Джендо утверждал, что от долгожителей слышал, будто на этом месте повстанческий отряд устроил засаду турецким войскам. Много врагов было уничтожено в этом сражении, но погиб и самый молодой повстанец. Похоронили его под буком, установили памятник. И так сохранилась Гайдуцкая могила до наших дней. Много в горах и партизанских могил. Мы обошли их все. И знаем их историю так, как вам рассказывал Топал Джендо. Он научил нас украшать могилы дикой геранью и поливать цветы из солдатских фляжек. В нашем селе знали, что он помогал партизанам. В своей избушке давал им приют, снабжал хлебом и другими продуктами, лечил раненых. А появлялись жандармы, звуки его кавала разносились по всей округе. Однако об этом Топал Джендо не любил вспоминать. После Девятого сентября[12] по нашему краю проезжал один генерал и зашел прямо к нему. Привел его Топал Джендо в то место, где прятал раненого партизана. Тяжелейшие раны была у партизана, он потерял много крови. Два дня и две ночи Топал Джендо боролся за его жизнь. Целебные травы прикладывал к ранам, поил парным молоком, укрывал овечьими шкурами, но ничего не помогало. Спустя годы прах партизана перенесли в братскую могилу в село, а на том месте, где он погиб, установили памятник с красной звездочкой.

После победы над фашизмом пригласили Топала Джендо в общину, предложили ему пенсию за его бескорыстную помощь партизанам. Однако он ответил: «Дайте пенсию бедным, чьи дома сожгли фашисты! Помогите вдовам, мужья которых погибли от рук фашистских извергов… А мне ничего не нужно! За то, что давал и делал от чистого сердца, от всей души, денег не берут…»

Никого не было у Топала Джендо, жил один в Балканах. Многие версты пройдет, если увидит в горах человека. Попадет ему в руки газета, прочитает от строчки до строчки, а уж потом пустит на самокрутки. Память у него была исключительная — имена и даты из болгарской истории знал наизусть. Часто рассказывал нам разные истории о царях и боярах, о турецких пашах и султанах, о битвах и сражениях.

Если во время долгих зимних вечеров в корчме заходила речь о войнах, он готов был слушать до утра. Иногда и он вспоминал о Балканских войнах[13]. В его рассказах всегда присутствовал безымянный капитан — самый храбрый, смелый и умный. Топал Джендо был при нем вроде вестового. Поэтому все знал об этом капитане.

Находились шутники и спрашивали его: как же капитан взял его к себе в ординарцы с искалеченной ногой и как он мог идти вместе с другими солдатами?.. Ничего не отвечал Джендо на такие вопросы, замолкал и вытаскивал свой кавал. Ни у кого другого не было такого кавала — железного, сделанного из ружейного ствола. И никто не мог так играть, как он. Его приглашали на свадьбы и дни рождения, просили поиграть на кавале, но Джендо не принимал таких приглашений. Зато, когда наступало лето, лес наполнялся его музыкой.

Много лет назад, рассказывали старые люди, по Балканам ходила такая легенда. У богача Бойко, владельца мельницы, была дочь-красавица. Тайно она любила Топала Джендо, но, когда дело дошло до свадьбы, Бойко воспротивился, выгнал сватов. Наутро нашел свою дочь мертвой у глубокого омута. С тех пор опустела его мельница, никто не хотел молоть зерно у отца-убийцы. Только в короткие летние ночи Топал Джендо иногда спускался со своим стадом вниз, и его кавал плакал до рассвета.

Капитан для нас был близким человеком. Все, что он нам рассказывал, осталось в памяти на всю жизнь. Каждый из нас тайно подражал ему. Да и кто другой называл нас героями? Кто величал львятами и орлятами?

От нашего Капитана мы узнали, как лечить животных, накладывать лубок на сломанную ногу ягненка, как заколоть и обработать барана. По его науке травами лечили от укусов собак и змей, от ушиба конским копытом. Он учил точно определять направление движения в густом лесу, отличать съедобные грибы и ягоды от ядовитых. Мы могли взять мед у диких пчел и не пострадать за лакомство. Увидев гриб на дереве, мы несли его Топалу Джендо, чтобы он сделал из него трут для своего огнива. А есть ли в мире что-либо вкуснее, чем пастуший пирог? Надоишь свежего молока в широкий подойник, зальешь им кусочки брынзы на сковороде, поставишь на огонь и держишь, пока не появится коричневая корочка.

…Так прошли наши детские годы. Незаметно выросли и отправились в города учиться и приобретать профессии. Немногие из нас возвратились в родное село. Подошло время идти в армию, и тогда мы с благодарностью вспомнили «солдатские» уроки Топала Джендо. На стрельбище мы демонстрировали го, чему нас учил Топал Джендо, — зоркий глаз, твердую руку.

Более десяти моих детских приятелей стали офицерами. В нашем селе появилось много капитанов, но Топал Джендо Капитан остался единственным.

И вот теперь стоим мы с Божидаром у его могилы и молчим. Вспоминаем о Капитане, о нашем детстве.

— Пришел он зимой в корчму, — прервал наше молчание Божидар, — и попросил приготовить ему горячего вина с черным перцем. «Что-то холодно внутри», — пожаловался он и выпил два стакана. Раскраснелся, глаза повеселели, вытащил свой заветный кавал. «До сегодняшнего дня играл вам только грустные песни… Сейчас сыграю одну фракийскую, пусть тронет ваше сердце!» — сказал Джендо и заиграл. Молодые вскочили и завертелись в хороводе — вся корчма ходуном заходила. Так и проводили его после полуночи — всем хороводом. А утром нашли Капитана мертвым.

— А почему здесь похоронили? Не нашли места на сельском кладбище?

— Вспомнили старые люди, что просил он когда-то похоронить его под этим дубом, чтобы по утрам роса выпадала на его могилу, чтобы птицы пели. Железная кровать и старинный кованый сундук остались в его избушке. И завещание: «За всю жизнь скопил тридцать тысяч левов. Дарю их школе — пусть книги купят для детей». В сундуке хранился один комплект солдатского обмундирования, сапоги и головной убор. Деды рассказывали, что со времен Балканской войны. Просил похоронить в этой одежде, чтобы и после смерти остаться солдатом. Тогда мы решили похоронить его с воинскими почестями. Поехали в город к коменданту, рассказали, какого человека собираемся хоронить. Прислал духовой оркестр и взвод солдат. На руках принесли гроб сюда. Впереди на красной подушечке несли Железный крест за храбрость. Девять залпов разнеслись над Балканами. Всем селом провожали этого человека, потому что каждому он сделал добро. Положили в гроб его сумку, нож и кавал, которые известны тебе с детства… Нет больше Топала Джендо.

Мы молча встали и пошли. Машина опять покатилась по извилистой дороге, а Божидар продолжал свой рассказ о будущих планах хозяйства.

На прощание я сказал ему:

— Божо, ты мне доставил огромное удовольствие… Богато живете, и я искренне радуюсь этому!

Он молча пожал мою руку и, словно читая мои мысли, со вздохом сказал:

— Только молодежи у нас маловато! Бегут в город, туда их влечет! Наше село остается без детей, нет смены. Где они, те пятьдесят мальчишек и тот Топал Джендо, который организует новую «солдатскую» дружину?..

ЦВЕТЫ НА СЧАСТЬЕ

После обеда из больницы небольшого горного городка вышел молодой человек. Темные очки скрывали глаза и делали его лицо болезненно-бледным.

— Приятной прогулки, поручик Донев! — сказал дежурный у входа, дружески пожав ему руку. — Возвращайся пораньше…

— Благодарю! Немного поброжу и вернусь! Здесь у меня нет знакомых…

Три месяца поручик Донев не выходил из больницы. Привезли его прямо с фронта. В Софии больницы и госпитали были переполнены, и его переправили сразу сюда.

Здесь, в больничной палате, он вспомнил тот январский день, когда в третий раз поднял в атаку свою роту. Видел обросшие лица своих солдат, слышал их яростный крик, и каждый раз его воспоминания прерывала ослепительная вспышка. Санитары нашли его, изрешеченного снарядными осколками и засыпанного землей.

В больнице его терпеливо и долго лечили. Только глаза никак не заживали — нестерпимо болели от яркого летнего солнца, и поэтому он носил темные очки. А через них мир казался мрачным и пасмурным. Цвета и краски теряли свою силу, лица людей становились неприветливыми.

Донев медленно шел по улице и с любопытством рассматривал дома, людей, зеленые вершины гор. Костюм, купленный им у одного врача, был ему широк в плечах, но этого никто не замечал. Люди равнодушно проходили мимо, погруженные в свои заботы. Чувствовалось суровое дыхание продолжающейся войны.

…А наступала весна. В этот теплый воскресный день многие жители города вышли на центральную улицу.

Донев чувствовал, как его грудь наполняется чудодейственным теплом.

Фронтовые воспоминания мучили его, не давали спать ночами. Сколько раз сквозь дремоту он отчетливо слышал стоны своих раненых бойцов и вскакивал, обливаясь потом! Иногда во сне он видел убитых товарищей. Просыпался со стоном и до утра не мог сомкнуть глаз. Душа страстно желала хоть маленькой радости, светлого воспоминания, но их не было.

Около года провел он в Балканских горах. Походы, бои, засады… Потом отправка на фронт с первой гвардейской дивизией. И вдруг остался один в больнице, наедине со своими воспоминаниями… Старался превозмочь себя, но не мог. Мечтал о скором выздоровлении, о том, чтобы немного отвлечься от грустных переживаний. И вот наконец врачи разрешили ему эту весеннюю прогулку.

Он шел быстро и оглядывался. Ему хотелось увидеть улыбающееся лицо, чьи-нибудь радостные глаза, но таких, кажется, не было. А женщин в черных платьях стало необычайно много.

Вдруг из-за угла донесся чистый детский голос, который настойчиво призывал:

— Покупайте цветы-ы-ы! Весенние цветы! Берите тюльпаны! Свежие тюльпаны!

Донев ускорил шаг. На углу, на бетонной ступеньке около магазина, сидел мальчик лет десяти и приглашал людей. Перед ним стояло старое оцинкованное ведро, наполненное красными и желтыми тюльпанами.

— Покупайте цветы! — кричал во весь голос мальчик, но никто не останавливался около него.

— Как идет торговля? — любезно спросил Донев.

Мальчик удивленно посмотрел на него и, убедившись, что незнакомый дядя не шутит, со вздохом ответил:

— Плохо идет! У людей нет денег на хлеб… Им не до цветов!

Поручик невольно пощупал карман, в котором похрустывали новенькие банкноты. Ему только сегодня выплатили денежное довольствие сразу за три месяца. После покупки костюма осталось еще много денег. Он подумал, что неплохо было бы подарить цветы медицинским сестрам. Постоял, посмотрел на мальчика и решил, что цветам обрадуются и все больные.

— Сколько стоят все?

Мальчик посмотрел на него удивленно. В его взгляде чувствовалось недоверие.

— И за ведро я тебе уплачу! — весело добавил Донев и вытащил из кармана банкноты.

Мальчик еще раз посмотрел на него, боязливо взял деньги, попытался пересчитать их, но сбился.

— Вам все? — с недоумением спросил мальчик.

— Все, все, мальчик! А ну, давай ведро!

Мальчишка спрятал деньги в карман, двумя руками поднял ведро и, заикаясь от волнения, прошептал:

— Благодарю вас, господин товарищ… Вы… Мама у нас больная, братик голодный. Теперь я принесу им хлеба а дров. Я им расскажу про вас…

Глаза его светились счастьем. Он еще раз посмотрел по сторонам и со всех ног пустился бежать, прижимая к груди деньги.

Донев, разволновавшись, взял ведро и направился к больнице. Не успел он сделать и десятка шагов, как встретил двух девочек — они не отрывали глаз от пестрых тюльпанов. Он окликнул их:

— Эй, девочки! Подождите!

Они остановились, удивленные. Донев подошел к ним и, не говоря ни слова, вручил по одному красному тюльпану.

— Но у нас нет денег… — пытались возразить они.

— Ничего, ничего! Я цветы не продаю! Дарю вам на счастье, — весело проговорил он и протянул еще по два цветка.

Девочки разрумянились от волнения.

— На счастье! — повторил он и добавил про себя: «Митко, за тебя… Ты любил цветы. Когда ты выскочил за дорогу, чтобы собрать букетик, наскочил на мину».

— Мамаша, возьмите один тюльпан… Бесплатно, даю на счастье.

Смотрел в глаза пожилой женщины и думал: «Это, Цанко, за тебя… У тебя была только мать, но ты уже не вернешься к ней».

Река людей текла мимо него. И каждый шел с цветком в руке. Донев брал цветок, вручал в протянутые руки и смотрел в глаза. Ему хотелось увидеть радостные искорки, которые вспыхивали в них.

Он радовался, спешил, словно боялся опоздать куда-то. И все люди, идущие вниз к мосту, несли в руках тюльпаны. Некоторые встречные спрашивали, где взяли цветы.

— А вон там, на горке… Спешите! Там один молодой человек раздает цветы на счастье! — весело отвечали люди и, улыбаясь, шли дальше.

Примечания

1

«Манлихер» — марка винтовки. — Прим. ред.

2

Беломорье — побережье Эгейского моря. — Прим. ред.

3

РМС — Революционный союз молодежи, комсомол. — Прим. ред.

4

Кавал — духовой музыкальный инструмент, вид свирели. — Прим. ред.

5

Кускус — лапша. — Прим. ред.

6

Ятаки — помощники партизан. — Прим. ред.

7

Антерия — крестьянская верхняя одежда на ватной подкладке. — Прим. ред.

8

Декар — десятая часть гектара. — Прим. ред.

9

Болгарский национальный танец. — Прим. ред.

10

Джендем — ад (болг.). — Прим. ред.

11

Гайдук (хайдук) — участник национально-освободительного движения болгарского народа против турецкого ига. — Прим. ред.

12

День освобождения Болгарии в 1944 году, когда власть перешла к правительству Отечественного фронта. — Прим. ред.

13

Балканские войны (1912—1913 гг.) между Балканским союзом (Болгария, Сербия, Черногория) и Турцией. — Прим. ред.

Content

Доверие

Димитр Ганев ГРАНИЦА НАД КРАСНОВОМ Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Георгий Стоянов ВЕТЕР ОТ КРЫЛА Новеллы

ПОЛИГОН

КОГДА НАСТУПАЕТ УТРО

ВЕТЕР ОТ КРЫЛА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Иван Миланов ДОВЕРИЕ ВЗАЙМЫ Рассказы

ДОВЕРИЕ ВЗАЙМЫ

ИНСПЕКТОР

ДО ЗАВТРА ЕЩЕ МНОГО ВРЕМЕНИ

САМОНАКАЗАНИЕ ЗА СТРАХ

НАКАЗ

ДОМОЙ

ОТМЩЕНИЕ

ДЕВУШКА БОЙЦА

БЕЛЫЕ РЕЛЬСЫ

КУКУШКА

В НОВОГОДНЮЮ НОЧЬ

ЦЫГАНСКАЯ ИСТОРИЯ

ГЕНЕРАЛЬСКАЯ РУКА

ТОПАЛ ДЖЕНДО — КАПИТАН

ЦВЕТЫ НА СЧАСТЬЕ

Примечания