Зарево

Флориан Новицкий

КРАТЧАЙШИЙ ПУТЬ

Повесть

«ИМПЕРАТОРСКИЙ ТРАКТ»

Прежде чем меня начали называть «сынок», а затем уже серьезнее — «поручник-сынок», я был обыкновенным мальчиком, немного болезненным и бледным. Но так как я довольно неплохо играл на скрипке, сверстники терпеливо относились к моей внешности. Я всегда охотно и неутомимо исполнял довоенные вальсы, танго и польки, от которых веяло чистотой и свежестью юности, омраченной фашистской оккупацией.

Однажды утром в воскресенье взоры односельчан были устремлены к «тракту», который хотя и не проходил через нашу деревню под Тарнополем, но если взобраться на высокую липу, то можно было увидеть клубы белой пыли, поднимающиеся над дорогой.

Многие кричали:

— Едут, едут!

Потирали руки, сыпали шутками, давая бурный выход чувствам, накопленным за время господства фашистов. А по «императорскому тракту», грохоча гусеницами, проходили стальные колоссы с красными звездами. Глухо стонала земля, пыль ложилась на зелень.

Еще не так давно по этому «тракту» проносились на восток спесивые гитлеровские мотоциклисты, громыхали гусеницами «тигры» с высунувшимися из люков откормленными эсэсовцами. Сейчас красноармейцы возвращаются, овеянные славой, ожидаемые везде и всеми.

Расположившись на старом валуне, в глубине двора, который, вероятно, был свидетелем жизни всех поколений моего рода, я с радостью играл. Играл все, что умел: «Катюшу», «Яблочко», «Все, что наше», «Еще Польска не сгинела», и, наверное, импровизировал бы так без конца, если бы не внезапное появление у дома трех красноармейцев. Я боялся поднять голову, а услышав чужую речь, вскочил и побежал в дом.

— Стой, стой, пацан! Куда? Куда ты? Сыграй нам «Вставай, страна огромная».

Я испуганно покачал головой, вглядываясь в их приветливые, улыбающиеся лица.

— А ну-ка покажи мне свою скрипку, — сказал один из них.

Без протеста я отдал ему скрипку. Он сразу же проверил правильность настройки и тут же взял первые аккорды:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой…

В этой музыке было что-то волнующее, хватающее за душу. Когда я успокоился и улыбнулся, красноармеец растрепал мою шевелюру и спросил:

— Костюшко знаешь?

— Учил о нем в школе, — ответил я.

— Значит, все в порядке…

Бойцы тут же отошли. А я стоял в раздумье: действительно ли я знаю Костюшко? А может быть, меня спросили не о том, о котором мы проходили в школе?

— Но ему еще нет восемнадцати! — упорствовал отец, не особенно, правда, веря в успех своей аргументации. — Председатель, что вы делаете? Ведь он ребенок!

— Ребенок для вас, — бесстрастным голосом отвечал председатель сельской рады народовой, продолжая машинально штемпелевать документы. — Для вас ребенок, а для нас солдат! Солдат! — повторял он между очередными ударами печати.

Отец посмотрел на меня укоризненным взглядом: почему не прошу за себя сам, не заплачу, наконец… Я молчал с озабоченным видом. А председатель, наш близкий сосед, испытанный друг дома, не уступал. Не предал меня.

Я знал, что родители никогда не согласились бы на то, чтобы я пошел в армию. Поэтому я решил прибегнуть к авторитету председателя нашей рады народовой, который работал в этой должности всего неделю, но сумел за столь короткий срок завоевать всеобщее уважение. Чтобы повестка имела больший вес, в нее были вписаны две фамилии — моя и Кубы.

Никто тогда не подумал о том, что в деревне были и другие парни нашего возраста. События сменялись с такой быстротой, что мысли не поспевали за ними. Документ предписывал явиться в райвоенкомат в такой-то день в такое-то время с запасом провизии на пять дней.

Подвода съехала с полевой дороги и затарахтела по ухабистому «императорскому тракту». Перед моими глазами промелькнула узкая полоса зеленеющей пшеницы на краю наших небольших угодий.

С какой радостью приезжал я сюда ночью с родителями на уборку клевера! (Ночью было сыро, поэтому семена не осыпались.) Недалеко от нашего поля проходила железная дорога. Как привлекал меня поезд, который с шумом проносился мимо нас раз в сутки, унося с собой кусочек незнакомого мне большого мира! Мой старший брат Эмиль, имевший уже трехнедельный опыт боев в 1939 году, тоже любил приезжать сюда, чтобы под прикрытием ночи удирать в хату за железнодорожными путями, где ждала его «душенька». Отец ругал брата за это, не выбирая слов, а когда мать пыталась защищать его, ворчал:

— Дело не в девушке, а в дорогих семенах, в клевере. Это же на его одежду, обувь… Жениться ведь ему захочется…

— Дай-то бог, — с надеждой вздыхала мать, а помогавшая нам соседка, старая Магеровская, усердно поддакивала ей.

Я засыпал под этот разговор, и только утренний холод возвращал меня к действительности. Омытый холодной росой, я срывался с лежака из клевера и мчался на другой конец участка, чтобы присоединиться к работающим. При этом украдкой наблюдал за братом, который, пряча за загадочной улыбкой тайну ночного свидания, молча поднимал двойные порции влажного клевера и сооружал из него искусные копны. Только бы успеть до восхода солнца — эта мысль направляла напряженные усилия работающих.

Затем брат укладывал клевер на длинную решетчатую телегу, садился на нее сам и погонял сивую и гнедую; а проезжая мимо дома своей возлюбленной, насвистывал только ему одному известную мелодию. Менее чем через час он возвращался, аккуратно причесанный и умытый, и повторял этот церемониал до тех пор, пока оставались копны клевера.

Потом вспашка, сев и снова ожидание: что-то вырастет?..

— Пррр! Ну что, ребята, может, вы раздумали? — заговорил наконец старик Матеуш, в данный момент приветливый возница, а до того — всегда грозный для нас сосед.

— Дали бы лучше чего-нибудь глотнуть, — с показным молодечеством отозвался Куба.

— Дам, дам. Вы уже взрослые, вояки…

Самогон забулькал в горле Кубы. Он тут же скривился и с закрытыми глазами передал бутылку мне. Я пробовал это зелье как-то украдкой во время праздника, когда гости напились и не обращали на меня внимания. Сейчас я набрал побольше воздуха в легкие и размашисто наклонил бутылку к себе.

— Бррр… Какая гадость! — выдавил я из себя, отдышавшись.

— Хороший, хороший, только много не надо, — ответил Матеуш.

Я развязал рюкзак, подаренный мне отцом. Содержимое его было очень скромным: буханка черствого деревенского хлеба и два куска копченой грудинки. Экипировку составляло солдатское одеяло брата, оставшееся после его неудачной военной кампании, и складной нож, который я выменял когда-то на конские волосы. Я отрезал кусок грудинки, отломил ломоть хлеба, разделил все это на три части и предложил своим попутчикам.

— Спасибо, я не хочу, — отказался Матеуш. — Дорога у вас дальняя, еще пригодится. Война — это не танцы. А пить много не надо. Как выпьешь, так море по колено, а смелых всегда быстрее подстреливают. Я был на войне, знаю.

Я как-то особенно остро ощущал в этой поездке, как прекрасен мир. И голубое небо, и раскинувшаяся кругом зелень, и черные крестьянские межи — все купалось в тепле апрельского солнца.

Возница поддал вожжами — лошади побежали живее. Сзади в мерцающем тумане, поднимающемся от нагретой земли, уже были плохо различимы соломенные крыши, постепенно погружающиеся за серую линию горизонта; только костел еще отчетливо поблескивал серебром крыши.

Мимо нас промчался газик с красноармейцами. Они пели. На запад тянулись с тяжелым гулом эскадрильи советских бомбардировщиков. Фронт был совсем близко, однако мы ехали на восток.

От райвоенкомата до сборного пункта дорога была короткой, но нелегкой. Надо было протиснуться через решетчатую калитку, где толпилась группа заплаканных родственников, пытавшихся пробраться на двор к своим близким, которые, не будучи еще солдатами, не были уже и штатскими, потом повернуть налево, к печально знаменитому зданию бывшей криминальной полиции, и почувствовать радость при виде нарядного фронтона кинотеатра «Казино», где мною впервые было пережито счастье встречи с фильмом, затем пролезть через пролом в кирпичной стене, сделанный, вероятно, случайной бомбой (так как остальные были сброшены в районе моста на Сергече), проскользнуть во влажную тень городского сада, где на горизонте вдали маячило бесформенное здание бурсы, и, наконец, очутиться на небольшой площади перед белостенным магистратом, за которым, скрытая в зелени дикого, винограда, находилась наиболее известная мне постройка: моя гимназия. До того как я услышал первые завывания бомб, здесь был мой городской дом. До блеска натертые полы, запах керосина в коридорах, нервная суматоха экзаменующихся, и среди всего этого я, деревенский мальчишка, в домотканых штанах, ощущавший себя моряком, лишенным компаса, в неизвестных ему водах. Но я тогда сдал экзамен. А когда сменил свою крестьянскую одежду на синий мундир с голубыми кантами и голубой нашивкой, с номером «606» на левом рукаве, то окончательно пришел в себя.

Все осталось как прежде: погнутая решетка ограды — следы нашей юношеской пробы сил, за что нам сильно попадало от воспитателей; пролом в заборе, поспешно залатанный досками от старых ворот; начисто лишенный зелени двор и запах, намекавший на близость строения, в которое даже короли ходят пешком и в котором мы пробовали вкус махорочных окурков. Так и кажется, что сейчас здесь появятся бледный, пухлый еврей Плюссер, прекрасная Вейссовна, объект вздохов большинства гимназистов, грязный Михайловский, крикливый Стеттер, педантичный Шлиз, таинственный Петри, злобный Жак, подчеркнуто любезный и дружелюбный Сташек, мой сосед по парте, и вся наша шумная школьная толпа. Но я никогда их уже не встречу: многие из моих соучеников окончили свою жизнь в еврейской братской могиле.

Толпа, которая сейчас постепенно заполняла школьный двор, отличалась суровостью и серьезностью. Здесь были добровольцы и мобилизованные. За оградой по мере прибытия зарегистрированных пропорционально увеличивалось количество зрителей и провожающих. Всхлипывающие девушки, встревоженные матери, сосредоточенные отцы. Я смотрел на них не без чувства некоторой гордости и превосходства: меня никто не провожал. Мы бродили с Кубой среди толпы в ожидании дальнейшего развития событий, ведь мы были уже солдатами.

Мы шли на восток в сопровождении нескольких красноармейцев. Группа наша была довольно многочисленной, разнородной и недисциплинированной. Безуспешными были просьбы красноармейцев сохранять порядок. Через некоторое время колонна растянулась на значительное расстояние; пересеченная местность и бесконечные повороты полевой дороги привели к тому, что сопровождающим стало трудно нас контролировать. Навьюченные багажом, многие быстро теряли силы. Мы с трудом пересекли забитое войсками шоссе, мой «императорский тракт». Непосредственная близость фронта и повсеместная толчея предопределяли выбор нашего маршрута.

С пригорка показалась моя деревня: белеющие цветущие сады, переходящие несколько выше в прямую линию белых хат с маленькими окнами и рыжевато-серыми соломенными крышами. Над всем этим господствовали две колокольни: куполообразная — православной церкви и остроконечная — костела.

При виде пестрой колонны из хат высыпали люди. Но догнали нас немногие: сопровождающие дали команду ускорить шаг. И прекрасно: не хочу никаких прощаний, не хочу все это переживать вновь. Размышления дезорганизуют, чувствительность ослабляет характер. Я бросил последний взгляд на нашу бело-голубую хатку с красной оконной рамой и вошел в узкий овраг. Успел заметить группку ребят и девчат, товарищей моих детских забав, которые махали руками и платками. Но и их я вскоре потерял из виду. Прощайте…

— Подъем, ребята, подъем!

Я поднял голову. Где я?

Куба уже ел.

— Осторожнее! — вскрикнул он, когда, поднимаясь, я сбросил лежавший на моей груди завтрак. — Ешь, — предложил Куба, жуя хлеб и вытирая рукавом испачканный кусок сала.

Рядом, у стены, были беспорядочно нагромождены школьные парты. Так, значит, мы спали в школе. Я поднялся. Ну и твердый же пол! Но времени ни на размышления, ни на умывание, ни на завтрак у меня уже не было, так как наши сопровождающие приказали собираться.

Нас разделили на отряды. Каждый из них возглавил красноармеец, а помощников выбрали среди наших.

Построились в две шеренги. Перед фронтом отряда встал наш командир. Представился: Криворучка. Такая смешная фамилия. У него была винтовка и вещмешок с сухарями, мешок-символ, о котором вскоре я буду петь: «…и ранней порой мелькнет за спиной зеленый мешок вещевой»; на груди его висела какая-то медаль.

— Во-от… — начал Криворучка, сделал пару шагов вперед фронтом, внимательно посмотрел на нас, как бы стремясь запомнить все лица, и проговорил протяжно: — Да-а-а… — Затем неожиданно громко крикнул: — Поспали немного?! Покушали?! — А так как никто не отозвался, ответил сам: — Значит, все в порядке.

Потом сообщил нам коротко, что до момента передачи нас польским властям («польским властям» — это повышало в нас ответственность и приятно щекотало чувство национальной гордости) он будет нашим командиром, что первый армейский паек мы получим только в поезде, что мы должны быть стойкими, бдительными и т. п., затем сообщил нам приблизительный маршрут и закончил своим симпатичным «во-от».

Постепенно мы начинали чувствовать себя солдатами. Немного уставшие, но со все возрастающей надеждой на благополучное завершение нашего пути мы двинулись вперед. Отряд за отрядом, нога в ногу, обходя стороной деревни и хутора, мы молча проходили километры окольных путей. Еще нападали кое-где из засады вооруженные банды бандеровцев, а мы были для них лакомым кусочком. Шли на Гусятин. В жаркий полдень пересекли Збруч. На деревянном мосту мы попрощались с последней из провожающих — сестрой Кубы, Марийкой. На этом берегу люди доброжелательные, сердечные. Оживился наш Криворучка, он, видно, отдавал себе отчет в ничтожности огня своей винтовки в случае опасности. Мы расположились на лугу, недалеко от деревни Ольховце, ожидая дальнейших распоряжений. Утоляя жажду чистой, студеной водой, освежали усталые тела.

Но приказа не поступало. Так прождали до вечера.

Уже в темноте мы перешли на хутор и расположились на ночлег в обширном, без единого стебелька соломы совхозном овине.

Я спал рядом с Кубой. Мы долго делились впечатлениями о прошедшем дне. Наконец я услышал, что Куба протяжно захрапел. Я устроился поудобнее, чтобы последовать его примеру, и вскоре уже сладко спал.

Поезд остановили прямо в поле. Мы быстро погрузились. Нужно было спешить, так как грозила опасность налета и мы не могли нарушать расписание движения.

Познакомились с комендантом поезда, молчаливым улыбающимся человеком. После совещания с сопровождающими красноармейцами он крикнул громко и протяжно:

— По вагонам!

Поезд тронулся. В вагон нас набилось много, слишком много. Двери были раздвинуты, однако проемы перекрыты поперечными жердями — на всякий случай, чтобы никто не выпал. На почетном месте, около дверей вагона, расположился наш командир Криворучка. На крючке болталось его боевое снаряжение: мешок с сухарями, шинель и винтовка.

— Ну вот. Займите места!

Он развязал вещмешок и начал разламывать сухари и медленно жевать их, уставившись взглядом в открытую дверь вагона, где перед глазами проплывали чудесные майские украинские пейзажи. Мы также приступили к еде, хотя запасов оставалось уже немного. Кто что мог подсовывал Криворучке.

— Сами ешьте, — отнекивался солдат.

Но наконец уступил, попробовал копченую грудинку и начал грустный рассказ о себе, о сыне, сгоревшем в танке, о втором, который еще где-то воюет, о жене, погибшей от бомбы, о дочери, которая, вероятно, спаслась, только неизвестно где находится, и, наконец, о боях, в которых принимал участие, о тяжелом ранении, о госпитале и о том, как он оказался здесь. Мы с восхищением смотрели на его медаль, и он, чувствуя это, нежно дотрагивался до нее.

Мы пробовали его утешать, а он, встряхиваясь от тяжелых дум, говорил:

— Вам тоже не лучше, у вас еще все впереди.

И, словно поймав себя на чем-то предосудительном, он изменил тему разговора и предостерег нас по-хозяйски, чтобы мы экономили запасы провизии, так как солдатский паек ждет нас только в Гречанах.

Колеса поезда, постукивая, отмеряли время и километры. Наш эшелон останавливался ненадолго лишь на небольших станциях, чтобы пропустить транспорты, направляющиеся на фронт.

Танки, орудия, автомашины и песня, грозная песня войны: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…»

На стенах вагонов особенно запомнились два плаката. На одном была изображена русская мать с ребенком у груди, с поднятой рукой, на фоне красного знамени с надписью «Родина-мать зовет».

На другом плакате — красноармеец с автоматом в руке, зорко следящий за врагом. На этом было написано: «Все для фронта». На крышах некоторых вагонов, на платформах установлены зенитки и грозные счетверенные зенитные пулеметы.

«На запад», — читали мы наскоро написанные лозунги на запыленных досках вагонов. Иногда наш поезд останавливался напротив эшелона, направляющегося на фронт: рукой можно было дотянуться.

— Здорово, ребята! — кричали нам.

— Здорово, здорово! — несмело отвечали мы.

— Ждем вас на фронте!

Мы останавливались также дверь в дверь с поездами-лазаретами. Раненые, много раненых: молодые ребята и усатые ветераны, рядовые и офицеры. Они ехали залечивать раны в госпиталях в глубине страны. Пропитанные кровью бинты, повязки, неестественные позы, руки в шинах; лица улыбающиеся, скорченные от боли, безразличные…

Мы ехали дальше — ни минуты передышки. Наконец долгожданные Гречаны. Но здесь вместо пайка — первая бомбардировка. Едва избавились от разъяренных штурмовиков, как через минуту какой-то заблудившийся вражеский истребитель окатил нас горячим свинцом. Пуля попала в крышу нашего вагона, продырявив рюкзак одного из призывников. Так был установлен пассивный контакт с врагом.

Остановки делали все чаще, В привокзальных буфетах было слабое пиво и суп, но только для военных. Буфетную стойку осаждали инвалиды. Они пили эту желтую жидкость и ели суп. Мы же пока могли пользоваться лишь услугами станционных будок с надписью «кипяток». Военный — это тот, кто в мундире. Поэтому никому из нас не удалось полакомиться супом. Буфетчица, замотанная пожилая женщина, каждую минуту докучливо орала:

— Только для военных, только для военных!

Правда, тот, у кого были русские деньги, мог купить лепешки, семечки или вареную картошку. Иногда продавалось топленое молоко в глиняных кувшинах, прикрытых тулупом, чтобы сохранить тепло. Деликатес. Но у меня денег не было. У меня был только рюкзак, небольшое одеяло, полотенце и банка из-под консервов — мое новое приобретение. Местные жители смотрели на меня с подозрением из-за моей одежды. На мне были старые, заплатанные брюки и солидный, цвета хаки, китель с длинным рядом блестящих пуговиц и с эмблемой коронованного орла. Призывники шутили, что мне этот китель, может, и пригодится, только я должен немного подучиться и съесть пару вагонов каши, прежде чем смогу официально его носить. Я злился в душе на мать, которая заставила меня так, одеться. Этот офицерский китель санационной армии доставил мне много хлопот.

Я решил пустить в товарный обмен сначала рюкзак. Удалось. Картофельные лепешки мне очень понравились.

Говорили, что на черном рынке можно достать даже курицу в бульоне и что газеты во второй половине дня стоят в два раза дороже — уже в качестве сырья для самокруток. В этом я вскоре убедился сам.

Криворучка с пониманием относился к нашим торговым сделкам. С одной стороны, он, вероятно, чувствовал себя ответственным за отсутствие армейского пайка, с другой же — отдавал себе отчет в том, что от того, будут ли сыты подчиненные, зависит настроение и боевой дух будущих солдат.

Он заверил нас, что в Киеве мы непременно встанем на военное довольствие.

Киев. Погожее воскресное утро. На станции — следы ночного налета. Нам повезло, что приехали позже. Мы вылезли на крыши вагонов, чтобы полюбоваться этим красивым городом, городом-памятником. Это была единственная возможность «осмотреть» его, так как нам было запрещено покидать вагоны: каждую минуту можно было ожидать воздушной тревоги.

К нам подошла группа украинских девушек в школьной форме, чтобы поприветствовать нас.

— Лучше бы дали что-нибудь поесть, — проворчал кто-то недовольно.

Я пытался сгладить эту реплику широкой улыбкой, тем более что одна из девушек мне очень понравилась. Она улыбнулась мне в ответ. Я не выдержал, соскочил с вагона, и мы подали друг другу руки. Посыпались непритязательные шуточки:

— Эй, осторожней, а то испачкаешь ее!

— Поцелуй ей ручку!

— Проверь у нее таблицу умножения!..

А она? Она своим платочком вытерла мой действительно испачканный лоб. И в этот момент раздалась команда! «По вагонам!»

Впервые, уже сидя в вагоне, после прощания с прекрасной девушкой (до того как поезд скрылся за поворотом, девушки махали нам платочками), я дал уговорить себя и закурил самокрутку. Бррр, до чего же это противно! Город удалялся и вскоре совсем скрылся из виду за надднепровской возвышенностью.

Криворучка с выражением благоговения на лице священнодействовал, раздавая пищу. Поезд медленно въезжал на многократно подвергавшийся бомбардировке мост на Днепре.

Пролеты трещали под напором колес. Они знали разрушительную силу бомб, но узнали также и упорство советского человека. Стальные пролеты кое-где заменили деревянными — свежими, поспешно смонтированными. Они предостерегающе ворчали, как бы прося: медленнее, медленнее, еще медленнее… Ленивый Днепр разливался весенними водами во все уголки долин и лугов, Он подчинялся только своему нраву. Ему не было дела до войны.

— Ну, ребята, — оживился Криворучка, — паек получили, значит, вы солдаты. — И начал вскрывать одну из двух желтых банок, извлеченных из бумажного мешка.

А делал он это профессионально, каким-то удивительным инструментом, который он вынул из кармана. Вдруг наши ноздри уловили давно позабытый запах тушеного мяса, у всех задвигались кадыки. Я проглотил слюну.

Криворучка тем временем старательно вскрывал другую банку с тушенкой. Открылось дно мешка, и нашим глазам предстали беспорядочно перемешанные большие черные сухари.

— Получайте, — распорядился Криворучка. Он вручил каждому по два сухаря и отмерил собственной деревянной ложкой порцию консервов. Затем показал на два оставшихся мешка и категорически заявил: — Это на завтра, а это на послезавтра. — Потом он насыпал каждому горсть табаку. У меня впервые был собственный табак.

Время, оставшееся до окончания переезда, мы измеряли теперь количеством мешков, с достоинством вскрываемых на «командном пункте». Когда выяснилось, что во втором мешке не было консервов, а только сухари и брикеты концентрированной каши, наше любопытство возросло: что же в третьем мешке?

Мы с Кубой получили брикет пшеничной каши. Другим повезло больше: им досталась пшенная и даже гречневая. Наварить из брикета можно было целый котелок, но у нас его не было. Правда, в нашем распоряжении был армейский котелок Криворучки, который никогда не отказывал в помощи, и две банки от консервов, нашлось бы также несколько личных котелков, кружек и другой посуды, но поезд шел без остановок. Мы проезжали станции и большие железнодорожные узлы, все новые хутора появлялись то с одной, то с другой стороны нашего вагона; перед нами проносились леса, мосты, бескрайние нивы озимых, буйно тянущихся к солнцу.

Собственных запасов продовольствия совсем уже не осталось, только сухари и концентраты. Мы хрустели сухарями, каша ждала, когда ее сварят, а вагоны неизменно выстукивали один и тот же ритм: «На восток, на восток, на восток…»

Наше беспокойство передалось Криворучке, однако он заявил уверенным тоном:

— Не беспокойтесь, когда-нибудь остановится.

Нас утешало не заявление командира, а логическое рассуждение, что паровоз не возит с собой озеро и шахту и у него в конце концов кончится вода и уголь.

Наконец-то! Мы вывалились толпой из эшелона на небольшой станции, и сразу же вспыхнули костры. Я и Куба ждали банку, которую — как самые молодые — мы должны были получить во вторую очередь. Счастливцы уже ели свою пшенную кашу, обжигая язык, так как мы стояли у них над душой. Наконец доели. Я сбегал за водой. Согласно разделению труда варить должен был Куба. Но только он успел раздробить брикет, как раздалась команда: «По вагонам!» Все, кто собирался поесть каши во вторую очередь, не смогли этого сделать, а таких было много. Куба, вместо того чтобы бежать к нашему вагону, отчаянно бросился в сторону паровоза, крикнув мне что-то невразумительное. Еще несколько человек бросились за ним. Поезд тронулся, и снова мы ехали довольно долго.

Когда паровоз наконец остановился перед семафором, несколько «чужаков» пытались вторгнуться в наш вагон.

— А вы кто? — почти по-польски крикнул Криворучка.

— Как это «кто»? — удивились они и подсунули ему под нос его собственной котелок и измазанные сажей банки с кашей. Говорили они с. трудом, а выглядели как настоящие негры.

Куба или нет? Глаза и зубы вроде бы его.

— А где твои брови? — спросил я.

— Немного опалил, но зато есть каша, — блеснул двумя рядами зубов Куба-негр.

От него несло гарью, смрад издавала также пригорелая каша. Я попробовал ее. Собака бы это есть не стала, но Куба был доволен. Ничего удивительного, это была его идея: варить на тендере во время движения эшелона.

Я опять принялся за сухари. Они нравились мне, как ярмарочные пряники, и даже еще больше.

Мы опорожнили последний мешок, который, кстати сказать, не принес больших открытий, однако знаменовал собой скорое окончание нашего путешествия. Но перед этим поезд долго стоял на запасном пути небольшой станции. За время этой поездки мы успели сжиться друг с другом, хорошо знали, что волнует каждого. Энтузиазм новобранцев, надо признаться, умеренный, с большой долей сомнения. Никто из нас не видел еще польского солдата, а поляк, как известно, чтобы поверить, должен пощупать. Да и трусливых людей было достаточно. Что касается меня и Кубы, то нас никто всерьез не принимал: мы были для них «сопляки», «молокососы». Попытки с помощью курения доказать, что мы взрослые, успеха не имели, тем более что получалось у нас это неумело и чаще всего заканчивалось тошнотой.

Почти все, что можно было выменять, мы выменяли на блины и лепешки. Только на мой китель не нашлось охотника: офицерский, санационный. Носильные вещи нам были не нужны: вскоре мы получим форму.

Мы все смотрели с симпатией на Криворучку, с которым рано или поздно нам предстоит расстаться.

Но вот вновь команда: «По вагонам!» Прекратились разговоры, шуточки, подсознательно мы готовились к самому важному.

Поезд двинулся веселее, мерно выстукивая: «Это уже близко, это уже близко, это уже близко…»

Эшелон въехал на станцию медленно и тихо, как бы украдкой. Паровоз несколько раз коротко свистнул, а затем тяжело выдохнул огромный запас пара, подводя таким образом итог тяжелой работы и слагая с себя ответственность за нашу безопасность.

Сопровождающий нас Криворучка, одетый по всей форме, приготовился передавать командование отрядом. Мы столпились около него в дверях вагона. Никто не трогался с места. Вблизи паровоза в клубах пара маячили какие-то фигуры, но трудно было определить, в каком они обмундировании. Вроде бы наши. Началась высадка. Вокруг все бурлило и шумело. Между тем раздалась команда по-польски: «Построиться у вагонов!» Что-то во мне дрогнуло. Я никогда не служил в армии, но мгновенно поспешил в строй. Их было всего несколько человек, и пришли они не в качестве экспонатов, а для того чтобы принять очередной эшелон с новобранцами. Важно, что они были, а через некоторое время их будет еще больше, и мы станем ими.

Криворучка минуту молча стоял перед нами, поправляя винтовку: видно было, что в нем происходит какая-то внутренняя борьба, после чего невнятно буркнул: «За все, ребята, спасибо», и, лихо повернувшись на каблуках, направился к коменданту поезда.

Несколько минут междуцарствия, и от передних вагонов раздался зычный голос:

— Повзводно… шагом… марш!!!

Пошли. В строю кто-то зло пошутил, что обладатель этого голоса, с которым мы жаждали познакомиться, так нам еще надоест, так нас еще помуштрует, что и родную мать забудем, но, несмотря на это, все мы были в хорошем настроении, в нас поднималось чувство национальной гордости. Всем хотелось петь.

— Эй, там, держать ногу, ну, ты, с сундучком! Не вылезайте из рядов, подравняйтесь в шеренгах, на вас люди смотрят! «Войско святой Ядвиги», никакого порядка, черт побери!

Впереди показался город.

— Как он называется?

— Сумы!

— Как?

— Так, как слышал.

— Не разговаривать!

Мы вступили на улицы города. Проходим сквер, где на высоком постаменте небольшой мраморный памятник В. И. Ленину.

Людей на улицах мало, но те, мимо которых мы проходили, приостанавливались, заметив нас, и ободряюще улыбались, как бы говоря: победа будет за нами! Польский солдат мчался куда-то с котелком, даже не посмотрев в нашу сторону. Быстро свернул направо, только его и видели. Как он мог?! С его стороны это просто свинство.

Идем вверх по улице — за город, в казармы. С левой стороны уже видны красные строения, на каждом из зданий — зенитный пулемет.

Вперед, вперед, быстрее. Вот и ворота, украшенные бело-красным полотнищем с надписью, из которой видно, что нас здесь ждут. Голова колонны свернула в ворота, и… грянул оркестр, защемило в сердце, сдавило горло: «Марш, марш, поляки, марш, стойкий народ, отдохнем после тяжелой работы на родной земле…»

Я ничего не видел и не слышал, хотя было многолюдно и шумно. Чувствовал только огромный прилив радости: буду польским солдатом.

Нас построили в большое каре на плацу. Шеренга, в которой стояли мы с Кубой, была обращена фронтом на запад, откуда открывался вид на серые здания казарм… Движение около них было очень сильным, как в городе, да к тому же в праздничный день. Военные и штатские, штатские и военные. С оружием, без оружия, с котелками, хозяйственные отделения, смена караула. Вероятно, в ближайшем здании находился штаб. За нами — батарея полевых кухонь плюс дополнительный котел прямо на костре. Наклонившись над ним, женщина-повар, в бриджах, без портупеи, мешала что-то деревянной лопаткой. Ветер, подувший в нашу сторону, позволил нам безошибочно определить таинственное содержание котла.

— Кислые щи, — шепчет Куба.

— Да, — соглашаюсь я, морщась, — так как кислых щей не люблю и дома у меня всегда из-за этого были скандалы.

К нам никто не подходит, не подает команды, и каре постепенно распадается; некоторые садятся, отходят в сторону. И вот между солдатами завязывается разговор, они расспрашивают о родной стороне, о близких, знакомых. Я становлюсь свидетелем неожиданных встреч родственников, которых разделяли тысячи километров и многолетняя разлука. И над всем этим людским сборищем поднимается густое облако табачного дыма. Мы с Кубой дисциплинированно стоим в шеренге, так как никого здесь не знаем. Но нет, оказывается, я ошибся.

— Юзю! — говорю Кубе, это его настоящее имя. — Не старый ли это Антони?

— Какой Антони?

— А тот, которого вывезли.

— Да, как будто он.

— Пан капрал, пан капрал! — кричим мы с Кубой.

Он оборачивается. Выбегаем из шеренги, горячо приветствуем его, хотя капрал Антони не очень нас и признает. Мы сумбурно объясняем, откуда знаем его.

— А-а-а-а… а что вы здесь делаете, молокососы?

— Ну, мы… так же, как и вы…

И началась беседа, возбужденная, хаотичная, обо всем сразу. Время от времени капрал Антони прикладывал два пальца к козырьку конфедератки. Мы смотрели на него с обожанием, он же относился к нам серьезно, как к молодым товарищам по оружию. Мы только удивлялись, что орел на его фуражке какой-то необычный.

— Так это пястовский, — объяснил он, — так как другой должна быть теперь наша Польша.

Наша Польша… Как он, простой лесник, прекрасно это сказал. Наша Польша…

— Вы уже получили направление? — неожиданно спросил он.

— Нет. Как раз ждем.

— Ничего, сейчас вас тут раскупят. А может, попадете в офицерскую школу. Офицеров не хватает.

«В офицерскую школу? Мы? Это невозможно. Мы не господа, мы простые парни, сыновья крестьян», — скептически думал я.

Тем временем раздалась команда встать в строй.

— Ну, до встречи через неделю, я уезжаю за новыми! — крикнул нам наш земляк. — Попробуйте в офицерскую школу!

— Граждане! Приветствуем вас на гостеприимной советской земле. Благодаря стараниям Союза польских патриотов и благосклонности Советского правительства вы вступаете в ряды первого польского корпуса, формирующегося в СССР. Первая дивизия имени Тадеуша Костюшко в битве под Ленино показала свой героизм… — примерно такие слова говорил нам молодой польский офицер, стоявший с небольшой группой в центре каре. — А теперь вас покормят ужином — и спать. Утром получите направления в часть.

После команды «Разойдись!» мы встали в очередь за едой. Может быть, щи и были превосходными, но мне они не поправились, я выловил из них только несколько кусочков консервированного мяса. С ночлегом было еще хуже: мы улеглись прямо на деревянных нарах, которые к тому же оказались прибежищем клопов и прочих насекомых. Но зато среди своих…

Период между вступлением в армию и превращением в солдаты был довольно тяжелым. Все временно. Нет своего угла, трудности с питанием. Даже не известно, каким отхожим местом можно пользоваться.

Ежедневно прибывали транспорты поляков из всех районов Советского Союза, из Красной Армии или прямо с недавно освобожденных территорий. Воистину вавилонское столпотворение.

Оркестр гремел с утра до вечера, то встречая, то провожая новобранцев, направляющихся по своим частям.

Территория военного городка гудела от песен и кишела марширующими в разные стороны подразделениями.

А мы после утренних щей снова ждем своих «купцов». Куба ворчит:

— К черту такое войско, а щи воняют селедкой!

— Но консервы хорошие, — убеждаю его я, чувствуя себя ответственным за лишения, которым он подвергается, хотя в глубине души сам недоволен.

К счастью, клопы меня не любят. Но Куба! Ночью, сонный, он давил их на лице, растирая в большие кровавые пятна. Едва, бедняга, отмылся.

Наконец вызывают несколько десятков человек. Среди прочих называют и мою фамилию. Нас отводят в одно из зданий. Держись, Куба!

Я встретился с ним вновь только на Поморском валу. Он налаживал телефонную связь, а через полчаса был тяжело ранен в грудь.

Врачебное освидетельствование проходило быстро. Никто ни на какие болезни не жаловался.

— Сколько тебе лет? — спросил врач.

— Почти восемнадцать.

— Что значит «почти»?

— Через полгода будет, проше пана.

— Эх ты, «проше пана»! Говорят: «гражданин», «гражданин капитан». Повтори!

— Через полгода, проше пана, гражданин капитан.

— Чтоб тебя, «проше пана!»

— Так точно, гражданин капитан!

Непринужденное поведение врача придало мне смелости.

— Начинаешь говорить человеческим языком. Болел когда-нибудь?

— Чесоткой, гражданин капитан.

Тут я вспомнил отца, который при расставании только раз нарушил суровые принципы отцовства, уронив слезу и поцеловав меня в лоб, а потом строго сказал: «Говори всегда правду, будь отважным, осторожно обращайся с оружием, так как иногда оно само стреляет».

— Скажи «а-а-а».

— А… а… а…

— Почему миндалины увеличены?

— У меня так всегда бывает от кислого. Вероятно, от щей, гражданин капитан. — Перед моим взором снова предстал образ отца: он был очень огорчен. — Кажется, я в детстве также болел скарлатиной, но плохо помню это, гражданин капитан.

— А может, скарлатиной со щами? — Он хлопнул меня по хилым плечам. — Ну а как тебя зовут?

Одним дыханием я произнес свою фамилию и имя.

— Канонир, — добавил симпатичный капитан.

— Нет, сын крестьянина, — решительно возразил я.

— Канонир — это значит… получишь направление в артиллерию.

«Прекрасно, — подумал я. — Отец тоже был артиллеристом».

— Ординарцем не хотел бы быть?

— Нет, я хочу быть артиллеристом. Так же, как мой отец, гражданин капитан.

— Будешь артиллеристом-ординарцем.

— А что это такое — ординарец?

— Это солдат, который помогает офицеру, чистит его мундир, ну… понимаешь? Вроде адъютанта.

— Холуй, — добавил по-русски, лукаво сощурив глаза, помогающий капитану офицер.

— Хочу быть только артиллеристом, гражданин капитан, — стоял я на своем.

Сразу припомнились мои домашние муки во время двухлетней болезни матери. Даже хлеб я должен был выпекать, не говоря уже о приготовлении пищи, мытье посуды и уборке, и все это под строгим контролем постоянно дающей наставления родительницы.

— Но ты такой хилый. Я для тебя стараюсь, хочу как лучше, тем более что мы однофамильцы. Отца как зовут?

— Адольф, — ответил я. — Но это не его вина, гражданин капитан.

— Смешной ты! И родом из Тарнопольского воеводства?

— Так точно, гражданин капитан.

— Тогда, вероятно, мы родственники. — Он ласково потрепал меня по щеке: — Только ешь хорошо, а то у тебя мускулы, как у таракана. — И громким «Следующий!» закончил наш семейный диалог.

«Кушай, кушай!» — подумал я о щах.

Таким образом я был «куплен» и стал артиллеристом.

Мы были пополнением артиллерийской части, которая располагалась в прифронтовой полосе на Волыни. Других подробностей мы не знали, вероятно, потому, что в этот человеческий муравейник нетрудно было затесаться вражеским элементам. Новое пристанище было не лучше прежнего: нас разместили в конюшне. Наверное, здесь когда-то были казармы царской конницы.

Наша группа, состоящая из двух взводов, во главе с высоким кудрявым старшим сержантом и капралом — его помощником — заняла стойла вблизи больших ворот. Мы перестали быть безымянной группой новобранцев, мы были уже кое-что — артиллерия!

— В сторону, с дороги, кавалерия, так как здесь идет артиллерия! — орали мы перед вечерней поверкой.

Из других песен я узнал, что артиллерия — это цвет армии, а также «бог войны». Меня распирало от гордости, потому что я стал как-никак принадлежать к этому избранному роду войск.

Жизнь медленно, но верно входила в армейское русло. Правда, нам пока не выдали еще мундиров, но уже был подъем, уборка района размещения, оборудование нового, в некоторой степени собственного отхожего места. Мы уже уходили со своими котелками к своей кухне, привели в порядок стойла, раздобыли немного соломы: подстелить под себя и укрыться. К счастью, май был теплый.

Напротив нас, за перегородкой, размещалось пополнение неизвестного нам рода войска. В одном из стойл расположились девушки, которых все называли «эмильками»[1]. Уже в мундирах: гимнастерки нормальные, а вместо, брюк шаровары не шаровары, юбки не юбки, какой-то гибрид: широкие и короткие, но со штанинами. На головах конфедератки. А прямо напротив меня разместилась супружеская пара. Молодые. Также уже в мундирах.

Через несколько дней девушки исчезли из «кобыльего стойла» — как мы его прозвали. Супруги остались. Этот институт сохранялся даже на фронте.

Обмундированные соседи насмехались над нами:

— Ждете американские ботинки, а кирзовые сапоги не хотите?

Только грозный взгляд нашего командира призывал их к порядку.

Пока мы ждали своего обмундирования, произошло событие, взбудоражившее всех обитателей казарм. В одно из польских подразделений пытался пробраться агент УПА, бандеровец. Он был в мундире. Его узнал один из солдат, у которого бандиты вырезали всю семью. Военно-полевой суд безотлагательно провел разбирательство и приговорил бандеровца к расстрелу. Казнь должна была состояться в присутствии всего личного состава.

На 12 часов был назначен общий сбор и выступление в район казни. Конвой из нескольких солдат, вооруженных винтовками с примкнутыми штыками, вывел преступника. Мы шли молча. Почти каждый из нас в какой-то мере испытал на себе деятельность бандеровцев, представитель которых должен был вскоре понести заслуженную кару. Не нахожу слов, чтобы выразить состояние нашей молчаливо идущей колонны.

Мы сошли в долину реки, затем медленно поднялись на холмы городской свалки и выстроились фронтом к приговоренному.

Он не смог выдержать ненавидящих взглядов наших глаз, в которых не было ни капли жалости, и опустил голову. Он знал свою вину.

Бдительность после этого события возросла до такой степени, что мой китель стал объектом подозрений. Меня то и дело теребили: «В какой армии служил? А может, это твоего почтенного папочки? Где похоронил того офицера?»

«Надо покончить с этой экс-офицерской формой», — решил я. Случай вскоре представился. Сомкнутым строем, если сомкнутым строем можно идти по крутому склону, мы направились к реке с целью… Вот именно, с какой целью? Мы должны были подготовиться к получению мундиров. Несколько брезентовых палаток здесь же, на берегу реки, скрывали в себе тайну этой церемонии, которая превращала штатского человека в солдата. Около них толпилось слишком много народу, чтобы можно было поверить, что хватит мундиров для нашего недавно возросшего отряда, прошу извинить, уже батареи.

Среди солдат нового пополнения я встретил Михала Галянта, своего земляка. Хотя он был и старше меня, тем не менее заменил мне Юзека Кубу.

Мы сидим повзводно на берегу илистой реки. Солнце поднимается все выше, начинает донимать жара. Вот он, случай, который нельзя упустить! Снимаю китель и сообщаю соседям, что нашел в нем вшей.

— Выброси его к черту, — несколько грубовато посоветовали мне.

Я с готовностью воспользовался советом: наложил в карманы камней, и китель навсегда исчез с моих глаз. Мысленно извинился перед матерью за то, что обижался на нее за экипировку.

— Эх ты, простофиля, надо было поменять его на лепешки! — отругал меня Михал.

А когда я признался ему, что меня преследовали из-за этого кителя, он сказал, что я просто дурак, так как такого сопляка, как я, никто не будет подозревать в убийстве…

— Они шутили, растяпа, — добавил он с упреком.

Может быть, и так, но кителя теперь не вернешь. Прежде чем начну учиться в университете, буду учиться на ошибках.

Мундиров, к сожалению, мы не получили, и ночью я стучал зубами от холода. Отсутствие щедро подбитого ватой кителя позволило только теперь оценить его достоинства. На счастье, утром объявили сбор. Цель? Та же самая, что и вчера. Палаточный городок значительно разросся. Сегодня нам была предоставлена возможность проникнуть в тайну палаток. Мы видели, как наши товарищи исчезали в них обросшие, грязные и оборванные, а, пройдя целый комплекс палаток, выходили опрятные, улыбающиеся, как бы заново родившиеся.

Первый взвод был уже занят этой работой. Наконец подошла и наша очередь. Началась таинственная и радостная мистерия. Прежде всего в первой палатке расстаемся со старым барахлом. Немного его, но… прощай навсегда.

Вторая палатка: стрижка, взвешивание, измерение роста. Лениво двигается длинная вереница голых людей. Воздух такой, что топор можно вешать.

Парикмахер с безразличным видом стриг наголо, не обращая внимания даже на самые замысловатые прически «клиентов».

Третья палатка: баня (купаться в реке было запрещено). Фырканью, всплескам и другим сопровождающим мытье звукам не было конца.

Наконец, четвертая палатка: место, где человек возрождается, как феникс из пепла. Нам выдали желтые американские ботинки, красивые, с металлическими пряжками, но все-таки лучше бы сапоги. «Артиллеристы с раскрашенными орудиями» — припомнились мне колкости соседей из неизвестного рода войск. Итак, получаем фиолетовые обмотки, белье с тесемками, тиковые брюки, наконец, пояса, пилотки и…

— Пан заведующий, не хватает гимнастерок! — крикнул кто-то из глубины склада, откуда до этого, как из автомата, вылетали очередями отдельные предметы гардероба.

— Вот те на! Как же без гимнастерок?!

— Люди на фронте погибают, а им гимнастерки подавай, — разглагольствовал тот же голос.

Наконец показался сам заведующий складом — скромненький, покорный, тщедушный.

— Вы уж извините, — начал он учтиво, — не хватает. Может, найдется наверху, но сомневаюсь. — И исчез так же внезапно, как и появился.

— «Вы уж извините», — передразнили мы этого «светского» человека. — Может, будет, может, нет.

Пришлось взяться за дело нашему командиру. Мы не кто-нибудь, мы — артиллерия. Все затихли и внимательно следили за ходом событий. А за брезентом происходит громкий разговор. Наконец все стихло и из-за брезента, разделяющего палатку, появился наш командир.

— Действительно нет, все проверил, — сообщил он. — Получим советские гимнастерки.

— А орлы?

— Вырежем из консервных банок. — Через его правую щеку пробежал нервный тик.

Не такое это простое дело — вырезать орлов из банок. Ну что же, попробуем. Красноармейцам-то хорошо!

У меня с одеждой было больше проблем, чем у других: мне ничего не подходило. Разве что только пояс, и то, если в нем проколоть новые дырки. Я бегал от одного к другому и менял, что только удавалось. К сожалению, все это было еще бо́льших размеров. В конце концов я всем настолько надоел, что меня начали всячески обзывать и гнать прочь.

Нас стали поторапливать, а я все еще бегал в нижнем белье и ничего не мог подобрать. Я обратился за помощью к командиру, и он лично занялся моей экипировкой.

— А ну-ка снимите ботинки, и брюки тоже, — обратился он к одному из солдат. — Снимайте, снимайте. Видите, человеку не во что одеться?!

— Человек! — проворчал тот с презрением. — Наберут сопляков, называют людьми, а во что одеть, не знают, черт побери! И кому такое войско нужно…

— Только не сопляк, ты, пузатый вонючка! — резко огрызнулся я.

— Спокойно, холера ясная! — прервал интересную дискуссию командир. — Будет так, как я сказал.

Брюки, однако, были велики, пилотка тоже. Получили мы и гимнастерки. Они были одного размера — большого.

Положение многих облегчало то, что они могли отвести душу в ругательствах, но я с немалым трудом двигался по просторам солдатской лексики. Длинные брюки я в конце концов засунул под обмотки. Ботинки, к счастью, оказались впору. Гимнастерку подвернул и приметал большими стежками. Воротник попросту завернул сзади и также пришил. Прекрасно, лишь бы спереди подходило. Пуговицы, правда, со звездочками, но ничего. Мы же союзники? Союзники. Гимнастерку украшал слегка выступающий белый подворотничок. Много огорчений доставляла пилотка — она буквально падала на нос. Здесь уж ничего нельзя было придумать — надо было менять. И еще одно затруднение: в артиллерии были обязательны красно-черные треугольники на воротнике, но откуда их взять?!

Супружеская чета с соседнего стойла пришла нам на помощь. Многоуважаемая супруга великодушно подарила нам свою штатскую юбку с красно-черными полосами. Даже не потребовалось много шить.

Погоны раздобыл командир. Он хотел, чтобы мы имели боевой вид. Таким образом мы были полностью экипированы и чувствовали свое превосходство.

Началась интенсивная боевая подготовка.

Тактические учения проходили в долине реки, на просторных лугах.

— Ребята, не оплошайте, старик нас проверяет, — напоминал командир, показывая на кружащийся над нами «кукурузник». Мы еще не видели в глаза нашего генерала, знали его только по фотографиям в стенных газетах.

Медленно, но верно мы становились сплоченной, единой по взглядам и серой по виду солдатской массой.

Троица была отмечена двумя важными событиями: богослужением под открытым небом и яйцами вкрутую, по два на человека. Кроме того, по случаю праздника можно было навестить земляков, размещенных в отдаленных закутках обширных казарм. Километры при этом не играли роли: жители Львова или Гродно, Волыни или Подолии — это все земляки, свои.

Капрал Антони с трудом узнал меня.

— Ну и ну, — не мог надивиться он, — хороший из тебя получился солдатик.

Я поспешил распрощаться с ним: наступала предобеденная пора, сопровождаемая веселыми песнями типа «У берега реки девушки купались», громкими командами и глухим позвякиванием котелков.

Юзека Кубу я не нашел. Вероятно, он попал к костюшковцам.

Дальнейший распорядок дня был обычным: праздничный обед, а в перспективе — воскресные увольнительные в город или прогулки с девушками на лугу и в рощице, меня вполне устраивали представления иллюзионистов, лепешки, семечки, блины… Другие искали более интересные развлечения.

Время шло, но длинная очередь солдат с котелками (один котелок на двоих), плотно опоясывавшая кухонный барак, не продвинулась ни на шаг. Наиболее активные провели тщательное расследование и установили, что штабники и разные там писаря незаконно лезут со стороны. Очередь разразилась проклятиями: «Подлецы, мошенники, канцелярские крысы!» А когда раскаленным железом в самое сердце ударила весть, что не хватило яиц, очередь распалась и беспорядочная толпа вторглась в район раздачи пищи.

Столкновение было непродолжительным — мы победили. Прежде чем в это дело успел вмешаться дежурный офицер, яйца, сияя безупречной белизной, уже лежали в наших котелках. Воодушевленный одержанной победой, я решил воспользоваться суматохой и проверить содержимое двух полевых кухонь, безразлично выпускавших пар невдалеке. Достаточно было открутить два винта-мотылька. Ну, смело! Я поднял крышку — ха, макароны! Зачерпнул котелком — о радость, есть! Поспешно бросаю горячую крышку, но, к сожалению, деревянная подпорка падает, а вместе с ней, мягко звякнув крышкой, рухнула и кухня. Брызнул кипяток.

Я смешался с толпой, но меня не трудно было обнаружить: спереди я был весь мокрый, грудь и живот жгло нестерпимо. Результат: ожог второй степени и… в качестве добавки — трое суток ареста. Горькие оказались эти макароны…

Арест мне заменили на более полезную (все для фронта) форму возмещения причиненного ущерба — на обслуживание кухни. Два дня я исправно мыл котлы, чистил картошку, рубил дрова и, казалось, наелся на всю жизнь. Моя трудовая деятельность на кухне закончилась, поскольку объявили ночную тревогу. Так что я должник армии и по сегодняшний день. Тревога была учебная, при этом мы получили недостающую экипировку: шинели (опять слишком длинная — пришлось обрезать бритвой), конфедератки (оказалась в самый раз), холщовые подсумки и вещмешки. Боевая тревога прошла превосходно. Нас обучали скатывать шинели, подгонять снаряжение, затем было построение, короткий марш-бросок, развертывание в цепь — и так до рассвета. Наконец, построение перед казармами, в полном снаряжении. Стоим в положении «вольно» и ждем дальнейших распоряжений. Скука ожидания прерывается приходом группы офицеров; за ними солдаты несут несколько темно-зеленых ящиков.

— Оружие, оружие!.. — разнеслось по рядам.

Один из офицеров произнес короткую речь о важности и значении оружия для солдата народной армии, о смертельном враге, которого мы должны уничтожить в его собственном логове, о братстве с Красной Армией, о боевом марше, который нас ожидает, и о том, что по пути мы попадем в Польшу, на нашу родину.

После этого нам вручили густо смазанные артиллерийские карабины со складными штыками. Церемониал сопровождался громкой читкой номеров, которые записывались напротив соответствующих фамилий солдат. Старшина батареи получил, кроме того, несколько ящиков с боеприпасами.

Новое, радостное занятие: первая чистка оружия с помощью новеньких принадлежностей. Затем завтрак и построение на плацу. Мы объединены в отряд, который насчитывает несколько тысяч человек. Направление — фронт.

Хоть и тяжело жилось в конюшне, но расставаться с ней было жаль. Командир отряда провел совещание с командирами подразделений, оркестр расположился в голове колонны, раздалось несколько команд, и… вперед, марш!

Мелькнул жезл капельмейстера, грянула походная песня:

К бою, первый корпус,

Вперед, на запад, марш!

Это наша песня, песня-приказ!..

И вот мы снова трясемся в вагонах, едем на запад.

Только теперь мы могли уже пить пиво в станционных буфетах, требовать суп, не боясь получить отказ, петь боевые солдатские песни и украшать вагоны лозунгами «На запад!» или «Смерть немецким оккупантам!».

В дороге мы убивали время различными играми, а я даже организовал временный ансамбль самодеятельности, который успешно конкурировал с бессмысленными солдатскими забавами.

Выступления проходили на стоянках. Сцена — открытый вагон, зрительный зал — все, что напротив, зрители — весь эшелон. Возгласы «браво» гремели сразу же после открытия занавеса: его заменяли двери вагона. Репертуар наш составляли скетчи о Гитлере, частушки, сеанс иллюзиониста, военные песни всех времен; гвоздем программы была «Баллада о первом батальоне».

Декламируя ее, я вглядывался в лица зрителей, которые на протяжении всего представления становились то строгими и взволнованными, то тревожно-сосредоточенными, то беспечными и улыбающимися, — лица открытые, искренние, добрые.

В Дарнице нас застал вечер. Эшелон, в котором мы ехали, встал на главном пути под семафором. Наше беспокойство все нарастало, так как на западе вспыхнуло несколько прожекторов. Лучи на небе скрещивались или располагались параллельно — ловили цель для зенитной артиллерии. В темноте раздались удары по подвешенному куску рельса — сигналы, обозначающие воздушную тревогу. Блеснули на небе разрывающиеся снаряды, и через мгновение послышались глухие взрывы.

Поезд не двигался. И не поступало никаких распоряжений. Семафор не дрогнет, как застыл. Что же случилось? Мы молчим и смотрим в небо, начинающее светлеть от лучей прожекторов, взрывов и осветительных бомб, болтающихся на парашютах. Это было бы великолепное зрелище, если бы оно не несло для нас смертельной опасности. Еще мгновение — и все могло оказаться до смешного ненужным.

Наконец наш эшелон трогается. Медленно покидаем стоянку. Быстрее… быстрее… еще… еще… быстрее… Мерный стук колес постепенно снимает душевное волнение, но бледные отблески, скользящие по лицам, по темным закоулкам вагона, упорно напоминают, что опасность еще не миновала. Дарница в огне.

Проезжаем знакомый мост через Днепр. Поезд замедляет ход, раздается скрежет. А я так мечтал вновь встретиться здесь с той девушкой!

Шепетовка, крупный железнодорожный узел. Снова удары по рельсу и крики «воздушная тревога». Семафор опущен — путь закрыт. Раздается команда покинуть вагоны.

Разместившись неподалеку от станции, мы следим за ходом налета. Цель — станция, но и нас заметили. Подвешенные «фонари» осветили место, где мы расположились, и нас стали поливать с неба очередями из пулеметов. Больше всего досталось тем, кто не мог лежать спокойно и искал безопасного места.

Поэтому в новом эшелоне (тот, который мы покинули, горит) занимают места не все. Мы покидаем Шепетовку — родину Павки Корчагина.

Мысль о погибших товарищах глубокой скорбью наполняет наши сердца. Наряду с чувством собственного бессилия нас одолевает страстное желание отомстить: подождите, подождите еще немного, мы вас достанем, так драпать будете, что штаны потеряете…

Той же ночью мы еще раз подверглись налету. Поезд резко остановился, и мы услышали вой пикирующих самолетов. Выскочив из вагонов, мы побежали в сторону леса.

Если так пойдет и дальше, то очень скоро война для меня закончится. Я так и не увижу врага, не сделаю ни одного выстрела.

По неписаному закону войны следующий день оказался более благоприятным. Прекрасная погода способствовала хорошему настроению. Снова — дорожные игры и взрывы смеха.

Железнодорожную станцию в Ровно мы застаем в развалинах. Остатки бревен и досок еще тлеют. Вокруг — пусто. Эшелон продолжает движение. Мечтаем поскорее покинуть вагон, ведь в пути мы полностью зависим от умения и опыта машиниста.

Неожиданно поезд останавливается в лесу. Солнце припекает как в добрые старые времена. Курим, ждем. Приказ о высадке воспринимаем с недоверием. Здесь, в лесу? Мы находимся в районе Кировец. Возникают недобрые мысли о бандах УПА. Кто-то даже пустил слух, что предыдущий отряд завязал с ними бой и был полностью разбит. На нашу просьбу выдать патроны старшина пока отвечает отказом.

Мы шли несколько часов. По мере углубления в лес нам все чаще попадались военные лагеря. Даже удивительно, что перед этим мы чувствовали себя здесь такими одинокими. Известие об открытии союзниками второго фронта было воспринято нами с безразличием, мы страшно устали. Я лично не чувствовал под собой ног: это был для меня самый тяжелый и продолжительный переход. Мы расположились на отдых в молодом сосновом бору и тут же уснули мертвым сном.

Когда я проснулся, Михал уже успел выстирать и высушить обмотки. Мне же ничего не хотелось делать. Нас построили в две шеренги, и наш временный командир доложил прибывшим офицерам о состоянии батареи, о ходе марша и встал в строй. Он больше не был командиром, снова стал одним из нас.

— Трактористы и шоферы, три шага вперед! — скомандовал прибывший офицер.

Выделившаяся группа солдат удалилась в глубь леса.

— Слесари, портные, сапожники, столяры, выйти из строя!

И снова небольшая группа исчезла за деревьями.

— Закончившие семь и больше классов школы, выйти из строя!

Я вышел.

— Сомкнись! За мной марш!

Я попрощался с Михалом. Мы двинулись вперед по направлению к военному лагерю.

У ворот нас встретил часовой с винтовкой и в каске. Никакого оркестра, никаких приветствий. По обеим сторонам песчаной дороги выстроились ряды землянок. В середине — импровизированный плац с флагштоком, рядом с землянками разбиты красивые клумбы. Заботливые солдатские руки искусно выложили из щебня изображение белого орла, установили флажки, написали лозунги. Тщательно убранные аллейки с бордюрами из тонких веток. Кругом удивительный порядок.

Здесь нас снова ждали «купцы».

— Ты, ты и ты, — старший сержант указал также на меня, — идите за мной.

В нашей тройке оказался и рядовой Лось, которого я немного знал. Пройдя несколько десятков метров, сержант остановился, мы — также.

— С этой минуты я ваш командир.

— Так точно, гражданин старший сержант.

— Ну а это наше орудие, — показал он в глубь леса.

Его невозможно было не заметить! Огромная темно-зеленая, замаскированная масксетью гаубица уставилась на нас своим жерлом.

— Калибр сто пятьдесят два. С сегодняшнего дня вы солдаты пятой бригады тяжелой артиллерии… А ты, малый, — обратился старший сержант ко мне, — будешь разведчиком. Ты легкий, проворный и, вероятно, неглупый, если оказался в этой группе.

— Слушаюсь, — быстро ответил я.

— Это ваша землянка, — указал он на хорошо замаскированный холмик, около которого копошилась небольшая группа солдат — взвод управления второго дивизиона готовился к ужину.

— Владек, можно тебя на минутку? — позвал старший сержант кого-то.

Владек оказался очень молодым широкоплечим капралом, командиром отделения разведки.

— Принимай свое войско!

— Здравия желаю, ребята, — поприветствовал он нас с улыбкой. — Двое — в мое отделение, а один — к топографу.

Я вызвался первым, сразу же за мной — Лось.

— Как зовут?

Мы представились.

— Вам повезло, — с гордостью сказал капрал. — Артиллерия — бог войны, а разведка — ее глаза и уши. От нее все зависит.

Приятную беседу с новым, непосредственным начальником оборвала песня большой колонны солдат, марширующих с котелками в руках.

Через минуту мимо нас тоже со старой солдатской песней прошла другая колонна.

— Это наш дивизион, — заметил капрал Владислав.

В песне девушка жаловалась, что недобрая мамаша не пускает ее, бедную, (и все из-за военных) ни в парк, ни за ворота и что она не выдержит этого, нет.

— Ну, ребята, пора и нам. Оставьте вещмешки и выходите строиться. Возьми мой котелок, — обратился ко мне капрал. — Будем есть вместе.

— Взвод, запевай! — скомандовал дежурный сержант.

Мы сразу же начали слаженным хором восхвалять достоинства французской девушки по имени Мадлен, живущей на краю долины, там, где начинается лес.

Если бы не гимнастерки, мы могли бы чувствовать себя старыми солдатами. Они, однако, выделяли нас из общей массы своей новизной.

Лагерная жизнь проходила по уставному порядку. Первым мероприятием после подъема кроме физзарядки была политинформация. Сообщения с фронтов не изобиловали крупными событиями. Была пора затишья. На восточном фронте советские войска ведут бои местного значения. На западном фронте без перемен. Только в Африке проявляется некоторая активность. После политинформации — завтрак, достаточно однообразный: слабо подслащенный кофе, черный хлеб и ложка консервов. Потом — занятия. Обучение очень интенсивное и изматывающее физически. Чувствуется спешка. «Расчет, к орудию», «Расчет, от орудия», «Первое орудие, огонь» и т. д. и т. п. Водители — трактористы осваивают неизвестную им союзническую технику и различные варианты возможной боевой обстановки.

А мы, глаза и уши артиллерии, работаем с биноклями, буссолями, стереотрубами, усваиваем сведения из оптики, математики и в особенности из тригонометрии, и все это в постоянном ожидании обеда. Обеденная пора — момент, милый сердцу и желудку. К сожалению, обед чаще всего состоял только из одного блюда, но зато имелась возможность несколько раз получать добавку. Наиболее неприятные воспоминания вызывает вода: хотя она и из колодца разрушенной лесной сторожки, но с очень противным запахом. Суп всегда, пересоленный, вероятно, для того, чтобы кофе казался более сладким.

После обеда — тактические и стрелковые занятия, изучение различных способов индивидуальной защиты, знакомство с различными видами стрелкового оружия. Личного времени мало, и мы в основном тратим его на письма. (Ответа из дому я до сих пор еще не получил. Что там с ними могло случиться?) Потом чистка оружия, уборка территории, ужин, вечерняя поверка с молитвой и пением гимна, отбой. И так день за днем. В воскресенье организуются спортивные соревнования между подразделениями, наибольшей популярностью пользуется волейбол. А завершается день чаще всего просмотром фильма в импровизированном лесном кинотеатре.

Еще днем на раме из жердей там растягивают не отличающуюся чистотой простыню-экран, подготавливают шумную полевую электростанцию. С наступлением темноты поляна заполняется зрителями. Ветки деревьев выполняют функцию балкона. Нужно быть начеку, так как каждую минуту сеанс мог быть прерван неожиданным налетом вражеской авиации.

Сначала показывают хронику, которая призывает к борьбе, учит побеждать, и, наконец, гвоздь программы — художественный фильм.

Он, счастливый, горячо ее любит, а она любит другого. Он хочет понравиться ей, учится, стремится совершить что-нибудь необыкновенное, чтобы она это заметила и отдала ему свое сердце. И все это на фоне цветущих садов, сопровождается веселыми песнями и шутками. И как прозаически звучат в этой обстановке команды дежурных:

— Капрал Срока, на выход!

— Первый взвод парковой батареи, на выход!

— Хорунжий Яюга, в штаб!

Зрители целиком захвачены развитием событий на экране, особенно когда судьба юноши из фильма становится похожа на их судьбу. Война! Парень уходит на фронт, девушка пробирается сквозь толпу, чтобы поцеловать его, но толпа разделяет их. Наконец девушка замечает юношу, но он уже марширует в строю красноармейской роты, поющей боевую песню. Он идет в бой, девушка заливается слезами. Кто оставит поцелуй на устах парня: смерть или девушка?

Зрители расходятся в молчании. Сравнивают собственные переживания с переживаниями героев фильма.

Землянка, где мы жили, была большая, как гостиная. До половины заглублена в землю. У входа четыре ступеньки. Потолок из старательно очищенных от коры сосновых стволов, присыпанных сверху землей и листьями. Внутри никаких излишеств. С левой стороны пирамиды для оружия, над ними полки для котелков. С правой — длинный земляной выступ, застеленный листьями и мхом, прикрытый плащ-палатками. На нем мы спали. И это все. И тем не менее нам здесь было хорошо, мы чувствовали себя одной семьей.

Здоровый лесной воздух, регулярное, хотя и не отличающееся разнообразием питание, физзарядка, спортивные соревнования, военная подготовка способствовали тому, что все мы обрели хорошую физическую форму, все как-то подравнялись.

Наш взвод не нес дивизионной караульной службы: «глаза и уши» должны были учиться. Мы выставляли только ночной пост у собственной землянки.

Однажды мне пришлось стоять в ночном карауле: старший сержант дал наряд вне очереди за то, что я не попал бутылкой с зажигательной смесью в катящуюся бочку, изображающую танк. Об этом факте было сообщено в приказе, что окончательно вывело командира из себя, так как это влияло на показатели в соревновании между обучающимися подразделениями. Я прекрасно его понимал и не хотел, чтобы так получилось, но что делать? Когда я замахнулся, то ударил винтовкой по каске, и эта негодница съехала мне на глаза. Я объяснял, что каска мне велика, — не помогло.

Случайно я услышал, как старший сержант в разговоре с командиром взвода ругал меня на чем свет стоит. Этот мягкосердечный, говорящий почти гражданским языком человек!

— А я ему новую гимнастерку у портного, брюки справил, винтовку с темным прикладом выдал, — кипятился он перед командиром, — а он, сукин сын, такой ерундой в бочку попасть не мог! А если бы это действительно был танк, что тогда?

— Танк больше, может быть, и попал бы, — защищал меня командир.

— «Может быть»!. Для солдата таких слов существовать не должно! Наш солдат, гражданин поручник…

— Делайте как хотите, я умываю руки, — подобно Пилату, ответил поручник.

В эту минуту я ненавидел их обоих: еще не так давно я под стол пешком ходил, а тут такие требования!

Итак, я отбывал свой наряд (обычно на посту стояли по два часа, для меня время не определили, подразумевая, вероятно, что я буду стоять всю ночь, к счастью короткую), вслушивался в ночную жизнь леса, исполняющего свою вечную песню, в которую вносили разнообразие ближние и дальние окрики: «Стой! Кто идет?», «Стой! Пароль…». С течением времени крики часовых сменились басовитым воем перегруженных транспортных самолетов, летящих на большой высоте. Луна решила поиграть со мной, то показывая свое круглое, улыбающееся лицо, то снова через мгновение скрываясь за тучами. Эта игра в прятки притупила мою бдительность.

Я героически боролся со сном, но, видно, не особенно успешно, так как перед моим взором возникло сначала лицо отца, а затем приходского ксендза.

Я прислонился к дереву. А что, если присесть? Ведь ничего страшного не случится: всюду столько часовых… Сонные голоса опять выкрикивают: «Стой! Кто идет? Стой…» Думаю о капрале Пудло. Смешной этот Пудло! Когда он не знает, как называется какая-нибудь часть боевой техники, то говорит, что это «причиндальчик». Стереотруба для него один большой «причиндал». Недавно Пудло уговорил меня, чтобы я пошел к Тарнавскому и сказал по-русски: «Я не могу смотреть вам прямо в глаза». Я пошел и сказал. «Тогда посмотри мне в задницу», — ответил Тарнавский, и вместе с Пудло они разразились смехом, довольные своей шуткой.

Интересно, который теперь час? А может, уже утро? Надо бы разбудить смену, но ведь никого не назначили… А может, все-таки?.. Да, Тычиньского, лучше всего Тычиньского, он такой отзывчивый, или Лося, это хороший парень, или…

— Почему часовой спит? Оружие украдут!

— Я не сплю, гражданин сержант! — вскакивая на ноги, выпаливаю я.

— Помолчали бы уж! Даже не знаете, с кем разговариваете.

— Так точно, гражданин майор!

«Езус Мария! Командир дивизиона! Мне конец. Что я наделал?! Ну и достанется мне теперь! Может и под суд отдать», — болезненно промелькнуло в голове. Сердце мое бешено заколотилось, я был не в состоянии вымолвить ни слова.

— Давно заступили в караул? Ну говорите же!

— Так точно, гражданин майор!

— Что «так точно»?

— Давно, гражданин майор.

В землянке кто-то захрапел, а затем раздалось сонное бормотание. Перед моим взором возник старший сержант, как живой, во всей красе, со своей доброжелательной улыбкой и умным взглядом…

— То есть… час назад, гражданин майор, — решил выручить я старшего сержанта.

— Разведчик?

— Так точно!

— Так вот, разведчику на посту спать нельзя. Поняли? Если будете спать, пострадают оружие и люди. Слышите, как похрапывают? А это хорошие люди, жалко их. Понятно? Вот и надо их охранять. Запомните, чтобы это было в первый и последний раз.

— Так точно, в последний, гражданин майор! — Я окончательно проснулся и ощутил прилив новых сил.

Командир дивизиона и сопровождающий его дежурный офицер растворились в темноте. Опасность, кажется, миновала. В направлении, куда они удалились, один за другим раздавались окрики бодрствующих часовых. Лес ожил.

Я ходил вокруг землянки и размышлял о своем проступке. Я должен исправить допущенную ошибку, поэтому не буду будить смену и останусь на посту до подъема. Спите, ребята, спите спокойно, я бодрствую.

Вдруг что-то зашуршало в лесу. Я отступил в тень. Сердце учащенно забилось. Может, мне показалось? Нет, явственно слышится хруст сухих веток — кто-то крадется. Все ближе, я уже вижу его… это старший сержант. Возвращается от плятерувен, я знаю, что он туда ходит.

— Стой! — крикнул я во весь голос и вскинул карабин.

Он остановился.

— Новицкий, это я, старший сержант, — отозвался он шепотом, желая избежать шума.

— Старший сержант спит, — решительно возразил я.

— Не будь дураком, это я…

— Стой, стрелять буду! — заорал я.

— Тише там, черт возьми! — раздалось из землянки.

— Стою. И что дальше? — Старшина начал насмехаться надо мной.

Я мог бы спросить пароль, но сам его не знал, так как еще не принял присяги и официально караульную службу нести не мог.

— Могу сказать тебе пароль. — Старшина, подсказав мне разрешение этой не совсем приятной для меня проблемы, снова сделал пару шагов вперед.

Что делать? Что делать? Я лихорадочно искал выход из создавшегося положения, а в голове стучали слова майора: «Пострадают оружие и люди… помните об этом».

— Ложись!

— Не дури! Спрашивай пароль или вели приблизиться для опознания.

— Ложись! — повторил я. Что он говорит? Может, галлюцинация? Ведь настоящему старшему сержанту прекрасно известно, что я не знаю пароля. А минуту назад я был уверен, что это старший сержант.

— А, черт с тобой! — яростно буркнул он и растянулся во весь рост на песчаной аллейке.

О сладость мщения! Это за «сукиного сына», за внеочередной наряд! Я был удовлетворен, но сразу же во мне заговорил страх: а что будет завтра?

Из землянки выбрался заспанный капрал Пудло.

— Чего орешь? Что случилось?

Я показал на лежащего.

— Владек, забери оружие у этого молокососа, это я, Стефан.

Старший сержант сопел от злости, как будто ему не хватало воздуха. Он подошел к нам вплотную, так что я почувствовал его дыхание.

— Никому ни мур-мур о том, что случилось, — поучал он меня и капрала.

— Так точно, гражданин старший сержант!

— А завтра мы поговорим! — Эта угроза предназначалась только мне.

И «поговорил»!

Уже на следующий день он нашел повод (якобы плохо вычищенное оружие), чтобы показать всему взводу, какие разгильдяи имеются в его рядах. После этого короткого, хотя и форсированного, акта мести я продолжал оставаться воспитанником старшего сержанта. И он даже стал называть меня сынком. Таким образом, я так и остался сынком до конца войны.

В этот же день я получил первое солдатское жалованье: восемь рублей.

Начался июль. Мы приняли присягу. Слова присяги глубоко запали в душу. Во мне родилось что-то новое: ответственность за судьбы войны и народа. Бригада становилась все более боеспособной. Нас в Войске Польском было уже сто тысяч.

В таком большом коллективе попадались, конечно, разные люди. Большинству из нас случалось совершать отдельные действия, противоречащие уставу, но таких, кто запятнал свою солдатскую честь, было немного. Я, например, с помощью товарища, который работал в офицерской столовой, доставал иногда порцию риса и пополнял таким образом свои тощие продовольственные ресурсы, не забывая поделиться с капралом Пудло. Но я еще рос. Неопровержимым доказательством этого была моя шинель, которая поднялась уже выше колен — новая забота для старшины.

Пшебраже. Запустение и тишина, ни живой души. Здесь вели тяжелые бои польские отряды самообороны, героически отражая атаки националистических банд УПА. Именно в Пшебраже разместился наш наблюдательный пункт.

Согласно требованиям военно-инженерного искусства пункт был готов в очень короткий срок. Мы замаскировали его, наладили связь, установили дежурство. И здесь продолжалась постоянная военная подготовка: определение рельефа местности, ориентиров, ведение разведывательного дневника, подготовка данных для стрельбы… Все как в настоящем бою.

Недавнее принятие военной присяги становилось в перспективе событием еще более значительным.

Наша небольшая группа была по происхождению, возрасту, образованию, не говоря уже об отношении к религии, очень разноликой, но перед присягой мы все были равны. Именно на этом основывалась ее великая объединяющая сила.

Привязанность к традициям была у всех очень сильна. Большинство было верующих, они часто бормотали псалмы, старательно заботились о своих молитвенниках, а другие… другие верили только в хороших людей. Они с интересом разглядывали предметы религиозного культа, семейные талисманы, четки, медальоны, видя в них исключительно произведения искусства или экзотические амулеты, но не насмехались над коллегами, выражающими почтение к ритуальным предметам или привязанность к ним. Присяга сформировала новую мораль, определила цель и средства ее реализации. Присяга точно, хотя и лаконично, определила обязанности. Присяга — это конституция воюющего солдата.

Мы расположились огромным каре на большой лесной поляне, с обнаженными головами, с поднятыми двумя пальцами правой руки, перед склоненным знаменем. Солдаты, отличившиеся в боевой подготовке, дотрагивались до ствола гаубицы, выражая тем самым нашу верность оружию.

— Присягаю, присягаю, присягаю… — грозно звучали слова клятвы.

Политическими занятиями никто не пренебрегал, хотя в данной среде это можно было ожидать. Систематическое получение знаний способствовало развитию логического мышления. Я осознавал, как со дня на день уменьшается мое чувство безопасности, вытекающее из христианских догматов о вечной жизни, как колеблется вера в бога. Одновременно углублялась наша вера в действительность человеческого разума, благородство и доброту человека. Одним это давалось легче, другим труднее, но были и такие, которые продолжали утверждать, что человек после смерти, воскресает, хотя от момента его смерти до трубных звуков архангелов, призывающих на страшный суд, могут пройти и неизмеримые века.

Вечером наступало некоторое оживление: назначение в наряд, вылазки за водой, преследование банд, скрывающихся в лесах.

Надо признать, что они пока не пытались приблизиться к нашему наблюдательному пункту, хотя он и был удален от главных сил.

Однако ночью мы не могли чувствовать себя в абсолютной безопасности. Сознание, что нас могут неожиданно атаковать, заставляло быть все время настороже.

Около дороги, недалеко от расположения нашего взвода, возвышалась вековая липа, которую окружал густой кустарник. От боевых позиций и землянок к липе вела небольшая траншея. Однажды в сумерки я заступил на этот пост. Немного походил в густеющей темноте, но вскоре залез в заросли кустарника, всматриваясь в проходящую рядом дорогу. Темнота усилила чувство опасности. Неожиданно я услышал лошадиное фырканье. Может, галлюцинация? Я прислушался, пытаясь угадать, откуда оно раздается. Снова фырканье лошадей и приглушенные человеческие голоса.

«Именно со мной это должно было случиться», — подумал я. Однако решил раньше времени взвода по тревоге не поднимать, тем более что не знал, кто это может быть. А вдруг командование бригады проверяет посты таким необычным способом?

Тем временем конский топот становился слышным все явственнее. У меня не оставалось времени на размышления.

— Стой! Кто идет? — крикнул я.

Отряд остановился.

— Кто там орет? — раздалось из темноты по-польски.

— Вероятно, не хан турецкий, могли бы догадаться, что говорим на одном языке! Пароль! — отозвался я.

— И дьявол может говорить по-польски. Пароля не знаем. А ты кто такой? — почти одновременно ответили мне несколько голосов.

— Последний раз предлагаю назвать пароль! При любом вашем движении открываю огонь!

— Здесь партизанский отряд майора …авского. Мы хотим попасть к командованию Первой армии, — объяснил кто-то достаточно вежливо.

— А если я скажу, что я князь Курносовский, вы мне поверите? — спросил я.

— Не знаем такого, — засмеялись в ответ.

— Да мы тебя шапками… — попробовал кто-то устрашить меня.

Они постояли немного, посовещались и наконец отъехали.

Через двадцать четыре года мой товарищ, занимающий ответственный хозяйственный пост, как-то у меня за чашкой кофе вспоминал свою партизанскую деятельность на Волыни:. «…Приблизились мы всем отрядом к Пшебражу, а тут какой-то сопляк…»

«Только не сопляк, это был я, мой дорогой Эдвард», — ответил я с удовлетворением.

В СТРАНУ, ГДЕ ЦВЕТЕТ ЛЮПИН…

Учебные тревоги нарушали мирный ритм военного лагеря. И на этот раз все началось как всегда. Приглушенные команды направляют подразделения в машинные парки. Кто-то волочит незашнурованный ботинок, кто-то жалуется, что ему наступают на распустившуюся обмотку. Однако не слышно обычных в этих случаях насмешек и колкостей, мы чувствуем что-то новое.

— Мне кажется, это не шутка, — гудит бас Лося, но его заглушает стартер стоявшей вблизи автомашины.

Через мгновение оживает весь лес.

Начинался рассвет 12 июля 1944 года. В свете утренней зари ленивая колонна машин обволакивалась густеющим облаком пыли. Мы выступили на фронт.

Ехали без остановок. Вначале мы испытывали что-то вроде неверия в собственные силы, однако достаточно было одних суток, чтобы мы стали совершенно другими. Грохот приближающегося фронта и пылающее над ним зарево пробуждали нашу энергию и желание бороться.

В памяти всплывали полученные на ускоренной военной подготовке термины: ДЗОТы — это дерево-земляные огневые точки, ДОТы — долговременные огневые точки, координаты… плюс ноль ноль семь, залпом. Прицел, угломер, заряд, натянуть шнуры, залпом — огонь.

Движение в длинной колонне казалось монотонным, несмотря на совершаемые время от времени налеты вражеской авиации. Особенно интересно было проезжать перекрестки дорог, где нас ждала встреча с милыми девушками-регулировщицами.

Миновав один из таких перекрестков, мы оказались в зоне военных действий.

Нашему взводу было поручено организовать наблюдательный пункт в районе, до которого добраться было нелегко. Темная ночь значительно затрудняла задачу. Ракеты взвивались все чаще, указывая на то, что мы подходим к цели. Когда мы добрались до заброшенной дороги, поручник разрешил короткий отдых.

— Только остерегайтесь «волков», — как обычно, вмешался старший сержант.

Потом мы снова шли вперед.

Спали в поле, поросшем люцерной. Когда забрезжил рассвет, я приподнял голову и… Что это?

«Ду… ду… ду… ду… ду… ду… ду…» — услышал я очередь из пулемета.

Мы отступили. Оказалось, мы подошли слишком близко к передовой и были обстреляны противником. В этом коротком, но интенсивном отходе я узнал, что такое ползти по-настоящему. Кто-то верно заметил: больше пота, меньше крови.

Местность называлась Дольск. Наблюдательный пункт мы соорудили в течение одной ночи, что на занятиях случалось очень редко. Утро открыло район наблюдения. Рисунок панорамы местности удался: я всегда проявлял способности в пейзажной живописи. Записав данные в дневник разведчика, я навел окуляры стереотрубы на окопы советской пехоты, которую мы должны были поддерживать огнем в предстоящем наступлении. Наша пехота была на другом участке фронта. Я чувствовал некоторое волнение, от которого, однако, вскоре избавился. Это произошло после встречи с советским связным, возвращающимся от нашего командира. Хлопнув меня по плечу, он произнес: «Молодец, разведчик!» Удивительно, но он улыбался. Разве можно улыбаться на фронте? Я взбодрился. Это ветеран, он лучше знает, что можно. Наступило время артподготовки. Я отдыхал после дежурства, когда мощный огневой шквал (двести орудий на один километр фронта) потряс воздух. Мгновенно проснувшись, я сразу же помчался зигзагообразной траншеей на командный пункт, не особенно отдавая себе отчет в том, что случилось.

— Хорошо, что пришел, — воспользовался случаем командир дивизиона. — Ты должен успеть доставить донесение, прежде чем пехота поднимется в наступление, понимаешь? — Он старался перекричать гул артиллерийской канонады.

Полученные листки я спрятал в фуражку, еще раз посмотрел в бинокль в указанном направлении и, отправился в путь. Когда я пробегал траншеей, а затем преодолевал поле созревающей ржи, меня не покидала мысль, что я выполняю очень важное поручение. Долго пришлось бы описывать состояние семнадцатилетнего солдата, который старался добросовестно выполнить приказ. Огонь наших батарей ослабевал. Я должен спешить: сейчас начнется атака. Делаю короткие перебежки. Облака пыли и дыма над окопами противника начинают рассеиваться. Теперь они меня заметят. Еще несколько перебежек, еще… Пот заливает глаза, локти деревенеют от постоянных падений. Огрызается вражеская артиллерия, то там, то здесь рвутся снаряды. Нервы у меня начинают сдавать. Но вот последнее усилие — и я в окопе советской пехоты.

— К командиру… бумага, — выпалил я не переводя дыхания.

Я выполнил приказ в срок. Однако мои усилия оказались напрасными, так как, прежде чем я появился с донесением, телефонная связь была восстановлена. Мне было приятно слышать, что мой командир заботится обо мне. Он передал по телефону, чтобы я не возвращался.

— Там у вас мой пацан, сынок. Скажите ему, чтобы ждал меня около кладбища.

— Отсюда видно кладбище? — спрашиваю красноармейца.

— Вот оно, — показывает тот в направлении костела.

Готовлюсь к атаке вместе с пехотой. Огорчает мысль, что у меня нет автомата, только карабин. Признаюсь в этом советским товарищам.

— Не беспокойся, сейчас что-нибудь найдем… Митя, Ми-и-и-тя-я-я! — зовет какого-то Митю один из них.

— Слушаю вас, товарищ младший сержант, — появляется тот через минуту.

Догадываюсь, что Митю звал командир отделения.

— У тебя, кажется, есть лишний трофейный автомат…

— Есть!

— Так принеси его.

Противник открывает яростный огонь — фрицы начали контрподготовку. Прижимаемся ко дну окопа. Густо рвутся снаряды; нас обстреливают также из автоматического оружия, так что трудно поднять голову.

«У-у, собаки, — думаю я. — Нелегко вас уничтожить». Нервничаю: почему наши молчат?

— Приготовиться! — передается команда по траншее.

— Митя! — кричу я. — Давай автомат!

Митя привалился ко мне, тяжело дыша.

— Знаешь, как действует? — спрашивает он.

— Знаю, — самоуверенно отвечаю я, высовывая голову, чтобы попробовать.

— Ложись! — кричит младший сержант. — Что ты, сынок, с ума сошел?! Если хочешь испробовать, то стреляй вверх.

Дал очередь. Ничего себе, хорошо получилось. Я готов к атаке.

— Пойду в атаку вместе с вами, — сообщил я командиру отделения.

— Хорошо! Молодец! — услышал в ответ.

Я пристроился на бруствере около сержанта. Противник продолжает неистовствовать.

— Трудно будет…

— Что? — не расслышал я.

Невдалеке разорвался снаряд. Мощная сила сбросила меня в глубь окопа. Это конец.

— Сынок, слышишь, сынок!!! Ты ранен? Живой!

Двигаюсь с трудом. Очень плохо слышу. На меня давит какая-то тяжесть… Собственный голос звучит глухо, отдаленно. Сбрасываю с себя слой земли. Сержант нервно ощупывает меня.

— Все в порядке, — с трудом произношу я. — Только легкая контузия.

Я чувствую, что невредим, и мне хорошо. Кто-то подает мне каску. Машинально надеваю ее. Рядом проносят раненых. Один без ноги. Кровь не течет, раздробленные кости почему-то не белого, а желтого цвета, переплетенные сухожилия…

Отвернулся. Крепко сжал автомат.

Сержант дотронулся до моего плеча:

— Сынок, слышишь? Лейтенант тебя зовет.

— Иду.

Я побежал к офицеру. Красноармейцы застыли на своих местах. Враг не позволяет поднять головы. На командном пункте я докладываю о своем прибытии.

— Ты должен вернуться к своим, — говорит лейтенант.

Лицо его запачкано. Глаза спокойные, серьезные. Телефонист смотрит на меня и улыбается.

— Ну, прощай! — хлопнул он меня по плечу.

— Всего… — поспешно ответил я и побежал назад.

Сержант держал открытую фляжку, дожидаясь меня. Я сделал несколько глотков. Бррр…

— Прощай, Митя, прощай, сержант, прощайте, ребята! Спасибо за все!

В течение получаса я сжился с ними так, будто мы знали друг друга от рождения. Прекрасные ребята!

В удобном месте я выскочил из окопа и распластался на земле. Охотно провалился бы сквозь землю. На этом поле, вероятно, останусь навсегда — мучает мысль. Это страшно. Я ведь еще ничего не сделал, не отомстил…

Снаряды рвались вокруг меня, как будто противнику хотелось именно моей смерти. Всего тридцать метров — и я был бы уже в окопе.

Огонь противника несколько ослабел. Я со всей силой прижимаюсь к земле, медленно подтягиваюсь на локтях. У меня не хватает смелости оглядеться. Проходят секунды, минуты. Жив, и до траншеи, к которой я так стремлюсь, остается всего несколько метров.

«Только не нервничать, — предостерегаю я себя, — только не нервничать».

Но что это? Положение изменяется. Наши вновь открывают сокрушительный огонь. Я могу поднять голову. Земля дрожит. Я не различаю отдельных выстрелов, только монотонный гул орудий, Я собираю последние силы и медленно приближаюсь к траншее. Прыжок — и я спасен. Спасибо вам, ребята! Спасибо, друзья мои сердечные! Спасибо изменчивому, как хамелеон, старшему сержанту, недоступному и суровому поручнику Лосю, Голонке, Тычиньскому. Спасибо Михалу из моей деревни, который направляет в эту минуту панораму орудия на ненавистную цель. Я уже бегу по траншее. Еще несколько десятков метров, и я у своих.

Влетаю на командный пункт. Он частично разрушен, один из солдат тяжело ранен. Здесь тоже было нелегко. Докладываю командиру о выполнении задания. Тот не замечает меня или не узнает. Я разочарован. После того, что я пережил… Докладываю еще раз.

— Не мешай, — отвернулся он от стереотрубы. — Сейчас получишь задание.

Я быстро прихожу в себя. Артподготовка продолжается.

— В связи с обнаружением противником нашего командного пункта необходимо соорудить ложный, сто метров влево, — отдает распоряжение командир взвода. — Пускай они думают, что уничтожили нас, — добавляет он.

Вчетвером отправляемся по траншее на новое место.

— А где старший сержант? — спрашиваю я Болека Солецкого.

— Прислал жратву, но сам не появился, — отвечает он. — Селедку и другие вкусные вещи. Только есть неохота. Был здесь и фельдшер. Всю рожь помял: как свист снаряда, так он в рожь бух, а мы, понимаешь, стоим. Не мни рожь, гражданин хорунжий, говорим ему…

Болек в армии был топографом, но до призыва — кандидатом в учителя. Поэтому болтливость была в некотором роде его профессиональной чертой.

Выбрасываем лопатами землю так, чтобы на расстоянии четырехсот метров это можно было заметить; вообще создаем движение.

Мы посменно следим за противником, чтобы в случае обнаружения нас быстро покинуть опасное место. Такой необходимости, однако, не возникает.

Наступает моя очередь дежурить. Наблюдаю за местностью.

— Пехота пошла! — кричу ребятам.

Большая цепь солдат двигается перебежками вперед.

«Успеха, Митя, успеха, сержант!» — мысленно приветствую я своих друзей. С левого фланга появляются танки; откуда они здесь взялись? Их ведь не было.

Артиллерийский огонь переносится в глубь обороны противника. Его интенсивность падает. Пушки малого калибра уже подготавливаются в дорогу. Танки и пехота исчезают в клубах дыма и пыли. Бой заканчивается.

Дороги забиты транспортом: танки, автомашины, прицепы с минометами, 45-мм и 76-мм пушками, гаубицами. Включаемся с нашим «доджем» в этот непрерывный поток. Проезжаем мимо кладбища. Оно совершенно разбито, все перемешано: человеческие кости, черепа, прогнившие доски гробов, кресты, каменные надгробия. Слева дымятся руины костела. Темнеет. Сюда я должен был подойти с советской пехотой.

В погоне за отступающим противником проходит несколько дней. Пехота плетется по обочинам дороги, облегчая движение транспортных средств.

Болек отвернул полы мундира, зажал их так, что они стали похожи на уши зайца, и задвигал ими, показывая на пехотинцев. Те грозили ему кулаками. Этакий фронтовой юмор. Подождите, думал я, наберетесь опыта, быстрее будете двигаться. Еще не воевали.

…Полевые кухни всегда отставали, голод докучал страшно, и мы практически ничем утолить его не могли. Все уверены, что неприятель закрепится на Буге, хотя не исключено, что придется начать операцию раньше.

Мысленно повторяю слова присяги: «…Клянусь земле польской и народу польскому честно выполнять долг солдата в ученье, в походе, в бою, каждую минуту и в любом месте. …Клянусь быть верным союзническому долгу перед Советским Союзом, давшим мпе оружие для борьбы с общим врагом. …Клянусь быть верным братству по оружию с союзнической Красной Армией. …Клянусь хранить верность знамени моей части и лозунгу отцов наших: за свободу вашу и нашу. …Клянусь, клянусь, клянусь».

Ночью форсируем Буг. Вступаем в первый населенный пункт. Радости нет конца. Нас окружают жители деревни. Растроганные матери плачут, девушки целуют нас, дарят цветы, мужчины — по извечному обычаю — подносят чарочку. Но это длится недолго: мы не можем здесь задерживаться. Умываемся, угощаемся кто чем — и дальше, вперед.

Форсированным маршем доходим до Хелма, первой столицы возрожденной Польши. Сегодня 22 июля, суббота. После короткого отдыха приводим себя в порядок и слушаем фронтовую сводку:

«Войска 1-го Белорусского фронта 22 июля 1944 года штурмом взяли город и важный железнодорожный узел Хелм, а также освободили более 200 других населенных пунктов». А ведь в составе этого фронта действует армия Войска Польского — наша армия.

Построенные большим каре, ожидаем чего-то значительного, исторического. Выступает, заместитель командира бригады по политико-воспитательной работе:

— …С сегодняшнего дня, с этой минуты мы перестаем называться Первой Польской армией в СССР. Мы объединяемся со сражающимися в стране отрядами Армии Людовой (АЛ) и Батальонов хлопских (БХ) и переходим под общее командование Войска Польского.

Громкое «ура» нарушает лесную тишину.

— …Сегодняшний день войдет в историю, ибо сегодня Польский комитет национального освобождения опубликовал исторический Манифест, который определяет главные программные положения народной власти, намечает основные направления возрождения освобожденной родины и революционных изменений в жизни народа.

Солдаты! Запомните мои слова: этот первый акт возрожденного польского государства открывает новую эпоху в истории Польши.

Затем заместитель командира разворачивает большой, еще теплый лист Манифеста и начинает читать:

— «Соотечественники! Пробил час освобождения. Польская армия вместе с Красной Армией перешла Буг. Польский солдат сражается на нашей родной земле. Над измученной Польшей вновь развеваются бело-красные знамена.

…Объединенные во славу Родины в едином Войске Польском, под общим командованием, все польские солдаты пойдут рядом с победоносной Красной Армией к новым сражениям за освобождение страны.

Пойдут через всю Польшу… и будут идти, пока польские знамена не зареют на улицах столицы надменного пруссачества, на улицах Берлина… Освобождение Польши, восстановление ее государственности, доведение войны до победного конца, получение для Польши достойного места в мире, восстановление хозяйства разоренной страны — вот наши главные задачи».

Слушаем с глубоким вниманием. Каждый видит свое место в новых условиях. Аграрная реформа, то есть земля крестьянам, национализация промышленности, просвещение для всех… Однако будущее требовало от нас еще долгого пути и больших усилий. Да и врагов, которые называют нас презрительно «берлинговцами», немало.

— Смерть немецким оккупантам! — закончил замполит.

В честь этого исторического акта трижды прозвучал салют из всех стволов нашей бригады. Я стрелял из трофейного автомата очередями. После мне пришлось вернуться к своей винтовке с темным прикладом, которую я сумел уже тщательно, спрятать в автомашине. Держась за борт студебеккера правым локтем, я заглянул в магазинную коробку винтовки, чтобы удостовериться, заряжена ли она. Винтовка была заряжена, но в стволе патрона не было. Когда я соскакивал на землю, то нечаянно задел за затвор рукой и, вновь закрыв его, дослал патрон в патронник винтовки. К счастью, я слегка приподнял ее. Перед штабной палаткой стоял часовой. И, когда из моей винтовки раздался выстрел, он упал. Убил человека!

Я подскочил к нему, смертельно перепуганный. Клубок мыслей вертелся у меня в голове, но одна взяла верх над всеми остальными: не выполнил предупреждения отца — не был осторожным с оружием и убил человека.

— Что с вами? Где-нибудь больно?

— Ой, ой…

— Я не знал, что винтовка выстрелит… Я не хотел… Это получилось совершенно случайно.

— Не хотел, не хотел, а зачем стрелял? А?

Часовой вскочил на ноги. Был он человек уже в возрасте, с пышными усами.

— Вот и реформы мог бы не дождаться из-за такого пострела. Дуй отсюда скорей. Сейчас явится начальство, получишь по шапке. И смотри, чтобы таких «случайных» выстрелов больше не было.

К счастью, все ограничилось испугом. Но наказания я не избежал. Только за выстрел — три дня гауптвахты. «Армия — это не детский сад», — вспомнил я наставление старшего сержанта.

Хелм. Хелм праздничный, Хелм радостный, Хелм ликующий! А за толпами приветствующих нас жителей стоит призрак вчерашнего дня. За горячей атмосферой приветствий чувствуется нищета, голод, видны развалины и пепелища. Даже шпалы на железной дороге вырваны немцами специальным плугом, который тащил паровоз. Они выглядели, как стрелки, указывающие направление бегства фашистов.

Ко мне подошла какая-то женщина в черной одежде: я показался ей похожим на сына. Плачет, угощает меня белым хлебом. Она не знает, что я отбываю наказание и поэтому дефилирую на передке дивизионной кухни. Проклинаю свою судьбу. Кухней мало кто интересуется, бабушка тоже…

Мои товарищи выпячивают грудь, они с удовольствием поддаются патриотическому порыву жителей. Таких огромных пушек, как наши, здесь, пожалуй, еще не видели.

Местечко Пяски. Прекрасная погода. Люблин. Свежие следы сражений. Разлагающиеся трупы лошадей в кюветах, изуродованные остовы машин.

Оставаясь во втором эшелоне фронта, мы как бы специально были предназначены для того, чтобы на нас смотрели, приветствовали, выражали свои патриотические чувства измученные оккупацией соотечественники.

Большие колонны различных родов войск и видов оружия проплывали по шоссе на запад, на Берлин. Тотчас же по свежим следам вырастали дорожные указатели на русском и польском языках, перекрестками овладевали регулировщицы.

Переходим в первый эшелон фронта. Идут сражения за Демблин, Пулавы. Принимали участие в попытках создания предмостных плацдармов. Успехов мало или вообще нет.

Захватываем и удерживаем плацдарм на Висле в районе Казимежа Дольного и Магнушева. Огневые позиции наших батарей располагаются в окрестностях Залесья. Наш наблюдательный пункт находится над Вислой, напротив устья Пилицы. Позиции скорее стационарные, ничего примечательного не происходит. Из коммюнике узнаем о сложной ситуации на переправах и тяжелых боях под Магнушевом и Студзянками.

Разведчикам всегда нелегко. Из-за ровной местности и значительной ширины Вислы наблюдение ведем с деревьев или других высоких объектов. Разведчик-наблюдатель, забравшись на дерево рано утром, слезал с него с наступлением темноты. Кормили бедолагу с помощью котелка, привязанного к веревке, другой конец которой находился на дереве, возле несшего службу.

Все мы рвались в штаб дивизиона, поскольку он размещался в подвале помещичьего дома, где и с девчатами можно было побалагурить и достать кое-какие витамины в виде помидоров, яблок, слив и других фруктово-овощных деликатесов.

Можно было раздобыть и молока, хотя некоторые жители отговаривались тем, что у них немцы забрали всех коров. Одна бабка даже горячо утверждала, что и вода в колодце пропала с приходом немцев, да так и не появлялась после.

Навестил Михала. Парень был в старательно выглаженном мундире, гладко выбритый и улыбающийся.

— Ничего вы здесь устроились, — заметил я.

— Да, живем помаленьку, — ответил Михал. — Уборка урожая, понимаешь. Помогаем людям. Зато вечером едим говядину…

— И телятинкой балуетесь, — добавил я нахально.

— И поем «Синеет море за бульваром, каштан над городом цветет…»

— «…И Константин берет гитару и тихим голосом поет», — подхватил я вслед за ним, стараясь понять причину его хорошего настроения.

— Ну давай, брат, эту фляжку, я тоже попою.

Оказалось, здешние крестьяне не все были скрягами и обладали также немалыми способностями в изготовлении самогона. Особенно хорошо у них это получалось под прикрытием благодарных артиллеристов.

Из военных сводок мы узнали, что высадка союзнического десанта на побережье Франции закончилась успешно. Хорошие дела происходят и у нас. В середине сентября приказом командующего фронтом Маршала Советского Союза Константина Рокоссовского главные силы 1-й армии Войска Польского перебрасываются на варшавское направление.

При взятии Праги наши снаряды не пригодились. Мы вступили в нее во втором эшелоне. Все чаще нас называют иронически берлинговцами, случается, даже стреляют в нас из-за угла. Так был ранен мой товарищ из взвода. Пуля попала ему в ногу, в самую кость. На фронт он уже не вернулся.

Наблюдательный пункт устанавливаем на улице Гроховской, на последнем этаже одного из домов. Здесь я заболел воспалением легких, но, как только кризис миновал, возвратился в строй, на свой наблюдательный пункт.

Варшава горит. Отель «Европейский» на другой стороне Вислы — верхнее окно слева — является моим ориентиром. Такого поля наблюдения у меня не было ни до, ни после. Ничто меня с Варшавой не связывало, никогда раньше ее не видел, не питал к ней особых чувств, однако каждый взгляд в ее сторону — будь то в бинокль или невооруженным глазом — вызывал во мне глубокую внутреннюю боль, чувство ужаса.

Большой город, наша столица гибнет, а мы с Тарнавским, кроме пассивного наблюдения, ничего не можем сделать. Он со стороны кондитерской фабрики Веделя, а я отсюда, оба засекаем цели, то есть ведем так называемое сопряженное наблюдение дивизиона.

— Этот седьмой от башни очаг огня видишь? — кричит мне Тарнавский в трубку.

— Вижу, — отвечаю.

— Тот последний. 36 градусов влево.

— У меня он не последний, — отвечаю. — До последнего еще далеко.

Оба мы видим по-разному, так как ведем наблюдение с разных мест. А пожаров много, очень много. Горизонт затягивают огромные тучи дыма, а ночью багряная луна сверлит врата небесные. Временами темноту прорезают светлые бусинки пулеметных очередей, направляемых в неуловимых «кукурузников». В таких условиях работа артиллерийского разведчика-наблюдателя, даже при применении самых совершенных методов, просто невозможна. Вмешиваются топографы, работающие с картой на основе наших данных.

— Что вы там делаете, черт возьми?! — кричат они из подвала.

Прага постепенно возвращается к жизни. На улице Тарговой идет бойкая торговля. В ларьках помидоры и другие овощи. Вокруг рвутся снаряды, но никого это не пугает, в этом не видят ничего необычного.

На огневых позициях ребята ругаются на чем свет стоит.

— Нельзя ли им чем-нибудь помочь? Перебьют их там всех до одного, этих повстанцев!

Пишут мелом на снарядах: «За Варшаву», «За Родину»,«За свободу», «За народ». Огонь ведем по данным авиаразведки. Наши данные не годятся. Они могут только повредить, поскольку мы не знаем, где расположены позиции повстанцев. С этими позициями настоящая путаница. Мы видим это по частому переносу огня по фронту и глубине.

Но мы не знаем общего стратегического положения. Знаем только, что форсирование Вислы без соответствующей подготовки адски трудная задача. Знаем это по своему опыту форсирования Буга. Однако, несмотря ни на что, очень хотим помочь борющейся Варшаве.

То, о чем мы так сильно мечтали, начинает осуществляться. Наш наблюдательный пункт переносим на улицу Вашингтона, в направлении моста Понятовского. Срочно готовим новые огневые данные. Идем на помощь повстанцам в районе Чернякува. Батальоны дивизии имени Траугутта переправляются через Вислу. «Правда» публикует фотографию польских автоматчиков в действии на чернякувском плацдарме. Там действует группировка повстанцев «Радослав». Действует — слишком сильно сказано, погибает.

Наши и повстанцы молят об огне. Огонь даем непрерывно.

Грузы, сброшенные на парашютах союзниками, не могут попасть к повстанцам, поскольку район их действий быстро сокращается. Гибнут наши саперы на переправе, вместе с повстанцами гибнут наши автоматчики на чернякувском плацдарме. Наступление захлебывается. Плацдарм потерян. Варшава горит и гибнет, исчезает на наших глазах.

В одном из окон отеля «Европейский» замечаем сверкание стекол. Это, очевидно, сверкание линз бинокля, оно означает, что там находится наблюдательный пункт вражеской артиллерии. Докладываю об этом командиру. Прячусь за фрамугу окна, так как гитлеровцы, предполагая размещение наших наблюдательных пунктов во всех больших домах левобережной части Варшавы, в целях профилактики поливают их свинцом. Нужно уметь почувствовать, когда можно вести наблюдение.

Командир бесцеремонно отодвигает меня от стереотрубы, которая направлена на фашистский НП. С минуту смотрит, наслаждаясь целью. Однако, прежде чем он успел схватить трубку телефона, чтобы подать команду, раздался оглушительный взрыв. Дом встряхнуло.

«Опередили нас, черт возьми», — подумал я, очутившись тремя этажами ниже. К счастью, все окончилось небольшими ушибами.

В ЛЮБЛИНЕ

Прага. Начало октября 1944 года. Я сидел в штабе бригады в ожидании приказа о выезде. До передовой было не больше 18—20 километров. С середины июля мне не приходилось находиться на таком удаленном от фронта расстоянии. Я полностью расслабился, иначе смотрел на мир, более рационально оценивал обстановку. Фронт же гудел настораживающе громко.

— Не планируется сегодня какое-нибудь наступление? — спросил я писаря. Они обычно все знают.

— Нет, так гремит всегда, — буркнул он, не переставая скрипеть пером.

Странно, но там, на передовой, фронт казался мне спокойным и сдержанным. Отсюда же он представляется жестоким, хищным, страшным, словно бы там безраздельно господствовала стихия пороха, стали и механизмов. Я начинаю понимать, почему группы пополнения из запасных полков порой слишком долго разыскивают свои части назначения.

Там, на передовой, были товарищи, там мы знали своих командиров, их привычки, характер. Соблюдение распорядка дня, довольно точное знание привычек противника позволяли — правда, довольно ограниченным образом — найти время для себя, для своих дел, для своей маленькой личной жизни.

Там, известно, засечка целей, пристрелка батареи по вспомогательным ориентирам, огневой шквал, артподготовка, методический огонь, отдых, нагоняи от начальства, выполнение дополнительных заданий, оказание помощи гражданскому населению и так далее. Здесь же — суровый облик капрал-писаря, старательно вычищенные мундиры «штабного общества», состоящего из людей, различных по чину и по специальности, что вынуждает меня бесконечно, хотя и не очень старательно, вытягиваться по стойке «смирно».

В душу закрадывается опасение: если уж здесь, в штабе, чувствуешь себя чужим, то что будет в Люблине?

— Гражданин капрал, разрешите обратиться…

— Ну, чего?

— Нельзя ли отказаться от военной школы?

Капрал поднял голову, отодвинул подальше от себя фуражку, потом окунул перо в фиолетовую гущу чернил, старательно отер его конец о горлышко чернильницы, уставил свое широкое, толстощекое лицо на меня, деланно улыбнулся и процедил сквозь зубы:

— Такого дурака еще не видел.

— Извините.

— Не за что, здесь не королевский двор.

«Сам ты дурак, — подумал я, — штабная крыса, Какой из меня офицер, да еще политический? Офицеры — люди образованные, знают синусы-косинусы, еду рассчитывают на калории, читают на память Мицкевича, Пушкина, знают историю…»

— Фамилия? — выпалил внезапно капрал.

— Новицкий! — вздрогнув, ответил я.

— Чего дрожишь, ты, кандидат в святые апостолы…

— А ты чего, штабной сводник! — крикнул я в отчаянии.

— Только не на «ты», только не на «ты», щенок! Думаешь, если понюхал немного пороху и на тебе помятый мундир, то можешь быть запанибрата с унтер-офицерами?! — все более повышая голос, произнес капрал. — Эти два лычка, ты думаешь, я получил от ксендза на первом причастии? Как называются в уставе эти два лычка на погонах, пришитых к гимнастерке с пуговицами, на которых изображен орел?.. Ну… как?

Ненависть моя росла, но одновременно созревало и решение: стану офицером, пусть даже придется носом землю рыть, хотя бы только для того, чтобы этих типов научить быть людьми, отучить их измываться над более слабыми.

— Тогда почему же гражданин капрал сам не пошел туда? — показал я в направлении гудящего фронта.

— Это не твое дело. Здесь тоже нужны люди.

— Вот именно, люди…

— Что ты хочешь этим сказать, канонир?

— Только не канонир, а бомбардир[2]. Следовательно, разница между нами только одно лычко. А там нужны сильные, смелые…

— Не болтайте! — резко оборвал меня капрал. — Почему же тогда не носите знаки различия?

— Потому что только вчера пришел приказ о присвоении мне звания! А меня сразу же откомандировали в школу. Кроме того, у меня нет тесемки для лычек.

Этот резкий диалог продолжался бы бесконечно, если бы в дверях не показался капитан.

— Ну, курсант, готов в путь? — обратился он ко мне безлично, не называя звание.

Я хотел дать утвердительный ответ, но капрал опередил меня:

— Гражданин капитан, разрешите доложить, гражданин бомбардир не успел нашить знаки различия.

Капитан дружески улыбнулся:

— Ну так помогите ему, а не подшучивайте над ним, так как на этих погонах скоро будут блестеть звездочки.

Капрал порылся в шкафу, что-то там отрезал, подправил и наконец нацепил мне лычки, потормошил шутливо за нос, а потом, дернув за козырек, надвинул мне фуражку на глаза. Он явно подтрунивал надо мной, не принимая всерьез мою вспыльчивость.

— Честь имею, гражданин бомбардир, — козырнул капрал, прищелкнув каблуками.

— Вот так-то, — сказал я уже добродушно, немного успокоившись. — Посмотрим, как вы будете вытягиваться, когда я возвращусь офицером.

— Прежде чем ты вернешься, война окончится, а я к тому времени завяжу галстук к белой рубашке и надену зеленую шляпу. Таким образом избегу мести грозного офицерика. Ну, держись, — сказал он, протянув мне руку, — и постарайся немного возмужать, а то вид у тебя как у желторотого цыпленка. Из первого и третьего дивизионов тоже будут еще двое таких, как ты. — Его глаза насмешливо поблескивали. — Они ждут вас на контрольном пункте.

Я пожал ему руку. Собственно, не такой уж он плохой человек, только грубоватый и ехидный. С галстуком и шляпой он тоже переборщил. К такой физиономии, которая, как говорят русские, «кирпича просит»…

— Вы их там, гражданин капитан, в школе, покрепче держите. Это ведь разгильдяи, разболтались на фронте, — бросил он нам уже вслед.

В обществе капитана я чувствовал себя неловко. До этого мне никогда не приходилось так близко и так долго общаться с офицерами. Мы шли через поля, дорожками, тропинками в направлении контрольного пункта на шоссе Варшава — Люблин. Оттуда попутной машиной мы должны были добраться до места назначения. Я все время находился в напряжении, вслушивался в каждое слово капитана, а в соответствующие моменты произносил неизменное «так точно». Капитан был мужчина лет сорока, высокий, статный. В нем чувствовалась военная косточка. В 1939 году в течение двадцати пяти дней он пробивался вместе с отрядом из-под Освенцима в окрестности Равы-Русской. Пробовал установить связь с командованием фронта, но его как такового вообще не было. Двадцать пять дней в окружении, леса, проселочные дороги, стычки и, наконец, поражение. Капитан выбрал восток. Много работал, учился русскому языку и жизни. Воевать он уже не будет. Едет, чтобы принять командование учебным батальоном в Центральной школе офицеров по политико-воспитательной работе в Люблине.

— Ну а вы? — обратился он ко мне.

— У меня биография простая, гражданин капитан. Родился, немного учился, голодал, натерпелся страху от бандеровцев, помогал дома по хозяйству, немного повоевал… Вот и все.

— А продвижение по службе? — улыбнулся капитан.

— Ну, что там…

На контрольном пункте, вопреки ожиданию, движение было небольшое. Моих коллег из первого и третьего дивизионов мы уже не застали. Девушка, регулировавшая движение, сообщила нам, что они выехали совсем недавно, и велела подождать минуточку. Минута растянулась до часа. Во всяком случае, так мне показалось, поскольку часы в то время были привилегией командиров. Наконец подъехала машина, груженная свежепахнущими досками. Водитель не хотел нас брать, но твердая позиция симпатичной девушки-сержанта с флажками сокрушила его сопротивление.

— Капитан, вы в кабину, а ты, сынок, прыгай в кузов.

Прыгнул, что делать. В моторе зашумело, загрохотало, и мы поехали.

— Спасибо, — помахал я русской девушке.

Она улыбнулась, ловко приложив ладонь к берету. Я лег навзничь, чтобы лучше переносить муки езды, и с интересом уставился в небо, словно никогда его не видел. Видеть-то видел, но никогда еще оно не было мне так дорого. Отголоски фронта слышались все слабее, только где-то на юге шел воздушный бой.

Резкое торможение вырвало меня из дремоты. Хлопнули дверцы кабины.

— Вы слыхали о Люциане Шенвальде? — спросил меня капитан.

— Я декламировал его «Балладу о первом батальоне», гражданин капитан, но лично его не знал. А что случилось?

— Он погиб.

— Я не слыхал. Когда, где?

— Вот здесь, под Куровом, 22 августа.

Вслед за капитаном я снял конфедератку. Мы почтили память солдата-поэта минутой молчания.

Водитель попросил нас занять места в машине: он не мог терять времени.

До Люблина было 34 километра.

Офицерская школа еще не была сформирована, но был Люблин, временная столица Народной Польши, с чудовищным, как мне казалось, уличным движением. «Неужели где-то идет война и погибают люди?» — спрашивал я себя. Здесь это не чувствовалось. Два пальца правой руки надо было все время держать наготове, чтобы успеть вовремя приложить их к козырьку. Навстречу попадалось множество адъютантов, бегущих по поручению своих шефов. Известное дело — столица.

На Литовской площади капитан тепло попрощался со мной и посоветовал отправиться в первый попавшийся запасной полк на Майданек, чтобы получить питание и переночевать, так как продовольственный аттестат мне не выдали. Столько людей, а я чувствую себя совсем одиноким. И благословляю того, кто изобрел воинские почести. Хотя отдавать честь занятие довольно обременительное, но здесь это единственное, что связывает между собой в толпе людей в мундирах, дает чувство принадлежности к единой армейской семье.

Майданек… Я еще не знал о всех творившихся здесь ужасах, только слышал о них, но мое воображение было слишком скромным, чтобы хотя бы теоретически допустить их возможность.

Сейчас в Майданеке довольно оживленно. По полям снуют небольшие группы людей — военных и гражданских. Именно здесь мужчины превращаются в солдат. Не оскверняют ли они память зверски замученных здесь, когда поют? Не думаю, ибо это победное пение.

Через ворота проходит небольшой отряд оборванцев. Подошло время ужина. С удовольствием пристроился бы к хвосту колонны, но у меня нет котелка. Капрал из штаба отослал меня сюда в поношенном мундире из тика и суконной конфедератке. «Там тебе все дадут новое, почти офицерское», — сказал он.

Может, и дадут, но сейчас консервная банка была бы спасением.

Смотрю по сторонам, ищу знакомых. Есть! Ясь Кохановский, парень из нашей деревни. Я едва узнал его. Он — сын конюха, работавшего в хозяйстве монастыря доминиканцев. Жил в бараке, в одной комнате с родителями, сестрой Ядвигой и младшим братом. На год старше меня. Мы бросились друг другу в объятия. Посыпались беспорядочные вопросы и ответы.

— А я, брат, во второй армии, — сообщил он мне, — возвращаюсь к действительности.

— Ты был на фронте. Как там, очень страшно?

— Не так страшен черт, как его малюют.

Он хлопнул меня дружески по плечу и предложил разделить с ним трапезу.

Среди всеобщего грохота котелков мы принялись хлебать пустую похлебку.

— Извини, — сказал он, — но на пироги приглашу тебя после войны.

К сожалению, вражеская пуля лишила его возможности сдержать слово.

Офицерская школа создавалась поистине военными темпами. Курсанты съехались молниеносно. Многоэтажное здание в Рацлавицких аллеях, выделенное для нас, имело далеко не респектабельный вид. Мы мыли его, чистили, а несколько дней спустя его занял кто-то другой. Словно специально ждали, когда мы закончим работу. Жизнь освобожденной части страны постепенно налаживалась, создавались все новые центральные учреждения, которые требовалось где-то разместить.

Другое помещение, на этот раз казармы на улице, параллельной Рацлавицким аллеям, оказалось более подходящим для нужд военной школы.

Строгий распорядок дня за весьма короткое время стабилизировал нашу жизнь. Программа обучения была крайне насыщенная: в течение неполных трех месяцев мы должны были пройти по крайней мере годичный курс. Это была настоящая офицерская школа.

Приблизительно половину личного состава школы составляли курсанты-фронтовики. Называли нас «армейцами». Дом солдата и кинотеатр «Аполло» стали нашими аудиториями для теоретических занятий. Прохождение строем учебных рот нашей школы по улицам города возбуждало всеобщий интерес. На нашу, выраженную словами песни просьбу девушки открывали окна.

— Отставить! Рота… бегом… марш! — так обычно прерывались лирические порывы молодых, необузданных душ.

Строевая подготовка, занятия по тактике, стрельбы проводились за городом, за западной его окраиной. Там мы могли немного насладиться свободой.

Проходили день за днем: подъем, завтрак, политинформация, построение, тактические занятия, обед, строевая подготовка, самоподготовка, уборка расположения, ужин, построение, вечерняя перекличка, отбой… Нередко ритм жизни нарушали немецкие самолеты.

— Зачем вам увольнительные? — говорил взводный. — Вы знаете, что в Люблине на одну женщину приходится четыре с половиной мужчины.

Такое разъяснение вызывало у курсантов взрыв смеха.

— Статистически, дурни, статистически, — добавлял он, как и подобает солидному педагогу.

Это вовсе не означает, что мы были серой, безликой массой. Со дня на день набирались мы ума-разума, шлифуемые неустанной активностью историков, философов, политиков, стратегов и самой атмосферой офицерской школы. Поступки, совершавшиеся нами еще неделю назад, казались теперь глупыми и наивными. Так постепенно менялись мы и внутренне и внешне. Каждая лекция, каждая беседа были вехой в нашей жизни, поворотом, за которым исчезало прошлое.

Такое перекраивание людских характеров давало разные результаты. Слабые отсеивались. Остальные сплачивались в крепкий коллектив, единый не только цветом мундиров, но и общностью стремлений, взаимопониманием, правильно воспитанной солидарностью. Крепли узы дружбы, которая у многих выдержала испытание временем и сохранилась до сего дня, — дружбы и на тяжелые времена, и на добрые.

«Мой» капитан, с которым я приехал в Люблин, не стал моим командиром, однако часто меня останавливал, разговаривал со мной.

Почтовые контакты с семьей оживились. Мать радовалась, что я не на фронте, и надеялась, что учеба продлится до окончания войны.

Театр Войска Польского показывал «Свадьбу» Выспянского. Я смотрел спектакль как зачарованный и в душе решил, что после войны стану актером, настолько прекрасной показалась мне эта профессия. Более благодарную аудиторию, чем мы, в те времена Выспянский найти бы не мог. Ведь провозглашенные им идеи свободы мы претворяли в жизнь.

Нашему выпускному курсу не всегда везло. Так, 7 ноября мы должны были принять участие в торжественном праздновании годовщины Октябрьской революции. Раннее утро было туманным и промозглым. Колонны курсантских подразделений почти бесшумно выливались через ворота на улицу. Направление — центр города. Выглядели мы великолепно: блестящие каски с ремешком под подбородком, сапоги, новые желтые ремни, одинаковые зеленые шинели и винтовки с примкнутыми штыками. Все шло прекрасно, но нас подвел наш «тихий» марш. Мы не хотели будить жителей. Я шел в первой колонне, в предпоследней четверке. До сих пор я все время испытывал трудности из-за моего небольшого роста. На сей раз это спасло меня. Из тумана вынырнула танкетка и, не заметив марширующую колонну, врезалась в ее голову. Результат: несколько сломанных ног и много курсантов с травмами.

Наряды в караул не выпадали слишком часто, и, как правило, во время несения караульной службы не происходило ничего особенного. Однако один случай запомнился. Было воскресенье. За какую-то небольшую провинность по отношению к задиристому взводному меня назначили в наряд чистить уборные. Прежде чем морально подготовить себя к этому занятию, я решил подышать свежим воздухом. Мы располагались в здании возле ворот, на втором этаже. Я отворил окно.

— Как дела, Стась? — крикнул я своему коллеге, стоявшему на посту у ворот.

— Часовой не разговаривает со штрафниками, — ответил всегда язвительный варшавянин.

Он принадлежал к тому типу людей, манера разговаривать которых порой заставляет людей теряться. На всякое замечание в его адрес он неизменно отвечал: «Слабых не боюсь, а на сильных плюю». Если же ему попадался равноценный полемист, который не позволял третировать себя, а порой даже брал верх над ним, он нахально его обрывал: «Наестся чего попало, а потом чепуху порет».

В конце ноября переехали в новое расположение. Осенние холода усиливаются с каждым днем, а перед нами перспектива зимовки в бараках. Они находились на окраинной улице, от которой вела дорога в Хелм. Посреди бараков находился обширный, так называемый аппельплац. Здесь как будто жили охранники Майданека.

По правую сторону от бараков, несколько в глубине, раскинулось обширное «хозяйство» лагеря смерти. На незначительном возвышении маячил призрак крематория. Каждый, не знавший предназначения этого мрачного строения с высокой печной трубой, мог бы принять его за винокуренный завод или котельную.

Мы несколько раз осматривали место казни узников и другие свидетельства фашистского «нового порядка». Горы обуви, старательно рассортированной по возрасту и полу бывших владельцев, человеческие волосы, спрессованные в аккуратные тюки, различные мелочи бытового обихода казались каким-то кошмарным недоразумением. Наконец, «винокуренный завод». Здание было великолепно оснащено и механизировано. Тележки крематория, точно приспособленные к конфигурации человеческого тела, рельсы с поворотным кругом, батарея добротно сложенных печей — вот оставшиеся орудия палачей.

— Это невозможно, — раздается шепот. Не верящих собственным глазам убеждают обуглившиеся человеческие останки. Это уже доказательства, не вызывающие никаких сомнений.

Минутой молчания мы чтим память тех, кто отдал здесь свою жизнь.

О чем мы думали в течение этой минуты молчания? Какую клятву мы давали, мы, молодые поляки, державшие в руках оружие? Мстить до последнего дыхания!

В бараках мы жили ротами, по сто человек. Посредине барака возвышалась большая печь с отводами двойных труб. Но вся эта отопительная система ни к черту не годилась; мороз и ветер проникали сквозь щели в стенах. С трудом удавалось долежать до подъема. Недовольный дневальный ворчит возле дверей: наиболее замерзшие топят печь и прислоняются к трубам. При этом гудят, как пчелы в улье.

— Тише там, черт бы вас побрал! — кричит Стась, высунув голову из-под одеяла. — В аду согреетесь!

Ночную жизнь барака я многократно наблюдал во время дежурств. Это могло бы стать отличным способом изучения характеров моих товарищей. Разговоры во сне, хождение лунатиков по бараку, сон сидя, внезапные судороги, выкрики команд — вот что было характерно для ночной жизни роты.

Во время одной из таких ночей Стась совершил нетоварищеский поступок, отрезав кусок моего одеяла для своих портянок. Я разоблачил его несколько дней спустя. Когда я спросил его, почему у меня из-под одеяла вылезают ноги, он язвительно ответил, что я, наверно, вырос. Однако было заметно, что он отворачивается от меня, когда надевает сапоги.

— Эй, эй, дружок, покажи! Откуда у тебя эти синие портянки?

— В городе достал, — попытался он выкрутиться.

Я выхватил у него портянки, примерил их к своему одеялу — они точно подошли. Стась был приперт к стенке. После этого мы стали спать вместе, на одной кровати под двумя одеялами.

Со Стасем мы были ровесники. Он рассказал мне о себе. Принимал участие в Варшавском восстании. Чудом ему удалось перебраться на правый берег Вислы, в Прагу. Когда ему предложили поступить в офицерскую школу, он сразу же согласился. Теперь — скорее на фронт. Беспокоился о своем отце, который в отрядах Армии Людовой сражался во время восстания, скучал по семье. Он так ненавидит гитлеровцев, что сочувствует тому фрицу, который окажется с ним один на один.

На соседней койке расположился Зигмунт Кравчиньский, коренной житель Люблина, старше нас на год, наша опора. Не раз закатывались мы к нему домой, где его отец, который всех товарищей Зигмунта считал своими сыновьями, целовал нас в лоб, радушно встречая у входа. А его заботливая мать восполняла нам нехватку калорий, не жалея для нашего разогрева домашнего вина.

Эрнест Гжесик, разбитной парень из Катовиц, был вожаком нашей четверки. Наиболее опытный из нас, замечательный товарищ, он был незаменим в действиях на так называемом женском фронте и прокладывал нам дорожки к самым твердым девичьим сердцам, сокрушая «неприступные крепости».

Зима стремительно приближалась. Интенсивные занятия в поле предвещали скорые экзамены. Каждый из нас по очереди командовал взводом, ротой, батальоном. Мы изучали тактику, организовывали оборону, проводили наступление. Дела у меня шли очень хорошо: фронтовой опыт сильно пригодился.

Однажды группа из командного состава школы наблюдала, как я руковожу наступлением батальона на деревню. Я осуществлял его силами двух рот, третью роту оставил во втором эшелоне, чтобы не мучить Стася, Зигмунта и Эрнеста. Но поскольку они посмеивались надо мной, я приказал объявить в тылу воздушную тревогу, и это заставило их несколько угомониться.

Внезапно в поле зрения, за цепью роты первого эшелона, появились два гражданских, женских силуэта с узлами.

— Рассматривать их как вражеский десант, — скомандовали мне из группы посредников.

— Курсанты Гжесик, Кравчиньский и Рачиньский, ликвидировать десант врага в составе двух бойцов, вооруженных автоматами и гранатами, — приказал я на полном серьезе.

Ребята тотчас же отправились выполнять приказ, предварительно погрозив кулаком в мою сторону.

— Не забудьте потом извиниться перед «десантом», — добавил я властным тоном.

Операция удалась, враг был разбит, деревня взята, только взятый в плен «десант» требовал сатисфакции.

Но кто же может устоять перед Гжесиком? Прежде чем женщины были приведены на командный пункт, то есть ко мне, они уже совершенно успокоились.

— Какой молодой этот ваш командир! — удивлялись они.

В свою очередь я мысленно констатировал, что этот еще более молодой «вражеский десант» был весьма недурен собой.

— Это, касатки, командир понарошку, — посвятил в нашу тайну «пленниц» Эрнест и улыбнулся.

Во время экзаменов по теории у нас было больше свободного времени. Можно было вырваться в город, погулять там, встретиться с девушками.

Однажды всей четверкой мы присутствовали при казни пяти схваченных палачей Майданека. Приговор мог быть только один — смерть. А нам казалось, что с точки зрения справедливости им и этого мало.

Когда у нас закончились занятия по программе, в городе произошло несколько скандалов, устроенных главным образом «весельчаками» — любителями спиртных напитков собственного изготовления. Чтобы покончить с этим, нас загрузили таким количеством часов караульной службы, что моментально все пришло в норму.

Выпал снег. В караульном помещении есть, правда, печка, и даже раскаленная докрасна, но отсутствие стекол в окнах и сильный докучливый ветер сводят на нет все наши попытки согреться.

Мы окружили печку кольцом и греемся спереди, а сзади мерзнем.

Поздним вечером я стою на посту у склада оружия и боеприпасов. У меня есть возможность общаться с постом у соседнего склада. Там стоит Зигмунт и стучит зубами от холода.

Я быстро хожу, чтобы согреться, но это не помогает. Тело дрожит от озноба, руки, когда я перекладываю оружие, не слушаются меня.

Начинаю бегать, чтобы как-то выдержать эти два несчастных часа. Наверное, час уже прошел. Чертовски темно. И этот ветер… Скорее бы бежало время… Зигмунту хорошо: у него свитер из дома и теплый шарф. Наверно, и теперь их надел. Я приложил руку ко лбу. Он прямо горит. Пожалуй, у меня жар. Еще немного потерпеть… выдержать, выдержать… уже недолго.

Зуб на зуб не попадает. Попробовал окрикнуть Зигмунта, но только щелкнул зубами, не издав ни звука. Видно, я все-таки болен. Перед глазами начинают вертеться оранжевые черточки. Делаю усилие и кричу:

— Зигмунт!

— Чего? — слышу спокойный голос товарища.

Я немного успокоился. Хороший парень этот Зигмунт, его голос как бальзам действует на меня.

— Долго стоим?

— Тебе уже надоело? Сейчас взгляну. Пятнадцать минут!

— Еще?

— Нет, только…

— Черт бы побрал! — выругался я.

— Что ты говоришь? — спросил Зигмунт.

— Говорю, что не выдержу, кажется, я заболел.

— Тоже мне, нашел время. Сейчас подойду к тебе.

Я слышал, как он кричал Гжесику, чтобы тот «подстраховал его пост», так как он идет посмотреть больного. Через минуту перед моими глазами замаячил двоящийся силуэт, я даже крикнул «Стой!», но сразу же почувствовал холод руки у себя на лбу и щеках и пришел в чувство.

— Это ты, Зигмунт?

— Я, я. Ой, брат, плохо дело, — услышал я. — Подожди, сейчас вызову разводящего.

Раздался выстрел, потом второй, третий…

Очнулся я в лазарете. Как туда попал — не знаю. Было утро. Взглянул на карту болезни. Диагноз: острый бронхит. Температура: сорок с десятыми. «Тоже мне, нашел время», — вспомнил слова Зигмунта. Догадался, о чем он думал: о нашем выпуске через несколько дней. А здесь нужно пилюли глотать.

Обход врачей.

— Ну, как дела, фронтовик? — обратился ко мне врач.

— Кажется, лучше, гражданин капитан, но я должен быстро выздороветь, так как…

— Так как что?

— Через несколько дней выпуск, меня ждать не будут.

Он придержал руку на моей голове: дышать, не дышать, покашлять. Постучал, послушал.

— Это будет зависеть от вас, встанете ли с постели до выпуска.

— Что я должен делать, гражданин капитан?

— Ничего. Лежать и точно выполнять мои предписания… Дайте из моих запасов, — обратился он к санитару. — Знаю, что нет, однако из моих. Понимаете? Гражданин подхорунжий должен успеть к выпуску, а другая такая оказия будет лишь через три месяца. А три месяца в наше время — это много, — закончил капитан, обращаясь не то ко мне, не то к кому-то еще. Потрепал меня за шевелюру, улыбнулся и, покидая палату, приказал проветрить ее.

— Укрыться, граждане больные, и вы, симулянты, — буркнул иронически палатный санитар.

Я лежал на двухъярусной кровати, наверху, возле самого окна, и поэтому мог смотреть на улицу. Оказалось, что мы находились в том самом доме, который первоначально предназначался для школы.

Внизу возле нашего здания был ларек с хлебными изделиями. Что за вкуснота была там: длинные булки, сантиметров тридцать в длину, с округлыми концами, румяные, поджаристые, хрустящие. Я ел такие до войны. Помню, когда сдал экзамены в гимназию, отец накупил всякой всячины и в том числе этих булок.

Денег у меня не было. Может, что-нибудь продать? Например, ремень. Минута внутренней борьбы. Обман вступает в противоречие с принципами, которые мне прививали дома. Скажу, что у меня украли, ведь я был в горячке — придумывал я возможные варианты оправдания.

Мое хорошее «я» говорило: «Это воровство, обман», а плохое искушало: «Все равно через несколько дней будут выдавать новые».

Должен, к сожалению, признаться, что победило плохое «я». Случай делает вора, а этим случаем был ларек о булками. Один из выздоравливающих сменял мой ремень на две булки с условием, что одну заберет себе за выполнение «деликатного» поручения.

Наконец наступил день выпуска. Ему предшествовало переобмундирование. Мы получили шевиотовые мундиры, офицерские шинели с подкладкой, поплиновые конфедератки, кирзовые сапоги и другое офицерское снаряжение и живо натянули все на себя. Моему обману поверили, и я получил другой ремень, новенький, желтый, с блестящей пряжкой. Зигмунт постарался, чтобы на ремнях нашей четверки был нашит нитяной, зигзагообразный орнамент, как на настоящих офицерских ремнях.

В кармане у меня лежали две офицерские звездочки, которые я время от времени старался нащупать. Через несколько часов они должны были засверкать на моих погонах.

Произошло это 21 декабря 1944 года. Выпускники рота за ротой выходили в город, выделяясь новеньким обмундированием, элегантностью и выправкой. По дороге мы спокойно, с достоинством пели строевые песни. Придя на одну из центральных площадей города, образовали большое каре. Вокруг нас столпилось гражданское население и школьная молодежь.

Начальник школы скомандовал: «Смирно!..» Это означало, что к нам приближался генерал Александр Завадский. Мы вытянулись в струнку и на приветствие генерала со всей силой грянули: «Здравия желаем, гражданин генерал!»

По четверо подходили мы к коврику, разложенному у ног генерала, чтобы услышать слова поздравления по случаю производства в офицеры, стать на одно колено и, дождавшись прикосновения клинка сабли к левому плечу, прочувствовать это превращение в другое военное качество. С волнением мы произносили: «Во славу Родины, гражданин генерал».

Генерал каждому пожимал руку, поздравлял, желал успехов. Большинство из нас получили офицерские звания. Несколько лучших курсантов стали поручниками. Многих произвели в подпоручники, остальных — в хорунжии.

После полудня мы пошли в гости к родителям Зигмунта Кравчиньского. В компании оказались также молодые дамы, что явилось для нас милым сюрпризом, хотя и повергло в смущение.

Эрнест держится свободно, словно родился подпоручником, громко смеется и непринужденно разговаривает. Стась Рачиньский, тоже подпоручник — впрочем, как и все из нашей четверки, — акт производства в офицеры воспринял очень серьезно; в течение всего вечера он оставался сосредоточенным, задумчивым. Зигмунт немного дурачится. Надевает то галстук, то гражданскую шляпу, приклеивает себе усы. Ребята ждут меня, когда я закончу чистить сапоги. Мы должны вместе торжественно войти в комнату, где приготовлен праздничный стол. Я уже готов, но нарочно тяну время, так как мое волнение переходит всякие границы.

Входим. Протяжный возглас восхищения «О-о-о!..» окончательно лишает меня смелости. Чувствую свою дурацкую улыбку и украдкой осматриваю собравшихся: сумею ли оказаться на высоте требуемого этикета. Ведь я столько слышал о салонном воспитании и обычаях офицеров. Эрнест, Зигмунт и Стась — городские ребята, я же до сего времени редко пользовался ножом и вилкой одновременно.

Поздравления, пожелания, поцелуи. Сначала нас поздравляют родители Зигмунта, потом остальные участники пиршества. Одна из девушек поцеловала меня, чем окончательно смутила.

Стол ломится от яств. Хозяин дома, предложив занять места, взял бокал вина и произнес тост. Он говорил о нашей земле, политой кровью, и о борьбе, указывая на нас как на будущих освободителей Польши. Мать Зигмунта от волнения плакала.

— Добейте фашистов и возвращайтесь домой! — закончил тост отец Зигмунта.

Я потянулся за своей рюмкой, но сделал это так неловко, что все ее содержимое разлилось большим красным пятном на скатерти. Мне сразу налили другую рюмку, отклоняя все мои попытки извиниться. Я жадно выпил ее, однако, чтобы унять волнение, мне надо было бы махнуть несколько таких рюмок.

Видно, вступил в свои права закон неудач. Садясь, я зацепил пряжкой ремня за край тарелки и все ее содержимое опрокинул на себя. На этот раз за столом возникло некоторое замешательство, также быстро ликвидированное заверениями хозяйки, что ничего особенного не случилось.

На кухне Зигмунт помог мне замыть следы борща на одежде, пожурив за необоснованную, по его мнению, робость.

— Дай лучше рюмаху чего-нибудь крепкого, тогда все пройдет.

Разумеется, Зигмунт выполнил мое пожелание. Мы выпили с ним по стакану самогона. В комнату я возвратился веселый и полностью избавленный от смущения.

Дни между 21 и 24 декабря совершенно вылетели у меня из головы. Этот предпраздничный период, очевидно, был целиком заполнен делами настолько прозаическими, что не смог сохраниться в памяти: уборка территории, медицинский осмотр и другие мероприятия, связанные с окончанием военной школы и отправкой на фронт.

В сочельник нам не повезло: наша рота была отправлена в наряд. Уже съезжались курсанты следующего набора, и мы выступали теперь в роли хозяев. Ну как тут со звездочками на погонах стоять в карауле! Ужасно неприятно! Ведь новенькие так лихо отдают нам честь. Однако больше всего жаль пропущенных праздничных встреч в городе, в уютных домах на улице Любартовской. Но приказ есть приказ.

Постепенно опускаются сумерки. Последние прохожие исчезают в воротах домов, затихает эхо их шагов в морозной тишине. Снега немного, но вполне достаточно для того, чтобы создать настроение праздничного вечера в родительском доме. Я стою на посту у главного входа. Движение уходящих в увольнение постепенно прекращается. Улица затихает. Я рассматриваю чистое небо; на юго-востоке уже зажглась маленькая звездочка. Скоро весь небосвод заискрится звездами.

В этот предпраздничный вечер я не услышал голоса отца, напевающего рождественскую песню, не поблагодарил мать за пожелания — я стою на солдатском посту. В окнах погасли огни и засверкали разукрашенные елки. Из соседних домов слышалось рождественское пение.

Два праздничных дня полностью компенсировали все пережитое накануне. Благородная люблинская семья на улице Любартовской, а также родители Зигмунта сделали все, чтобы развеять наше настроение одиночества, меланхолии и тоски.

После праздников мы приступили к выполнению всяких формальностей, связанных с выездом на фронт. Кроме того, ежедневно мы кого-нибудь провожали. Часть наших товарищей уже выехала. Мы перестали подчиняться командованию школы, перешли в распоряжение Главного политико-воспитательного управления Войска Польского и ожидали направления в части. Не все были довольны: одни потому, что шли на фронт, другие потому, что их туда не направили.

Я не забыл попрощаться со «своим» капитаном. Он поздравил меня с получением офицерского звания и пожелал, чтобы я быстро догнал его по количеству звезд.

— Но помните, — добавил он, — звездочки на погонах ко многому обязывают.

Вскоре судьба сыграла со мной шутку. Однажды, когда с Эрнестом и Стасем мы кружили возле здания Главного политико-воспитательного управления в ожидании назначения, Эрнест внезапно шепнул: «Внимание, майор!» В первую минуту мы приняли его за того, кто выдает направления в части.

Мы вытянулись, отдавая ему честь. Удивленный капрал (после минутного оцепенения мы разглядели его знаки различия) улыбнулся снисходительно. Эрнеста он даже похлопал по плечу и фамильярно пробурчал: «Не нужно, ребята».

— Вроде бы ты из города, а такой лопух, — упрекнул я Эрнеста.

— От лопуха слышу, — парировал товарищ.

Наконец мы получили назначения. Все в разные места. Итак, прощайте, друзья с улицы Любартовской, прощайте, Краковские ворота, прощай, «Королева предместья» из кинотеатра «Риальто»! До встречи после войны!

НА ФРОНТ ПОЙДЕТ НАША РАТЬ

Попутной машиной, нагруженной мешками с мукой, мы намереваемся добраться до своих частей. Вообще-то нам здорово повезло с «голосованием».

Поскольку был день Нового года, движение по шоссе было небольшим. Очевидно, мы своим ожиданием надоели симпатичной регулировщице. Водитель газика, правда, не хотел нас брать, пытался объяснить это тем, что машина перегружена товаром, притом деликатным, но девушка настояла на своем:

— Давай, давай, садитесь. Люди на фронт направляются, а он «деликатный товар»… Ну вот, поехали. Счастливо.

Мы уселись на мешках. Товар действительно деликатный, только пачкающийся. Так наша новенькая форма подверглась опасности. Но лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Нас было семеро с направлениями в части 1-й армии Войска Польского: пять поляков и двое югославов.

Красивые, смуглые и стройные югославы оказались прекрасными парнями. У них уже был солидный опыт партизанской жизни. Попав в плен к немцам, они по дороге бежали и таким образом оказались в наших рядах. Югославы нравились мне своей непосредственностью и в то же время необычайной элегантностью по отношению к женщинам. Рядом с ними у меня не было никаких шансов на успех.

С некоторыми происшествиями мы добрались наконец до Гарволина и отправились пешком по направлению к Варшаве искать свои части. У меня было направление во 2-й артиллерийский полк 2-й пехотной дивизии имени Генрика Домбровского.

По пути мои товарищи один за другим покинули меня, и в конце концов я остался один. Через несколько дней я явился в штаб полка в Хенрикуве. Принял меня лектор части.

— Мы вас ждем, подпоручник, — сказал он приветливо. — Прежде всего идите получите тулупчик: погода холодная, а задачи нас ждут трудные. Вы уже были на фронте?

— Да, гражданин поручник.

— Как там, в Люблине?

— Спокойно.

— Вы займете должность заместителя командира шестой батареи во втором дивизионе.

«Везет мне на вторые дивизионы», — подумал я.

— Командир батареи хороший человек, он сам из Житомира. Его заместитель был ранен и чувствует себя все еще неважно. Должен отдохнуть. Заслужил это, — добавил он как бы про себя. — Думаю, вы найдете подход к людям. В основном это ваши земляки.

— Так точно, гражданин поручник, — ответил я уверенно.

— Желаю успеха. — Поручник пожал мне руку и улыбнулся.

Я щелкнул каблуками и вышел.

Командира батареи капитана Краевского я застал в его землянке, он разговаривал по телефону. Очевидно, разговор шел обо мне, так как, когда я появился, капитан произнес в трубку:

— Кажется, пришел. Ну, пока, — попрощался он с собеседником.

— Гражданин капитан, подпоручник Новицкий прибыл на должность вашего заместителя, — отрапортовал я.

— Да-а, — посмотрел он на меня с удивлением, — молодой ты какой. Дужо тебе лет? — Он говорил на смешанном польско-русском языке.

— Восемнадцать, гражданин капитан.

— Порядочно, порядочно… Так ты, говоришь, будешь моим заместителем?

— ?!

— Сын у меня такой, — сказал он будто про себя. — Водку пить умеешь?

Этот вопрос застал меня врасплох.

— Да, гражданин капитан.

Он посмотрел на меня еще раз очень внимательно. Кажется, я ему понравился.

— Петя!

Тот сейчас же явился.

— Дай нам две кружечки.

Петя моментально выполнил желание командира. Видно, это было ему не в новинку.

Выпили мы по одной, понюхали горбушку хлеба. «Неплохой способ знакомиться с людьми», — подумал я.

— Выпьешь еще? — спросил капитан.

— Выпью, — ответил я упрямо.

Выпили. Петя внес дымящийся чугунок — картошка с консервами. Божественная еда. Такой вкуснятины я еще не ел никогда.

Петя уже зажег «фонарик» — коптилку, сделанную из артиллерийской гильзы, а командир все говорил… Слушал я невнимательно. Ползающие по темным углам землянки тени, периодические взрывы снарядов и удивительные рассказы командира подействовали на меня так, что я потерял чувство реальности. Командир заметил это.

— Ну, так ты видишь, сынок, какие у меня дела. — Он старался говорить по-польски. — Русские считают меня поляком, а поляки — русским.

От тяжелого сна меня разбудил командир. Сделал он это деликатно, словно хотел сказать: сынок, пора в школу.

Я соскочил с лежака, схватился за ремень.

— Не спеши, — улыбнулся командир. — Выйдем к батарее.

Личный состав батареи стоял в строю. Дежурный офицер объявил построение по тревоге, что редко практиковалось на огневых позициях. Покрытые инеем гаубицы были повернуты в сторону Вислы. До сего времени я познакомился только с командиром батареи. Две молчаливые шеренги бойцов и три офицера были для меня неизвестным коллективом, с которым мне предстояло работать. Моему предшественнику, поручнику Сивицкому, было легче. У него был и соответствующий возраст, и опыт, ну и… знания. Я чувствовал себя неловко. Мой далеко не внушительный вид и молодой возраст окончательно лишали меня смелости. Когда командир представил меня, я заметил, как стоявшие в первой шеренге солдаты стали тихонько подталкивать друг друга локтями. В горле у меня так пересохло, что для того, чтобы решиться сказать несколько слов, я вынужден был съесть горсть снега. Немного полегчало. С батареей прощался поручник Сивицкий, заслуженный воин, участник Октябрьской революции. Лица солдат выражали искреннее сожаление. Когда же пришло время выступить с «речью» мне, те же самые лица выражали смешанные чувства: и любопытство, и сочувствие, и даже иронию. Я повел взглядом по лицам солдат в поисках доброжелательного. Одновременно критически осмотрел их внешний вид и выправку.

— Солдаты, — начал я, — я пришел к вам, так как получил такой приказ. Буду выполнять функции заместителя командира батареи по политико-воспитательной работе. Я очень хочу выполнять свои обязанности самым лучшим образом. Отдаю себе отчет, что я слишком молод, чтобы произвести на вас впечатление своим опытом и знаниями. Но хотел бы вам сказать, что я тоже пережил тяжелые фронтовые дни. Думаю, поэтому мне будет легче найти с вами общий язык. Впрочем, это будет зависеть не только от меня.

Строй напряженно слушал, а мне казалось, что я уже окончил «речь». В заключение я совсем не по-военному произнес:

— Желаю вам успеха, солдаты!

Все говорило о приближающемся наступлении. Это подтверждали разговоры с коллегами из четвертой и пятой батарей, у которых был более солидный опыт. На это указывала и возросшая активность нашей артиллерии. Неоднократно в течение дня с наблюдательного пункта поступали приказы командира: «Батарея, к бою!» Я отлично знаю работу наблюдательного пункта и понимаю, что означает такая частая, но кратковременная активность. Капитан почти все время находился на НП, рассчитывая на мою помощь на батарее. Я буквально из кожи вон лез, чтобы оправдать его доверие. Он часто разговаривал со мной по телефону, неизменно спрашивая по-русски:

— Как идут дела, сынок?

— Порядочек, — так же неизменно отвечал я.

Я выпустил первый номер батарейной газеты тиражом в один экземпляр. Газета носила название «Огонь!». Весь номер я сделал собственноручно. К счастью, я взял с собой из офицерской школы цветные карандаши. Вскоре я установил контакты с гражданским населением в Плудах, стал организовывать беседы о положении на фронтах, о будущем облике демократической Польши. Приходилось также писать письма семьям солдат от себя и от их имени: некоторые из них едва умели подписываться. Таким образом я познавал людей, а они меня. Кажется, мы были довольны друг другом.

В нашу батарею пришло пополнение из запасного полка. Новобранцы были робкие, неуверенные в себе. Пришлось их окружить особой заботой и вниманием.

Я должен был часто находиться среди солдат в батарее, ибо подготовка нового пополнения шла с трудом. Особенно тяжело этот процесс протекал в первом расчете. Поскольку его боевая позиция была расположена поблизости от землянки командира и моей, мне частенько приходилось наблюдать за ходом горячих столкновений.

До того как в расчет прибыли с пополнением два новых канонира, казалось, что его старый личный состав сжился между собой. Однако, когда в нем оказались канонир Калибадас, веселый, остроумный малый из Вильно, знавший массу анекдотов, и Щепек, разбитной львовский балагур, личный состав орудийного расчета, неизвестно почему, разделился на два лагеря, бодая друг друга всем арсеналом колкостей, словно стадо рогатого скота на весеннем пастбище.

В нормальное, состояние они возвращались только в минуты, когда с наблюдательного пункта командир отдавал команду: «Батарея, к бою!» Что за люди: в бою — солдаты, а потом — стадо чертей!

Однажды у Калибадаса пропала ложка. Прекрасная, складная, с вилкой и ножом. Подозрение сразу же пало на Щепека. Ему было 23 года, он носил взлохмаченную русую шевелюру, имел острый язык. Кроме того, у него было семилетнее образование, фотокарточка красивой девушки и прекрасное кожаное портмоне.

— Наверное, где-то свистнул это портмоне, так же, как и мою ложку, — начал атаку Калибадас, оригинальный тип, несколько старше Щепека, черный, с неестественно густой растительностью на лице.

— Ты, медведь, можешь есть лапой. Зачем тебе такой благородный инструмент? — огрызнулся Щепек.

— По какому закону?

— По закону превосходства гения над жалким созданием, — заострил словесную перепалку Щепек.

Командиром расчета был взводный С., хороший солдат и превосходный командир. Один из подносчиков снарядов пользовался его скрытым покровительством. Этого было достаточно, чтобы Щепек стал подтрунивать над подопечным командира. Он усаживался возле подносчика и докучал ему своими шуточками.

— Гражданин взводный, Щепек опять сел возле меня, — жаловался солдат-растяпа.

— Ну ты и язва, Щепек, — вмешивался командир.

— Нашелся заступник, — ворчал про себя канонир и переключал свое внимание на Калибадаса. — Посмотри, Калибадас, какая ложечка. Будь здоров! — дразнил он литовца, а если тот не реагировал, добавлял: — Держи ее, ты, навозный жук. — Отдавал ложку и затихал, как бой в вечерние часы. Это был неповторимый заводила, но исключительно добрый человек. Он погиб смертью героя уже на немецкой земле, за Одером, прикрыв собой Калибадаса.

Когда Щепек успокаивался и затихал, за свое принимался Калибадас. Все остальные охотно слушали, поскольку лишь эти двое были им еще не знакомы как следует. Друг друга они уже знали как облупленных.

Фронтовые лишения, тяжелые бои сплачивали всех. Щепека и Калибадаса они также превратили в лучших друзей.

На наблюдательном пункте, где в последнее время я часто бывал, дела у меня шли хорошо: там я был специалист. Знал я хорошо и принципы разведывательной работы в масштабе дивизиона. Часто выручал командира взвода управления при выполнении им его служебных функций, что было нам обоим на руку, и не раз помогал командиру батареи в ведении огня. Мы были готовы к форсированию Вислы.

Ранним утром 16 января 1945 года мы обрушили на гитлеровцев яростный огневой шквал. Используя полный успех Красной Армии на севере, в течение вечера и ночи мы форсировали по льду Вислу в районе Яблонны. Саперы строили необычные мосты — из соломы и льда. Мы должны были взять Варшаву обходным маневром. Неприятельский снаряд разрушил землянку, в которой меня принимал когда-то впервые командир. К счастью, она была пуста. Один из солдат моей батареи погиб, подорвавшись на мине.

— Навоевался, — говорили солдаты, склоняя головы над его останками.

Мы двигаемся вперед.

Варшава — символ мужества и мучений ее жителей, зла и ненависти оккупантов. Жуткие руины, облизанные огнем, окутанные тяжелым дымом. Клочья исковерканных конструкций, рельсов, проводов. Остатки баррикад повстанцев, проломы в стенах, остовы сгоревших трамваев. Город казался мертвым.

В такую Варшаву мы вступили. План заминирования города немцами не был нам известен, что увеличивало опасность движения по развалинам. С такой обстановкой даже закаленному солдату трудно освоиться.

После полудня начали показываться первые варшавяне — поодиночке, украдкой. Мы организовали им немедленную помощь. Адам Юха, наш дивизионный повар, вовсю демонстрировал свое кулинарное мастерство.

Работы было навалом. Я лазал по остаткам мокотувских[3] домов, по подвалам. В одном из них нашел сухую фасоль и другие запасы продовольствия. Вероятно, это был склад какого-то магазина. Я прицепил к мешочкам листки бумаги с надписью «Мины». Однако вскоре оказалось, что эти предупреждения воздействовали только на наших солдат. Посланные за этими запасами, они возвратились с пустыми руками. Погреб был опустошен: провизию забрали возвращавшиеся в город люди, у которых голод пересиливал даже страх смерти.

Возле кухни Юхи всегда было полно гражданских. Они жадно выскребали из котелков и мисок суп и с интересом рассматривали смуглого усатого повара.

Известие о том, что план заминирования города не получен, легло на душу тяжестью недобрых предчувствий. В таком настроении я добрался до помещения, в котором располагался вместе с другими офицерами.

Уже издалека слышалось хоровое пение: «Сидели мы на крыше, а может быть, и выше…» Среди всех выделялся фальшивящий, хриплый голос фельдшера. Мы прозвали его «Равняйсь», так как он дал такую команду вместо «Равнение направо».

Когда я вошел, развеселившийся поручник Мацишин затянул партизанскую песню: «Шел солдат своей дорогой…» Мой приход в какой-то мере нарушил компанию.

— Вы веселитесь, а ведь мы в любой момент можем оказаться на том свете.

— Именно поэтому мы и веселимся, — ответили мне и вручили новенькие шпоры.

— Что это такое?

— Новогодний подарок от Гитлера. И это тоже…

Коробка была довольно увесистой и выглядела красиво: ярко раскрашенная, с наклеенными пропагандистскими лозунгами на немецком языке.

— Мы нашли здесь целый склад с немецкими подарками. Не успели, сукины сыны, ни раздать солдатам, ни забрать обратно в фатерланд.

— Но это же беспечность с вашей стороны! Фашисты могли умышленно…

— Нет! — запротестовали мои коллеги. — Фельдшер первым попробовал и сказал, что если через час кондрашка его не хватит, то можно есть. В случае чего без него война как-нибудь обойдется, а продовольствие жалко.

Фельдшера действительно кондрашка не хватил, зато он потерял сознание от обычного опьянения. Он опорожнил уже третью пачку, а следовательно, и такое же количество бутылок рейнского.

— Только какое-то несладкое вино, — жаловались коллеги:

— А шпоры когда-нибудь нам тоже пригодятся, — добавил хорунжий Розкрут.

И действительно, пригодились. Во время репатриации летом 1945 года часть автомашин мы отдали, а сами ездили верхом. Это касалось тех подразделений, которые занимались первой уборочной кампанией на возвращенных западных землях.

Во время пребывания в Варшаве происходили неожиданные встречи солдат из разных частей. Случайно я наткнулся на Болека Солецкого. Он дослужился до взводного, стал топографом. Вспомнили совместные бои. Болек как-то посоветовал мне собирать чернику, так канона хорошо действует на желудок. И вот однажды, собирая ягоды, я увидел на них человеческий мозг. Почувствовал трупный запах и через минуту в ягоднике обнаружил немецкий шлем, а в нем остатки головы.

Болек рассказывал о своих делах, а я мысленно перенесся в те дни и в те минуты, которые меня наполняют каким-то чувством подсознательного страха.

Ход фронтовых событий настолько изменчив, что трудно со всей точностью восстановить их уже спустя три дня, не говоря о восстановлении деталей за несколько лет. Однако есть события, которые не забываются никогда.

Мне захотелось, например, узнать все о старшем сержанте Фургале.

— Он ранен, — сказал Болек, — но не тяжело.

Я успокоился.

— Скажи, Болек, почему он меня так преследовал, а при случае и тебя?

— Ты напоминал ему его сына. А когда ты пошел в офицерскую школу, он просто места себе не находил.

— А где его сын?

— В том то и дело, что он не знает. Отсюда одновременно и неприязнь, и любовь к тебе.

К нам подошли несколько солдат.

— Не узнаешь? — спросил Болек.

Один из них, мой бывший взводный, отдал честь и двинулся ко мне. Мы бросились друг другу в объятия.

— Владек! Ах ты старое Пудло![4] — крикнул я фамильярно, несмотря на то, что это был мой бывший непосредственный начальник.

Капрал Пудло пришел в себя и начал обращаться ко мне: «гражданин поручник».

— И Хим-дым (так мы звали нашего химинструктора) с тобой! А это кто? — показал я на третьего.

— Это новенький. Он на твоем месте.

— Только ты, брат, старайся, — сказал я, протягивая ему руку, — иначе… — Что добавить, в голову мне не приходило, но третий выручил меня резким: «Так точно!» — А помнишь, — обратился я к Хим-дыму, — как ты устроил химическую тревогу, увидев горящую конфетную начинку на кондитерской фабрике? Чтоб тебе ни дна ни покрышки… Побегали мы тогда два часа в противогазах.

— На этой войне я, пожалуй, уже больше не понадоблюсь, — пошутил Хим-дым. — Может, только для проверки тех несчастных противогазов…

— Хорошо, чтоб так было. А ты, маэстро, — обратился я к Владеку, — помнишь, как кричал с дерева у Вислы, просидев на нем целый день на дежурстве, чтобы я играл тебе внизу на скрипке? «Играй, маэстро, — кричал ты, — что-нибудь для души, грустное!..» «В прифронтовом лесу» трудно было играть на скрипке, а «Соловьи, соловьи» выходили значительно лучше. Не говоря уже о популярной арии «Пой, цыган…». А что с Лосем? — спросил я, поскольку слово «цыган» ассоциировалось у меня с южанами вообще.

— Он в офицерской артиллерийской школе.

— Ого, скажи пожалуйста…

Не говорили мы только о будущем.

Перед парадом, который состоялся несколько дней спустя, мы узнали из приказа, что наша дивизия награждена орденом Красного Знамени и что ей присвоено наименование Варшавской. Ходили даже слухи, что нас оставят здесь в качестве постоянного варшавского гарнизона.

Однако на следующий день мы двинулись на запад. Нас заменила 5-я дивизия из состава 2-й армии.

Шли мы во втором эшелоне 1-го Белорусского фронта.

В Сохачев вошли в морозную январскую ночь. В Коваль — в солнечный полдень, горячо приветствуемые жителями местечка. Во Влоцлавек — ночью, но в этом городе нас задержали на несколько дней, чтобы привести в порядок после напряженного марша. Теплое гостеприимство рабочих, угощение, плачущие во время прощания девушки, платочки на память, заверения писать и возвращаться тем же путем.

В Быдгощ мы вошли снова ночью среди толчеи советских и польских войск. В городе горело много домов, лежали неубранные трупы.

В Венцборке мы пересекли бывшую польско-немецкую границу. Вдоль дорог валялись трупы людей и лошадей, остовы автомашин.

Вручаю солдатам выписки из приказов с благодарностью Верховного Главнокомандующего Красной Армии и командования Войска Польского за взятие Варшавы.

Место расквартирования — Ястрове. Питание заметно улучшается: пополняем свои запасы из немецких складов. Противник покидает местность вместе с гражданским населением, оставляя значительную часть движимого имущества. В некоторых домах находим следы, свидетельствующие о польском происхождении хозяев: изображение орлов, картины, книги. В порыве ненависти мы хотели уничтожить эти дома, однако немного остыли, встретив нескольких местных жителей. Оказалось, здесь жило много поляков.

Останавливаемся у одного из них. Не очень ему доверяем: «документом», свидетельствующим, что он свой, является «Капитал» Маркса на немецком языке и невероятно ломаный польский язык.

Солдаты из тыла первого эшелона рассказывают, что несколько дней назад здесь сбили немецкий самолет. Один из летчиков, уже спускаясь с парашютом, стрелял сверху. Этот погиб. Другой же приземлился с поднятыми руками, но сразу же исчез, будто сквозь землю провалился.

Настроенные таким образом на повышение бдительности, допрашиваем всех гражданских лиц. Поскольку в батареях порой не знают, какое решение принимать, на всякий случай коренных жителей направляют к офицерам контрразведки.

Едим изысканные консервы, пьем великолепные напитки. Несмотря на это, у солдат наблюдаются случаи заболевания цингой.

В это время появляется фронтовое понятие: трофеи.

Вчера вечером мы «атаковали» склад горящих консервов. Все было как на учениях: бег с винтовкой наперевес, с прикрытым лицом, в направлении горящего склада, короткий укол штыком, мгновенный отскок — и несколько банок горячей говядины в собственном соку становятся законной собственностью.

Входим в первый эшелон и продолжаем самый тяжелый в истории 2-й дивизии путь. Перед нами сильно укрепленные позиции, последняя линия обороны Поморского вала. Направление удара — Мирославец. Яростно защищается крепость Пила. Не подозревая, какие события нас ждут, отдохнувшие и веселые, идем вперед. С каждым новым местом привала прощаемся песенкой:

Будь здорова, дорогая,

Я надолго уезжаю

И, когда вернусь, не знаю,

А пока — прощай…

Огромное количество разноцветных ракет, бороздящих небо, говорит о близости переднего края. Таблички, сделанные из наспех отесанных дощечек, и стрелки с указателями ориентируют в расположении «хозяйств», получивших названия по фамилиям командиров.

В военные действия включаемся ночью — внезапно, стремительно. Наша задача — задержать вражеские танковые подразделения, пробивающиеся из окружения. Местность, лесистая и холмистая, с множеством озер и рек, покрытая железобетонными укреплениями, была чрезвычайно тяжелой для наступления и исключительно благоприятной для обороны. Огонь мы начали прямо с марша. Идут тяжелые бои под Подгаями и Надажицами, день и ночь, без перерыва на отдых или еду. Предусмотрительные солдаты чудесным образом используют сковородки, жаря на них все, что удается добыть. Добрые старые сковородки стали теперь единственным средством приготовления горячей пищи.

Дает себя знать отсутствие идеальной схемы наступления, которому обычно предшествует мощная артиллерийская подготовка. Стреляем экономно, постоянно, но очень медленно передвигаем огневые позиции вперед.

Мирославец был последним бастионом в системе немецкой обороны в главной полосе Поморского вала. Мы продвигались к нему в ожесточенных, бесконечных боях. Подход к городу затрудняла неблагоприятная предвесенняя погода.

На следующий день, покружив лесными дебрями, выходим на опушку леса, откуда уже были видны строения Мирославца. В бой вступают танки. 5-й и 6-й полки нашей дивизии спешат на помощь танкистам. Нам выпадает на долю поддержка огнем 2-го полка. Но, прежде чем мы начали вести огонь, огромная волна самолетов противника подвергла бомбардировке наш передний край и артиллерийские позиции. Наших зениток даже не видно. Вместе с пехотой, продвигавшейся вдоль шоссе, открываем огонь из винтовок и пулеметов по пикирующим самолетам. От чудовищного грохота дрожит земля.

В тот момент, когда с диким воем бомбы разрывали замерзшую землю, в молодом лесочке рядом с нами сдалось в плен несколько немецких солдат. Они покорно подняли руки:

— Kameraden, nicht schießen![5] Гитлер капут!

— Ишь ты, сволочь! Хорошенький мне «капут»…

Заниматься ими не было времени. Горит несколько наших танков. Продолжаем вести беглый огонь. Противник возобновил воздушный налет.

— Сукин кот… Прямой наводкой… Огонь! — горячится командир.

Каждую его команду понимаем с полуслова. Он был знатоком своего дела и прекрасным человеком, одним словом, настоящим командиром. Если был в хорошем настроении, всех называл по имени.

К вечеру Мирославец пал.

Сильный дождь со снегом стирает следы ожесточенного боя.

Крайне изнуренные, размещаемся в городе по домам, кому где удастся. Только утром обнаруживаем, что город оказался и нашей и немецкой собственностью. Вспыхивают короткие, локальные стычки. Вскоре пальба умолкла, поскольку остатки немецкого гарнизона Мирославца исчезли, как крысы с тонущего корабля.

Немного отдохнув, двигаемся вместе с пехотой в направлении аэродрома в Боруско. С этого аэродрома еще вчера поднимались немецкие бомбардировщики. Наши подразделения попадают под пулеметный огонь. Меня возмущает непродуманное решение двигаться вперед плотной колонной вместе со штабными и снабженческими машинами. Считаю это беспечностью. А может быть, это самый удачный вариант движения? Мы остановились в овраге. Теперь ни вперед, ни назад.

Минута веселости, вызванная выступлением на краю оврага какого-то артиста-любителя, не меняет общего плохого настроения. Достаточно, чтобы неприятель сбросил в овраг несколько бомб или открыл артиллерийский огонь, — и нас можно было бы вычеркивать из списков личного состава армии.

Усаживаюсь в заснеженном рву и достаю планшет. Нахожу в нем еще не читанное письмо. Меня охватывает радостная дрожь — письмо от Дануси. Писала она не часто, впрочем, так же, как и мои близкие. Чаще всего приходили письма от девушек из тех мест, где проходил наш боевой путь. Погружаюсь в чтение.

С раскисшего поля в овраг спускаются три оседланных коня с одним всадником. Хорунжий соскочил с лошади, наклонился к земле и стал черпать рукой снег, прикладывать его к вискам и лицу, брать в рот. Приглядываюсь к нему и вдруг узнаю: это же Стеттер, мой школьный товарищ, сосед по парте. В свою очередь он смотрит на меня, но не узнает. Придя немного в себя, начинает бормотать:

— Нас окружили немцы… Я ехал с командиром… и сержантом… Внезапно налетели на нас, гады… Спасся один я…

Вновь он зачерпнул горсть снега, уселся на землю. Я приблизился к нему:

— Адам, не узнаешь меня? — Мне хотелось вывести его из состояния оцепенения.

Узнал, улыбнулся, но продолжал говорить о смерти командира, об окружении. Его, очевидно, мучили угрызения совести, он чувствовал себя виноватым, что покинул товарищей. Однако в конце концов он уселся на коня и, ведя в поводу двух других лошадей, двинулся в направлении головы колонны.

Между тем на краю оврага артист-любитель продолжал свое выступление. Теперь он изображал горе-вояку, жалующегося на несправедливость солдатской судьбы: «Один маленький котелок — два человека, одно большое ПТР — один человек». «Артист» готовился уже к следующему номеру, когда пулеметная очередь сдула его в овраг.

Осматриваю в бинокль местность. В поле зрения находилось довольно обширное пространство, ограниченное с трех сторон полосой леса. Единственное нетипичное строение говорило о близости аэродрома. Это был наблюдательный пункт с башенкой. Наши солдаты говорят, что несколько минут назад оттуда убежали немцы. Я прошу у командира разрешения подойти к домику, поскольку так или иначе батарея должна занять огневую позицию недалеко от него. Получаю разрешение. Идем с хорунжим Пизлой и несколькими добровольцами. Разведка заканчивается успешно. Внутри помещения после немцев сохранилось еще тепло, Хватаю телефонную трубку: есть связь.

— Вальдек, — обращаюсь к хорунжему, — ты знаешь немецкий, давай поговори.

И начался удивительный разговор. Нужно признать, правда, длился он недолго. Дальнейшие попытки хорунжего продолжить его не увенчались успехом, поскольку он опрометчиво на польском языке «оценил» перспективы своего собеседника, вложив в это всю свою душу.

После этой тирады Вальдек оборвал провод, и мы обусловленной серией ракет доложили командиру, что домик наш. Колонна двинулась вперед и вскоре скрылась в лесу, а наша батарея свернула к близлежащему холму. Немцы оставили на НП пишущую машинку. Она мне потом очень пригодилась для оформления наградных листов.

Пехота уже вступила в огневое соприкосновение с передним краем: противника под Боруско. Наша передовая проходит до кромке леса. В нескольких сотнях метров перед нами — аэродром. Готовимся к нанесению удара по фашистам. Помогаю командиру оборудовать наблюдательный пункт. Делаем это наспех в расчете на то, что легко возьмем деревню. Между тем после короткой артиллерийской подготовки, проведенной нашим дивизионом, началась чехарда. Батальоны 5-го полка двигаются в атаку. Сопротивление гитлеровцев необычайно сильное. Немецкие танки — «тигры» и «пантеры» — ведут огонь по нашим полковым батареям. Однако нам удается продвинуться на несколько десятков метров.

Обстреливаем железнодорожную станцию Боруско, бараки и авиационные ангары. Пехота вновь поднимается и захватывает бараки. Мы теряем телефонную связь с батареей. Вскоре замолкает радиостанция, а раненый радист теряет сознание от потери крови.

— «Висла», «Висла», я — «Пальма», я — «Пальма»… Как меня слышите? Как меня слышите? Прием. От ноль пять до ноль один… «Висла», «Висла»… — И замолк.

Получаю приказ возвращаться к батарее и тотчас же установить связь. Бегу через лес в направлении шоссе.

— Почему нет связи? — кричу издалека.

— Нас обстреляли с тыла! — отвечает хорунжий Пизло. — Я выслал на линию людей. Сейчас должны восстановить связь.

Забираюсь на вышку к хорунжему. Смотрю в направлении батареи: солдаты, стоя по колено в ледяном болоте, прильнули к орудиям. Осматриваю в бинокль кромку леса за шоссе.

Из леса галопом несутся наши отступающие обозы, пересекают шоссе и поворачивают на полевую дорогу, которая ведет в глубь нашей обороны. Обозы уже слишком далеко, чтобы их можно было задержать. Обозники к бою не готовы, а здесь через минуту каждая винтовка нам пригодится. Минометный огонь противника вновь поражает отступающую колонну. По шоссе удалось проскочить только «студебеккеру» с двумя полевыми кухнями. Он погнал в направлении Мирославца.

Снова огонь противника. На этот раз по нас. Надо принимать решение. Связи по-прежнему нет. Кромка леса загремела пулеметными очередями. Наша батарея, расположенная на склоне холма, видна как на ладони. Молниеносно оцениваем обстановку. Нас двое офицеров, и соответственно два варианта выхода из затруднительного положения: мой — принять бой собственными силами и любой ценой задержать врага (это были неприятельские отряды, пробивающиеся из Пилы), требуя одновременно подкрепления; вариант хорунжего — отвести орудия на холм, в молодой лесок, и оттуда открыть огонь, а остальными силами принять бой. В нашем распоряжении было около сорока солдат. В конце концов мы выбрали третий вариант, компромиссный: половину батареи отвести и начать огонь прямой наводкой, а остальным солдатам принимать бой стрелковым оружием и двумя ПТР.

Противник вновь ведет сильный огонь по нашей батарее. Имеются раненые. Делим между собой обязанности: хорунжий прикрывает отвод двух гаубиц. Задание превышает человеческие возможности. Водитель автомашины, капрал В., отказывается выехать из укрытия. Вытаскиваю пистолет. Москвич Мишка Родин бросает шапку о землю и с криком: «Раз мать родила, раз и помирать!» — вскакивает в кабину «студебеккера». Двигается. За ним другой, Демяновский. Пока не думаю о наказаниях за неподчинение, которое на фронте строго карается: нет времени.

Мои ребята включили первую скорость. Машины, страшно завывая, увязая в грязи, медленно поползли вверх.

Хорунжий Пизло делает в батарее все что можно, чтобы прикрыть отход моих орудий. Машина Демяновского совсем увязла в грязи, водитель ранен. Из капота вырываются клубы пара; радиатор без воды — продырявлен; стекла кабины от пуль стали матовыми.

— Взводный! Заменить водителя!

— Слушаюсь!

Мишка едет. Со спущенными камерами и без воды в пробитом радиаторе. Орудие выдвигают вперед. Раненых затаскивают в кузов. Во рту чувствую такую сухость, что не могу говорить. Бегу к хорунжему. Укрываюсь вместе с расчетом за бронещитком гаубицы капрала Кшисяка. Отдаю приказания.

Сила нашего огня кажется детской забавой по сравнению с огнем, который ведет противник. По-прежнему нам не удается установить связь с командиром дивизиона. Мы можем рассчитывать исключительно на собственные силы.

— Лаговский! Зажги лесную сторожку! — кричу я.

Дельный капрал Лаговский, командир третьего расчета, жарит зажигательными снарядами по домику, из которого недавно убежали наши обозники. Одерживаем первый успех: лесная сторожка начинает гореть. Судя по всему, там засели «диспетчеры» наступления. Возможный успех противника угрожал окружением наших отрядов на аэродроме. Мы отдавали себе в этом отчет. Связист не возвратился с линии. Я послал связного к командиру. Хорунжий Пизло подготавливает четвертое орудие к стрельбе прямой наводкой. Очень трудно передвинуть лафет. Капрал Алипов, хотя его орудие, установленное выше, находится под сильным обстрелом, справился с этим быстрее. Вот он уже производит первый выстрел. Над лесом заклубился огонь и дым. Это успокоило на минуту врага и нас. Последним, нечеловеческим усилием четвертый расчет устанавливает орудие на удобной позиции. Третий расчет ведет огонь из стрелкового оружия.

— Заряжай! — кричит хорунжий. А потом еще громче с ужасом: — Моя нога! Моя нога…

Из ноги у него обильно струится кровь. Вальдек смотрит на меня невидящими глазами, хочет что-то сказать… и теряет сознание.

Меня охватывает жалость и бессильная злость. Проходит всякий страх. Раненого укладываем за колесом орудия. Нет санитара: он ушел с первой группой раненых. Хорунжим занимается старый вояка канонир Кордиака. Вновь огрызаемся несколькими выстрелами. За хорунжего — огонь!

Немцы перебежками все время продвигаются вперед. Два их ручных пулемета лают как бешеные собаки. До шоссе около ста метров. Все командование принимаю на себя. Вдруг из оврага выныривает «студебеккер» с походными кухнями. На полном ходу он пробует проскочить зону перекрестного огня. Огонь фашистов еще более усиливается, и все на мчащуюся машину. Видимо, в Мирославце тоже очень горячо. Я пользуюсь минутным ослаблением огня и приказываю отнести раненых за домик, а потом под его прикрытием за возвышенность, в молодой лесок. Энергичный Кордиака на своих кривых ногах тащит, спотыкаясь в топи, Вальдека. Кордиака, бедный крестьянин из Тарнополя, дома он оставил кучу детей.

Автомашина ударяется в дерево. Из нее выскакивают трое. Они карабкаются в нашем направлении. Между тем нам удалось перегруппировать свои силы, вкопавшись в землю как можно глубже. Снарядов у нас немного, а батальоны 5-го полка наверняка просят огня на аэродром, на это проклятое Боруско. Наконец начинает бить первое орудие с закрытой позиции. Взводный, командир первого расчета, идет к нам с помощью. Чудесный парень Мишка, все-таки он довез орудие до места!

Противник достиг рва у шоссе.

— Огонь по пехоте! — приказываю я.

Готовятся, сволочи, к последнему броску. Как бы не так! Вновь нашу батарею потрясают взрывы мин. Град осколков падает между расчетами орудий. Стрельба из наших гаубиц здесь уже ничего не даст. Взводный со своим орудием из кожи вылезает, но его огонь также безрезультатен. Враг слишком близко. «Кажется, мы не выдержим», — закрадывается в голову ужасающая мысль. Я обдумываю возможность отхода. Но что будет с орудиями, автомашинами? Оставить так, в поле? Этого мне никто никогда не простит.

Вновь на нашу батарею обрушивается прицельный огонь. Я чувствую легкий удар в области сердца. Осколок снаряда попал в самую середину индивидуального санитарного пакета. Каждый солдат носит такой пакет в левом кармане с целью оказания первой помощи раненому товарищу или себе самому. На этот раз пакет выполнил иную функцию — стал щитком.

Но… что это такое?

Шоссе покрылось взрывами. Неужели бьют по своим? Нет, это наши. Наверно, четвертая и пятая батареи. Это поручник Бердовский, командир четвертой батареи, спешит прийти на помощь товарищу, находящемуся в трудном положении.

— Гражданин поручник! — кричит капрал Алипов. — За нами пехота!

Смотрю, но вижу не слишком отчетливо. Это, пожалуй, какая-то из рот третьего батальона. Наши пехотинцы разворачиваются в цепь, тащат за собой минометы. Постепенно сгущаются сумерки.

Под прикрытием темноты орудия были отведены со злополучной высотки в рощу, расположенную недалеко от летного поля. Справа проходило железнодорожное полотно. Бои за Боруско затягивались. Боеприпасы у нас были на исходе, а контратаки противника усиливались. Наша оборона была надежной, однако бои не прекращались ни днем, ни ночью. Начинала сказываться усталость. В этой сложной местности противник имел сильные опорные пункты в деревнях Жабин, Жабинек, Вежхово. В Вежхово частенько наведывался вражеский бронепоезд, осыпая нас бешеным шквалом огня. Железобетонные бункеры, однако, укрытия надежные.

И все же постепенно начинало проявляться наше превосходство над противником. Подтянулась и батарея минометов 1-й пехотной дивизии, подоспела новая партия боеприпасов.

Потери среди личного состава у нас весьма ощутимы. Погиб во время проверки телефонной связи Девятин, наш телефонист. Ему перебило осколком позвоночник. Навсегда замолк его вызов: «Висла», «Висла», я — «Пальма»…

Погиб при невыясненных обстоятельствах заместитель командира взвода по политико-воспитательной работе Капустин. Угодивший в штабную машину снаряд-болванка оторвал руку связисту. Раненых было много.

По ночам нас сильно беспокоили немногочисленные, но отчаянно дравшиеся группы немцев, пробивавшихся из нашего тыла к своим. Одного из них я взял в плен. На мой окрик «Хенде хох!» он даже присел со страху и покорно поднял руки. Я привел его в батарею, держа на мушке его же пистолета.

— А неплохого фрица вы, товарищ поручник, облюбовали, — смеялись солдаты.

Отбивая контратаки противника, мы готовились к решающему наступлению.

Однажды ночью к нам прибыл хорунжий Борковский, назначенный на должность раненого Пизлы. Я спал в окопе вместе с расчетом одного из орудий, когда меня разбудили.

— Не беспокойтесь, товарищ поручник, — отозвался прибывший. — Я хотел лишь убедиться в том, что прибыл туда, куда требуется.

— Добро пожаловать, — буркнул я спросонок. — Ладно, ладно, утром поговорим. Укладывайтесь рядом.

— Так ведь я не один, — замялся хорунжий. — Со мной приятель, который должен еще сегодня явиться в штаб полка. Тоже артиллерист.

Я выпрямился, поправил мундир.

— Подпоручник Новицкий, — протянул я руку.

— Поручник Лось, — послышалось в ответ.

— Как?

— Лось, Казимеж.

— Из пятой бригады?

— Так точно, — ответил он. — Но сейчас прямо из Люблина, из школы.

— Ах ты, бродяга ты этакий, какая же нелегкая занесла тебя сюда?

В темноте мы бросились друг другу в объятия. Я велел хорунжему располагаться на моем месте, это был как раз его взвод, а сам решил проводить приятеля в штаб полка.

— У меня приказ явиться к командиру полка. А что дальше — не знаю, — объяснил он кратко.

Петляя по лесу, мы рассказываем друг другу о себе, вспоминаем.

Пора бы уже быть на месте. Во мне зашевелились сомнения, правильно ли мы идем. Ночь становилась все темнее, а лес кончился. Автомат немилосердно давил плечо. Зарева фронтовых пожаров отсвечивались на низко движущихся облаках. Одолевал сон.

Мы задержались, чтобы осмотреться. Со всех сторон слышались глухие выстрелы орудий. Темноту ночи пронизывали огненные следы трассирующих пулеметных очередей. То здесь, то там бдительные прожектористы ощупывали лучами темноту неба. Где-то далеко вспыхивали ракеты. Мы, поеживаясь, укрывались во влажной неприветливой траве. Казик пытался меня успокоить.

— Заговорились мы с тобой, — сказал он.

Тотчас же прозвучала пулеметная очередь.

— Нарвались на них, — прошептал он.

— Нет, — возразил я, — это те, кто прорывается через линию фронта. Давай переждем.

— Ползи назад, — сказал он вполголоса, — я буду тебя прикрывать.

Я настаивал на своем.

— Я — старший по званию. Приказываю: отходи, — скомандовал он. — Потом заменимся.

Противник выпустил еще одну очередь из нескольких стволов. Казик поднялся во весь рост и ответил очередью прямо в пышущие огнем стволы.

Мы не успели замениться. Он упал, сраженный прямо в сердце, и остался навсегда в своей одинокой могиле. Я посвятил ему одно из своих стихотворений…

1 марта 1945 года разгорелся решающий бой за прорыв вражеской обороны.

Совещание длилось недолго, каждый из нас хорошо знал свое дело, и закончилось оно ставшими уже привычными словами командира:

— …И я надеюсь на вашу храбрость, отвагу и геройство. — При этом он настойчиво смотрел в мою сторону, как бы желая показать, что мои усилия помочь ему овладеть польским не пропали.

Он был хорошим психологом, говорил скупыми фразами, но ситуацию при этом определял всегда очень точно. Охотно пользовался цитатами, различными народными поговорками и изречениями. Одним из его любимых выражений было: «Тише едешь — дальше будешь!»

У него была привычка никогда недоговаривать свою мысль до конца. Эта манера делала его в наших глазах человеком загадочным и таинственным. Признаюсь, мы его боялись, но готовы были идти с ним в самое пекло, готовы были отдать жизнь за него. Однако наш капитан отнюдь не требовал этого, наоборот, он умел находить такие решения во фронтовой обстановке, чтобы при минимальных потерях добиться максимального боевого успеха.

Совещание было коротким, но деловым. Самое главное — у нас было достаточно оружия и боеприпасов. А старые сапоги — ничего, выдержат. Весна приближается…

— Ну что ж, пошли, сынок, — сказал командир и повел меня на наблюдательный пункт.

Я этому очень обрадовался, потому что в батарее у меня была отвратительная землянка, в которую постоянно протекала вода. Вместе со мной в ней размещались поручник Мацишин и телефонист.

Рядом с нашим расположением была огневая позиция батареи гаубиц из состава бригады армейской артиллерии. Неподалеку размещалась и прославившаяся 5-я бригада тяжелой артиллерии, которая была отведена из-под Кострина, где вместе с другими соединениями дальнобойной артиллерии участвовала в подготовке прорыва на Берлин. Теперь ее снаряды пролетали над нашими головами.

Я чувствовал себя бодрым и полным сил. К тому же и погода заметно улучшалась. Однако в подсознании жила мысль о завтрашнем дне: неужели фрицы опять задержат нас здесь на долгие недели?

Дорога на наблюдательный пункт была скверной, асфальт исковеркан снарядами. Отсюда хорошо проглядывалось Вежхово, находящееся еще у немцев, слева виднелись Жабин и Жабинек, а за ними — проклятое Боруско. И все это предстояло взять.

По пути мы зашли на командный пункт 5-й батареи. Можно сказать, дернула меня нелегкая: лучше бы не ходить туда.

Землянка была обставлена как дворец: на стенах — обои, на полу — ковер; диван, покрытый одеялом. На самом видном месте стоял ленинградский патефон с большой горкой пластинок. Рядом — коптилка.

— Что ж это ты, Ульянов?.. — Тут капитан взглянул на меня, как бы ища польское слово.

Угадав его намерение, я подсказал:

— Устроился, как царь или султан?

— Разве это по-фронтовому? — продолжил командир.

— Это работа Виктора, — не без скрытого превосходства, с оттенком гордости небрежно бросил командир пятой батареи, смуглый москвич Ульянов.

Это был прекрасный артиллерист, его батарея била без промаха. Капитан в душе немного завидовал славе Ульянова, однако утешал себя тем, что командовал гаубицами, а не простыми орудиями, обращение с которыми, мол, дело простое и легкое.

— Значит, он тебя, — капитан старался продолжать по-польски, — он тебя… Ну, как это будет: разнеживать?

Я подсказал.

— Вот-вот. Побойся бога, Ульянов. В ад ведь пойдешь за это.

Настроение у обоих было отличное.

— А этот ваш Виктор делец что надо, — вырвалось у меня.

Ульянов отличался покладистостью и веселым нравом, что вызывало на откровенность, а Виктора я не любил из-за его заносчивости и высокомерия. Но я не знал, что в этот момент подошел сзади и услышал мои слова хорунжий. — командир взвода управления пятой батареи. Он подскочил ко мне, багровый от злости. Отблеск коптилки яростно прыгал в его глазах.

— Ты, молокосос, хочешь, я тебя научу, как следует выражаться о Викторе Бермане? — прошипел он. При этом вид у него был такой грозный, что, признаюсь, это произвело на меня впечатление.

— А вы, хорунжий, поосторожнее выражайтесь по отношению к старшему по званию, — огрызнулся я.

Наши командиры, остолбенев, наблюдали за неожиданным конфликтом.

Хорунжего отнюдь не смутила моя реплика.

— Эх ты, сосунок маменькин, если бы я только захотел, то через несколько дней у меня было бы на звездочку больше на погонах, чем у тебя. — При этом он пытался саркастически улыбаться, что делало его похожим на Мефистофеля, и глазами искал поддержки у начальства. Не найдя ее, он несколько успокоился, продолжая что-то бурчать себе под нос.

— Осторожнее с «сосунком», ты… — Я хотел было обрушить на него очередную порцию «изящной словесности», поскольку его прозвища вконец вывели меня из равновесия, а отмалчиваться я не привык, но тут вмешался хозяин землянки. После его миролюбивого предложения пропустить традиционную рюмочку перед завтрашним тяжелым наступлением спор угас сам собой.

Дальнейший «обмен мнениями» и так стал невозможен, поскольку в землянку вошел заместитель по политико-воспитательной работе хорунжий Молдавский в сопровождении командира четвертой батареи поручника Бердовского с заместителем хорунжим Издебским.

Несмотря на внешнее спокойствие, атмосфера встречи оставалась натянутой, прохладной. Ничего доброго это не сулило.

До начала наступления я вернулся в батарею. Внимательно проверил все расчеты. Готовность к бою была полная.

Поручник Стефан Мацишин продолжал беспокойно суетиться. Ему предстояло нелегкое задание.

Внезапно раздался знакомый возглас наблюдателей: «Рама!» Самолет лениво показался на горизонте, покрутился над передней линией и исчез.

— Ты, тетенька, нас теперь не испугаешь. Слишком поздно. Скоро твою фотографию сдадим в архив, — пробормотал я вполголоса.

Однако неприятное чувство осталось, как всегда, после появления «рамы».

Дежурный телефонист беспрестанно проверял наличие связи с наблюдательным пунктом. Наконец связь установлена. Вот оно, начало. Капитан с наблюдательного пункта передает команду. Конечно, она доходит до нас с некоторым опозданием: ведь прежде чем попасть к артиллеристам, она проходит через двух телефонистов: на КП и в батарее.

Когда прозвучало долгожданное: «Батарея — к бою!» — и расчеты заняли свои места, я взглянул на запад, как бы желая запечатлеть в памяти отчетливо вырисовывающийся в ясном утреннем свете каменистый холм и краснеющие вдали черепичные крыши поморской деревни. Интересно, что с ними станет через час или два после страшного огневого урагана.

— Прицел двадцать три, угломер… заряд третий, взрыватель фугасный, заряжай!

В ход пошел механизм наводки. Оптическая ось панорамы была совмещена с целью.

— Второе готово!

— Первое готово!

— Четвертое готово!

— Третье готово! — докладывали один за другим командиры расчетов Алипов, Кшисяк, Лаговский.

— Огонь!

Рука поручника Мацишина резко разрубила воздух, а затем это движение повторялось вновь и вновь.

Казалось, все громовые удары со всего мира отозвались в наших ушах.

Поредевшие расчеты сами доукомплектовались. Я пополнил расчет Калибадаса и Щепека, а командир другого взвода хорунжий Борковский — четвертый расчет. Бой продолжался.

Постепенно огонь нашей батареи и ближайшей батареи артиллерии армейского подчинения наладился. План огневого удара выполнился точно. Пока все шло так, как и предусматривалось. Я предчувствовал полный успех, хотя не исключал, что поступит приказ о внезапном изменении объектов поражения, дальности стрельбы, типа снарядов и т. д., что всегда свидетельствует о чем-то неладном. Через некоторое время методический огонь все чаще прерывают паузы. Тишина в эти мгновения настолько контрастирует с грохотом выстрелов, что слышны легкие шлепки стреляных гильз, падающих на землю.

— Приличная артподготовка, — одобрительно бросаю я наводчику и бегу к телефону, чтобы доложить командиру о нашем самочувствии. Я заверяю его, что все в наилучшем порядке, кроме Мишки, хотя и с ним ничего страшного, да и резервный шофер в наличии. Это был поляк — уроженец немецкой части Силезии, служивший в вермахте и несколько дней назад сдавшийся в плен. Силезец так и рвется в бой с фрицами.

Он служил у нас помощником повара, в частности, потому, что попал в плен с несколькими буханками хлеба. Позже он получил право носить польский мундир.

— А что у вас нового, капитан? — спрашиваю.

— Да ничего особенного. Пехота пошла в атаку, а Боруско атакуют танки и кавалерия. Там у тебя брат, кажется?

Я был поражен. Мне никогда не верилось в возможность применения конницы в этой механизированной войне. Стыдно было даже признаться, что мой брат — кавалерист, и к тому же еще довоенный улан. Мне чудилось, что я уже слышу звон сабель и мощное «ура», в котором выделялся его голос. Впрочем, его привязанность к лошадям осталась по сей день, как и воспоминания о лихих атаках, а голос у него сохранился такой зычный, что все кони, услышав его, ходят по струнке.

Сразу же после окончания артподготовки в небе появились армады самолетов. Вместе с ними показались белые облачка зенитных разрывов. Противник отстреливался. Разрывы наших зенитных снарядов обозначались темными облачками.

Только теперь я заметил на небе солнце. Было уже далеко за полдень. Наступление успешно развивалось.

Пал последний бастион Поморского оборонительного вала. В битве под Вежховом погибло много польских солдат. С памятью о них мы шли на запад.

На этот раз маршрут был продолжительным. Наши войска клиньями вбивались в земли Западного Поморья. На каждом шагу мы убеждались в эффективности нашего огня. Всюду виднелась разбитая вражеская техника, наспех отброшенная с дорог на обочины, а также трупы, множество распухших человеческих и конских трупов. На участке между опушкой леса и дорогой ровными штабелями лежат немецкие «панцер-фаусты». Немцы не успели пустить их в ход, зато мы ими воспользуемся.

Обычно противник всегда хоронил погибших, но теперь времени не хватило.

Отдельные населенные пункты мы, пробираясь между озерами и минными полями, между болотами и густыми зарослями, занимали с ходу. Наши полки и батальоны, роты и батареи, взводы и отделения сильно поредели. Но мы шли все вперед и вперед, потому что так было нужно.

Немцы яростно огрызались. Хотелось хоть немного отдохнуть. Время от времени командиры вновь пересчитывали немногочисленный личный состав. Под конец войны у нас откуда-то появилась мода на сабли. Большинство офицеров щеголяли этим модным реквизитом. Сабли, разумеется, были немецкие, парадные. Зачастую они использовались новыми владельцами как тросточки, помогая при наших переходах.

Колонна останавливается на шоссе. При налете приходится принимать молниеносные решения. Только что погиб один паренек, который на велосипеде неосторожно оторвался от головы колонны.

Батарея поручника Бердовского развертывается к бою тут же на шоссе и открывает огонь. Обгоняя артиллеристов, вперед выходит пехота. Смеркается. Сопротивление противника сломлено нашим напором. Ближайшее местечко сплошь увешано самодельными белыми флагами. Жители выходят из домов с привычными словами, звучащими, как заклятие: «Гитлер — капут. Камераден, нихт шиссен». В плен сдаются целые подразделения немцев. Они выглядят как толпа оборванцев. Трудно даже поверить, что это те самые, некогда такие лощеные, немецкие солдаты.

Всюду на дорогах огромные колонны гражданских автомашин с домашней утварью, с белыми и бело-красными флажками на брезентовых кабинах. Мы заставляем их съехать с дороги.

— Цурюк, цурюк! — кричим. — Лос, лос![6]

— Я, я, цурюк… — униженно кланяются немцы.

У нас нет времени заниматься ими.

Основные силы армии направляются на Колобжег. Наша и первая дивизии получают приказ двигаться на Камень Поморский. День и ночь, ночь и день — все вперед и вперед. Временная опасность возникает в связи с попыткой отдельных частей противника, попавших в окружение, пробиться на запад. Мы отбиваем их атаку.

В ожидании переправы через Драву, удобно развалясь в «виллисе», я замечаю Кубу. Он везет на велосипеде катушки кабеля, а из висящей у него на спине такой же катушки разматывается шнур. Связной прокладывает новую линию. Сбоку свисает какой-то кинжал. Впрочем, он никогда не придерживался уставных норм в ношении формы. Я замечаю, что мой приятель дослужился уже до звания старшего стрелка.

— Куба! — кричу я.

Он устало поднимает голову и останавливается.

— Слушаюсь… А, это ты, большой начальник… Подожди минутку, поговорим. Только вот сначала эту чертовщину дотяну, а то командир разволнуется. Кажется, фрицы хотят за эту речушку зацепиться.

— Я тоже так считаю, Юзек. Как раз ожидаем переправы.

Он ушел. И уже на своих ногах не вернулся. Через несколько минут его пронесли на носилках, тяжело раненного в грудь. Свой разговор мы закончили уже после войны. Якуб работал на мельнице и был вполне доволен судьбой.

Мы переправляемся через не очень широкую Драву. Весенние воды все же оживили эту реку, извивающуюся крутой спиралью среди зеленых холмов, поблескивающих остатками снега. Танки взрыли гусеницами многие гектары леса, поскольку переправу наметили именно в этом, самом узком месте реки.

— Здесь и угри должны водиться, — авторитетно заявил капрал Пис. — Взгляните-ка, поручник, какая здесь черная и быстрая вода…

— Это не Серет, Тадеуш, — сомневаюсь я. — Вот переправимся — проверим. Это наша река.

Недавно я проверял: имея терпение, можно и угря поймать.

На солнце надвигается огромная хмурая туча, приближаются сумерки. Необходимо добраться до ближайшей деревни и там остановиться на ночлег. Мы неустанно преследуем по пятам врага, однако в бой приходится вступать не часто.

Наконец голова нашей колонны достигает деревни, которая оказывается не слишком гостеприимной. Слышна хаотичная стрельба из ручных пулеметов.

По просьбе общевойскового командования мы развертываемся к бою. Делаем это без особого желания: мечты о спокойной ночи и глубоком, здоровом сне не сбываются. Черт бы побрал этих молокососов из фольксштурма! Молниеносно окружаем отдельно стоящий домик на окраине деревни. Все двери наглухо заперты. Окна закрыты ставнями. Здесь решено разместить наблюдательный пункт батареи. Наводчики уже привели свои орудия к бою и ожидают команды. Мы тем временем стучимся во все двери — громко, но вежливо, хотя и сомневаемся, что наши окрики по-немецки увенчаются успехом.

Время не ждет, но никто не спешит открывать. Пора переходить к более решительным действиям: взломать двери! Они с грохотом падают, а из темноты — что за черт? — целый лес маузеров.

— Хенде хох! — кричу я, оторопев, и отскакиваю за угол.

Стволы молчат, но я жду, что вот-вот они брызнут огнем. Я повторяю приказ и выпускаю очередь в небо. Сразу же в ответ на это дверные проемы отвечают бешеным огнем. «Эх, а так славно было бы заночевать в этом домишке!» — проносится мысль.

— Огонь по окнам! — приказываю.

Это сразу же подействовало: внутри дома раздается грохот бросаемого на пол оружия.

— Лос, выходить! — кричу я.

— Нихт шиссен, камераден. Гитлер — капут. С нами поляк, — послышалось изнутри.

Выходят. Фольксштурмовские сопляки и старики.

— Эх вы, голодранцы! Вот я вас сейчас рожу заново, — бормочет Петр, расставляя их вдоль стены.

— Где поляк? — резким голосом спрашиваю я.

— Где он, так вашу?.. — добавляет Петр.

Показывают внутрь дома. Некоторые плачут. Капрал Пис с несколькими солдатами вскакивают в дом.

— А ну-ка, Игла, спросите их, почему они стреляли, — обращаюсь я к командиру отделения связи, который неплохо владел немецким.

— Говорят, что им приказал раненый солдат, якобы поляк из Торуня.

— Пусть копают ров, а как закончат, запереть в сарае до прихода особистов.

Раненый лежал на соломе, весь в крови, обвязанный каким-то тряпьем.

— Ты, негодяй, почему приказал стрелять? — спрашиваю, наклонившись над ним.

— Спасите, на помощь, я — поляк! — стонет раненый.

Во мне все закипело. Возникло желание влепить в него свинца, чтобы покончить с ним раз и навсегда.

— Эх ты, подлец! Поляк — и приказал стрелять в поляков? — вырвалось у меня. — Санитар, окажите помощь и доставьте этого «патриота» в санбат. Погоди, вот вылечат тебя, тогда сам узнаешь, кто ты такой! — На этом допрос я закончил.

— Да, узнаешь, пес паршивый, — как эхо, повторил Петр.

Ребята производили обыск. Не нашли ничего, кроме огромного количества флаконов с одеколоном «Шипр». Сразу же, стервецы, стали пробовать.

— Товарищ поручник, попробуйте и вы. На спирту! — убеждали меня.

Я категорически запретил пить, поскольку слышал, что были случаи отравления одеколоном.

За сараем слышался плач. Трудно было переубедить мальчишек и стариков — храбрых защитников фатерланда, что ров, который они копают, предназначался для маскировки орудия. Все думали, что в нем они и закончат свой «ратный путь».

— Игла!

— Слушаю!

— Объясните же вы им наконец, что такое гуманность польского воина.

Наступила темная ночь, как будто кто-то накрыл землю непроницаемым пологом. Деревня наша! Сон принес новые силы и хорошее настроение.

Каждый новый день приносил смешанные чувства. Главным образом радость по той причине, что мы припирали врага к морю. В нашей фронтовой жизни это абсолютно новое чувство — уверенное преследование врага. Однако одновременно с этим росли потери: то кто-нибудь подорвется на мине, то погибнет в короткой, но яростной схватке. Мы наступали все более широким фронтом, но и противник выставлял против нас новые и новые резервы. Это были и солдаты вермахта в своей грязно-зеленой форме, и учащиеся офицерских школ и унтер-офицерских курсов, и отдельные группы перепуганных юнцов и стариков из ополчения. Мы натыкались и на отчаянно дравшихся до последнего патрона эсэсовцев, и на власовцев, и на норвежских квислинговцев в черных мундирах. Преодолеть сопротивление всего этого разношерстного воинства было делом нелегким.

Смешались все стороны света. Казалось, солнце восходит и заходит в самых невероятных местах. Один день был не похожим на другой.

Мы двигались непрерывно вперед и вперед, ожидая более сильного отпора на рубеже реки Реда. С каждым днем все больше немцев сдается в плен. И сразу же пленные становятся удивительно смирными и послушными. Даже не верилось, как такой солдат мог воевать против нас. Под конвоем они шли испуганные, но в глазах у них светилась радость, они как бы говорили: нас много, и нас не убьют, лучше плен, чем смерть. Солдаты передавали друг другу новость, что на участке 6-го полка в плен сдался целый вражеский батальон вместе с командиром.

Под Свидвином произошла наша встреча с солдатами Красной Армии, которая и нам и им принесла радость. Вместе всегда лучше. Эта встреча означала также, что мы вклиниваемся в разных местах в оборону противника, оставляя в непрочесанных лесах значительную часть его сил.

Все это теперь напоминало блицкриг, но только в нашем исполнении. Выходило, что немцы написали партитуру, а ее инструментовка, текст к ней и исполнение принадлежали нам. Мелодия получалась неплохая.

Из штаба доставили выдержки из приказа командования Красной Армии, где нам выражается благодарность за прорыв Поморского вала. Мы передаем ее воинам, крепко жмем руки. Вспоминаем тех, кто остался на поле боя. Война еще не окончена, она требует от нас новых усилий.

Это произошло настолько неожиданно, что показалось невероятным. Вражеские самолеты обрушились на Свидвин. Их первый эшелон с ревом сбросил свой смертоносный груз неподалеку от нашего расположения. Паника охватила часть вырванных из сна людей. Возникло замешательство. Темная ночь, рев самолетов, свист бомб и столбы пламени, взметнувшиеся в небо, — все это лишь усиливало психологический эффект внезапности. За первым эшелоном штурмовиков прилетел второй. Мы разворачивали к бою орудия, когда пришел приказ оставить город.

От очередного воздушного налета уйти нам не удалось. Новая атака вражеской авиации была намного сильнее первой. Земля содрогалась от взрывов, меня то и дело швыряло о колеса автомашины, под которой я нашел себе убежище. Только после меня осенило, что попадания в грузовик, нагруженный боеприпасами, достаточно для того, чтобы не только от меня, но и от всей батареи осталось мокрое место.

На небе под парашютами повисло несколько осветительных бомб. Сверкнули прожекторы противовоздушной обороны, где-то с северной стороны несмело отозвались зенитки, однако все это ни в малейшей степени не уменьшило интенсивности вражеского налета. Все же в короткую паузу между вторым и третьим эшелонами немецких самолетов нам удалось покинуть это злополучное место. Мне на этот раз пришлось выступить в роли шофера. Настоящий водитель — Стась — лежал на моем месте и, охая от боли, учил меня вести машину.

— Сцепление…

— Да…

— Левая…

— Есть.

— Скорость…

— Есть.

— Сцепление… отпусти, и газ…

Пошло. Машину дернуло, но двигатель не заглох. Напрягая до боли глаза, я вглядывался в силуэт двигавшегося впереди нас «студебеккера». Бледные вспышки разрывов одновременно и облегчали, и затрудняли задачу. Находясь в новой для себя роли, я желал, чтобы они продолжались без перерыва: их отсутствие вконец дезориентировало. Мотор ревел, а Сташек уже не говорил, только стонал. Иногда мне приходилось что-то переключать, но он уже не мог мне в этом помочь. Вскоре он затих совсем, уткнувшись как-то странно сильно и недвижимо головой мне в бок.

Не берусь описать то, что я чувствовал тогда. В конце концов мне все же удалось вывести из обстрела грузовик, груженный четырьмя тоннами снарядов, гаубицу и расчет из восьми человек с его командиром — капралом Лаговским.

О переживаниях минувшей ночи мы не говорили. Их заслонили новые, более значительные события. Шофер Сташек, чья фамилия, к сожалению, не запомнилась, впоследствии вылечился и еще успел принять участие в решающих боях. Его тогда не ранило, а придавило машиной, повредив грудную клетку.

Мне запомнилось, что, уже благополучно доведя машину до своих, я очутился в кювете, машина опрокинулась и несколько моих пассажиров набили себе синяки и шишки.

И все же, учитывая-то обстоятельство, что мои курсы вождения автомобиля продолжались всего несколько минут, итог поездки можно было считать удовлетворительным.

Город Грыфице несколько раз переходил из рук в руки: сначала его заняли поляки, потом опять немцы и, наконец, советские войска.

Из Грыфице наш маршрут вел на Камень Поморский. По пути мы несколько раз занимаем оборону в ожидании врага, который может попытаться прорвать окружение. Однако немцы надеялись закрепиться на рубеже Колобжега и морского побережья. Ну что ж, тем лучше для нас! Никто из нас, разумеется, ве думал, что взятие Колобжега войдет в историю как один из славных эпизодов этой войны. С таким же успехом мог войти в историю и Камень Поморский.

Близость моря чувствовалась в воздухе. Местность была ровная, как стол, а вдали на горизонте четко проступала линия берега. Я рассказываю бойцам о славянской истории города Камень Поморский, его вековой принадлежности Польше. По лицам, однако, замечаю, что все они ждут встречи с морем. Вместе с выходом на побережье люди мечтают об отдыхе. Может быть, на этом и войне конец?

— До той деревушки, что на горизонте виднеется, — показываю рукой, — может быть, с километр, не больше. Еще немного, ребята, и отдохнем.

— Последний километр всегда тянется не менее двух, — скептически бросает кто-то.

И что же? Этот скептик и впрямь не ошибся.

Бой за деревню Вжосув продолжался недолго, но был необычайно упорным и кровопролитным. Взяв деревню, мы вышли на берег залива. Однако перед нами возникла новая задача: овладеть островом Волин. Но пока мы переходим к обороне. Наблюдательный пункт устанавливаем на колокольне костела в Камне Поморском. Наша ближайшая задача: не допустить проникновения немецких кораблей и катеров в глубь залива.

Через некоторое время мы переносим наблюдательный пункт в деревню Вжосув на крышу одного из домов. Под защитой широкой трубы, на противоположной фронту стороне крыши, организуем что-то вроде помещения для отдыха командира батареи. Новый ординарец капитана — Митя изобретает все более оригинальные напитки. Чай, например, он кипятит на трофейных спиртовых плитках. Помню, под Бобруйском я разогревал двигатель машины белыми кубиками сухого спирта и чуть насмерть не угорел от этой дряни. А пока суд да дело — есть горячий чаек, благо противник отделен водой, а труба надежно прикрывает от шальной пули. Дежурный наблюдатель скучает, глядя в бинокль.

Стоило мне отказаться выпить чайку с командиром, как на меня посыпались шутливые упреки в нарушении закона товарищества, в зазнайстве и пролом. Соглашаюсь.

— Вот и правильно, сынок. Теперь ты и мой сынок, — радуется начальник.

— Товарищ капитан, — обращаюсь я к нему, — пожалуйста, не называйте меня так. Ведь я уже давно бреюсь, а кроме того, меня так вся батарея, на вас глядя, называет. А я как-никак офицер, да и лет мне уже не восемнадцать. А вы все: сынок да сынок.

— Ну и что? Разве это плохо? А ну-ка, Митя, давай еще по стаканчику…

После взятия города Камень Поморский мы разместили батарею на его окраине, рядом с отдельно стоящим домом у виадука шоссе, ведущего в город. Это был маленький двухэтажный кирпичный домишко с сохранившимися каким-то чудом двумя комнатками на втором этаже. Остальные помещения были непригодны для жилья. Даже удивительно, как сохранились эти две комнаты. Весь двор и малюсенький садик вокруг были усеяны воронками, наполненными дождевой водой. Ни в городе, ни в одной из окрестных деревень ни одного гражданского жителя. Командир батареи и командир взвода управления находились на наблюдательном пункте, время от времени требуя огня.

Мы размещаемся в одной из уцелевших комнатушек, которая была удобна тем, что ее окна, или, правильнее сказать, оконные проемы, выходили на восток. Одно из основных условий безопасности было соблюдено. Дежурный телефонист занял центральную часть квартиры, а мы размещаемся по углам. Есть место и для гостей, тем более что к нам часто заглядывает командир или Хенрик.

Пользуясь временным затишьем, мы приводим в порядок обмундирование, обувь, чиним плащ-палатки, маскировочные халаты, ремонтируем и чистим личное оружие и артиллерийскую технику. Ну и, как положено в обороне, пишем письма и высылаем посылки домой, лечим легкие раны и болезни.

Я вел с солдатами регулярные политзанятия. Вначале мы обсуждали различные вопросы международной обстановки: положение на фронтах, итоги Ялтинской и Тегеранской конференций, проблемы будущих польских границ, говорили о строительстве новой Польши. Затем начинались воспоминания. Один признается, как в начале службы не мог правильно скатать шинель, другой — как заснул под плащ-палаткой, а проснулся под снегом. Потом наступала пора рассказов о письмах из дома, о женах, девушках, работе; люди высказывали свои самые сокровенные мечты, желания, свято веря в их исполнение. Только бы закончить эту проклятую войну…

Незаметно для самого себя я становился все более взрослым, хотя, по правде говоря, мне не пришлось испытать юношества. Этот этап жизни просто прошел мимо меня.

Проходили день за днем — все было спокойно. Были даже возобновлены занятия по строевой подготовке, как в летних лагерях. Я же интенсивно восстанавливал свои небогатые навыки в печатании на машинке, выстукивая одним пальцем списки отличившихся солдат, старшин и офицеров батареи, представлявшихся к наградам.

Вацлав, как всегда, приходил с очередной порцией харчевого довольствия, выкрикивая: «А ну, подходи, кто совести не имеет!» Казначей Бурый тоже, как всегда, не выплачивал денежного довольствия, утверждая, что у него как в китайском банке: не пропадет, но и не получишь. Однако навещал он нас регулярно, как мне казалось, из-за имевшегося у нас трофейного рома. Его коварные намеки не исполнились: стоило нам выйти на берег Эльбы, как он выплатил нам все долги до злотого. Никто не был в обиде, да и зачем нам тогда были деньги? Мы были заняты другими делами.

Внезапно пришел приказ перенести огневые позиции батареи в деревню Грабув. Орудия размещаем на окраине, в густых садах. Сами располагаемся со всем фронтовым комфортом, в домах. Я взял на себя обязанности оборудовать квартиру для командиров. Квартира неплохая, с одним лишь недостатком: патефонные пластинки в доме оказались сплошь немецкими, а Хенрик их терпеть не мог.

Скоро в бой — я это чувствовал. Поэтому в беседе с воинами говорил о верности боевым знаменам наших отцов, о польско-советском братстве по оружию, об ожидавшем нас историческом марше на Берлин. Я говорил им о том, что они должны хранить в памяти такие эпизоды войны, как Подгас — деревушку на Поморском валу, в которой фашисты живыми сожгли более тридцати наших раненых солдат из 4-й дивизии, связав их предварительно колючей проволокой. Напоминаю им о вреде ненужного бравирования, легкомысленной неосторожности.

В один из солнечных дней я с утра отправился в батарею. Настроение было отличное, праздничное. Я с удовольствием предвкушал беседу с друзьями, особенно с Щепеком и Калибадасом. Я заметил, что оба они как-то посерьезнели, а если и переругивались между собой, то только для потехи окружающих.

— Вот, товарищ поручник, я и спрашиваю того взъерошенного, знает ли он, что такое по-немецки «форштейгель». Парень он вроде толковый, пороху нюхал, по-немецки кумекает… А это чудо-юдо отвечает, что не знает. А я тоже не знаю, потому что по-немецки только очереди из автоматов слышал, но ему говорю, что это столик так называется, на котором наш Хим-дым противогазы каждую неделю раскладывает и делает вид, что чистит их.

— Эх, Калибадас, Калибадас, и что из тебя только получится! — смеется в кулак подофицер из противохимической обороны, довольный тем, что ему на этот раз не очень досталось.

Калибадас добродушно протестует и шутливо грозит, что если так и дальше пойдет, то он застрелит Щепека, и вдобавок сделает это не обыкновенной пулей, а разрывной, потому что только такой пулей можно поразить Щепека.

Но Щепек не унимается:

— Товарищ поручник, вы сами видите, что я хотел сделать человеком этого неудавшегося потомка Адама и Евы, но он сам этого не желает.

Новый взрыв смеха.

Я смотрю на поле.

— А какая погода чудесная, а, ребята? — говорю. — Можно и сеять…

Тема заинтересовала всех.

— Утром еще туман был, но сеять и впрямь можно, — соглашается Кордняк. — А что? Плуги есть, бороны и лошади — тоже. Только вот где семена взять?

— А я доложу в дивизион, семена найдутся. Ну что, будем сеять?

— Будем! — хором отвечают солдаты.

— Землю жалко, ведь это наша земля, и она родить должна, — Меня все больше захватывала эта идея. — Вот победим, вернемся сюда, то-то урожаи будем собирать…

Мой энтузиазм передался остальным.

Домой я возвращался в радостном настроении, мурлыкая под нос песенку. Внезапно послышалось визгливое завывание транспортного самолета, который шел с грузом для окруженных немецких частей. Я бросился к пулемету, к которому были хитроумно пристроены колеса от тачки, благодаря чему можно было вести огонь из окопа практически во все стороны. Я схватил ленту, вставил ее в магазин, прицелился и вдруг почувствовал, как кто-то дергает меня за рукав. Оборачиваюсь: за мной стоит Эдвард.

— Что с вами? — кричу.

— Не стреляйте, товарищ поручник. Не выдавайте себя. Сейчас тихо, спокойно, а так только себя раскроем… Извините, сам не соображаю, что делаю…

— Ну ладно, ладно, — примирительно говорю я.

Позже я долго беседовал с ним, однако все напрасно: Эдвард до конца войны остался таким же.

Солдаты начали сев. Вот это была картина! Только неугомонный Щепек был недоволен.

— Что это за работа?! — кричал он. — После этого Калибадаса разве что вырастет? Если только васильки да другие сорняки!

Он был из тех, кто за словом в карман не полезет. Мурлыкал себе под нос какую-то мелодию, прерываясь на миг, чтобы бросить очередную шутку.

— Эх ты, неумеха, криво пашешь! Да зерна-то не жалей!

Я еще долго любовался своими бойцами, которые занялись привычным им делом. И впрямь: воин — это и защитник, и кормилец. «Недаром говорится, что дело мастера боится», — сказал бы капитан, который в это время находился на наблюдательном пункте. В любой момент могла поступить команда: прервать сев, отставить плуги и вновь взяться за оружие.

Понедельник стал для нас тяжелым днем. Первый огневой взвод был переброшен на самый берег для ведения огня прямой наводкой по вражеским судам. Ночью его отвели на прежние позиции.

Случайно разведка обнаружила, что на остров садятся самолеты. Я решил вести огонь по ним. Получив согласие командира дивизиона, выпустил по острову восемь «огурцов». В результате нами был поврежден немецкий самолет, и пилоты противника теперь не чувствовали себя там так вольготно.

Весна бушевала вовсю. На весеннем солнце солдатские мундиры выгорели добела. Тем временем к нам подошло пополнение из резерва.

От одного только вида новичков мороз пробирал по коже.

— А других-то не было? — встревает по своему обыкновению Щепек. Новички смутились и молча переминались с ноги на ногу. — Что ж это вы такие скромные? — не унимается Щепек, но я прерываю его. Меня больше волновал вопрос адаптации новеньких в коллективе. Я знал, что среди них были бойцы Армии Людовой и Армии Краевой.

— А кто из вас умеет стрелять? — продолжает Щепек.

Вновь прибывшие переглянулись.

Щепек начал их перевоспитывать: отучал от партизанских навыков, учил новым песням, рассказывал, что такое уха и как ее едят деревянными ложками.

— Знаете, как в партизанах: воевать надо, а о высшем командовании ничего не известно. Каков их замысел — никто не знает. То ли дело у вас теперь: вы в армии, здесь каждый знает свой маневр.

Так наступил апрель.

ПОСЛЕДНЕЕ ДЕЙСТВИЕ

Ну и началось! В результате перегруппировки мы оказались в районе Гоздовице в состоянии боевой готовности. Наученный горьким опытом, я на всякий случай прицепил к машине взвода управления немецкое зенитное орудие с большим запасом снарядов. У этой зенитки был один недостаток: отсутствовали приборы наводки. Зато мы потренировались в стрельбе по острову, находясь в Камне. Выходило, что можно было обойтись и без приборов.

Из нашего наблюдательного пункта хорошо просматривался разлившийся по весне Одер. Однако командир торопит, чтобы я шел в батарею и поработал с людьми, потому что задание предстоит трудное. Кроме того, мне поручалась проверка готовности орудий.

— Но самое главное сделай сначала, — напоминает заместитель командира дивизиона поручник Гасько, который прибыл в нашу батарею.

— Товарищ поручник, для нас все самое главное, — смеюсь я.

— Нет, браток, самое главное для вас — это пограничный столб.

— Да, да, — подхватил капитан. — Точно, столб. Приготовить к торжественному водружению! Еще сегодня.

— Слушаюсь, — отвечаю.

Люди рождаются и умирают, а мир всегда молод. Для этих будущих поколений, для будущей Польши мы должны водрузить этот пограничный столб, и в данную минуту это действительно самое важное.

«Артмастер» Домародский в который раз фальшиво запевал свою любимую песню «Однозвучно гремит колокольчик». Это означало, что техническая готовность гаубиц отличная. Наряду с большими познаниями в области артиллерии он был и прекрасным поваром. Макароны и уха готовились им по всем правилам кулинарного искусства.

В беседе с личным составом я пояснил, что наступает решающий этап разгрома фашистской Германии, что советские войска полностью подготовили плацдарм для наступления и что наши саперы готовят переправу. Приказ о наступлении ожидается ежечасно.

— Однако для нас на сегодня самое главное — подготовить столб. Крук, доложите о готовности.

— Столб подготовлен, нет только чем покрасить. Есть лишь зеленая краска. На документе о водружении нет подписей: командира и вашей. У меня все.

В этот момент из землянки командира поступила команда «К бою».

— Готовьте лошадь. И бумагу на подпись.

Я вскочил в седло и оглянулся. Вдоль всего берега грохотало. Из стволов моей батареи то и дело вырывался огонь, орудия после каждого выстрела резко вздрагивали. Однако для меня самым важным в этот момент было достать краску. Белую и красную краску.

Ворвавшись в интендантство, я был поражен спокойствием и порядком, царившими там. Никто никуда не спешил. Это меня и взбесило.

— А ну-ка, вы, интендантские крысы! Краски! Живо!

— Ой! — выскочил из землянки какой-то капрал. — Зачем кричать? Будет вам краска — и красная, и белая.

— А откуда вам известно, что мне нужна такая?

— Товарищ поручник, — протянул он, — сейчас все одно и то же спрашивают. Весь день об этом кричат. Товарищ поручник, возьмите еще пачку махорки себе и своему заместителю.

— Да нет у меня никакого заместителя, — сердито ответил я, хотя на душе стало спокойно: пограничный столб будет по всей форме несмотря на то, что интендантство не относилось к нашей части.

Утром 16 апреля 1945 года ураганный артиллерийский огонь ознаменовал начало последнего этапа войны. Сигнал поначалу артподготовки дали «катюши». За ними, брызгая снопами искр, загремели тяжелые минометы.

На той стороне реки росли и поднимались к небу клубы дыма и пыли. Во вспышках выстрелов видны лица моих бойцов: Алипова, Крука, Щепека, Кордняка, Кшисяка, Лаговского. Вместе с ними поручник Стефан Мацишин, лицу которого отблески разрывов придают демоническое выражение.

— Залпо-о-ом… огонь!

Во время стрельбы мне удается немного отдохнуть. Рядом со мной капитан Вольский. Это офицер, освобожденный из немецкого концлагеря для офицеров под Ястровем. После пяти лет неволи он выразил желание вступить в ряды нашей армии. Он еще не получил назначения на должность.

В грохоте артподготовки слышны непременные шуточки Щепека. Как всегда, он исполняет свои любимые песенки из львовского репертуара. Сам тем временем трудится за двоих.

Смотрю на Кордняка. Ему не до меня, он так же старательно стреляет, как и пахал под городом Камень.

Наши орудия грохочут без перерыва.

Часть артиллерии двинулась на переправу. Вместе с ней трогаемся и мы. Одер по-прежнему скрывается в огне.

Рядом со мной в кабину сел капитан Вольский. Колонна медленно спускается к реке. Внезапно я почувствовал какое-то непонятное беспокойство. Гляжу на своего соседа и вижу на его подбородке капельку крови. Лицо его белое как мел.

— Что с вами, капитан?

Он посмотрел на меня непонимающими глазами с расширившимися зрачками и обмяк, прислонившись ко мне. Колонну задерживать нельзя. Я кричу санитарам, открываю дверцы кабины и передаю в их руки безвольное тело.

Спустя много лет я нашел его могилу на кладбище в Секерках. Капитан Петр Вольский погиб от шальной пули.

Вскоре началась переправа. Понтонный мост дрожит от перегрузки и выстрелов. Одер широк, а мост длинный и качающийся, но надежный. Я бы погрешил перед читателем, сказав, что я что-нибудь запомнил о движении через реку. Мной владело одно желание: оказаться на том берегу, найти укрытие от вражеского огня. Мост гарантировал лишь одно: переправу.

Наконец мы благополучно перебрались на ту сторону. Только теперь появилась группа вражеских самолетов, атакующих мост. Я вновь засел за свой четырехствольный инструмент. Удастся отогнать непрошеных гостей. По крайней мере, мне показалось, что это моя заслуга.

Немцы, хотя и оказывают ожесточенное сопротивление, уже не те, что прежде. Сломалась-таки их отлаженная военная машина.

Дороги были перекрыты. Мы резким броском подходим к железнодорожной станции Альтретц. День был мглистый, и поэтому трудно рассчитать расстояние, которое нас от нее отделяло. Ближе к полудню погода прояснилась, и мы, к своему ужасу, увидели, что далеко обогнали свою пехоту и создалась угроза попасть к немцам. На счастье, нам удалось вкопать в землю гаубицы. И вовремя, потому что со стороны станции на нас обрушился ураганный огонь.

В этом бою пал смертью храбрых Щепек. Фельдшер несколько раз проверял, жив ли он, надеясь, что это очередная шутка весельчака. Но нет: подносим к губам спичку, и огонь не шелохнется. Щепек был мертв.

Нас опять накрыли ураганным огнем из минометов. Мы с капитаном, находясь в мелком песчаном окопчике, хотели одного: зарыться как можно глубже в землю. Горячие осколки так и буравят песок. Причем кажется, что очень близко от твоей головы. Но это только кажется.

Наши попытки открыть огонь из орудий ни к чему не приводят. По бронещиткам гаубиц обильно барабанят осколки.

Но вот огонь ослабевает, и звучит команда: «К орудиям!» Приходит сообщение, что части 1-й дивизии, которая форсирует Одер у Секерок, находятся в трудном положении.

И, возможно, именно поэтому в тылу у нас появляется батарея «катюш». Мощный залп из гвардейских минометов, сопровождаемый характерным воем снарядов, дает сигнал к общему наступлению. В бой бросается пехота.

Немцы стреляют в нас из зениток и попадают в одну из машин. Мы открываем по станции огонь прямой наводкой. Звуки выстрелов сливаются со взрывами чего-то там на станции. В результате мы все-таки помогаем нашим костюшковцам и выводим их из-под обстрела.

Под нашим натиском немцы оставляют станцию Альтретц.

— А я уж думал, что конец пришел, — говорит капрал Забельский своим обычным голосом.

Движемся дальше. Пешие марши все удлиняются. И кругом, куда ни глянь, укрепления и трупы.

Еще один жестокий бой ожидал нас при переправе через Старый Одер.

Но вот на нашем пути появляется новая преграда — канал Руппинер. На нем мы застряли на целых три дня. Немцы здесь оказывают бешеное сопротивление. Особенно пострадал третий дивизион нашего полка.

Мне снова крупно повезло: снайпер пробил пулей мою фуражку. Вообще в последний период войны у немцев появилось много снайперов, которые охотятся за офицерами.

На ночлег останавливаемся по соседству со штабом полка. О сне и мечтать не приходится: вражеская авиация просто рассвирепела. В комнату ворвался хорунжий Издебский. Подзывает меня рукой.

— Ты чего, черт бы тебя побрал! — ворчу я.

— Вставай, пошли к полковнику. Я тебя назвал добровольцем на установление связи с 4-м и 5-м полками.

Пошли. Командир нашего полка полковник Адам Чаплевский расположился в соседней комнате. При моем появлении он улыбнулся:

— Хорунжий Издебский получил все инструкции. Благодарю за службу и желаю успеха.

Я в душе обрушил на Издебского самые страшные проклятия.

— Я тоже устал, — произнес хорунжий, давая понять, что не обиделся и что ему и самому все это опостылело.

Мы сели на мотоцикл. Я ехал в качестве пассажира. Наша задача — установить связь с командирами 4-го и 5-го полков.

В движении по шоссе нас пикетирует вражеский самолет, поэтому то и дело приходится останавливаться и укрываться под деревьями.

— Вот сукин сын! И чего он к нам прицепился! — кричит мне товарищ.

— Езжай скорее! — кричу я ему в ухо. — Черт с ним! Или с нами.

Наконец, выпустив в нашу сторону еще несколько пулеметных очередей, самолет удалился.

В поле зрения нашего наблюдательного пункта находилось несколько стогов соломы. Батарея была установлена на стрельбу прямой наводкой. Пехота залегла на берегу канала. Под ураганным огнем противника солдаты не могли поднять головы. Я наблюдал через бинокль за нашими ребятами, мне было их очень жаль. Каждое их движение моментально вызывало огонь со стороны немцев, замаскировавшихся на том берегу.

— Товарищ капитан, мы должны им помочь. Ведь их перебьют как мух. Давайте ударим по стогам. Наверняка там фрицы.

Капитан с улыбкой смотрит на меня. Я бросаюсь к стереотрубе. Пехота лежит там, где лежала. Вижу, как капрал Лаговский поднял лопатку. Послышался звон металла — лопатка продырявлена.

— Легче разбить дом, чем ликвидировать стог соломы, — говорит хорунжий Розкрут.

— Тогда подожжем, — приходит мне идея. — Помните, как под Боруско дом лесника? Попробуем?

— Ну что ж, попробуй.

— Лаговский! Поджечь стога! — приказываю я.

— Слушаюсь, — с готовностью отозвался капрал.

Он вообще любил трудные задания.

Я видел, как он выбирал соответствующее место. Видел, как противотанковое ружье осторожно обращалось стволом в сторону цели. Патрон с трассирующей пулей вошел в ствольную коробку, замок щелкнул. Я припал к земле рядом со стрелком. Прозвучало несколько выстрелов, и от стогов на той стороне канала повалил дым.

В этих тяжелых боях, продолжавшихся несколько дней, когда мы были оторваны от кухни и снабжения, погиб санитар Кохановский, которого мы любовно называли «стрептоцидом». Он был убит в тот момент, когда решил добраться до автомобиля, чтобы на нем доставить нам питание.

Лишь на третий день, когда под сильными ударами войск 2-го Белорусского фронта немцы были выбиты с занимаемых ими позиций, мы обнаружили Кохановского, лежащего в кузове автомобиля, с головой, свисавшей через борт. На земле под ним лежали банки с консервами, а в руке он сжимал ключи от машины.

Мы снова двинулись вперед, получив задание прикрывать северный фланг войск, окружавших Берлин.

Третий рейх разваливался на глазах, однако яростные попытки недобитых гитлеровцев пробиться на помощь окруженной столице не давали нам покоя.

— Петр, что там слышно в эфире? — ежеминутно справлялся командир взвода хорунжий Розкрут, однако знания немецкого у Петра были, мягко говоря, скромные. Будучи на гражданке, он узнал, что означает «гутен морген», а на войне научился еще нескольким красивым словам, таким, как «хенде хох».

— Что-то очень нервничают, — отозвался Петр, неестественно вытаращив глаза. — Может, послушаете, товарищ хорунжий, потому что я не все понимаю, — выдавил он, поспешно снимая наушники.

Хорунжий в немецком языке тоже не был знатоком; его лицо приобрело то же выражение, что и серая от бессонницы физиономия Петра. Стоило только нашей старушке Р-13 настроиться на нужную волну, как хорунжий весь обратился в слух, а мы пытались прочесть по выражению его лица, что он там слышит.

— Черт бы побрал этих фрицев, бормочут так, будто уголь в подвал сыпят! Выключай этот ящик! — приказал хорунжий.

Что явилось причиной прекращения сеанса радиоперехвата, мы не узнали.

— Ну что там, Хенек? — спрашиваю.

— Да что-то они нехорошее задумали, — ответил он. — Болтают о каком-то новом оружии и вообще… веселятся. А впрочем, ни черта не разобрал.

До меня уже и раньше доходили слухи о какой-то армии Штайнера и Венка… Видимо, хорунжий все-таки что-то понимал по-немецки. «Мессершмитты» и другие вражеские истребители все чаще появлялись в небе и все больше наглели, загоняя нас в окопы.

— Это, вероятно, Штайнер надвигается, — слышалось там и тут.

Однажды воздушные «гости» вместо связок гранат, воющей бомбы и порции свинцовых «кораллов на огненных нитях» угостили нас разноцветным облаком листовок, в которых нацистская пропаганда твердила о каком-то новом таинственном оружии, которое якобы отбросит нас аж за Урал.

Только когда же это начнется? До Берлина оставалось 43 километра. Интересно все же, как это Гитлер собирается обратно до Москвы добраться?

Новое задание, полученное нами, было не из легких. Не стоило слишком вглядываться в карту, чтобы убедиться в том, что проступающие вдали контуры строений относились к Ораниенбауму. На его северо-западных окраинах нам и предстояло к рассвету организовать оборону. Это был приказ.

Солдаты молчали. В наступившей тишине было что-то тревожное. По мере, приближения конца войны цена жизни становилась все дороже. Хотелось мечтать о том времени, когда нужно будет различать дни недели и можно будет просто лечь навзничь, ни о чем не думать и, закрывая рукой глаза от солнца, лениво следить за движением облаков. И спать досыта, и окунуть ноги в холодную струю горной речки на утренней, туманной зорьке, и смеяться…

Мы вступаем на окраину города. Хотя нас и не встречают хлебом-солью, но не встречают и свинцом. Белые полотнища, грустно свисающие почти из каждого окна, прибавляют уверенности. Однако мы знаем, что где-то в подвалах притаились не только беззащитные женщины с детьми, но и полные злобы, не примирившиеся с поражением гитлеровцы.

Однако настроение поднимается. Петр пытается спеть, хотя и фальшиво, свое любимое: «Сидели мы на крыше, а может быть, и выше…», я затягиваю «Не вспоминайте меня, цыгане».

Первый эшелон быстро проходит город. Чужой и незнакомый, он мог без единого выстрела перейти в наши руки, но мог и внезапно, подобно раненому разъяренному зверю, броситься на своих преследователей. Наша часть углубляется в разные Герман Герингштрассе и Гиммлерштрассе. Плутаем по узким улочкам, попадая по нескольку раз на одну и ту же. Солдаты нарочито шумят, но город молчит, пустой, таинственный, вымерший.

Мы почти уже освоились в городе, когда резкий взрыв потряс воздух. Я очнулся у стены дома. Пытаюсь понять, что произошло. В следующее мгновение до меня дошли чьи-то стоны.

— В подъезд всем! — приказывает хорунжий.

Есть убитые и раненые. Петр лежал навзничь с открытыми глазами, немигающе уставясь в небо. Если бы не кровь, пенящаяся в уголках его губ, можно было подумать, что он просто о чем-то задумался, так и подмывало крикнуть ему: «Эй, Петр, очнись, наш старик идет!» Он был моим ровесником, ему тоже пошел девятнадцатый, да только для него время теперь остановилось. Петра никогда не волновал его внешний вид, но за техникой он следил неукоснительно. Его конфедератка с подоткнутыми углами перестала быть предметом насмешек и острот, теперь она стала дорогой, памятной реликвией. Как нам будет не хватать его звонких выкриков в эфир: «Висла», «Висла», я — «Пальма», я — «Пальма», как слышите меня, передаю настройку: раз, два, три… девять, восемь, семь, прием, прием».

— Похороните его в гробу, так, как завещал, — глухо произнес хорунжий. Он хотел еще что-то сказать, но голос его дрогнул. Он поднял автомат и всю обойму выпустил в воздух. Мы отдали Петру последние воинские почести.

Сопротивление врага ослабевает. Прочесываем город. Очищаем дом за домом, квартиру за квартирой. В подвалах сгрудились штатские: женщины, дети, старики с покорно поднятыми вверх руками. Оставляем их.

Пробую открыть следующую дверь. Заперта. Изо всей силы ударяю плечом и чувствую, что дверь подалась, но изнутри будто чем-то приперта. Ребята помчались наверх. «Что же делать? Может быть, шкафом забаррикадирована?» — размышляю и вторично ударяю плечом в дверь, одновременно просовывая в щель правую ногу. Еще один удар — и… грохот, блеск, теплый вкус йода во рту и темнота, обрушившаяся со всех сторон.

Очнулся я под куполом палатки полевого санбата. Я был один. За брезентовой стеной слышались голоса. Разговаривали о знаках различия союзнических армий. В прямоугольник выреза, служившего входом, нахально врывалось солнце и запахи раннего утра.

Был май, принесший нам в подарок самое дорогое: победу. Но для того чтобы изменить название нашей фронтовой газеты с «За победу!» на «Победа!», нужно было еще посражаться.

Четвертого мая мы достигли реки Эльбы. Это был для нас последний день войны. На крыше самого высокого здания в деревне Шенефельд был прикреплен бело-красный флаг. На другом берегу реки развевался звездный американский штандарт.

Девятого мая мы лежали на лугу, усталые от вчерашних салютов в честь Победы. На небе уже не полыхали зарева пожаров. Выстрелы и взрывы сменились пением птиц. Что каждый из нас будет делать теперь? В голове клубились тысячи мыслей. Мы стояли у начала нового этапа в жизни, на пороге мира. Ужасное чудище войны убралось в ад. Пусть же оно останется там навсегда!

Веслав Розбицкий

ГДЕ ТОЛЬКО ОРЛЫ…

Рассказы

ГДЕ ТОЛЬКО ОРЛЫ…

Последние дни октября. Пора золотой осени, но во всей Польше идет дождь. У подножия гор низко висящие, свинцовые тучи касаются верхушек деревьев. Трудно поверить, что несколькими сотнями метров выше все покрыто снегом.

На конечной станции канатной дороги собралась группа мужчин. Все тепло одеты, некоторые с лыжами. Это работники ближайших турбаз, механики, электрики, члены Добровольной горноспасательной службы. Туристов нет и в помине. Время подходит к восьми. Среди ожидающих подъема замечаю зеленый военный мундир капитана Романа Пентковского. Там, в снегу и тучах, стоит застава, которой он командует. Люди его хорошо знают, еще издали здороваются с ним. Подхожу, представляюсь. Он несколько удивлен моим появлением, но широким жестом приглашает на уже пришедшие в движение стульчики, советует укутать ноги теплым одеялом, садится следом за мной, и стальной канат начинает поднимать нас все выше над лесом, а затем — в тучи и горные лесные чащи, где могут жить только орлы и люди.

Среди коричневых крон буков все чаще встречаются стройные зеленые ели и первые лоскутики снега. Чем выше мы поднимаемся, тем больше снега, вокруг уже все бело; безнаказанно гуляет ветер, теперь уже резкий и морозный.

Поездка по канатной дороге является лишь первым этапом нашего путешествия. Второй этап — это подъем пешком в гору по колено в снегу, борьба с настоящей снежной метелью. Видимость — не более нескольких сот метров. Ориентирами по пути к заставе служат колышки, установленные вдоль дороги. Командир, кажется, не замечает ни вьюги, ни раскинувшейся вокруг нас мертвой белизны. Ветви запорошенной снегом горной сосны образуют причудливые фигуры.

Вдруг издалека до нас долетает приглушенный металлический звук колокольчиков. Он становится все более отчетливым.

— Это наши, — говорит капитан.

Спустя некоторое время из снежной пурги показывается заиндевевшая лошадь, тянущая низкие, широкие сани. Рядом идут двое бойцов: один держит вожжи, другой криком подгоняет животное. Они отвозят вниз, к канатной дороге, белье и корзины для продуктов. Оставляю свой багаж в снежной колее. Солдаты будут возвращаться — заберут и привезут его на заставу.

Пройдя несколько сот метров, мы останавливаемся перед внушительным деревянным строением. Оно все в снегу и поэтому выглядит каким-то величественным. Сказочный вид ему придают толстые сосульки, свисающие с крыши и оконных переплетов. Туристы говорят, что это здание напоминает издалека зимний дворец короля гор. В нем располагается самая высокая в Польше застава пограничных войск.

Она стоит на хребте протянувшейся с запада горной цепи. Одна из ее стен выходит к крутой пропасти, за другой стеной — уже граница с Чехословакией. Места здесь немного, столько, сколько требуется на гнездо для орлов…

Почти весь год над заставой дуют сильные ветры, а снег, выпадающий здесь в конце сентября, лежит до самого мая. Часто, когда в долинах идет дождь или снег, здесь, выше туч, светит солнце. Доставка топлива, продуктов и всего нужного для пограничников происходит летом. Сейчас же белье, провиант, письма и газеты доставляют сюда два раза в неделю. Телефонная связь с вышестоящим командованием поддерживается по проводам, подвешенным на бетонных столбах. Случается, и эти столбы ломаются, как спички, под напором снежных лавин.

Входим внутрь «зимнего дворца». Трудно поверить, что в этой крепости над пропастью, похожей на глыбу льда, может быть так тепло, уютно. Увидев нас, проходящие по коридору бойцы останавливаются по стойке «смирно» и провожают взглядом командира заставы. Перед капитаном как из-под земли вырастает помощник дежурного по заставе, а затем дежурный капрал Анджей Дурновский. Они докладывают об обстановке на границе, называют тех, кто несет службу, рассказывают о том, что произошло минувшей ночью.

Командир внимательно слушает, задает вопросы, отдает распоряжения. Принцип такой — помощник дежурного следит за соблюдением распорядка дня на заставе, дежурный отвечает за охрану границы в течение оперативных суток, инструктирует наряды, поддерживает с ними постоянную связь. Оценка деятельности дежурной службы является одной из важнейших обязанностей офицера.

Для капитана Пентковского застава — второй дом. Он служит здесь более двадцати лет. Первые пять лет жил на заставе, с гор почти не спускался. Знает вокруг каждый куст, каждую впадину, каждую тропинку. Бывает, и теперь остается здесь на ночь. Особенно когда вблизи границы крутятся подозрительные лица, а погода благоприятствует преступникам.

Он родом из Лодзинского воеводства, но в горах чувствует себя так, как будто бы родился на одной из ближайших вершин. Отлично ходит на лыжах, обладает альпинистскими навыками, является членом местного отделения Добровольной горноспасательной службы. Следуя за ним на заставу, мне пришлось идти быстрым шагом, чтобы не отстать. К стыду своему, должен признаться, что изрядно устал. А ведь я намного моложе капитана и всегда был уверен в своей физической выносливости.

— Когда-то канатной дороги не было, — говорит он с легкой улыбкой. — На вершину надо было подниматься пешком. Имейте в виду, что спуск тоже утомляет. Может, поэтому я и в форме, но хожу немного согнувшись.

У него фигура настоящего горца, да и чувствует он себя горцем. Привык к горам и не собирается их покидать. Уже несколько раз ему предлагали другую должность, но он просил оставить его здесь… Потому что орлы неохотно меняют гнезда…

Однако прежде всего он пограничник, который много пережил, много видел и воспитывает уже второе поколение бойцов. Подчиненные говорят о нем: «Наш батя». В этих словах чувствуется огромное уважение к командиру, который здесь, вдали от родного дома, заменил не одному отца, который помогает, советует, а нередко, когда надо, то и отчитывает — по-солдатски, по-отцовски.

Входим в зал, где проводятся совещания. Командир снимает пятнистую куртку, шапку, перчатки. Садится у телефона и соединяется со своим непосредственным начальником. Докладывает об обстановке на границе, погоде, о планах на сегодня и завтра. Прочит, чтобы из долины не высылали на заставу бойцов, особенно по вечерам. В горах сейчас опасно — может произойти несчастный случай. Среди туристов уже были первые жертвы легкомысленности. Один замерз, другого засыпала снежная лавина.

На заставе проходят службу несколько молодых бойцов. Ребята еще не привыкли к горам. Капитан Пентковский уделяет им особое внимание: учит «читать» горы, уметь жить в них, часто навещает, когда они несут пограничную службу. Молодые льнут к нему.

Эта доброжелательность командира передается всему личному составу заставы и способствует тому, что молодые люди, которых солдатский долг забросил на отдаленную окраину Польши, образуют как бы одну большую семью независимо от происхождения, образования, интересов, один слаженный, четко действующий, динамичный коллектив. Каждый боец чувствует себя членом этой семьи даже после прохождения обязательной воинской службы. Это подтверждают письма, которые приходят на заставу от бойцов, ушедших в запас. В них много тепла, пожеланий, воспоминаний, простых порой, но искренних и сердечных слов.

Охрана границы, бегущей по вершинам гор, извивающейся по скалистым склонам, пересекающей долины и пропасти, лесные чащи и гранитные пустыри, — дело нелегкое. Однако это отнюдь не означает, что граница в горах охраняется хуже, чем другие. Даже в местах, удаленных от туристских маршрутов, над пропастями, на вершинах, ведется непрерывное, тщательное наблюдение.

Днем и ночью, летом и зимой пограничники не покидают своих постов. Они пользуются для передвижения только им известными тропинками. Видно, как они поднимаются на лыжах по заснеженным склонам, стоят у пограничных знаков или, спрятавшись в расщелинах скал, внимательно осматривают окрестности.

Подавляющему большинству наших граждан и граждан соседних с нами стран переход границы — после определенных формальностей — не доставляет особых хлопот. Имея соответствующие документы, ее можно переходить практически без ограничений. Разумеется, в предназначенных для этого местах. Однако есть люди, которые по многим, часто довольно странным, причинам не могут или не хотят переходить границу легально.

Командир заставы и другие бойцы в свободное время много говорили о несении службы на границе. Им есть о чем рассказать, что вспомнить. Они делают это, как правило, по-деловому, спокойно, даже бесстрастно. Как будто бы речь идет не о них. Но бывают минуты, когда в их глазах загораются искорки, а жесты выдают волнение.

Так было однажды вечером, когда мы сидели в теплом помещении, занятые своими делами, прислушиваясь к свисту ветра в трубе и дрожанию стекол. Снег залепил окна, стало еще уютнее, теплее, радостнее от того, что над головой есть крыша.

— Людям кажется, что если они никого не видят, — прервал царящую в комнате тишину старший сержант Вацлав Ранишевский, — то и их никто не видит. Преступники, даже самые осторожные, тоже поддаются такой иллюзии. Помните ту ночь, когда ефрейтор Ма… нет, откуда же вы можете помнить, ведь это было года три назад. Некоторые из вас ходили в то время еще в начальную школу. Верно?

Кто-то, обидевшись, пробормотал что-то себе под нос, кто-то рассмеялся.

— Да, — продолжал старший сержант, — это было примерно в это же время. Мело, как на чертовой свадьбе. Один из наших бойцов спрятался в ветвях горной сосны. Перед полуночью ветер слегка утих, и вдруг на белой равнине появились две сгорбившиеся человеческие фигуры, четко выделявшиеся на снегу. Они часто останавливались, внимательно прислушиваясь. Вдруг они внезапно повернули назад и сломя голову бросились бежать. Вероятно, их напугал олень или стадо кабанов. Боец стоял спокойно, не выдавая себя даже малейшим движением. Поскольку преступники находились от него на значительном расстоянии, он правильно рассудил, что преследовать их не имеет смысла. Этим он только убедил бы их в том, что граница хорошо охраняется.

Мы удвоили бдительность, особенно на этом участке. На четвертый день, под утро, появились те, кого мы ждали. Пограничник обязан быть терпеливым. Задержанные были застигнуты врасплох и даже не пытались бежать. Они пришли в себя только на заставе. Уверяли, что заблудились и что вообще не собирались переходить границу. Мы же, естественно, были другого мнения. Начался допрос: откуда приехали, что намереваются делать дальше? Ответы были уклончивыми, путаными и часто противоречивыми. Мы попросили выложить на стол все, что у них при себе было. Каково же было наше удивление, когда они начали вынимать из карманов сберегательные книжки, польские, болгарские, венгерские банкноты, а также доллары. Давно я не видел такого количества денег. Целая куча! Дело передали прокурору.

— Те трое, которых поймал Янек, тоже, по-видимому, еще сидят? — коротко спросил кто-то, не поднимая головы от стола.

— Это было, кажется, в мае?

— В каком мае? Помню, еще снег лежал в долинах.

— Ты молодой и не знаешь, что снег здесь и в июле можно найти. Наверняка это было в мае.

— Один, а задержал троих? Они были вооружены? А он что, стрелял? — Бойцы, которые сравнительно недавно прибыли на заставу, проявляли живой интерес к истории с Янеком и тремя таинственными типами. Я тоже навострил уши.

— Расскажи им, пусть знают, с кем спят под одной крышей, — оживились бойцы.

— Сам расскажи, — защищался тот, кого уговаривали.

— И расскажу. Итак, уважаемые товарищи, в один из майских дней Янек, а точнее говоря, старший стрелок Ян Зволиньский получил от командира увольнительную на целый день. Он не знал, как убить время, и отправился на расположенную в долине турбазу якобы на чашку кофе.

— Ну конечно на чашку кофе! А что в этом плохого? — возмутился Янек.

— Ничего. Я только хочу, чтобы ты сам об этом рассказал.

— Ну ладно. Я действительно пошел на турбазу выпить чашечку кофе. Переоделся в гражданскую одежду, но от этого не перестал быть пограничником. Вскоре я обратил внимание на трех молодых туристов, дремавших у окна. Время от времени один из них поднимал голову и поглядывал в сторону заставы. Это меня заинтересовало. Я подсел к нему. «Так же неудобно спать… Что, нет свободных мест на турбазе? А может, ищете комнату для ночлега?» — спросил я, прикидываясь дурачком. Проснулись его попутчики. «Комнату? Да нет, у нас есть где спать. А ты местный?» — «Местный».

Завязался разговор о горах, погоде, туризме.

«Старик, — наклонился ко мне один из них и начал шепотом: — Сколько отсюда до границы?» — «Немного. Часа два идти…»

Выпили по две кружки пива. Они даже не скрывали, что хотят нелегально покинуть нашу страну. Каждому из них было не более двадцати. Я пытался их отговорить. Но они твердили, что у них нет выхода. Видимо, на совести у них было немало темных делишек. В Чехословакии они собирались совершить несколько ограблений, а затем перебраться в Австрию. «Выбираем свободу», — заявили юнцы. Под предлогом удовлетворения естественной потребности после пива я покинул на минуту зал. В кабинете директора турбазы был телефон. Меня тотчас же соединили с заставой.

С наступлением сумерек трое «туристов» вышли из кафе. Петляя, они направились на юг, к границе. Ребята задержали их в тот момент, когда те уже радовалось, что им повезло. Искали «свободы». Оказалось, что переход границы был мелочью по сравнению с преступлениями, которые они совершили до этого. Финал нетрудно предвидеть.

— Границу пытаются переходить разные люди, — говорил на другой день капитан Пентковский. — В основном это преступники, скрывающиеся от правосудия, часто, как мы их называем, мелкие контрабандисты. Бойцы должны быть очень осторожны, поскольку они не знают, какая опасность угрожает им. Правда, они могут применить оружие, но только в крайних случаях. Даже тогда, когда преступник готов на все. Но помимо опасных ситуаций бывают и юмористические.

Так, один чешский студент трижды переходил границу. И всегда только раз в году, причем обязательно в мае. Разумеется, его всякий раз задерживали. Однажды его даже сняли с поезда, следующего в Варшаву. Оказалось, что его мечтой было посетить книжную ярмарку во время Дней просвещения, книги и печати. Удалось убедить его, что все это можно сделать легальным путем.

Любой след на границе, особенно зимой, четко видимый на снегу, является для пограничников сигналом. Они не пренебрегают малейшей деталью, имеющей хотя бы какую-то связь с нарушением нашей границы. Однако немало хлопот доставляют бойцам туристы, не знающие правил нахождения в пограничной полосе. Из-за своей невнимательности они нередко переходят границу, а сориентировавшись, тотчас же возвращаются назад. Хорошо, если такой рассеянный сообщит об этом кому-нибудь из встретившихся по дороге пограничников. Если он этого не сделает, спустя несколько минут на заставе будет объявлена тревога. Начнутся кропотливые поиски предполагаемого преступника, который в это время с комфортом отдыхает на турбазе. Это может вывести из себя даже самых уравновешенных.

Высокий процент раскрытых пограничных преступлений является заслугой не одних только пограничников. Этому в значительной степени способствует помощь жителей ближайших сел и местечек. Люди знают, какую функцию выполняют бойцы в фуражках с зелеными околышами и насколько тяжела служба здесь, на вершинах гор. Поэтому помогают им, как могут. И эта помощь оценивается должным образом. Когда пограничники нуждались в ней, каждый спешил им на помощь.

Директор одной из турбаз Тщесневский — уже пожилой человек. Давно отвык ходить по горам. Однако когда он заметил на базе двух иностранцев, которые вели себя как-то странно, тотчас же сообщил об этом на заставу. Телефонной связи не было: снежная лавина порвала провода. Тогда он поднялся наверх пешком, преодолев несколько километров заснеженной дороги. И не зря: иностранцы оказались опасными преступниками.

Часто о подозрительных лицах сообщают дети, молодежь, харцеры, даже туристы. Пограничники со всей серьезностью относятся к каждому такому сообщению, даже если потом выясняется, что некоторые из них оказались ложной тревогой. Бдительность никогда не бывает излишней.

Для обеих сторон весьма полезно сотрудничество с членами Добровольной горноспасательной службы. Люди, приходящие на помощь жертвам гор, лучше всех знают окрестности, прекрасно ходят на лыжах. На заставе также имеется свое горноспасательное снаряжение. Когда нужно, бойцы могут воспользоваться им. И пользуются: вместе с горноспасательной службой они участвуют в поисках пропавших лиц.

Пограничники горных застав — частые гости школ, молодежных лагерей. Они помогают детям в организации спортивных соревнований, учат и воспитывают их, окружают заботой.

— Если нужно, — говорит один из работников канатной дороги, — то для пограничников мы включаем ее даже ночью. Это не проблема!

В долинах ночь наступает медленно, на вершинах гор — внезапно, почти неожиданно. День выдался солнечный — впервые за эту неделю. Вечером показалось несколько облачков молочной белизны, которые проплыли над нами. Наверху небо было чистым. В эту светлую звездную ночь, морозную и безветренную, я вместе с дозором под командованием рядового Казимежа Пенкалы отправился на обход одного из участков границы. Пушистый голубоватый снег искрился и хрустел под солдатскими сапогами. Мы шли быстрым шагом. Идущий впереди рядовой Казимеж Бучиньский время от времени освещал фонариком близлежащие, окутанные снегом горные сосны и мертвенную белизну мягко опускающегося склона. Огоньки заставы удалялись, то исчезая, то появляясь, становясь с каждым разом все меньше и меньше, а мы, словно тени, шли в ночь все дальше и дальше.

Рядовой Пенкала вдруг остановился и вгляделся в местность впереди себя. Вдали виднелась какая-то темная точка. Может, заблудившийся турист, а может?..

Точка приближалась к нам, а мы к ней. Она делалась все больше и, главное, — длиннее. Уже не было сомнений: навстречу нам двигалась группа людей. Спустя двадцать минут все выяснилось. Это были туристы. Они не рассчитали своих сил и до наступления темноты не успели добраться до турбазы. Вид у них был измученный. Они убедились, что горы все же опасны. Командир дозора отпустил несколько крепких словечек в адрес руководителя экскурсии и предупредил о последствиях, которые могут его ожидать за хождение в эту пору вблизи границы. Как известно, здесь шутить не любят.

Через определенные промежутки времени рядовой Пенкала сворачивал то влево, то вправо, подходил к ему одному известным деревьям, вынимал из сумки телефонную трубку и подключал ее к тщательно замаскированным проводам. Почти тотчас же в ночной тишине раздавался приглушенный, но отчетливый голос дежурного по заставе. Короткое донесение об обстановке в пограничной полосе — и снова в путь. По дороге мы встречали отдельные посты, ведущие наблюдение в своих секторах. Бойцы тихо обменивались данными о результатах наблюдения, и мы шли дальше, вплоть до того места, где стоит старый, заброшенный сарай. Пограничники называют его бункером. В сарае мы устроили привал. Я с удовольствием уселся на пенек и закурил.

За сараем, на следующей вершине, каждую минуту мигал красный огонек. Мы пошли в его направлении. Возле пограничного столба стоял боец и пытался согреться. Двигаясь, мы не почувствовали, что температура воздуха опустилась намного ниже нуля. Дежуривший у столба пограничник оказался рядовым Адамом Фелисяко, но уже с другой заставы. У наших ног простиралась огромная долина, заполненная огнями селений. Жители отдыхали после трудового дня.

На этот раз следов на снегу не было. Мы вернулись на заставу уставшие и голодные. Не помню, чтобы когда-нибудь у меня был такой аппетит.

Пограничные дозоры ходят обычно вдоль определенного участка, часто на лыжах. Когда нужно, используют снежные мотороллеры, которые развивают на этой сложной местности просто фантастическую скорость. С ними не могут конкурировать даже самые умелые лыжники.

Пришло время возвращаться. Спускаясь вниз, я долго оглядывался, не в силах оторвать глаз от заставы, воздвигнутой как бы изо льда, искрящейся в лучах утреннего солнца, одинокой в этой горной пустыне.

А в долине царила золотая польская осень.

СОЛДАТЫ ГОР

Долина, укутанная мягким, пушистым снегом, производила впечатление вымершей. Высоко над верхушками деревьев маячили дикие скалистые вершины, подавляющие своим величием. Тишину надушило приближающееся бренчание бубенцов, наполнившее долину ритмичным звоном. Гнедой конь тянул по засыпанной снегом дороге небольшие сани с двумя спящими горцами. У расщелины в скале слегка дрогнули ветви пихты.

Через час, когда в долине опять воцарилась тишина, ветви снова шелохнулись: как будто кому-то они мешали наблюдать. На этот раз по дороге двигалось несколько согнувшихся фигур, несших на плечах тяжелый багаж. Когда последняя фигура скрылась за поворотом, из елового лесочка выскочили двое бойцов на лошадях и галопом поскакали в противоположную сторону. Это были разведчики горных стрелков, спешившие с донесением к командиру. А донесение было важным: оно подтверждало появление в горах группы парашютистов, которые прибыли сюда с намерением захватить перевал, имеющий тактическое значение.

Через пятнадцать минут разведчики добрались до затерявшегося в лесах ущелья. На поваленной пихте сидел офицер Роман Клюба. Он был целиком погружен в свои мысли. О парашютистах он узнал еще до полудня, однако сведения о них были скупыми. Сначала в часть пришел какой-то крестьянин и рассказал о солдатах, которые показались ему «не нашими». Затем позвонили из милицейского участка, информируя о найденных парашютах. Все это давало пищу для размышлений. Однако Клюба не мог установить их численность, местонахождение и задачи. Поэтому он выслал бойцов на все тропинки и в места, недоступные даже для коз, и ждал. Сначала он был спокоен, но время шло, и волнение возрастало. О парашютистах новых известий не поступало, как будто они провалились сквозь землю. Он в горах не первый день и знал, какие царят в них законы. Боец должен сделать из этого конкретные выводы для себя. Вместе с тем Клюба отдавал себе отчет в том, что парашютисты и их командир тоже умеют действовать в горах и будут стремиться выполнить поставленную перед ними задачу. Он хотел знать, что это за задача, а не теряться в догадках. Он должен иметь конкретные доказательства. Донесение разведчиков все проясняло.

Оценка обстановки длилась недолго: время подгоняло. Горизонтали на карте недвусмысленно подсказывали, куда мог направиться противник и когда ориентировочно доберется до назначенного места. Как известно, расстояние в горах измеряется не километрами, а часами. Снег наверняка можно считать союзником горной пехоты, но нельзя с уверенностью сказать, что он не помогает и парашютистам. Солдатская мудрость гласит, что в горах тот, кто находится выше, имеет больше шансов одержать победу. С гор лучше видно, они господствуют над окрестностями.

По радиостанции передавали донесения и приказы отдельным подразделениям, находившимся в различных районах. Когда из отдаленных деревень начали доноситься первые серенады петухов, горные стрелки были уже два часа в пути. Они шли только им известными тропками, пересекали ущелья, поднимались по крутым склонам, спускались в долины и углублялись в леса. Бойцы легко переносили долгие горные переходы и другие тяготы военной жизни. Почти все они родились и воспитывались в горах. С детства познавали их суровые законы. Знали красоту и опасность гор. Они являются как бы их составной частью. Местные жители считают горных стрелков своими, и каждый из них мечтает, чтобы его сын носил в армии шляпу с орлиным пером и зеленую плащ-накидку. Если горец, то и выглядеть должен как горец. Все солдаты отлично ходят на лыжах — командир, смеясь, говорит, что некоторые из его подчиненных родились с лыжами на ногах, — знакомы с основами альпинизма, знают, из какого источника можно напиться воды, где угрожают лавины, как от них уберечься и т. п.

Горная пехота имеет специфическую программу обучения. Большую часть времени ее бойцы проводят на занятиях, обязательных для разведчиков. Много внимания уделяется физическому развитию: выработке ловкости, быстрой реакции, выдержки, умения сражаться врукопашную. Отрабатываются различные виды боя. В горах очень редко можно развернуться в цепь и с криком «ура» броситься в атаку. Преобладают засады, разведывательные поиски, молниеносные атаки. Решающее значение имеют внезапность, быстрота принятия решения и умение скрытно передвигаться в горах.

Вставало утро. Офицер Клюба уже несколько часов ехал на лошади. За ним плелась лошадь с радиостанцией на спине. Каждые четверть часа командиры подразделений докладывали обстановку по маршруту движения. Офицера больше всего интересовали донесения поручника Павла Стравецкого — командира конной разведки. Он первым должен обнаружить противника, выяснить его численность и передать сведения о нем.

Конные разведчики, скрытно передвигаясь оврагами и опушками лесов, внимательно осматривали окрестности. Пушистый снег заглушал топот лошадиных копыт, не слышно было и фырканья: лошади, привыкшие к таким действиям, вели себя как люди. Ступали осторожно, обходили спрятавшиеся под снегом осыпи, прядали ушами, выхватывая малейшие незнакомые звуки. Это еще больше обостряло бдительность разведчиков. Поручник Стравецкий вел разведку на главном направлении движения остальных подразделений. Время от времени он сворачивал с трассы, подъезжал к поселкам, разговаривал с горцами. Он знал, что местные жители многое видят и о многом знают.

Утреннюю тишину внезапно нарушила длинная пулеметная очередь. Эхом ответили скалистые склоны. Вспыхнула одна ракета, спустя минуту — другая. По крутому ущелью сползла огромная снежная лавина, увлекая за собой выветрившиеся обломки скал и камни. Клюба приподнялся в седле. Он с трудом расслышал доносящийся из наушников голос Стравецкого.

Конный патруль наткнулся на сильный опорный пункт противника. Один из бойцов машинально направил лошадь в сторону небольшого куста можжевельника. Лошадь начала перебирать ногами и фыркать. Подгоняемая бойцом, она поднялась на задние ноги, чтобы перескочить через куст.

Далее события развивались молниеносно. Из куста выскочил перепуганный парашютист и бросился бежать: ему показалось, что лошадь хочет затоптать его. Нервы не выдержали, и он решил искать спасения в бегстве. Трое всадников бросились за ним в погоню и тотчас же поймали его. Слева и справа заговорили пулеметы. Но они были хорошо замаскированы, и их трудно было обнаружить. Разведка отошла, увозя с собой пойманного. Пленный сообщил много интересных подробностей о задачах, с которыми прибыли сюда парашютисты.

Дальше дорога проходила между склонами и прикрывалась пулеметами. Противник предвидел, что его будут преследовать. Поэтому он решил отходить — но один взвод оставил на склонах гор в засаде, чтобы встретить подразделения горных стрелков. Засада в горах может перечеркнуть планы во много раз превосходящего противника. Клюба, зная об этом, приказал всем подразделениям остановиться и вызвал командиров к себе.

— Подпоручник, — обратился он к высокому молодому офицеру Густаву Сенкевичу, — у вас опытные бойцы. Вашей задачей будет ликвидировать засаду. Вы уже знаете, где она, остальное зависит от вашей смекалки. Дорога должна быть свободной не позднее чем через час.

Офицер щелкнул каблуками, отдал честь и исчез между деревьями.

— А вы, — посмотрел Клюба в сторону подпоручника Ежи Крыгера, — возьмите своих людей и двигайтесь вон по тому хребту, — показал он рукой на видневшиеся вдали горы. — В вашем подразделении — самые лучшие лыжники. Мы должны использовать это обстоятельство. Перевал, по моим расчетам, уже захвачен противником. Возьмите лыжи, и я думаю, что с их помощью вы часа через четыре окажетесь по ту сторону перевала. Там ждите зеленой ракеты. А мы тем временем ликвидируем засаду и пойдем навстречу главным силам противника. Зеленая ракета будет сигналом к атаке. Они ожидают нас с севера, и мы не можем их подвести. Когда начнется бой, вы ударите по ним с юга. И это будет сюрприз, который мы им приготовили. От вас зависит успех наших планов. Помните: через четыре часа, и ни секундой позже!

Подпоручник Сенкевич разбил свое подразделение на три группы. Одну направил по левому склону, другую — по правому, а самую малочисленную — по дороге в качестве приманки. Парашютисты, спрятавшись в скалах, внимательно следили за дорогой и, как только увидели горных стрелков, открыли по ним огонь. Третья группа быстро рассредоточилась за укрытиями. Она вела огонь из-за деревьев и валунов, провоцируя пулеметные расчеты. Тем временем остальные две группы подкрадывались к огневым точкам противника, успевшим обнаружить себя. Через тридцать минут умолк сначала правый пулемет, а затем левый. Дорога была свободной, по крайней мере в этом ущелье, и главные силы могли двигаться дальше. Идти по глубокому снегу тяжело. Ноги проваливались в белый пух до колен и глубже. Шли цепочкой, один за другим, — это позволяло экономить силы, и, кроме того, трудно было установить численность бойцов по следам. Каждый нес с собой все необходимое — запас продуктов, оружие и инвентарь, без которого в горах трудно обходиться.

В это время подпоручник Крыгер продвигался во главе своих подчиненных по снежным вершинам. Только раз удалось Клюбе увидеть, как ряд маленьких точек показался на западной стороне горной цепи, но тотчас же исчез. Он не успел даже посчитать их. Однако был уверен, что это его бойцы. Они шли быстрым шагом, словно летели на крыльях. На лыжах легче было преодолевать возвышенности и съезжать в долины. Каждый час они останавливались и устраивали привал в укрытиях. Тяжелое дыхание красноречиво свидетельствовало об их усталости, но сил никто не жалел. Постоят минуту под навесом скалы, выкурят сигарету, хлебнут кофе из фляги — и снова вперед. От их скорости зависел успех всей операции по захвату перевала. Мелькали лыжи и палки, клубился снег при быстром спуске. Ничего удивительного, что городская комендатура милиции в Закопане создала специальную высокогорную группу, состоящую в основном из бывших горных стрелков: с такими можно было покорять горы.

Трасса, которую предстояло преодолеть подпоручнику Сенкевичу, была самой трудной. Офицер Клюба решил атаковать перевал с трех сторон. Главные силы должны были ударить с востока, подпоручник Крыгер — с юга, а подпоручник Сенкевич — с севера. Этой дорогой почти никто не ходил, а во многих местах она была даже непроходимой для обычного человека: глубокие овраги и расщелины, крутые склоны, быстрые горные ручьи. Эти препятствия преодолевали различным образом. Один из оврагов был настолько глубоким и крутым, что, казалось, перейти его невозможно. Однако горные стрелки предвидят любую неожиданность. Они не отправляются в горы без альпинистского снаряжения. Двое бойцов спустились на веревке на дно пропасти. Они перебрались через текущий внизу ручей и, используя скальные крючки, кошки и молотки, оказались на другой стороне. Они тянули за собой трос, другой конец которого был укреплен там, откуда они спустились.

Около часа продолжалась подготовка воздушного моста над ущельем. Восемь тросов соединили оба края оврага. С учетом разницы в уровнях — один край был выше, другой ниже — началась переброска бойцов и снаряжения. Она проходила успешно. Первыми перебрались бойцы с ручными пулеметами, за ними — подносчики патронов с коробками боеприпасов. Оказавшись на другой стороне, они быстро заняли огневые позиции, чтобы прикрыть остальных товарищей. За бойцами перетащили термосы с продуктами, рацию и т. д. Все это делалось удивительно ловко и быстро. Для бойцов это было привычное дело, которым они занимались десятки раз как в армии, так и в гражданских условиях.

Должен сказать, что мои ощущения от такой транспортировки были отнюдь не самыми приятными. Ведь тросы натянуты почти до предела, и бывает, что в результате трения они лопаются. Когда, судорожно держась за трос, я оказался над скалистой пропастью, самообладание вдруг покинуло меня. Хорошо, что я привык к таким ситуациям и знал, что оно вернется, как только я коснусь земли. Так было всегда. Тросы зловеще звенели, каждый взгляд вниз вызывал головокружение. Для моих нервов это было чрезмерное испытание, но все закончилось благополучно. И снова в путь — по склонам и долинам. В дороге то и дело возникали новые препятствия. То надо было подниматься вверх, то спускаться вниз. Больше всего хлопот доставляли «раненые». Преодолевая крутые скалы, мы пользовались альпийскими тележками и лифтами. С каждым часом кольцо вокруг перевала сжималось.

Самая легкая трасса досталась подразделению, получившему задание нанести удар по противнику в лоб. Оно имело в своем распоряжении лошадей, которые использовались как вьючный транспорт. Они тащили на своих спинах значительно больше снаряжения, чем могли нести люди. Подразделение во время атаки на перевал должно было играть решающую роль, и Клюбе было важно, чтобы бойцы его не очень устали и в то же время имели как можно больше огневых средств.

Приближалось время полной боевой готовности. Подразделения по мере подхода к перевалу, а следовательно, и к противнику соблюдали все большую осторожность, широко использовали маскировку. На большинстве бойцов были маскировочные халаты, лошадей держали в поводу коротко, чтобы не фыркали.

О противнике было известно теперь почти все. Вести дальше разведку не имело смысла. Поручник Стравецкий со своими разведчиками получил теперь другое задание. Его конники должны были пробраться в неприятельский тыл и организовать там засаду для отступающих парашютистов. Перед Стравецким были на выбор две дороги, которые вели на западную сторону перевала. Одна шла по склону возвышенности, была без крутых подъемов и спусков, но находилась в зоне наблюдения противника. Другая была более безопасной и короткой, но доступ к ней преграждала довольно широкая река, и прежде всего почти трехметровый крутой берег. Стравецкий выбрал вторую. Однако лошади, подойдя к обрыву, не хотели прыгать в воду с этой высоты. Они подбегали к берегу и останавливались как вкопанные. Поручник сам дважды бросался вперед, но безуспешно. На третий раз он заставил лошадь перейти на галоп. Животное подняло вверх передние ноги — пятиться оно уже не могло — и вынуждено было решиться на прыжок. За ним начали прыгать во вспенившуюся воду другие лошади, и спустя минуту они уже вылезали на противоположном берегу и в несколько прыжков достигали леса.

Клюба занял командно-наблюдательный пункт на одной из горных вершин. Отсюда он видел все поле боя, имел великолепные условия для связи с подразделениями и мог свободно командовать ими. До последней минуты он не был уверен, сумел ли подпоручник Крыгер занять намеченный рубеж. Связи с ним не было, поскольку горы не пропускали радиоволны.

Приближалось время начала атаки. Больше ждать было нельзя. Парашютисты заняли горные хребты по обеим сторонам перевала. Разделили всю долину на сектора обстрела, и их огневые позиции были размещены таким образом, что они держали под огнем практически всю долину. Правда, они были вооружены только автоматическим стрелковым оружием, ножами и гранатами, но отлично продуманная огневая система давала им шанс на успех в оборонительном бою. Продуктов и боеприпасов у них было на неделю. Горные стрелки знали, что в течение недели через перевал можно перебросить большое количество людей и снаряжения, а этого нельзя было допустить. Надо было как можно скорее захватить перевал.

На одном из склонов установили привезенные на лошадях минометы. Это оружие в горах особенно ценно. Благодаря большому углу подъема ствола и навесной траектории из них можно стрелять через вершины. Подчиненные подпоручника Сенкевича успели уже отдохнуть после головокружительного перехода, а поручник Стравецкий затаился где-то в лесах.

— Продолжать «Движение»! — раздалось в эфире.

— Понял! Выполняю! — докладывали по очереди рации командиров подразделений.

Сначала заговорили минометы. Их выстрелы слились в один мощный грохот, который, отражаясь эхом от крутых склонов, достигал вершин и снова возвращался в долины. Создавалось впечатление, что это — грохот падающих глыб доломита, гнейса, известняка. В него вплетались лающие очереди стрелкового оружия. Словно эхо, доносился ответный огонь со склонов над перевалом. Горные стрелки были в худшем положении, чем парашютисты: они вынуждены были атаковать снизу, ползти по снегу, красться от дерева к дереву, от расщелины к расщелине, все выше и выше. А чем выше они поднимались, тем точнее стреляли находившиеся наверху враги.

Клюба внимательно наблюдал в бинокль за ходом сражения. Он знал, что таким образом ребята не смогут захватить перевал. Однако не отказался от боя, отдавал новые приказы и распоряжения. Этим он преследовал определенную цель: терпеливо ждал момента, когда противник допустит ошибку. Он рассчитывал, что в какой-то момент удаль, излишняя уверенность в себе возьмут верх над его рассудком.

После часовой перестрелки командир парашютистов убедился в том, что его атакуют только с севера и востока. Он предвидел это с самого начала, но не был в этом уверен. Поэтому на всякий случай приказал оборудовать на южных склонах гор несколько огневых точек и установить пулемет. Однако, когда убедился, что на юге не прозвучало ни единого выстрела и не было замечено до сих пор ни одного горного стрелка, он перебросил все силы на север и восток, чтобы учинить противнику полный разгром. Именно этого и ждал Клюба.

Над вершинами вспыхнула зеленая ракета — сигнал подпоручнику Крыгеру начать атаку. Бойцы развернулись в цепь и двинулись вперед. Бесшумно они поднялись по склону на самую вершину, к тому месту, где минуту назад стоял пулемет. С нее хорошо были видны перевал поражающиеся внизу бойцы.

Да, в горах побеждает тот, кто выше. А выше теперь были горные стрелки. Парашютисты попали под перекрестный огонь. С удвоенной энергией бросились вперед те, кто наступал с востока. Через четверть часа один склон был захвачен, и они приступили к штурму другого. Сражаться дальше не имело смысла, и парашютисты в одиночку и небольшими группами начали отступать в западном направлении, в сторону большого лесного массива. Они не знали, что там их ждет на лошадях поручник Стравецкий со своими ребятами. В захвате пленных самый большой опыт имели отделения капралов Петра Милевского и Мечислава Жилы. Среди парашютистов началась паника. Всадники вырастали перед ними словно из-под земли, хватали за плечи, поднимали вверх и перебрасывали через спины лошадей. Шансов к бегству ни у кого не оставалось. После пленения всех парашютистов бойцы вернулись на перевал, уже занятый горными стрелками.

Клюба с несколькими офицерами расхаживал по склонам. Они решали вопрос о размещении наблюдательных пунктов и огневых точек, намечали позиции для ручных пулеметов и минометов, используя для этого большинство огневых позиций и наблюдательных пунктов, подготовленных парашютистами. После окончания рекогносцировки часть бойцов осталась на перевале, а остальные поднялись еще выше в горы. Остановились на поляне со следами старого, обледеневшего снега, которую пересекал небольшой, но быстрый горный ручей. Решили расположиться здесь биваком. Пока лошади подкреплялись, бойцы оборудовали стоянку. Одни вырезали из снега куски, напоминающие по форме кирпичи, другие переносили их к лесу и устанавливали один на другой. Спустя два часа на поляне выросло в нескольких местах более десятка снежных домиков. Внутри их застелили ветвями пихты и солдатскими матрасами. В каждом таком домике помещалось четыре человека. Даже во время сильных морозов в них довольно тепло, и можно провести здесь не одну ночь.

Зажгли костры. Бойцы плотным кольцом окружили их, грелись возле весело полыхающего пламени, сидя на одеялах или толстых суках. Одни сняли сапоги и сушили их у огня, другие чистили оружие и снаряжение. Шумно и даже уютно сделалось на этой пустынной поляне. Горные стрелки быстро забыли об усталости, делились впечатлениями о последних событиях. Кое-где слышны были приглушенные гуральские песни. Одни — грустные, другие — веселые, беззаботные. Пели и об орлиных крыльях, шумящих на ветру, и о чабанах, пасущих скот в горах. Несколько бойцов поджаривали на длинных палочках колбасу, которую не успели съесть за завтраком.

Опустились сумерки. После ужина разговоры постепенно стихли. Бойцы один за другим поднимались от костров и направлялись к своим домикам — спать. Догорали головешки в кострах. На поляне остались только часовые. Они отмеряли шагами уходящие ночные часы и прислушивались к веселому журчанию горного ручья. Все, кроме них, погрузилось в сон.

27 МИНУТ НА ИСТРЕБИТЕЛЕ

Пропуском к воздушным приключениям и более близкому ознакомлению с условиями, в которых пилот выполняет боевые задания, послужило заключение Главной военной летно-врачебной комиссии. Полученная мною карточка с датой, печатью и подписью открывала двери в любую авиационную часть. Я выбрал полк истребительной авиации Войск противовоздушной обороны страны. Добился разрешения на полет. Я решил лететь на наиболее современной машине — сверхзвуковом, модифицированном истребителе МиГ-21.

Это — хорошо вооруженный самолет, оснащенный новейшей радиоэлектронной аппаратурой. Он является центропланом со стреловидными крыльями, герметичной кабиной, максимальная скорость — сверхзвуковая.

Будучи самолетом многоцелевого назначения, в зависимости от вооружения он может использоваться как истребитель-перехватчик, а также как бомбардировщик, штурмовик, и разведчик. Эти сведения меня несколько смутили, но отступать было уже поздно.

Небольшой гарнизон. Здесь расположена авиационная часть, обеспечивающая своими самолетами эффективную противовоздушную оборону довольно большой территории страны. Небольшой гарнизон, но сколько прекрасных людей здесь служит — пилотов высшего класса, инженеров, техников, дежурящих на аэродроме в постоянной боевой готовности! В подтверждение этих слов можно добавить, что три года подряд пилоты этой части завоевывали звание асов воздушного боя в личных соревнованиях.

Гарнизон находится вдалеке от больших населенных пунктов. Из Варшавы я добирался до него более десяти часов поездом, а затем с железнодорожного вокзала до казарм больше часа микроавтобусом. Говорю пилотам, что их гарнизон расположен у черта на куличках. Не соглашаются со мной, утверждают, что если захотят, то будут в столице через десять минут. Они знают, зачем я приехал сюда. Командир заявляет, что еще сегодня я поднимусь в воздух: уже проведена необходимая подготовка. Стоит сравнительно хорошая погода, и надо воспользоваться ею, ибо завтра она может испортиться.

Для начала получаю изрядную порцию знаний о современной авиации, о процессе подготовки пилотов в части, о самолетах, на которых они летают. Причем все это занимает не более получаса. Этих знаний, считают, вполне достаточно для «балласта», то есть для меня. В этом определении чувствуется пренебрежение к «мертвым душам», людям, которые не имеют ни малейшего представления о принципах пилотажа, обязанностях штурмана и так далее.

Для пилотов окончание Высшего офицерского летного училища в Демблине — это только первый этап учебы.

Второй и последующие этапы продолжаются в частях. Не будет преувеличением сказать, что пилот учится постоянно, в течение всего времени прохождения действительной службы. Изучает принципы управления самолетом и стрельбы из бортового оружия, познает секреты современного оборудования, штудирует формы тактических действий собственной армии и армии противника. Одним словом, учиться приходится многому.

Львиную долю в обучении занимают полеты, выполнение боевых задач в воздухе. Дни полетов устанавливаются заранее, но часто атмосферные условия перечеркивают все планы. Обычно три дня в неделю отводятся на теоретические занятия, а три — на практические.

После короткой лекции об авиации меня проводили в здание, в котором расположены тренировочные кабины. Это четыре довольно больших помещения. В первом установлен имитатор аэродрома. Это — разновидность ленточного транспортера, приводимого в действие с помощью электромоторов, на котором нарисована взлетная полоса со всеми ее элементами. Напротив ее стоит телевизионная камера, передающая изображение в комнату инструктора и на экран, помещенный над тренировочной кабиной. В последнем помещении находится комплекс электронных приборов, разрабатывающих данные для кабины пилота. Каждое движение рычага или педалей передается в виде импульсов, которые поступают затем в двигатели или сельсины. Пилоты часто заходят сюда перед полетами. Для них это как бы дополнительная проверка. В сумме несколько часов, проведенных пилотами в этой кабине, способствуют повышению уровня их подготовки и позволяют более рационально и экономно использовать оборудование. Итак, совмещается приятное с полезным. Тренировочные кабины не являются чем-то новым в подготовке пилотов, их применяют уже многие годы. Они приспособлены к тому типу самолетов, который находится на вооружении данной части.

Поскольку я собирался лететь вместе с летчиком, чтобы лучше узнать условия, в которых пилоту сверхзвукового самолета приходится выполнять боевые задачи, мне тоже предложили проверить свои способности управлять самолетом в тренировочной кабине. Такая тренировка никому не повредит, а ощущений даст немало. Особенно такому дилетанту, как я.

Я занял место в кабине. Моим инструктором, объясняющим принципы функционирования и назначение отдельных приборов, был инженер-капитан Александр Завадский. Инструктаж продолжался несколько минут, поело чего я решил попробовать сам. Заработали тренажеры, включились приборы пилота и штурмана. На экране показалась взлетная полоса. Я должен был с помощью штурвала и педалей удержать кабину на линии, являющейся осью взлетной полосы, и стартовать. Мотор набирал обороты, и вскоре взлетная полоса начала приближаться. Значит, я тронулся с места. Кабина начала немного смещаться влево, я повернул штурвал вправо и оказался на правой стороне полосы. Слишком резко. Повернул штурвал опять влево и вдруг вижу, что нахожусь между взлетной полосой и травяным полем аэродрома. На помощь мне поспешил капитан Завадский и кто-то еще. Они пытались исправить мою ошибку, но было уже поздно. Кабина встала поперек полосы, на экране показалась зелень травы, и… если бы это было в действительности, дело кончилось бы трагически для меня и для самолета.

Мне много говорили о значении старта и приземления во время обучения пилотажу, я много читал об этом. Но по-настоящему понял это только теперь. Итак, у пилота должны быть руки хирурга. Каждое движение штурвала должно быть точным, продуманным, рассчитанным. Ошибки можно допускать в тренировочной кабине, а в самолете цена их слишком велика.

С одеждой особых хлопот у меня не было. Мне подобрали такую, которая сидела как влитая. Впрочем, одежда пилота должна быть хорошо подогнанной, учитывая воздействие различных сил на человеческий организм во время полета. Комбинезон предохраняет человека от последствий воздействия этих сил. Во время полетов на высоте свыше восьми километров пилоты надевают специальную одежду, оборудованную автоматическими устройствами, снижающими отрицательное воздействие скорости и перегрузок. Предусмотрено также все необходимое для предотвращения возможной разгерметизации кабины.

К самолету я шел со смешанным чувством. На взлетной полосе стояли два «мига». Один — боевой, другой — учебно-боевой. Длинные, сверкающие металлической белизной, с тягой в тысячи килограммов, дремлющих в выключенных двигателях. Поблизости от них технический персонал заканчивал последние приготовления. Я подошел к учебно-боевому самолету. В первой кабине уже сидел пилот — майор Януш Дорожиньский, вторая ждала меня. Однако, прежде чем я занял место в кресле, мне объяснили, что надо делать, если вдруг… придется катапультироваться. Так, на всякий случай, ибо, если до этого дойдет, все будет делать пилот: устройства в обеих кабинах синхронные.

— Не беспокойтесь, выбросит! — пытался ободрить меня один из сержантов. — Выбросит, и приземлитесь на четыре лапы, как котенок. Одно удовольствие!

— Если только, — добавляет другой, — не откажет парашют. Тогда нельзя терять хладнокровия. Надо минуту выждать, а затем дернуть рукой вот за это колечко. И парашют раскроется. А кресло само отъединится, чтобы не мешать. Правда, может случиться, что оно заупрямится и не захочет добровольно расстаться с вами. Знаете ли, в воздухе вдвоем всегда веселее. Приземление вместе с креслом не сулит ничего хорошего. Поэтому в этой ситуации вы должны дернуть правой рукой вот за этот рычаг. Понятно?

— Понятно! Одну минуточку, каким рычагом за какую руку?

— Не рычагом, а рукой, и не за…

— Эй вы! Оставьте его в покое, — раздался голос пилота. — Парень готов уже отказаться от полета, и кто тогда о нас напишет?

Я уселся поудобнее в кресле. Ничего не поделаешь, сам этого хотел! Мне застегнули ремни, подключили кислородную маску. Я проверил, есть ли телефонная связь с пилотом. От него узнал, что мы будем имитировать маневренный бой истребителей на малых и средних высотах, на дозвуковых и сверхзвуковых скоростях, а также выполнять боевые развороты. Вскоре мне предстояло убедиться, что все это значит.

Загрохотали двигатели. Два истребителя, готовясь к старту, покатились по бетонной дорожке. Из кабины было видно, как первая боевая «дельта» встала на ось взлетной полосы. Из ее сопла вырвалась струя огня, раздался усиливающийся грохот двигателя. Самолет молниеносно рванул с места, почти пролетел над взлетной полосой, как будто бы не касаясь ее, взмыл вверх и, словно выпущенный снаряд, исчез в облаках.

Теперь наша очередь. Трогаемся с места, но так, как будто бы нами кто-то выстрелил. Бетонные плиты убегают из-под колес, огромная сила втискивает, вдавливает меня в кресло. Скорость возрастает, захватывает дух… и самолет отрывается от земли. «Раз, два три… — пытаюсь считать, — девять, десять, одиннадцать…» Попадаем в белый пух, и вот мы уже над ними, над облаками. Земля видна только моментами. Поднимаемся все выше и выше. Вокруг — голубое небо и яркое солнце. Впереди появляется блестящая точка, приближаемся к ней.

— Это самолет, который стартовал перед нами, — говорит майор Дорожиньский.

Дальше летим вместе. Летим — это понятие, теряющее смысл в таких условиях, противоречащее тому, что воспринимает мой разум. Мы скорее висим в голубой пустоте между небом и землей. Приборы в кабине показывают, что мы летим, причем с большой скоростью. Однако эта скорость не дает никаких ощущений. Только вижу слева сопровождающий нас самолет и слышу гул нашего двигателя. Пилот, почти не умолкая, объясняет мне, что делает и зачем. Мы поддерживаем постоянную связь между собой, с землей и пилотом соседнего истребителя.

Я уже немного освоился в кабине, примирился с положением, в которое попал по своей собственной воле. Постепенно вернулась уверенность в себе. Пытаюсь даже контролировать показания приборов. Их в кабине не меньше ста, а может быть, и больше. По мне, их чересчур много. Однако пилот успевает следить за ними. Приборы для него основной источник информации. Он реагирует на каждое колебание стрелки, знает, что оно означает и какие могут быть последствия. Кроме того, он должен вести наблюдение, обнаруживать цели, уничтожать их. При такой скорости все эти действия следует выполнять мгновенно. Успех сопутствует тому, у кого лучший рефлекс, более всесторонняя подготовка. Практически невозможно, чтобы пилот встретил в воздухе ту же цель второй раз.

Мои размышления прервал голос пилота. Он спросило самочувствии, а потом заявил, что мы переходим к маневренному бою и боевым разворотам. Мне это ни о чем не говорило.

Истребители почти одновременно ринулись вниз. Медленно плывущие облака под нами начали стремительно приближаться, расти на глазах. В тот момент, когда я думал, что мы пробьем эту перистую оболочку, самолеты вышли из пике, и мы пронеслись над самой молочной клубящейся белизной, чуть ли не касаясь ее своими серебристыми брюхами. Несколько секунд для ориентации — и они снова начали быстро набирать высоту. Скорость подъема — 150 м в секунду, летим почти вертикально вверх. По крайней мере, так мне кажется.

Не могу пошевелить ни рукой, ни ногой — они стали страшно тяжелыми. И, как бы в насмешку, пилот спрашивает о моем самочувствии. Я знаю, что рычаг газа расположен слева, а на нем кнопка внутреннего телефона. Медленно протягиваю руку и попадаю в пустоту. Рычаг подался вперед, потому что двигателю требуется максимальное количество топлива. Дотянуться до него у меня уже нет сил. Мы пикируем, выполняем спирали. Я бы с большим удовольствием выпрыгнул из самолета, даже без парашюта. Однако самолюбие берет верх над чувством отчаяния. Стискиваю зубы, на лице появляются крупные капли пота.

Однако самым трудным является бой на виражах в условиях максимальных перегрузок, которые длятся не несколько секунд, а несколько десятков секунд. Трещат ремни, которыми я привязан, трещит у меня в голове, трещит что-то в самолете. Чувствую себя отвратительно. Краешком глаза вижу зеленые островки леса. Это меня немного успокаивает. Всматриваюсь в эту зелень, как будто жду оттуда помощи. Постепенно зелень теряет свой естественный цвет, лес становится пепельным, переходит в красноту. Я теряю зрение и сознание. Самолет выходит из виража, и я снова возвращаюсь в нормальное состояние. Позже пилоты скажут мне, что потеря сознания в таких условиях — обычное явление.

Начинаем преследование уходящего «противника». Истребитель набирает соответствующую высоту и скорость. В определенный момент я испытываю такое ощущение, будто преодолел какую-то невидимую преграду и оторвался от нее. Внезапно я почувствовал, что перестал слышать. Начинаю беспокоиться. Летим вроде бы нормально, но гул двигателя до меня не доходит.

— Ну и как? — звенит в наушниках голос пилота.

— Я уж было решил, что оглох. Хорошо, что слышу ваш голос. А что случилось? — спрашиваю, ничего не понимая.

— А что должно было случиться? Просто преодолели звуковой барьер.

Итак, звук остался позади нас. Здорово, правда? Тишина, не хочется даже верить. Теперь действительно я испытываю такое ощущение, что мы висим где-то в пространстве. Вдали от шума, людей, земных дел. Одни, совсем одни. Но рычаг газа отодвигается назад, и мы возвращаемся к действительности. Самолет резко теряет скорость, и звук снова догоняет нас. Снова слышны свист рассекаемого крыльями воздуха и гул мотора, снова становится веселее на душе.

— Теперь я должен отдохнуть, — слышу голос майора Дорожиньского. — В конце концов, нас здесь двое…

— Но я же не умею управлять самолетом. — От волнения я начал даже заикаться.

— Я имею в виду не вас. В кабине имеется еще автоматический пилот. Когда я возвращаюсь с трудного задания, я охотно пользуюсь им. До аэродрома дорога прямая.

Задание выполнено. Мною овладевает радость, когда я вижу вдали аэродром. Начинаем приземляться. Когда колеса самолета коснулись взлетной полосы, он резко сбросил скорость. Меня швырнуло вперед. Пилот открыл тормозной парашют, благодаря которому самолет мягко покатил по бетонной дорожке.

Майор Дорожиньский быстро вылез из кабины. Он не выглядел уставшим. Это был его 3972 полет. Пилотом другого истребителя был капитан Яцек Тутея, обладатель звания чемпиона воздушного боя Войск противовоздушной обороны страны в индивидуальных соревнованиях. Оба офицера — пилоты первого класса.

А я еще довольно долго сидел в открытой кабине, ожидая, когда вернутся покинувшие меня в воздухе силы. Но они не хотели возвращаться. Я ужасно устал. А ведь я ничего не делал в самолете, был всего лишь пассивным наблюдателем. А если бы мне пришлось вести самолет, обнаруживать цели, стрелять и бомбить? Я убедился, что значит быть пилотом современного боевого самолета. Меня до сих пор трясет, когда я вспоминаю слова одного немолодого пилота. По его мнению, 27 минут, проведенных нами в воздухе, относятся к категории полетов ПЗВ. Знаете, что это такое? Перевозка задницы в воздухе.

Целью обучения пилотов является их подготовка к выполнению боевых заданий, независимо от атмосферных условий и обстановки, возникающей в ходе боя. Однако это отнюдь не означает, что пилот должен летать только в самых трудных условиях, а каждый полет требовать от него максимальной концентрации внимания, огромного физического и умственного напряжения. Бывают полеты более трудные и более легкие. Это полезно и для людей и для техники.

На бетонных дорожках движение как на загородном шоссе. Рев запускаемых двигателей то и дело заглушает слова. «Миги» по одному и парами выруливают на старт, приземляются, выполняют различные фигуры пилотажа в воздухе, исчезают в облаках и снова появляются. Обслуживающий персонал непрерывно хлопочет у самолетов: что-то проверяет, измеряет, подкручивает. Идет постоянный, непрерывный технический осмотр.

Погода становится переменчивой: то идет дождь, то светит солнце. Взлетные полосы не успевают просохнуть. Ветер то дует порывисто, то утихает на время и снова начинает дуть. Стартующие самолеты уже спустя минуту исчезают из виду. Правда, в нескольких километрах от аэродрома находится радиолокационный пост. Радарные антенны засекают каждый летающий объект. Пилот поддерживает постоянную радиосвязь с аэродромом. В эфире звучат, перебивая друг друга, команды, распоряжения, советы.

Для простого человека полет на самолете является необычным приключением. Для пилотов же и многих других людей, связанных с авиацией, — это тяжелая, ответственная работа, в которой недопустимы легкомыслие, лихачество или риск. Конечно, и у пилотов бывают моменты, когда им удается полюбоваться заходящим солнцем, облаками, землей. Каждый полет чем-то отличается от другого, приносит новые впечатления.

Вдалеке от взлетной полосы находится стартовый командный пункт. В его распоряжении диспетчерская «Ныска» и санитарная машина с врачом. Рядом торчат высокие антенны радиостанции и стоит застекленная со всех сторон, покрашенная в черно-белые квадраты машина. Из-за этой окраски ее прозвали «красоткой». В этой машине располагается командный центр. У радиостанции сидят руководитель полетов, дежурный штурман, метеоролог. Руководителю полетов подчиняются пилоты и вся служба обеспечения. Перед ним — таблица погоды, на которой нанесены самые необходимые данные, касающиеся атмосферных условий важнейших населенных пунктов: скорость, направление и сила ветра, влажность воздуха, температура. Пилот, выполняя полет над той или иной местностью, получает эти данные по радио и должен их учитывать. Руководитель полетов дает разрешение на старт и посадку.

Солнце опускается все ниже, и вот оно уже висит над самым аэродромом, в том месте, где кончается взлетная полоса. По бетонной дорожке выруливают два истребителя, за ними еще два. Готовятся к старту. В «красотке» слышны голоса пилотов, докладывающих о готовности к выполнению задания. Один самолет пилотирует майор, летчик 1-го класса Эдвард Прычек, второй — подпоручник Зенон Левицкий.

— Говорит «Лес». Старт разрешаю!

Истребители трогаются с места, набирают скорость — один вырвался вперед, другой чуть позади, — одновременно отрываются от земли, убирают шасси, летят навстречу солнцу и тают в его блеске. Через минуту стартует вторая пара. Над аэродромом появляются два «мига», которые выполнили задание и ждут разрешения на посадку.

— «0,51», говорит «Лес». Посадку разрешаю.

Один из «мигов» делает разворот и удаляется. Вскоре над горизонтом показывается маленькая темная точка. Она быстро приближается, увеличивается в размерах, приобретая постепенно очертания истребителя. И вот появляется на мокрой траве его тень, и самолет, погасив скорость, останавливается на бетонной дорожке.

Смеркается. Все больше самолетов возвращаются на аэродром, выстраиваются один возле другого. Офицеры направляются к домику для пилотов. Теперь можно поближе познакомиться с работой технического персонала.

В помещении дежурного инженера по старту висит график полетов. Дежурный поддерживает связь с руководителем полетов и руководит работой технической службы. Механики различных специальностей осуществляют осмотр технического состояния всех узлов самолета, проверяют и в случае необходимости пополняют запасы кислорода и топлива. В их распоряжении тележки с аккумуляторами, передвижные мастерские, цистерны с горючим. Любую неисправность, даже самую на первый взгляд незначительную, необходимо обнаружить и устранить. В авиации нет вещей маловажных. Один из пилотов заметил перед стартом небольшое изменение в работе мотора. Тотчас же прибыла группа эксплуатации и оснащения, а также механики. Мотор завели снова, увеличили обороты. Оказалось все в порядке.

Продолжается подготовка к ночным полетам. На этот раз они будут сочетаться со стрельбой по наземным целям. Бойцы, отвечающие за вооружение, знают, что им делать.

В домике для пилотов царит оживление. Офицеры обмениваются впечатлениями о полетах, дискутируют. Одни отдыхают, другие готовятся к очередным заданиям. Среди них довольно много молодых пилотов. О МиГ-21 они только мечтают. Но придет время, и они пересядут на них. Майор Прычек называет их ласково «ежиками». Это прозвище показалось мне очень удачным. Смеется подпоручник Анджей Ягелло, ему вторит подпоручник Влодзимеж Бучковский. Оба налетали немногим более ста часов. Таких здесь немало. Они окружены особой заботой со стороны старших товарищей. С их помощью приобретают опыт, постоянно учатся.

Сегодня подпоручники выполняли задания в трудных атмосферных условиях, летали по намеченным маршрутам, учились перехватывать неприятельские самолеты и вести с ними бой над облаками.

— Летать в облаках — дело нелегкое, — признается подпоручник Бучковский. — Можно легко потерять ориентацию в воздушном пространстве. Пилот должен быть всегда готовым вступить в бой в облаках.

Во время последнего полета он летел на высоте четырех тысяч метров, отрабатывая «точный выход по времени к отдельным пунктам» (так это называется на профессиональном языке) и посадку с помощью радиотехнических средств.

Разговоры затянулись. Когда мы вышли из домика, уже начало темнеть. На стартовом командном пункте кипела работа. Здесь располагался главный центр связи: с самолетами, находящимися на земле и в воздухе, со вспомогательными службами и т. д. В какой-то момент слышу, как один из пилотов, находящихся в воздухе, докладывает, что видит солнце. Я подумал, что это шутка. Какое солнце? На земле уже почти темно, а у него там наверху день? Оказалось, он не шутил. По крайней мере, в ту минуту. Когда солнце прячется за горизонт, сверхзвуковой самолет МиГ-21 может его догнать.

На взлетной полосе снова оживление, но уже иного характера. Повсюду разноцветные огни — расположенные в соответствующем порядке и в зависимости от цвета, каждый из которых имеет свое значение. Одни обозначают взлетную полосу, другие — начало посадки. Красные огни, установленные вдалеке от аэродрома, над лесом, монотонно мигают в определенном ритме. В этом мигании закодировано название аэродрома. Что-то наподобие огней морского маяка. Истребители один за другим выруливают на старт. Силуэтов не видно, но их можно обнаружить по светящимся на крыльях огонькам. Самолеты стартуют в полной темноте. Поднимаются вверх, и кратчайшим маршрутом летят на полигон, на котором расположены замаскированные цели. Пилот должен обнаружить цель с первого захода, распознать ее и атаковать. От затраченного на это времени зависит успех. Каждая доля секунды может свести на нет все усилия. Выполнив задания, самолеты возвращаются на аэродром. Уже издали слышен гул работающих двигателей. Когда самолет подходит ближе, включаются три мощных прожектора, установленные на земле и освещающие зону посадки.

Профессия пилота — прекрасная, мужественная профессия, но… не для всех.

ЧЕТЫРЕ ВАХТЫ НА ПОДВОДНОЙ ЛОДКЕ «ОРЕЛ»

Теплая августовская ночь. Через два часа полночь. В военном порту царит ничем не нарушаемая сонная тишина. Поверхность воды гладкая, расцвеченная отблеском далеких огней. У пирса видны очертания подводной лодки. Рядом на суше стоят несколько моряков из экипажа, остальные давно уже находятся на своих местах. Я прихожу последним. Короткое рукопожатие и обмен фразами с командиром капитаном Влодзимежем Млынарчиком. Ждали, собственно говоря, только меня. Пытаюсь объяснить, но командир взмахом руки прерывает меня. На флоте действует простой принцип: моряк всегда и везде должен быть пунктуальным. Тот, кто находится среди них, должен с этим считаться. Трап, последняя связь с сушей, убирается. Слышен проникающий через стальной панцирь шум электрических двигателей. Они набирают обороты. Подводная лодка «Орел» выходит в море.

Задание, которое предстоит выполнить подводной лодке, не относится к числу особенно трудных: идти заданным курсом на глубине до тридцати метров и имитировать вражескую подводную лодку. Главное задание на этих учениях выпало на долю тральщиков. Они должны обнаружить нас, точно определить наше местонахождение и атаковать глубинными бомбами. В данном случае роль бомб будут выполнять связки петард. На тральщиках — молодые моряки, и это их первое боевое задание. Итак, несмотря на всю серьезность обстановки, вытекающей из учебного плана, мы не сможем продемонстрировать свою боевую выучку и великолепную технику. Экипаж от этого не в восторге. На подводной лодке нет людей, привыкших выступать в роли преследуемых, к тому же лишенных возможности защищаться. Однако на флоте заданий себе не выбирают…

Порт остался далеко за кормой. Слева видны огни маяка на Хельской косе. Нос лодки разрезает волны, как плуг пласты чернозема. В открытом море поднимается ветер. При сильных порывах его брызги достигают мостика, на котором дежурит у руля старший боцман Валенты Лещиньский. Время от времени видны огни торговых судов. Тогда подводная лодка делает большую петлю, называемую циркуляцией, уступая им дорогу по курсу. Нас все сильнее поглощает звездная ночь и безбрежное море. Земля остается за горизонтом.

Миновала полночь. Смена вахты. Кто свободен от службы — спит крепким матросским сном. На подводной лодке надо уметь быстро засыпать и молниеносно просыпаться. Любая боевая тревога поднимает на ноги весь экипаж, и даже отдыхающая смена тоже получает определенные задания.

Для меня это единственная возможность, никому не мешая, познакомиться поближе с подводной лодкой, ее механизмами, приборами, вооружением. Есть возможность все потрогать, все увидеть, обо всем расспросить. Меня сопровождает во время осмотра лодки и дает пояснения начальник электромеханического отделения старший боцман Станислав Яцкевич. Его боевые товарищи говорят, что он знает лодку лучше, чем свою собственную квартиру. В этом немало матросского юмора, но и много правды. Боцман уже не один год служит на подводной лодке и является первоклассным специалистом в своей профессии.

Осмотр лодки начинаю с носа, а точнее, с носового отсека торпедных установок. Это одно из самых больших помещений в лодке, однако оно не производит такого впечатления. Внутри отсек почти весь заполнен огромными смертоносными сигарами. Между торпедами висят гамаки. Ну что ж, лодка не казарма и каждое свободное пространство надо рационально использовать. В ночные часы отсек торпедных установок служит одновременно спальней. Все гамаки заняты. Моряки спят, так что наш довольно громкий обмен мнениями не производит на них никакого впечатления. Воздух тяжелый, пронизан запахом разгоряченных, потных тел и одежды.

Отсеки отделены друг от друга большими круглыми люками, закрывающимися герметически. Через эти отверстия легко протиснуться, но, когда люки закрывают специальными болтами, не проникает даже воздух. Эта герметичность практически обоснована. Благодаря этому лодка, если в нее попадет неприятельский снаряд, имеет больше шансов продержаться. Плотно задраенные люки не пропускают воду из поврежденного отсека в другие.

Следуя от носа к корме, мы попадаем в наиболее представительное помещение — офицерскую кают-компанию со спальными каютами. Последние настолько тесны, что в них с трудом умещаются две койки, причем одна над другой. Кают-компания служит также для совещаний офицерского состава, клубом и столовой. На почетном месте виднеется прикрепленная к стене табличка с надписью:

«30.XII.1962 г. на нашем корабле, переданном Советским Союзом, был поднят польский флаг, и ему было присвоено название «Орел». Продолжая славные традиции своего предшественника, наша подводная лодка верно служит Родине. Свидетельством этого является завоевание ею звания Передового корабля Военно-морского флота ПНР в 1963, 1965 и 1972 годах. Название «Орел» обязывает нас к этому».

И действительно, моряки, которые служат на «Орле», — это специалисты самого высокого класса. Отличные механики и электромеханики, гидроакустики, штурманы, рулевые и т. п. Доказательством этого является их безупречная служба на море и суше, результаты боевой и политической подготовки, морально-политический дух. Это — экипаж, способный выполнить любое, даже самое трудное, боевое задание.

Мозгом подводной лодки является центр управления, т. е. отсек, в котором размещается командный пункт. Во время погружения здесь дежурит командир, штурвальный с мостика управляет глубинными рулями, а сигнальщик — направляющими рулями. С центром управления поддерживают постоянную телефонную и голосовую связь моряки, несущие службу на своих боевых постах. Здесь принимаются решения о всплытии, о торпедных атаках и по многим другим очень важным для корабля и экипажа вопросам.

За центром управления расположены другие помещения для экипажа, микроскопическая электрическая кухня, отсеки двигателей внутреннего сгорания и электродвигателей, кормовой отсек торпедных установок. Каждый отсек имеет свое назначение, и условия в них различные. Там, где находятся носовые торпедные установки, — холодно, в кают-компании и центре управления температура поддерживается постоянная. На кухне — жарко, влажно, воздух пропитан запахами приготовляемой еды; жарко и сухо в отсеках электродвигателей. Холоднее всего под столовой.

Перед погружением захотелось немного отдохнуть. Ложусь на одну из коек. Тесно, как в корыте. Ни вытянуться как следует, ни улечься поудобнее. С удовольствием вспоминаю широкий домашний диван, на котором можно спать даже поперек. Что ж, до дома далеко, поэтому приходится мириться с суровой матросской действительностью. В конце концов, никто меня не заставлял, сам этого хотел.

Только теперь, когда лег, я ощущаю легкие крены корабля, слышу в этой неестественной тишине плеск волн, перекатывающихся через стальной корпус, какие-то тяжелые приглушенные скрипы, посапывания. Как будто корабль — живое, даже разумное, существо.

Надо мной спит подхорунжий Вальдемар Дудзиц, слушатель III курса Военно-медицинской академии. Здесь он проходит практику, заменяет на корабле врача. Так, на всякий случай. Моряки, плавающие на подводных лодках, отличаются завидным здоровьем, они самые крепкие на флоте. Состояние их здоровья систематически проверяют. Для подводников важно, чтобы они были абсолютно здоровы как физически, так и психически. Молодые люди обречены нередко на длительное пребывание друг с другом в течение многих суток, не всплывая на поверхность, им приходится выполнять боевые задания в исключительно трудных условиях. Это влияет на психику. Поэтому даже от характера зависит, на каком корабле может служить данный моряк. В, нашей маринистской литературе можно прочитать о том, как бегут с тонущего корабля крысы, о ползающих по тарелкам тараканах или различных прыгучих и надоедливых насекомых. На подводных кораблях никто, кроме людей, не в состоянии жить.

Во время празднования очередной годовщины поднятия флага на «Орле» был проведен своеобразный опрос. Один из вопросов был следующим:

— Зачем нужен врач на корабле?

— Чтобы было кого будить к завтраку, — выпалил матрос.

Вопрос и ответ были шутливыми, но свидетельствовали о фантазии подводников, об их вере в собственные силы, в молодой здоровый организм. Однажды один из членов экипажа был задержан на берегу военным патрулем.

— Где ваш носовой платок? — спросил командир патруля.

Молодой матрос был явно удивлен этим вопросом.

— Носовой платок? А зачем он мне? У нас на корабле нельзя иметь насморка!

Капрал понятия не имел о действующих на флоте инструкциях, но сделал вид, что знает все.

— Понимаю, понимаю, — заметил он доверительно, — можете идти.

Задержанному не надо было повторять дважды. Он тотчас же исчез, боясь, как бы до капрала не дошла шутка и он не попытался разыскать весельчака.

Сегодняшняя ночь спокойная, теплая, волны небольшие. Один из младших офицеров рассказал мне о случае, который произошел несколько дней назад. Дул сильный ветер. Огромные волны одна за другой накатывались на корабль. Одна из них, кажется девятая, ударила о мостик, сорвала «фонарь» рубки и выбила стекла. Сбитый с ног рулевой даже не смог сам подняться. Шкалы креномера, показывающего крен корабля, не хватало, чтобы измерить его величину. Когда корабль находится под водой, волны едва ощутимы. Чем глубже, тем спокойнее.

Подхорунжий спит сном праведника. Если бы он знал, что ждет его через час, наверняка не спал бы так безмятежно.

Чувствую, как меня кто-то энергично трясет.

— Что случилось?

— Вставайте, готовимся к всплытию!

— А разве мы под водой?

— Уже несколько часов.

Я взглянул на часы: скоро семь. Значит, качало, качало и укачало. Подумать только, как я был несправедлив к этой якобы тесной и неудобной койке! Спится в ней замечательно. Через несколько минут я уже стоял возле командира корабля.

Все на своих местах. Каждое погружение и всплытие для экипажа равносильно боевой тревоге.

— Горизонт чистый! — докладывает гидроакустик, старший матрос Анджей Пилецкий, убедившись с помощью приборов, что вблизи места всплытия нет плавающих единиц. Однако, считая, что излишняя осмотрительность никогда не повредит, капитан приказал выпустить три мощные струи воздуха как возможный предупредительный сигнал для тех, кто наверху.

Огромная стальная акула медленно поднимается. У самой поверхности воды задерживается на несколько минут. Высовывается перископ. Капитан Млынарчик внимательно осматривает горизонт. Все в порядке. Минуту спустя мы уже мягко покачиваемся на волнах. Они меньше, чем ночью. Расчеты оказались точными: мы вынырнули в самом центре кольца, образованного тральщиками. Они ждали нас. Командиру их группы хочется знать, сколько раз они были обнаружены. Его корабль подходит к нашему. Он доволен полученной информацией.

Тральщики отплывают, чтобы опять охотиться за нами, за ними идет белый торговый пароход.

Опускаемся снова под воду только через тридцать минут. Значит, есть немного времени глотнуть свежего воздуха. Утро — великолепное, море — почти гладкое, подернутое легкой дымкой тумана.

— Это еще ничего, — говорит командир. — Раза два мы видели испарение моря. Конечно, оно все время испаряется, но тогда испарение было почти осязаемым. Ощущение было такое, что корабль плывет по морю, которое только что перестало кипеть. Такое впечатление создавал туман, поднимавшийся, как пар, над гигантским котлом с кипящей водой. Незабываемые переживания доставил нам вид полярного сияния в окрестностях Мурманска. Это запомнилось на всю жизнь. Я вижу его, как будто бы это было сегодня ночью, — зарево пожара на фоне синего неба.

Матросы выходят на палубу покурить. Курение в лодке строго запрещено. Иногда возможности подымить приходится ждать недели три и больше. Удивительно, но даже самые заядлые курильщики довольно быстро привыкают к этому. Никотинный голод пробуждается тогда, когда становится известно, что через час или два произойдет всплытие. Многие из служивших на подводной лодке вообще отучились курить.

Время приближается к восьми. Матросы покидают палубу, спускаются один за другим по трапу и занимают свои места внутри корабля. Оттого как каждый из них выполняет свои обязанности, зависит выполнение задания, поставленного перед экипажем корабля. Моряки полностью доверяют друг другу. Ни командир, ни кто-либо из офицеров не в состоянии все время контролировать подчиненных. У каждого члена экипажа есть свои определенные обязанности, которые он должен выполнять на своем боевом посту.

Молодым выпускникам, окончивший Центр подготовки морских специалистов, по прибытии в часть предоставляется месяц на ознакомление с кораблем и учебу. Они могут делать практически все, что хотят. Самым главным для них является изучение корабельной инструкции. В ней записаны обязанности матроса на том или ином посту с учетом ситуаций, которые могут возникнуть во время учений и в боевых условиях. Эти обязанности матрос должен знать как азбуку. Через месяц — экзамен. Кто его сдаст — с тем все в порядке. А кто нет, судьба того незавидна. Прощай увольнительная и прочие привилегии. И так, пока не сдаст свой техминимум. Этот месяц свободы дает возможность понаблюдать за молодым человеком. Проверить черты его характера, добросовестность, исполнительность, чувство товарищества. Ему оказывается авансом доверие, и он обязан его оправдать. Каждый из членов экипажа должен завоевать право на самостоятельное несение вахты на данном боевом посту. Для формальной дисциплины здесь нет ни времени, ни места.

Раздаются команды. С отдельных постов доносятся голоса, дублирующие их. Это значит, что команда правильно понята, и данный матрос приступает к ее выполнению.

— К погружению!

— Экипаж к погружению готов! Под килем восемьдесят метров!

— Заполнить балластные цистерны, за исключением средних!

Слышно, как из отдушин балластных резервуаров с шипением выходит воздух. Вода с бульканьем заполняет емкости. Корабль начинает прибавлять в весе.

— Рубочный люк закрыт! — Эту операцию командир выполняет лично и последним заходит в центр управления.

— Глубина — восемь, удифферентовать корабль!

Открываются кингстоны средней группы балластных цистерн. Снова слышен выходящий воздух и шум заполняющей емкости воды. Офицер-механик поручник Алексы Цвалина дифферентует корабль, чтобы он не опускался на дно и не всплывал. Следит за трюмом, т. е. за тем, чтобы нос и корма были на одинаковом уровне и на требуемой глубине.

— Корабль сбалансирован! Глубина — восемь! Трюм — ноль! Крен — ноль!

Я в это время, прижавшись к окулярам перископа, наблюдаю за поверхностью моря. Еще вижу тральщики, солнце, гребни волн. Создается впечатление, что поверхность воды поднимается, касается верхней части перископа, становится все выше и выше, достигает уровня глаз, и вот уже передо мной появляются зеленые глубины. Десять, двадцать, тридцать метров отделяют киль от дневного света. Электромоторы работают тихо, снова замирает движение на палубе. Только лаг показывает скорость, что для меня является единственным доказательством, что мы плывем.

Спустя примерно час гидроакустик улавливает первые шумы, долетающие с поверхности моря. Следовательно, мы приближаемся к кораблю. Вопрос только в том, обнаружил ли он нас. Ответом являются глухие взрывы. Значит, обнаружил, в этом нет никаких сомнений. Связки петард, имитирующие глубинные бомбы, взрываются все ближе и ближе от нас. Командир принимает решение изменить курс. Маневр простой, но удается. Через час снова слышен шум работающих судовых винтов и снова взрывы. Опускаемся еще глубже, начинаем маневрировать, но так, чтобы дать тральщикам возможность время от времени снова обнаружить нас. Ведь дело в том, чтобы их экипажи могли тоже чему-то научиться.

Во время настоящего боя ответом на глубинные бомбы будут торпеды; маневрирование между слоями воды с различной температурой позволит избежать обнаружения, а выключение двигателей и отсиживание на дне — переждать критические минуты и выбрать подходящий момент для атаки. Подводники знают много способов провести противника и нанести ему как можно больший ущерб. Петарды взрываются то ближе, то дальше от корабля, то слева, то справа, а то и прямо над нами. Все остаются на мостах, занимаясь своими делами.

Однако постепенно одно из них становится самым важным. Через не слишком плотно закрытые люки даже в центр управления проникают ароматные запахи с кухни. Повар — Щепан Фурманяк — весь мокрый. В маленьком камбузе (кухне) температура превышает 38°C. Звон крышек возбуждает аппетит. Сегодня на обед кислые щи, говядина, свекла и компот. Если в эту минуту у меня есть что-то от морского волка, то это, пожалуй, аппетит.

Второе всплытие завершило учения. Тральщики ушли в порт. С мостика мы увидели узкую полоску Хельской косы. Над водой парили крачки, мы проходили мимо торговых судов. Был прекрасный летний день. В бинокль можно было заметить лежащих на пляже косы отдыхающих.

Удобно усевшись на мостике, я мысленно возвращался к событиям проведенного на подводной лодке дня. Обед был действительно превосходным. Мною овладело блаженное состояние. Часть экипажа убирала со столов, поэтому я не спешил покидать палубу — тем более что сидеть на свежем воздухе было приятно, да и можно было закурить.

Из состояния блаженства меня вывела начавшаяся на корабле суматоха: кого-то искали. Вдруг в верхнем люке показались две фигуры, лица которых трудно было распознать, но было видно, что они дико кричат. Я не успел опомниться, как они бросились на меня, заломили руки и вымазали чем-то густым и красным, напоминающим по вкусу томатную пасту, приправленную изрядной порцией перца.

Один из них, задрав мне голову, бесцеремонно держал за волосы, другой, вооруженный большой деревянной бритвой, пытался «побрить» меня. То, что бороды у меня не было, не послужило для них убедительным аргументом. Во время «бритья» мне удалось выяснить, что это черти бежавшие из ада и находящиеся в течение многих веков на службе у Его величества короля морей и океанов, всемогущего Нептуна. Они сообщили, что властелин морских глубин прибыл на корабль и желает меня видеть. Слишком большая честь для бедной сухопутной крысы, но раз уж…

После «бритья» меня связали пеньковой веревкой и потащили к монарху. Он сидел в центре управления вместе со своей достопочтенной супругой Прозерпиной и всей свитой. Нептун с явным презрением и неодобрением посмотрел на меня и начал свою торжественную речь примерно такими словами:

— Достойные моряки и вы, сухопутные крысы…

Услышав чей-то приглушенный стон, я вспомнил, что кроме меня на корабле есть еще одна «сухопутная крыса» — подхорунжий Дудзиц, которому в это время черти пытались вырвать усы.

— Мы, Нептун Первый, единственный и последний властелин всех морей и океанов, вместе со своей достопочтенной супругой Прозерпиной объявляем всем и каждому в отдельности, что мы сделали исключение и прибыли сюда из подводного царства, чтобы удостоить вас своим присутствием…

После этого вступления Нептун долго говорил о заслугах подводной лодки «Орел», успехах в учебе и боевой подготовке экипажа.

— …Мы знаем, — продолжал властелин морей, — что вы обрываете под водой рыбацкие сети и пугаете торпедами рыбу, а также нарушаете сон моей достопочтенной супруги. Кроме того, на вашем корабле находятся двое некрещеных мучеников, которые без традиционного морского крещения передвигаются по моему царству…

Обряд крещения начался с угощения. Не помогли объяснения, что я только что пообедал. Были поданы намазанные чем-то бутерброды, воспоминания о которых даже сегодня вызывают у меня тошноту. Я запивал их «вином» — смесь морской воды и изрядной порции соли. Почтенный старец, видя мою довольно унылую физиономию, впал в царский гнев. Ведь от оскорбления стола всего лишь шаг к оскорблению его величества, а такие вещи не прощаются. Услужливые моряки из свиты властелина начали соревноваться в изобретении пыток для меня, Я до сих пор не могу им этого простить. Нептун приказал испробовать их на мне. Меня водили на четвереньках за веревку по отделениям, толкали, щипали. Тело мое покрылось синяками. Желая выпросить прощение и развеселить монаршью чету, я начал петь песни. Но это не помогло. Доброжелатели посоветовали мне ублажить жену властелина морей. Пришлось поцеловать ее в жирно намазанное тавотом колено. Однако это вызвало обратный эффект. Ревнивый Нептун приказал мне обцеловать со всех сторон перископ, после чего меня подвергли испытанию электрическим током. Во время последней процедуры меня чуть не хватил паралич.

Церемония морского крещения имеет свои богатые традиции. Это всегда яркое и веселое зрелище, доставляющее всем массу удовольствия. Даже тот, кого крестят, сам спустя несколько минут от души веселится, видя, как черти измываются над следующей жертвой. Когда на корабль поступают молодые моряки, он превращается в театр на воде. Морское, крещение начинается на носу, а заканчивается на корме. Нужно пройти через все отделения, и в каждом его ждет новый сюрприз.

Посвящение в моряки запоминается на всю жизнь. И есть что вспомнить! Это веселая забава, но она играет и определенную воспитательную роль. С этого момента молодые матросы чувствуют себя крепко связанными с морской братией, с морем. Они становятся полноправными членами экипажа. Это помогает воспитывать у них чувство солидарности, товарищества, ответственности за свои поступки. Никто не хочет быть «язычником» на корабле, однако не каждый выдерживает крещение как физически, так и психически.

Мне рассказывали об одном курсанте морского офицерского училища, который проходил на корабле практику. Правда, он пробыл на нем недолго, но успел зарекомендовать себя неуживчивым в коллективе. Поэтому было решено: когда прибудет Нептун, проучить его. Началось с купания в бочке, затем его повесили вверх ногами и подвергли испытанию электрическим током. В определенный момент кто-то пошутил, что надо протащить его под килем. Курсант настолько испугался, что прыгнул за борт и долго не хотел возвращаться на корабль. После этого он стал совсем другим.

Лично для меня морское крещение оказалось не таким уж трудным. Видимо, Нептун проявил по отношению ко мне великодушие. Я догадываюсь, что за меня заступилась Прозерпина, которой явно понравилось, как горячо я целовал ее испачканные колени. Я получил грамоту, в которой было написано следующее:

«Мы, Нептун, царь всех морей и океанов, заявляем всем и каждому в отдельности, что мореплаватель — подводник Веслав Розбицкий был подвергнут на географической широте 54°38,7 N и географической долготе 19°09,2 E обряду подводного крещения и посвящен в моряки, а затем добрался до города Гдыни на корабле, называемом подводной лодкой.

Подтверждая официально этим обрядом пригодность вышеупомянутого к подводному плаванию во всех морях и океанах, мы возлагаем на него обязанность в совершенстве владеть своей специальностью, быть примерным гражданином, повышать свой технический уровень, соблюдать добрые обычаи и морские традиции, а также быть достойным высокого звания моряка-подводника».

Подписали: Царь Нептун и командир подводной лодки.

Я покидал корабль с чувством, что по крайней мере половина совершенных мною грехов была мне отпущена.

ГОЛУБЫЕ, КАК МОРЕ, БЕРЕТЫ

В гарнизонном общежитии один за другим гас свет в окнах. Было уже далеко за полночь. Затихли разговоры, опустел длинный коридор, застеленный бордовой дорожкой. Воздвигнутое из блоков здание отличалось поразительной акустикой. Все отчетливее доносилось мерное похрапывание соседа за стеной. Он, должно быть, очень устал. В комнату через открытое окно проникал свежий воздух и запахи июльской ночи. Я лежал в постели с книгой и пытался, борясь с дремотой, читать. Тишину вдруг нарушило хлопанье дверей на первом этаже, а затем быстрый топот тяжелых солдатских сапог на лестничной клетке. Спустя минуту кто-то снова быстро поднялся по лестнице, за ним еще несколько человек. Корпус загудел как улей. Слышен был решительный стук в двери и приглушенные разговоры.

— Тревога! Тревога! — пронесся от комнаты к комнате шепот.

Началась суматоха. Погас свет. В темноте слышно было чье-то учащенное дыхание, кто-то зацепился ногой за стул, сверху донеслось сочное проклятие. Офицеры и сержанты быстро покидали общежитие, по улице проезжали военные машины, направляющиеся за офицерами, живущими на другом конце города.

В это время в расположении части выдавали боеприпасы, заводили автомашины, бронетранспортеры выстраивались за воротами казармы в колонны и отправлялись в только им известных направлениях. Ночь поглощала сначала контуры автомашин, а затем гул работающих моторов. Раций никто не включал. Каждый механик-водитель, командир, боец в части знал, где его район сосредоточения во время тревоги. Самое главное, — как можно скорее покинуть казарму — и в лес.

Тревога как тревога. В последнюю минуту я догнал один из бронетранспортеров. Планшет куда-то запропастился, но я ехал вместе со всеми: не мог же я остаться один в гарнизоне. От бойцов я узнал, что они являются подчиненными поручника Эдварда Роговского. Поразительное стечение обстоятельств! Командир бронетранспортера смотрит на меня равнодушно. Однако, услышав мою фамилию, оживляется. Да, он слышал обо мне, ведь я служил полгода в этом подразделении. Мы сразу же нашли общих знакомых, и завязался разговор. Один из бойцов отрезал толстую краюху хлеба, положил на нее несколько кусков говяжьей тушенки.

— Возьмите, — протянул он мне бутерброд над головами товарищей. — Еда — это самое главное. Стефан, дай кофе!

Второй боец открыл алюминиевую флягу и налил в крышку кофе. Все казалось таким вкусным, как никогда. Бронетранспортер покачивался на выбоинах, замедлял и ускорял ход, объезжал поваленные стволы деревьев, взбирался на возвышенности и притормаживал, спускаясь по склонам. Он был частицей длинной вереницы машин, углубляющейся полевыми дорогами в лесную чащу. Светало, когда мы добрались до указанного нам района. Загнали транспортер в придорожные кусты, замаскировали его ветками. Уставшие бойцы улеглись спать. Бодрствовали только караулы. Места в бронетранспортере для всех не хватило. Поэтому я взял одеяло и лег в папоротнике. Ночь была теплая, день обещал быть жарким. Я опасался только комаров, но тотчас же уснул. Однако спал недолго: кто-то начал тормошить меня. Я защищался, но без особого успеха.

— Вставай, соня! — услышал я над собой знакомый голос.

Я открыл глаза. Возле меня стоял поручник Роговский.

— Хорошо замаскировался. Едва нашел тебя. Думаю, ты приехал сюда не для того, чтобы спать. Иди завтракать.

Я умылся в ручье и, влекомый ароматными запахами, добрался до поляны. Боец в белом халате стряпал что-то у костра. На сковороде жарилась яичница с копченой грудинкой, рядом лежал ржаной солдатский хлеб и стояла кружка горячего кофе. Бодрое июльское утро добавило аппетита. Ели молча. Первым нарушил молчание Эдек:

— Бойцы у меня молодые. Хотел было искупать их в воде, да ничего не вышло.

— Почему?

— Получил другое задание. Во время боя за пляж мы будем атаковать «противника» в качестве вертолетного десанта. На корабли грузятся другие подразделения. Летишь с нами?

— В такой ситуации, пожалуй, нет. Ведь мы уже прыгали в последний раз, для репортажа этого маловато.

— В двух километрах отсюда танкисты, иди к ним. Они охотно тебя примут.

И я пошел. Через час танкисты двинулись дальше. Доехали до небольшой железнодорожной станции, погрузили танки на платформы, закрепили их, подложив под гусеницы деревянные бруски, а сами заняли места в крытых вагонах. Паровоз тяжело пыхтел. Мы проезжали деревни, поселки, поля и луга. Через определенные промежутки времени поезд останавливался, паровоз пополнял запасы воды и угля и — снова в путь. Мерно постукивали о рельсы колеса, отмеряя, как часы, время и поглощая километры. Вечером мы остановились на довольно большой станции. Платформы с танками загнали на железнодорожную ветку, и началась разгрузка, продолжавшаяся около часа. Танки съезжали на проселочную дорогу и направлялись за город, к старому, отслужившему свою службу гравийному карьеру — идеальному месту для укрытия боевой техники и людей.

Однако утром оказалось, что гравийный карьер не такое уж идеальное укрытие. В девять часов высоко над нашими головами появился разведывательный вертолет противника. Он покружил несколько минут и спокойно улетел. Никто не сомневался в том, что он обнаружил нас. Надо было немедленно сменить район дислокации. Но как? По нагревшемуся асфальту дорог танки не могут ехать. Доложили вышестоящему командованию. Около полудня приехали четыре мощных грузовика с огромными прицепами. Погрузили на эти прицепы танки и отвезли их к расположенному невдалеке от моря лесу. Когда спустя три часа снова появился вертолет противника, гравийный карьер уже опустел. В лесу мы дождались сумерек. С наблюдательного поста, находящегося в дюнах, нам передали, что на горизонте появились корабли. Мы побежали посмотреть на них. Море было спокойным. Заходящее солнце разлилось багрянцем по воде, окрасило в красный цвет вечерние облака. Вдалеке, где угасавшее пепельное небо касалось поверхности моря, мы увидели маленькие точки. Они плыли в нашу сторону, к берегу, за нами. В лесу заканчивались последние приготовления к погрузке. На башнях танков укрепили трубы, необходимые для дыхания людей и работы моторов под водой. Средние танки не могут плавать, водные преграды они преодолевают по дну. Трубы состоят из двух частей: нижняя прикрепляется к корпусу, верхняя натягивается тросом. Создается впечатление, что труба сломана. Конец троса прикреплен к большому поплавку. Все это имеет свое обоснование. Танк с вертикальной трубой нормальной длины не помещается в грузовом трюме корабля. Когда танк покидает его, волна поднимает поплавок, который освобождает трос, и верхняя часть трубы возвращается в нужное положение.

Нет волн, и нет мелей. Корабли подходят почти к самому берегу. На пляж въезжают бронетранспортеры и танки, задом съезжают в воду, направляясь к открытым воротам трюма, и один за другим исчезают в них. Когда появляются волны, погрузка усложняется. Механик-водитель не видит корабля, не видит ворот трюма. Поэтому он выполняет то, что передает ему командир. Сильные волны затрудняют танкам и бронетранспортерам маневрирование, качают корабль. Иногда приходится повторять попытку въехать в трюм по нескольку раз.

Я надел шлемофон на голову, проверил исправность ларингофонов.

— Механик, слышите меня?

— Слышу!

— Хорошо. Поехали! Я сидел в командирском люке и подсказывал: «Чуть влево, еще, еще. Хорошо, а теперь прямо, еще чуть левее…»

Танк, как огромная черепаха, сполз с песка в воду и, вращая гусеницами, начал приближаться к кораблю. Он реагировал на каждое мое слово. Ехал медленно. Вода едва достигала его башни. Булькала возле клапанов коллектора выхлопных газов. Мы въехали прямо на стальной мостик. Механик прибавил газ, танк вскарабкался вверх, слегка качнулся, как будто потерял равновесие, раздался грохот, и мы оказались в трюме. Механик открыл люк и высунул голову. Привыкнуть к темноте в трюме было трудно. По бокам горели фиолетовые лампочки, однако они отнюдь не улучшали видимости.

Теперь руководство приняли моряки. Они велели проехать еще несколько вперед и остановиться. В это время уже второй танк взбирался на корабль. Места должно было хватить для всех. Мы выключили двигатель и приступили к выполнению других дел. Эти тридцать с лишним тонн надо было укрепить так, чтобы при сильном ветре они не перемещались по трюму. Когда весь трюм заполнился, корабль вышел в море. К берегу подходили другие корабли и забирали очередную технику и следующих людей. Погрузка продолжалась до полуночи. Выстроившись в ряд, корабли под сильной охраной конвоя двинулись в район десантирования. Море засверкало разноцветными огоньками, каждый из которых что-то значил, был определенным сигналом.

Для моряков началась тяжелая ночь, наполненная боевыми вахтами, рапортами, выполнением команд. На корабле раздавались звонки, возгласы, топот ног по трапам. Бойцы на это не реагировали. Только теперь они могли поужинать и подумать об отдыхе. Впереди был трудный день, а может быть, даже и несколько. Надо хорошо выспаться.

Командир корабля, молодой поручник, проводил меня в свою каюту:

— Прошу. Она в вашем распоряжении.

— А вы?

— Сегодня мне не придется спать. Вы видели, что делается на море?

Что ж, это было слишком большое искушение. Я быстро разделся, умылся — ив постель. Какой милый человек этот поручник! Я решил: как только встречу его на берегу, угощу самым лучшим коньяком. С этим твердым решением и уснул.

Вдруг я открыл глаза. В темноте ничего не видно, но чувствую, что куда-то падаю. Схватился руками за край кровати. Однако она перевернулась, и я со всей силой ударился спиной о стену, отскочил от нее и упал на пол. Снова отчаянно хватаюсь за выступающую доску. Постепенно ко мне возвращается чувство реальности: я на корабле, в каюте командира. Над моей головой висела лампочка. Я зажег ее. Каюта раскачивалась во все стороны. На полу лежала груда бумаг и вылетевшие из письменного стола ящики.

Кресла были перевернуты. Я ждал, когда и я присоединюсь к ним. Сомнений не было: на море разыгрался шторм. И какой! Я молниеносно оделся и побежал сначала в десантное отделение, а потом — в трюм. Почти никто из бойцов не спал. Сидели бледные и молчаливые. Несколько человек отдавали дань Нептуну. Несмотря на все, мы были не в самом худшем положении.

Через несколько месяцев я встретил в Гданьске капитана Казимежа Стшелевича. За чашкой кофе мы вспоминали более или менее приятные минуты службы в частях охраны морского побережья. Капитан носит голубой берет уже больше десяти лет, ему есть что вспомнить. Но эти учения запечатлелись в его памяти отчетливее других.

— Знаешь, — говорит он, — сейчас я улыбаюсь, а тогда мне было не до смеха. Вы грузились на корабли, мы были на катере. На нем не очень удобно. Однако бывало и хуже. В открытом море катер начало качать все сильнее и сильнее. Поднялся ветер — состояние не очень приятное. Мы, правда, привыкли к капризам моря, но на этот раз даже моряки просили Прозерпину сжалиться над ними. Наш катер был старого типа: десантное отделение с брезентовым навесом. Время от времени вода добиралась до нас, окатывая с головы до ног. В три часа было уже совсем светло, море успокоилось. Мы поспешили воспользоваться этим: на катере раздался дружный солдатский и матросский храп. Бодрствовал только боцман у руля. Перед нами стояла серьезная задача, и ее надо было выполнить. Высадку десанта начинали мы, а потом уже вы. Поэтому сон был очень нужен.

Одни говорят, что это произошло в пять, другие, что позже. Из сна нас вырвал сильный удар. Когда я открыл глаза, тоже не понял, что происходит, как и ты на корабле, в каюте командира. Вода доходила мне до пояса. В отделении началась суматоха. Каждый любой ценой пытался выбраться наружу. Но это было не так-то легко. Брезентовый навес пропускал воду, а людей нет. Мы снова почувствовали сильный удар, и ручьи воды хлынули опять в отделение. Нос катера стал погружаться все глубже и глубже. Была объявлена тревога. Жизнь людей оказалась в опасности. Нельзя было медлить ни секунды. Вода заливала лицо, мешала дышать. Теперь я могу сказать, что жизнь нам спас командир катера. Фамилии его я не помню, но знаю, что он был боцманом. Когда он проснулся, то тотчас же безошибочно оценил ситуацию. Команда «Полный назад!» является для меня примером самого мудрого решения, которое я когда-либо видел. Катер молниеносно подал назад, выбрасывая из себя фонтаны воды. Моряки выскочили на палубу и обрезали ножами веревки, поддерживающие брезент. Мы увидели голубое небо и солнце.

В то время когда мы боролись с водной стихией, на помощь нам спешил тральщик из эскорта. Он подошел к катеру, бросил трап, и бойцы начали переходить на большую, вызывающую доверие палубу. Волны не сдавались, били изо всех сил по стальным корпусам обоих кораблей, пытаясь разъединить их. Иногда им это удавалось. Борта катера и тральщика на минуту отходили друг от друга, но тут же соединялись вновь. На палубу тральщика мы поднимались по очереди, отделениями. Я стоял у борта катера, когда на трап входил один из бойцов. В этот момент борта разошлись, и он, потеряв равновесие, упал в воду. Однако тут же выплыл на поверхность, и мне удалось втащить его на палубу. Секунду спустя борта снова со скрежетом терлись друг о друга. Я что-то спас бойцу, не знаю только — жизнь или ноги.

Экипаж тральщика угостил нас горячим кофе, мы немного отдохнули. К счастью, был июль, и вода не была такой холодной, как поздней осенью. Хуже всего, когда кто-нибудь наденет спасательный жилет не так, как надо, т. е. опустит его ниже. В этом случае прыжок в воду заканчивается тем, что боец выплывает на поверхность, но вверх ногами. Это выглядит смешно, но прежде всего это опасно.

Времени на отдых у нас было немного: приближалась высадка десанта. К тральщику подошел второй катер. Снова приходится занимать места в тесной каюте и готовиться к бою.

Бойцы недоверчиво поглядывали на новое плавсредство. События часовой давности прочно удерживались в их памяти. Воображение рисовало драматические картины. Опустили трап, но никто не решался первым спускаться на катер. Волны бросали его как скорлупу, перекатывались через палубу. Это были тяжелые минуты, особенно для нас, офицеров. Честно говоря, я не знал, что делать, как реагировать. И тогда появился командир роты. Он посмотрел на бойцов и начал говорить медленно, серьезно, но и с насмешкой в голосе: «Ну что, ребята, струсили? Я знаю, что вы с удовольствием просидели бы на тральщике до конца учений. Я тоже, но мы находимся здесь не для этого. Раз уж мы носим голубые береты, то должны знать, что они служат не только для ухаживания за девушками. На берегу вы гордитесь ими. А здесь? Я первый спускаюсь на катер. Кто не боится, пусть идет за мной».

Вставали медленно, неохотно И вдруг оказалось, что никто не хотел быть последним в очереди. Вернулся матросский юмор — лучший признак боевого духа. Вдали показались очертания берега. Катер шел на полных оборотах, чуть ли не перескакивая через волны. Теперь уже ничто не могло нас остановить. Мы забыли обо всем, смотрели только на приближающийся берег.

Капитан Стшелевич находился в штурмовой группе, которая первой высадилась на берег; она сражалась с остатками «противника», прокладывала проходы в минных полях и уничтожала различного рода фортификационные сооружения.

В то время как капитан Стшелевич со своими бойцами покидал уютный тральщик, перебираясь на палубу катера, наши корабли находились на расстоянии многих миль от берега. Шли, выстроившись в ряд, длинные, нагруженные тяжелой техникой. Поднимались на волны и опускались, выбрасывая вверх мощные фонтаны воды. Они не поддавались морской стихии, хотя огромные волны с грохотом ударялись о борт, перекатывались через палубу, раскачивали корабли во все стороны! От этой качки кружилась голова, мы держались за все выступающие над палубой части корабля, чтобы не потерять равновесия. Я с трудом поднялся наверх. Нашел удобное местечко возле труб, уселся и с жадностью глотнул свежего воздуха. Главное — это найти постоянную точку, на которой можно остановить свой взгляд, и по отношению к ней определить положение своего тела. Этой точкой, а точнее, тысячами таких точек, образующих линию, был горизонт. Я о тоской ждал, когда мы увидим наконец полоску суши. Человек особенно начинает ценить ее, попав в такую ситуацию. Мои размышления о зеленых деревьях, лугах, песчаном береге, который не танцует под ногами, прервал ужасный грохот, донесшийся с соседних кораблей. Они были в огне и дыму. От их корпусов отрывались ракетные снаряды и неслись в сторону уже виднеющегося берега. Спустя несколько секунд вдоль всей его полосы появились темные столбы взрывов. Начался огневой контакт с сушей, начался бой за берег.

Над кораблями появились самолеты с голубыми полосами. Это «противник»! Эскорт открыл по ним ураганный огонь. Самолеты поднялись еще выше и улетели в сторону моря. Прошло не так уж много времени, и мы снова увидели их. Они летели низко, над самой водой, с максимальной скоростью. Мы решили, что они атакуют нас. Почему они так спешили, мы поняли лишь тогда, когда они промчались над нами, а следом за ними появились наши реактивные истребители. Бой шел уже и в воздухе.

В отверстии люка, через который я выбрался на корму корабля, показалась фигура старшего стрелка Бронислава Стохая, бойца из экипажа нашего танка.

— Что случилось?

— Готовимся к высадке десанта. Уже разогреваем двигатели.

— Сейчас опущусь. Кстати, проверьте, что произошло с моим люком в танке. Вчера вечером я не мог закрыть его.

Голова бойца исчезла.

Особого желания следить за ним у меня не было. Становилось жарко, не только потому, что солнце поднималось все выше и выше. Со стороны моря к берегу летели вертолеты — тяжело груженные боевой техникой и бойцами, как и наши корабли. В каком-то из них сидел поручник Эдвард Роговский и его подчиненные. Мы будем атаковать с моря, а они с воздуха. Над нами и над ними кружили самолеты. Приближался кульминационный момент.

Быстро опускаюсь в трюм. Это уже не вчерашний холодный, темный стальной грот, поглощающий, как дракон, все, что появлялось поблизости, и вместе с тем спокойный. Сегодня все в нем бурлит, как в брюхе кита. Громко работают двигатели, слышны возгласы и окрики. Выхлопные газы плотно заполняют помещение трюма, режут глаза и горло, затрудняют дыхание. Они грызут, обжигают, душат. И все вместе — техника, люди, выхлопные газы — поднимается и опускается, наклоняется то вправо, то влево. Безжалостные волны не утихают, качка выворачивает все внутренности — не помогает раздвинутая крыша. Самочувствие отвратительное.

И вот наступает минута, когда ворота трюма распахиваются, впуская все больше света, и открывается вид на пляж и дюны. Они совсем рядом, рукой подать. Видим бойцов капитана Стшелевича, ликвидирующих последние заграждения на пляже, подчиненных поручника Роговского, мелькающих среди дюн. Там идет бой, и мы должны помочь сражающимся. Берег должен быть взят.

Занимаем места в танке, закрываем люки. Я доволен, что Стохай не забыл о моей просьбе, — люк закрылся без всякого труда. В перископы видно намного меньше. Однако механик-водитель старший стрелок Станислав Сверч уверенно трогается с места. По откидным мостикам танк съезжает в воду. Волна поднимает поплавок, удерживающий согнутую воздушную трубу. Труба выпрямляется. До берега не больше семидесяти метров. Уже так мелко, что если бы не волны, то вода едва доходила бы до гусениц.

— Заряжай! — услышал я голос Стохая.

— Каким снарядом?

— Не паясничай! Если скажу, что подкалиберным, все равно запихнешь холостой. Скорее!

— Готов!

— Внимание! Огонь!

Из ствола вырвался огонь, танк вздрогнул.

— Заряжай!

Не успел: танк проехал несколько метров и вдруг скрылся под водой. Оказалось, что вначале шла мель, а потом снова стало глубоко. Мы были неприятно поражены, особенно я, когда вода начала литься на шлемофон, за воротник, в ботинки. Она лилась ручьем, и только на меня. Я бы с удовольствием выскочил из люка, но это было невозможно. В такие минуты человек начинает думать быстро и толково, увязывать последствия с причинами.

— Стохай, что ты сделал с люком? — крикнул я что было сил.

Командир орудия смотрел на меня, явно перепуганный, ничего не говоря.

— Это я… — отозвался заряжающий. — Бронек велел посмотреть мне этот люк. Я тоже не смог его закрыть, вот я вынул прокладку; поэтому эта чертова вода так и льется.

Танк медленно двигался по морскому дну, и спустя секунд двадцать мы снова увидели в перископах дневной свет. Это не доставило мне особой радости. На мне был плотно сидящий комбинезон и туго зашнурованные ботинки, поэтому вода, которая лилась мне за воротник, не имела возможности вытечь. Корда мы въехали на берег, она доходила мне буквально до подмышек.

Пляж превратился в огромное поле битвы. Повсюду были видны следы ожесточенного боя, воронки от бомб и артиллерийских снарядов, порванные заграждения из колючей проволоки. Во многих местах горел песок, пропитанный напалмом. Миновав дюны, мы въехали в лес. За нами шли другие танки и бронетранспортеры, бежали бойцы. Опустевшие корабли отходили, а на их место подходили следующие. Наши ряды пополнялись все новыми и новыми бойцами. Мы продвигались в глубь берега, где еще продолжались бои.

В одиннадцать часов мы устроили короткий привал. Надо было перекусить, пополнить боеприпасы, проверить техническое состояние машины. На ходу этого не сделаешь. Меня это обрадовало. Я пулей выскочил из танка, сбросил с себя комбинезон, шлемофон, ботинки. Они насквозь пропитались морской водой с песком. Рубашку и ботинки я повесил на ствол пушки, а комбинезон положил на жалюзи мотора.

Подъехала цистерна с горючим. Мы наполнили им все баки, получили еще двадцать холостых снарядов и тронулись дальше. Около четырнадцати часов нас остановил чей-то разведывательный дозор:

— Ребята! В деревне — «противник». Дайте по ним пару выстрелов, и они разбегутся. А танков здесь мы даже не ожидали.

Мы выехали из леса, развернулись в боевой порядок и помчались вперед, к ближайшим деревенским избам. За нами ехали на мотоциклах разведчики. Они стреляли из автоматов, а мы из пушек. Во всех домах звенели стекла. «Неприятель» храбро защищался, но вынужден был признать наше превосходство. Мы заслуженно победили. Один из старейших жителей деревни сказал, что пережил две мировые войны, но не помнит такого ожесточенного боя за родную деревню. Он гордился этим. Мы тоже!

Наступила пора собираться в дорогу. Надо было покидать «освобожденную» гостеприимную землю. Однако нам не повезло. Сразу же за околицей деревни нас атаковали самолеты. С высоты нескольких тысяч метров они обрушились прямо на нашу колонну. Острыми крыльями самолеты со свистом рассекали воздух, проносились над головой, показывая белые подбрюшины, и были похожи скорее на прожорливых акул. Они появлялись из-за леса, из-за пригорков, едва не задевая труб деревенских изб, поливая огнем из бортового оружия. Взмывали свечой вверх, оставляли там гул работающих моторов и падали вниз быстро и бесшумно, как ястребы, выравнивали над землей машины и исчезали за верхушками деревьев. А за ними с грохотом летел звук и разбивался со всей силой о луга, дома, деревья.

Танки не всегда с должным почтением относятся к самолетам. Может, не столько сами танки, сколько танкисты. Застигнутые врасплох, мы начали организовывать оборону. Заряжающие заняли места возле установленных на башнях крупнокалиберных пулеметов, и, начался новый бой за деревню. Мы не заметили, когда на дороге появился бронетранспортер, а в нем — высокий черноусый полковник, зычным голосом подбадривавший танкистов. Он ехал в район огневых позиций ракетной артиллерии. Я давно не видел ее в действии. Сможет ли он взять меня с собой?

В ответ на эту мою просьбу полковник заявил, что журналист на учениях нужен, как дыра в мосту, но бывают и худшие ситуации.

Я попрощался с танкистами и поехал с полковником. Он отлично ориентировался на местности. Каждую минуту радиостанция принимала донесения о боевой обстановке, о положении подразделений. Один из офицеров наносил все изменения на карту.

Когда мы приехали к артиллеристам, наступили ранние сумерки. Машины стояли готовые к выезду на огневые позиции. Полковник и командир артиллеристов обменялись несколькими короткими фразами, и колонна тронулась в путь. Большие, сильные машины везли на себе по сорок стволов, каждый из которых был заряжен ракетным снарядом. Мы пробирались полевыми тропами, лесными дорогами, нередко напрямик. К поддержке ракетной артиллерии обращаются в критические минуты боя, и она всегда приносит ожидаемые результаты. И это является заслугой артиллеристов, которые должны не только хорошо знать и обслуживать ракетную технику, но и вносить поправки, учитывать время года, силу и направление ветра, но главное — делать все это как можно скорее. Езда по бездорожью — это условие маскировки. В этих случаях противник не знает, где ракетчики, откуда и когда они атакуют его.

Машины въехали на небольшую поляну. С трех сторон нас окружал густой лес, а с четвертой — молодая сосновая роща. В эту сторону ракетные установки и направили свои пасти. За рощей тянулись поля и луга вплоть до расположенной в нескольких километрах возвышенности. Без оптических приборов ее не было видно, она тонула во мраке. Эта возвышенность лежала на главном направлении наступления бойцов в голубых беретах, и в течение нескольких часов занимавший ее «противник» успешно отражал все их атаки. Он имел на этой возвышенности два хорошо оборудованных железобетонных дота и большое количество огневых средств.

Суета на поляне продолжалась ровно столько, сколько требуется, чтобы выкурить полсигареты. На какой-то момент воцарилась тишина, и сразу же стало светло. Это открыли огонь ракетные установки. Картина была грозной, впечатляющей. Снаряды один за другим отрывались от направляющих рельсов, устремляясь со страшным воем в сторону занятой неприятелем возвышенности. За каждым тянулся длинный хвост красного пламени. Пять, восемь, двенадцать, двадцать… Число их быстро росло. Они образовали в воздухе огненную дугу, один конец которой упирался в ракетные установки, а другой — в доты на возвышенности. Когда последний снаряд покинул направляющие, первый уже разорвался на бетонном куполе дота. За ним — другие. Несмотря на темноту, видно было огромное красное зарево, отражающее свет от облаков, и возвышенность, которая в течение десяти секунд превратилась в пылающий вулкан.

В артиллерийский бинокль я видел, что на возвышенности все горело. Это было сплошное море огня.

Через четверть часа началась последняя атака. Поляна опустела.

Все указывало на то, что впервые за несколько дней я смогу спокойно уснуть. Один из знакомых офицеров предложил мне место в своей палатке. Ночь была спокойной, теплой, безоблачной. Можно было спать и под сосной, но я опасался комаров. Они были безжалостны, жаждали крови и не щадили никого. Пахло сыростью. Бронетранспортеры мы укрыли в лесу, замаскировали ветками, натянули над ними маскировочные сетки. Неподалеку от них экипажи разбили палатки и укладывались спать. Бодрствовали только караулы и дежурная рация, поддерживающая связь с вышестоящим начальством. В десять часов вечера пришел главный жилец палатки с товарищем.

— Спишь?

— Нет, хотя надо было бы.

— Не стоит спать в такую ночь! Вообще не стоит… Сколько прекрасных минут человек теряет из-за сна! Неужели нельзя найти других форм отдыха, восстановления сил? Посмотри, кого я привел!

Сверкнул луч карманного фонарика, и в его свете я увидел знакомое лицо приятеля, с которым служил когда-то в одной части. Ничего не поделаешь, пришлось вылезти из-под теплого одеяла и заключить его в объятия.

— Но чем я тебя здесь угощу? — приуныл я после первых приветствий.

— Да что ты! Сейчас не время для приемов.

— Такую встречу надо как-то отметить. Но что я здесь, придумаю, ночью…

— Ну если уж очень хочешь, то отметим, — и полез в карман.

Мы поставили бутылку на ящик возле свечи, а сами уселись на спасательные жилеты. Было даже удобно. Нашлась алюминиевая кружка, солидный кусок колбасы и буханка деревенского ржаного хлеба.

— Настоящий хлеб! Откуда он у вас?

— А помнишь три буханки хлеба и кусок масла во время учений «Одра — Ныса»? Где ты их тогда раздобыл?

— Сунули мне, когда я проезжал на танке через какую-то деревушку.

— Вот видишь. Думаешь, за несколько лет люди изменились?

Пили по очереди из кружки. Мы размечтались, ударились в воспоминания.

— Только не подумай, что мы так каждый день! — заметил вдруг Рысек и подозрительно взглянул на меня.

— Ну, знаешь! Мне это и в голову не пришло, — успокоил я его.

— Извини, старик. В последнее время я стал чересчур уж впечатлительным. Это, наверное, от усталости. Мы уже четыре дня на ногах, все время в движении, на бронетранспортерах, кораблях, вертолетах, в окопах и черт знает еще где. Солдат делает то, что ему приказывают, а я должен думать, принимать решения, я отвечаю за состояние боевой техники, за подчиненных. Это дополнительная психическая нагрузка. Сам знаешь, какое это напряжение, концентрация воли. Должен хотя бы часа на три забыть о том, что идут учения, что я командир. Завтра снова буду командовать, бегать, овладевать очередными рубежами! А знаешь почему?

— Потому что в армии служат энтузиасты.

Рысек говорил о себе, о товарищах по части, но эти энтузиасты есть везде: среди летчиков, подводников, танкистов, пограничников, в каждой части.

Спать я лег около часа. Намеревался поспать подольше, но в пять часов утра в палатку влетел посыльный.

— Товарищ поручник! — тянул он меня за рукав.

Я повернулся к нему и открыл глаза.

— О, извините, а где мой командир?

Я пожал плечами: откуда я мог знать, я ведь спал.

— А что случилось?

— Ничего. Тревога.

В лесу слышны были шум работающих моторов, чьи-то приглушенные голоса и беготня. Я вышел из палатки. Поручник уже сидел в командирской машине и расшифровывал донесение.

— Не дали отдохнуть, — сказал он, показывая лист бумаги. — Поедешь со мной. Места хватит здесь еще для двух таких, как ты.

Через час мы с поручником были уже на командном пункте вышестоящего начальника. Черноусый полковник склонился над разложенной на столе картой и размышлял вслух:

— Да, в такой ситуации мы еще не были. Пять километров… у нас есть вертолеты… да и бронетранспортеры… если понадобится, могут плыть по воде… Итак, товарищи офицеры, — обратился он к сидящим в палатке, — задача очень трудная, и я не собираюсь скрывать этого от вас. «Противник» перебросил свои подразделения на другой берег залива и готовится там к обороне. Он уничтожил все переправочные средства. Чем скорее мы нанесем по нему удар, тем лучше для нас. В самом узком месте ширина залива около пяти километров. Это не мало, но и не много. Думаю, как-нибудь справимся. Я решил, что первое и третье подразделения переправятся на неприятельский берег на вертолетах, а остальные преодолеют залив на бронетранспортерах. Овладеть… Время готовности… Все по своим местам, начальнику артиллерии остаться…

Бронетранспортеры въезжали в воду одновременно в трех местах переправы, включали гребные винты и плыли на встречу с «противником». Солдаты сидели с готовым к бою оружием. Несмотря на то что поверхность залива была гладкой как стол, они немного волновались. Бронетранспортеры плыли уже довольно долго, а берег был все еще далеко. Такую водную преграду солдаты в голубых беретах преодолевали впервые.

— Видишь вон тот транспортер слева? — спросил поручник.

— Вижу.

— На нем Рысек плывет. Машет желтым флажком и спрашивает о нашем самочувствии.

— Откуда ты знаешь, что он спрашивает?

— Он ведь знает, на какой частоте работает моя рация. Говорит, что мог бы переплыть так не только этот залив, но два Балтийских моря.

Позади нас заговорила наша артиллерия. Она поддерживала нас огнем из всех орудий, пока над нашими головами не появились вертолеты. В бинокль я видел, как они долетели до берега, повисли в воздухе у земли и из них начали выпрыгивать бойцы.

Завязался бой. Каждый хотел как можно скорее прийти на помощь товарищам. Осталось двести метров, сто, пятьдесят. Гусеницы касаются дна. Бойцы выскакивают из машин, развертываются в цепь, бросаются в атаку. Открывают ураганный огонь все огневые средства бронетранспортеров, рвутся петарды. Канонада усиливается. Захватываем траншеи, ближайшие постройки, весь поселок и железнодорожную станцию. А на станции — два состава, подготовленные для перевозки войск. Видимо, «противник» собирался погрузить боевую технику и отойти в неизвестном направлении, но наша стремительная, внезапная атака сорвала его планы. Поскольку победивший имеет определенные привилегии и не спрашивает разрешения у побежденных, мы погрузили на эти вагоны свою технику и вернулись в гарнизон.

ЗВЕНО БОЛЬШИХ УЧЕНИЙ

Светало. Над рекой поднимался утренний туман. Стоял тот час, когда начинают пробуждаться птицы, однако люди в это время спят самым крепким сном. Тишину нарушала туча комаров, кружащая над склонившейся к воде ивой. Видимо, кто-то скрывался в камышах. На это указывали и следы на покрытой росой траве, ведущие из леса через луг как раз в то место, где бесновались комары. Если бы кто-нибудь был таким же внимательным наблюдателем, как сидящий на одиноком тополе сарыч, он бы заметил, что каждые несколько минут чьи-то руки осторожно раздвигают камыши и в их стеблях блестят лучи света, отражающиеся от линз бинокля. В камышах сидели двое бойцов и внимательно наблюдали за противоположным берегом. Они нервничали, видимо ждали кого-то. А вокруг становилось все светлее.

Только спустя три четверти часа на противоположном берегу началось какое-то движение. Кто-то столкнул в воду резиновую лодку. Из камышей кто-то высунулся. Человек внимательно осмотрелся и двинулся вперед. Это был рядовой Анджей Беднаж. Вместе с ним шел его неразлучный друг — рядовой Богдан Меляс. Они бросили в лодку что-то тяжелое, взялись за весла и поплыли в сторону склонившейся ивы. Вскоре в камышах послышался приглушенный шепот, как будто бы кто-то с кем-то советовался. Через минуту в сторону леса направились четыре фигуры, неся понтонную лодку и что-то длинное и тяжелое. Они остановились возле первых деревьев, положили свой багаж на мох; один из бойцов склонился над ним и начал тормошить:

— Пойдешь сам?

— Нет.

— Получишь в ухо.

— Пленных бить нельзя. Женевская конвенция запрещает.

— Ты же весишь почти сто килограммов. Скажешь, что от солдатской каши?

— Раз не дали мне спать — несите. Мне и так неприятно, что я попал в плен. Если бы еще меня схватили настоящие солдаты, а то жердь какая-то да три сморчка с кухни.

Меляс щелкнул затвором автомата.

— Повесить хама! За ноги на дерево!

Беднаж опустился на колени перед лежащим и посмотрел ему прямо в глаза.

— Правда, не хочешь идти? Может, ты больной? — спросил он участливо.

— Пойду, пойду. Только развяжите ноги.

Пленника поставили в середину, надели ему на голову понтонную лодку и двинулись дальше. Дошли до березовой рощи и вывели из кустов два мотоцикла с прицепами. Водитель второго пытался завести мотор.

— Тихо… — приложил палец к губам Беднаж. — Надо подождать еще минут десять.

— Почему?

— Сейчас по мосту через реку пройдет поезд. Под его грохот мы бесшумно исчезнем. А пока можно спокойно покурить.

Когда стук колес о рельсы утих, снова воцарилась тишина. Только туман как бы поднялся немного, парил в чистом голубом небе сарыч да на лесной песчаной дороге, где стояли мотоциклы, чувствовался запах сгоревшего бензина.

— Добыли, товарищ капитан!

— Кого?

— «Языка»!

— Ну и что, заговорил?

— Еще как! Кроме того, мы нашли у него карту. — И капрал Марковский протянул сидящему в-командирской машине офицеру схему обороны «противника». — У них пять танков, одна противотанковая ракетная установка, десять гранатометов, ну и множество стрелкового оружия. Расположение противотанковых средств я обозначил на схеме.

— Вызовите ко мне рядового Беднажа!

— Слушаюсь!

Капитан Сильвестер Неделя разложил на откидном столике карту. Водил пальцем по переднему краю обороны противника, что-то подсчитывал, анализировал. Появился Беднаж. Увидев его, Неделя вылез с картой из машины.

— В такое утро сидеть в машине грешно. Беднаж, расскажите мне что-нибудь о реке!

— Она ничем не отличается от многих других. Большие излучины, течение медленное, неширокая — можно перебросить через нее камень, но перепрыгнуть нельзя. Подъезд к берегам хороший, так что машины пройдут. Слева от места нашей переправы — железнодорожный мост, справа — брод. Вода там мне по грудь, Мелясу — по шею. За рекой — холмистая местность, и «противник» приготовился там к обороне. Думаю, пленный сказал правду: со стороны реки они нас не ждут, считают, что мы будем атаковать их с юга. На это также указывает размещение огневых средств.

— Какие у них окопы?

— Разные, большинство полного профиля. Почти все соединены ходами сообщения.

— А как ветер?

— Когда мы отъезжали, не дрогнул даже листик. Видимо, дует с юга и, разумеется, очень слабый.

— Хорошо, Беднаж. Вы — прирожденный разведчик.

— Я же вырос в лесу. Вместе с отцом ловил браконьеров.

— Ну идите, а то суп остынет.

— Слушаюсь! — вытянулся солдат, щелкнул каблуками и направился на кухню.

— Едешь с нами? — повернулся в мою сторону Сильвестер.

— С удовольствием. Только не знаю, в качестве кого.

— Будешь моим заместителем по политико-воспитательной работе.

Мы лежали, на траве, ожидая командиров взводов, и курили. В это время подошел старшина роты.

— Товарищ капитан! Можем приготовить на обед макаронный или крупяной суп либо борщ. Выбирайте, товарищ капитан!

Неделя бросил на него долгий взгляд, медленно поднялся и снова уселся, опираясь спиной о ствол бука.

— Послушайте, вы у меня всего три недели, поэтому еще не знаете моего мнения по некоторым вопросам. Мне все равно, какой вы сварите суп, лишь бы он был вкусным и питательным. Если у бойцов есть какие-то особые просьбы, пожалуйста, учтите их. Я бы хотел, чтобы вы выполняли свои обязанности хорошо, но не на коленях. Надеюсь, мы понимаем друг друга?

— Так точно!

— Я рад. Можете идти!

— А во сколько будет обед?

— Это уже вопрос по существу. Точно не знаю, но через минуту мы выступаем. Кухню прицепите к машине. Будете готовить на ходу.

Подошли командиры взводов, и все склонились над картой. План был простым и заключался в использовании ошибок «противника».

— Каждый из нас допускает какие-то ошибки, — начал командир роты. — Тот, кто их обнаружит, обладает преимуществом. Шансы на победу имеет также тот, кто высоко ценит возможности противника. Самоуверенность не всегда оплачивается, особенно необоснованная. Сейчас проверим это. Поскольку «противник» убежден, что мы будем атаковать его с юга, то мы не можем его разочаровать. Мой план таков. Через пятнадцать минут все двинемся к реке. Не доходя двух километров до передней линии обороны, сойдем с машин. Часть роты займет исходные позиции вблизи брода, а часть захватит железнодорожный мост. Веслав возьмет четыре машины, восемь бойцов, побольше петард, дымовых шашек и направится на юг. Оттуда дует ветер. Слабый, но дует. Твоей первой задачей, Весек, будет поставить дымовую завесу как можно более плотную. Употреби для этого все дымовые шашки, которые получишь. А затем открой ураганную стрельбу и продвинься на машинах немного вперед. «Противник» не будет вас видеть, но услышит. Он утвердится в мысли, что его оценка обстановки была правильной, и перебросит на юг часть своих войск, находящихся у реки. А мы только этого и будем ждать. Как только увидите зеленую ракету, начинайте атаку. Захватите только переднюю линию траншей. Поручик Стшелецкий овладеет мостом, а остальные приготовятся к форсированию реки вплавь. Включая и меня.

Я остановил машины в лесу. Выгрузили дымовые шашки. В машинах остались только водители. Мы поддерживали с ними связь с помощью рации, которую нес один из бойцов. Ветер действительно дул с юга. Мы выстроились на расстоянии 50 метров один от другого. Это напоминало боевую цепь. Я взглянул на часы — главные силы роты должны были уже занять соответствующие позиции — и махнул рукой. Это был сигнал зажигать дымовые шашки. Вначале это выглядело совсем невинно. Кое-где слегка дымило. Однако постепенно дым усиливался, становился все гуще и, как черная градовая туча, надвигался на позиции «противника». Из леса выехали машины и остановились возле нас, открыв огонь из пулеметов. Мы начали бросать петарды. Это создавало видимость настоящего наступления. С холмов отозвались танки.

— И не жалко им боеприпасов! — заметил капрал Боровик. — Продырявят все небо. Ведь по нас они стрелять не могут, потом что не видят.

Спустя четверть часа стрельба на холмах усилилась. Наши предвидения сбылись. Ограниченная видимость раздражала «противника». Он не знал, что происходит перед его линией обороны. По нашей канонаде и гулу моторов можно было предположить, что нас здесь, как минимум, в пять раз больше.

— У нас есть слезоточивые дымовые шашки? — высунул голову из кабины водитель.

— Есть. Четыре штуки.

— Командир роты приказал зажечь их.

Бойцы зажигали шашки особенно осторожно. Ни у кого не было желания попусту проливать слезы. Тем более что операция развивалась так, как мы этого хотели.

Громкие крики обороняющихся и наступающих вдруг оборвались. Умолкли танки. Взмывшая вверх зеленая, ракета подняла нас в атаку. В окопах мы застали наших бойцов. Все в противогазах. Было нелегко договориться сними. Они жестами показали нам, что остальные бойцы роты преследуют отступающего «противника». Мы сели на машины и поехали вдогонку, едва поспевая за ними. Чуть ли не паническое бегство «противника» нам было трудно понять, но преследование его продолжалось.

Наш пыл охладили неожиданные выстрелы из зарослей. Бойцы выпрыгнули из машин и развернулись в цепь. Для роты места было маловато. Слева тянулось озеро, справа — болото. Капитан Неделя отдал приказ об атаке, и в это время вдруг раздался сильный взрыв. Между нами и «противником» выросла стена дыма и огня — это «противник» угостил нас напалмом. Атака захлебнулась. Находившиеся впереди бойцы вынуждены были отступить: выдержать жар было невозможно, на глазах увядали листья на деревьях. Обойти пожар было никак нельзя. Горели ветки, трава, даже песок. Дорога́ была каждая секунда, поскольку из раздававшихся в зарослях выстрелов явствовало, что мы наткнулись лишь на боевое охранение «противника». Командир решился преодолеть подожженный напалмом участок на машинах. Бойцы первого взвода сели в них и плотно закрыли все люки. Под прикрытием минометов, пулеметов и автоматов машины двинулись прямо на огненную стену. Видно было, как пламя лижет колеса, охватывает со всех сторон стальные корпуса машины. Трем из них удалось благополучно проскочить. Готовилась к броску четвертая. И снова раздался мощный взрыв. За стеной огня появилась еще более высокая стена из песка, камней и дерна. Три машины оказались между пламенем и глубоким противотанковым рвом. Однако поручник Стшелецкий не растерялся. Он приказал бойцам сойти с машин и укрыться в противотанковом рву, а сами машины отправил назад, за стену напалма.

Через час, когда напалм погас, возникла необычная ситуация: в зарослях сидел «противник», во рву — солдаты поручника Стшелецкого, а в ста метрах позади них — мы. Мы не могли прийти Стшелецкому на помощь, потому что «противник» получил подкрепление. А находившиеся в зарослях не могли атаковать Стшелецкого потому, что им пришлось бы для этого покинуть свои укрытия и они попали бы под наш перекрестный огонь. Стшелецкий же не мог выбраться из противотанкового рва, поскольку для этого ему надо было преодолеть большое открытое пространство и его бойцы стали бы отличной мишенью не только для снайперов.

Только вечером, не обращая внимания на осветительные ракеты «противника», Стшелецкий вывел своих бойцов из опасного района и вернулся на прежние позиции. Возобновлять атаку не имело смысла. Гул моторов за озером красноречиво свидетельствовал о том, что противник подтягивает подкрепления. Самым разумным было отступить и перейти к обороне в наиболее удобном для этого районе. В наступательном бою у нас не было никаких шансов на победу: «противник» значительно превосходил нас по своей численности. Используя неровности местности, рвы и возвышенности, мы отходили. Командир роты вызвал к себе Беднажа:

— Останешься здесь. Возьми в помощь двух бойцов и мотоцикл. В течение ближайших четырех часов не подавайте признаков жизни. Как только мы отступим, они вышлют следом за нами разведывательный дозор. Проследите, чтобы он вас не обнаружил, и только потом попытайтесь выяснить, что делает «противник». Ждем вас в пять часов в районе четырех безымянных высот вблизи лесного треугольника. Вопросы есть?

— Нет!

— Тогда — успехов вам!

В час ночи разразился проливной дождь. Правда, вскоре он прекратился, и снова стало душно. На четырех безымянных высотах кипела работа. Слышен был стук лопат и кирок, сопение и проклятия. Бойцы сняли гимнастерки и нижние рубахи. При свете карманного фонарика были видны вспотевшие тела. Рядом лежало оружие и средства противохимической защиты. Шла подготовка к обороне.

— Понимаешь, почему я приказал применить слезоточивый газ?

— Не очень…

— Когда мы переправились через реку, то увидели поразительную картину. — Сильвестер улыбнулся, обнажив белые зубы, в которых отражались звезды. — Какой-то взводный вывел из окопов весь свой взвод. Построил бойцов в две шеренги и велел им снять с себя одежду. Они аккуратно сложили гимнастерки, положили рядом оружие, каски и противогазы. Взяли полотенца, мыло, приборы для бритья и пошли умываться. Как в казарме. Это был типичный пример классической глупости. Я решил воспользоваться этим, забрал у них все противогазы, а слезоточивый газ докончил дело. Они наутек бросились из окопов. Ты, надеюсь, понимаешь, что в такой ситуации убегают даже те, у кого нет никаких поводов к этому. Ну, и наступление превратилось в преследование. Они опомнились только между озером и болотом, когда наткнулись на своих. Хотели задать нам солидную трепку. Но мы не из таких. Подождем их здесь. Наверняка придут!

Мы шли вдоль переднего края обороны роты. Капитан Неделя проверял, как выполнены его приказы и распоряжения. Он был в этом отношении принципиальным и считал, что если отдыхать, то так, чтобы отдохнуть, а если работать, то должны быть видны результаты этой работы.

Через три часа начнет светать. Придется уходить. Да и бойцам надо поспать хотя бы часа два. У одной из траншей стоял командир взвода и тихими возгласами торопил подчиненных. Он хотел как можно скорее закончить фортификационные работы, которые предстояло ему сделать. Увидев нас, подошел к командиру роты, отдал честь и доложил о состоянии подготовки к обороне на этом участке.

— А почему вы, поручник, стоите над бойцами и покрикиваете на них?

— Я не покрикиваю, я тороплю их. Время не ждет, а нам еще надо многое сделать.

— Я понимаю вас, но считаю, что вы поступаете неправильно!

— Почему?

— Сейчас объясню. — Он вынул пачку сигарет и угостил нас.

Мы уселись на склоне пригорка.

— Когда я только закончил военное училище, то делал ту же самую ошибку, — начал капитан. — Поймите одно. Если бы от вас требовалось то, что вы делали минуту назад, то признайтесь, что это не такая уж сложная философия. И для этого совсем не нужно учиться четыре года в военном училище. С этим справится и капрал. И должен вам сказать, что он сделает все отлично, поскольку это входит в круг его служебных обязанностей. А от офицеров я требую логического мышления, разработки концепций, командования подчиненными. Я командую вами, вы — командирами отделений, а они — отделениями. Вы непроизвольно берете плохой пример со старших товарищей. Когда-то кто-то не доверял своим подчиненным, считал, что он самый умный и незаменимый. Его подчиненные усвоили тот же способ мышления. Командир роты вмешивался в компетенцию командира взвода, командир взвода командовал рядовыми, учил их стелить койки и зашнуровывать ботинки, потому что не доверял командирам отделения. Эта схема мышления бытует до сегодняшнего дня. Вы, молодые, должны изменить ее. Один я с этим не справлюсь.

— Послушай, — обратился я к Сильвестеру, когда мы были снова в пути, — взгляды у тебя правильные. Я прихожу к выводу, что и другие вопросы ты ставишь откровенно, и не только перед своими офицерами.

— Ставлю. Ну и что?

— Тогда я задам тебе один вопрос.

— Давай!

— Ты хочешь учиться?

— Хочу.

— Где?

— В Академии Генерального штаба.

— Тебя же туда не отпустят!

— Уже отпустили. Я даже сдал вступительные экзамены. Осенью начну учиться.

— А как на это смотрит командир полка? Ты же за словом в карман не лезешь. Я его знаю и помню, что он не любит таких.

— Важно то, что я делаю. И говорю я то, что думаю, потому что хочу добра себе и всем. Через два месяца придет новый командир. Ему еще нет тридцати. Парень что надо! И голова на плечах. А я с удовольствием отложил бы учебу еще на год.

— Говорят, тактика — это игра. Может, и так. Но из этой игры один из партнеров всегда выходит без головы. Потому что играть тоже надо уметь.

Сильвестер чистил пистолет, а я рисовал палочкой на песке Пегаса с крыльями реактивного самолета. И молчал.

— Они, наверное, уже установили наше местонахождение и думают о том, как нас лучше атаковать. Это не так-то просто. С этих высот видно каждого воробья в радиусе трех километров. Это много. Интересно, как бы я поступил на их месте?

— Товарищ капитан, товарищ капитан! — раздался чей-то возглас внизу.

— Чего кричишь?

— Пыль на дороге!

— Где?

— Около одинокого дерева, слева…

Сильвестер приложил бинокль к глазам. Спустя минуту бросил его со злостью в траву:

— Черт побери! Была пыль и пропала! Наверняка кто-то ехал по дороге. Но кто?

Он взглянул на часы: пять минут пятого. Беднаж должен был прийти в пять. Приказал усилить наблюдение. Не прошло и пяти минут, как мы услышали шум мотора. Все приборы для наблюдения были направлены в ту сторону. По вереску и траве к нам приближался мотоцикл с тремя бойцами. Мы сразу же узнали длинную фигуру Беднажа. Кто-то выскочил им навстречу и показал проход в минном поле.

— Беднаж! Я тебя застрелю! — смеялся командир роты.

— Там стреляли, и здесь тоже хотят! Даже у своих опасно… — ухмылялся боец.

— Что нового?

— В три часа «противник» установил в лесу орудия, около двух батарей.

— Покажешь на карте?

— Вот здесь. — Он показал пальцем место, где ничто не указывало на то, что там мог быть «противник». Информация была очень ценной.

— Молодец! А почему не поехал по дороге?

— Увидел пыль за собой и испугался. По траве безопаснее.

— В какую сторону были наведены стволы орудий?

— Когда я уезжал, они только начинали их устанавливать. Однако на щитах орудий был записан прицел.

— Какой?

— Девяносто.

— Будут стрелять по нас. Железно!

И побежал к командирской машине. Соединился с командирами взводов и что-то сказал им. Заработали моторы. Машины одна за другой не спеша покидали укрытия. Из окопов начали вылезать бойцы. Согнувшись, пробирались по траншеям, прятались за деревьями и островками высокой травы, а за холмами занимали места в машинах. Медленно, очень медленно, чтобы не поднимать пыли, колонна машин начала удаляться от холмов. Рота покинула район обороны и укрылась на опушке леса. Холмы остались между нами и «противником». Мы находились в полной боевой готовности. Только командир роты, я и Беднаж вышли из машин. Остановились посреди уничтоженной деревни. Вокруг расстилались заросшие сады и остатки строений, поросшие кустами сирени и жасмина. Мы направились в сторону заброшенного кладбища, на котором стояла ветхая часовенка с колокольней. Отсюда были хорошо видны наши холмы.

— С тебя, Беднаж, «противник» должен спустить шкуру.

— Э-э-э! Если бы исполнились желания половины моих врагов, я давно бы нюхал цветочки в гробу.

— Я не желаю тебе плохого, но это факт, что ты им здорово насолил. Даже сейчас. Они уверены, что мы находимся на холмах, открыли по ним ураганный огонь из орудий. А мы здесь. Так что стреляют впустую.

— Когда-то мы с отцом поймали браконьера. Он грозился, что, как только его выпустят из тюрьмы, подожжет наш дом. А вышел, поджег овин деревенской знахарки. Она вечером накануне нагадала ему, что он в течение пяти лет может спокойно «охотиться», потому что ему ничто не грозит, а уже утром мы его поймали.

— Не болтай столько! Лучше считай взрывы на холмах.

— Разве их сосчитаешь? Холмы горят, как факелы. Ну и горячо же там сейчас!

— Вот уже десять минут как стреляют. Вот-вот должны кончить, — вставил я.

— Ты прав. Слезаем с колокольни — и по машинам. Пока доберемся до холмов, наверняка перестанут. Артиллерийская подготовка атаки не может длиться слишком долго.

Канонада на холмах заглушала гул наших двигателей. Мы возвращались на свои позиции. Они сильно пострадали от артиллерийских снарядов. Чувствовался чад сгоревших петард. Следует признать, что артиллерия обладает огромной разрушительной силой. Если бы мы во время этого огневого шквала были на холмах, уцелели бы лишь немногие.

Мы выжидали. И вот у леса появились голубые облачка выхлопных газов, а на выпуклых частях касок заиграли матовые отблески солнечных лучей. Началось наступление. Чем ближе, тем отчетливее все видно. Шли танки, бронетранспортеры, развернутая в цепь пехота. «Противник» бросил в бой значительные силы. Видимо, побаивался нас. Огонь усилился. А мы молчим. Ждем. Ждали до последней минуты. Будто бы на холмах никого нет. Уже только километр отделяет нас от наступающих, восемьсот метров… четыреста…

— Огонь!

Гром их и наших выстрелов встретился на полпути. Повезло тем, кто прятался в это время в окопах. У меня звенело в ушах до самого вечера. «Противник» был остановлен. Через несколько минут он повернул назад. Преследовать его было рискованно. Командир роты получил иное задание.

— Старшина!

— Я здесь.

— Что у тебя хорошего на завтрак?

— Корейка, хлеб, черный кофе.

— Накорми бойцов перед выступлением. У нас полчаса времени. И о нас не забудь!

Где-то очень далеко били гаубицы. Эхо далекого боя долетало до нас, как глухой раскат надвигающейся бури. Время от времени над нашими головами появлялись самолеты или вертолеты. Их встречала укрывшаяся в лесу зенитная артиллерия. Когда в рации менялась частота или диапазон волн, слышны были зашифрованные распоряжения командиров соединений, донесения офицеров штабов, приказы. Без особого труда можно было различить польские, русские, чешские и немецкие слова. Продолжались большие учения, охватившие огромную территорию. Бои шли на суше, на море и в воздухе. Рота капитана Недели была лишь маленьким звеном этой крупнейшей операции, звеном, внешне не имеющим особого значения для затерявшихся среди лесов, озер целых армий. Это звено хотя было и маленьким, но прочным и стойким. Оно не пропустило «противника». Да и не могло пропустить, потому что из таких звеньев строились тактические и оперативные замыслы этих больших учений.

ШКОЛА ОГНЕВОЙ ПОДГОТОВКИ

Меня веселят, но иногда и раздражают отпускаемые по моему адресу шуточки в частях. Да и как над ним не шутить, если он ничего не делает, а только пишет. А писать, известно, простое дело: сел и написал. Вот и вся его работа. Я многим предлагал поменяться местами: они будут писать, а я командовать их подразделениями. Хотя бы на неделю. Они смотрели на меня как на сумасшедшего и весело смеялись надо мной в ответ.

— Эх, парень! — говорили. — Не может об армии писать тот, кто надевает мундир только на парад.

Однажды я наблюдал за тем, как двое бойцов с упорством маньяков чистили танк на короткой остановке.

— Зачем вы это делаете? — спросил я.

— Капрал велел, — ответили они.

Больше я их ни о чем не спрашивал. Спустя минуту появился капрал, командир танка. Видимо, он слышал мой вопрос. Наклонился ко мне и громко сказал:

— Чтобы не ржавел!

Я кивнул, что понял. Те двое, что чистили танк, радовались, как дети. Известно, у капрала на все есть ответ!

— Мы, танкисты, разбираемся в этом. Как будто бы груда железа, а на самом деле сложный механизм. Он состоит из нескольких тысяч различных деталей. И все надо знать!

— Не может быть! — удивился я.

— Да, да!

— А где в танке детали из дерева? — спросил я, стараясь, чтоб мой вопрос прозвучал невинно и наивно.

— Из какого еще дерева?

— Из обычного. В таком случае, почему подшипники ведущих и несущих колес смазываются тавотом, а не солидолом?

— Я — командир, а не техник… Мое дело знать тактику и стрельбу.

— Так какую надо давать поправку, когда танк и цель движутся в противоположных направлениях? Танк — прямо, а цель — по диагонали. Скорость — боевая, а кроме того, дует боковой ветер со скоростью десять метров в секунду?

Капрал покраснел. Видимо, от жары. Заявил, что его ждет командир взвода, и удалился в неизвестном направлении. Это было единственным способом поставить его на место. Не знаю, научил ли я его чему-нибудь таким образом. Парень не знал, что я имею какое-то представление о танках. Три года учебы в офицерском училище и несколько лет практики в частях не прошли для меня даром. Что-то осталось в клеточках мозга. Однако невозможно каждому рассказывать свою биографию, в которой не все представляет интерес.

Когда я иногда погружаюсь в раздумья, то охотно возвращаюсь к тому времени, когда был командиром танкового взвода. Таких, как я, в нашей части было шесть человек — молодых, только что окончивших офицерское училище, с удовольствием относившихся к работе. И не только… Старшие товарищи считали, что у нас ветер в голове… Наша часть отлично готовила молодых офицеров к военной службе. На недостаток занятий мы не жаловались. Все время проводились какие-то проверки, инспекции. И почти все заканчивались выездом на полигон или начинались с этого. Вспоминаю периоды, когда мы бывали на полигонах по тринадцать раз в году. Иногда мы торчали на полигоне по месяцу и дольше. Никто нас не гладил по головке. И хорошо. Временами я задумывался, что в действительности является моим домом — квартира в расположении гарнизона или палатка под соснами. В палатках мы провели не один месяц.

Вот один из них. Мы находились в то время в зимней школе огневой подготовки. Сейчас это называется более прозаически.

П е р в ы й  д е н ь. Я никогда не любил первый день на полигоне. И этот тоже не был исключением. Суматоха, беготня. Однако в конце концов, к моему удивлению, к вечеру район полевого расквартирования бойцов невозможно было узнать. Вырос маленький полотняный городок с улицами из палаток, кухней, служебными помещениями, магазином, заправочной станцией, мастерскими и машинным парком.

Сразу же после приезда в расположение лагеря командир роты собрал весь офицерский состав подразделения и и отдал соответствующие распоряжения. Капитан Бенедикт Центковский вместе с механиками-водителями отправился в машинный парк. Работы там хватало. Им надо было наметить стоянки для танков, проверить техническое состояние машин, заправку. К каждой машине подходила группа специалистов и проверяла по очереди агрегаты и узлы. Связистов интересовали рации и внутренняя телефонная связь, специалистов по вооружению — пушки, крепления пулеметов, прицелы и вообще все, что каким-то образом влияло на меткость стрельбы.

Старшина роты отвечал за разбивку палаток. Я дал ему в помощь несколько бойцов из взвода, высказав пожелания по внутреннему оборудованию палатки для офицеров. Командиры рот и командиры взводов собрались в большом зале старого барака, чтобы под руководством начальника штаба уточнить план учебы на ближайшие дни. С завтрашнего дня должны были начаться нормальные занятия. Для танкистов важнее всего стрельба — учебная и боевая. Чем больше общения с бортовым оружием, тем больше отверстий в мишенях. Однако стрельба в первые дни пребывания на полигоне не дает особых поводов для радости. Необходим короткий период адаптации. Бойцы должны привыкнуть к новым условиям учебы, к новым требованиям, отличающимся от тех, которые предъявлялись им на зимних квартирах. Некоторые уже на следующий день должны были ехать на стрельбище. Нам повезло.

Т р е т и й  д е н ь. Такой же морозный, как и предыдущие, а снегу прибавилось. Окрестности дрожали от взрывов петард, выстрелов из бортового оружия, бронетранспортеров и ручного автоматического оружия. Нормальный день на полигоне. С утра бойцы находились на стрельбищах и танкодромах.

Наша рота после завтрака также отправилась на занятия. Мы взяли с собой четыре танка и двадцать противотанковых мин. Учебный полигон располагался в двух километрах от лагеря. Там перекрещивались полигонные дороги, а в зоне его находились небольшая, вся в снегу сосновая роща и пригорок, с которого было видно даже лежащее вдалеке озеро. Вид на окрестности был замечательный. Мы разделили роту на три группы. В первую вошли командиры и механики-водители танков. Им предстояло тренироваться в вождении.

Юзек, или подпоручник Сыха, учил командиров орудий ставить противотанковые мины. На мою долю выпали заряжающие. Я отвечал за общее состояние их военных знаний. Я помогал им делать первые солдатские шаги, обучал их солдатской азбуке. Эти стрелки всегда окружены особой заботой. Ведь это те, кто стреляет. И чем более метко, тем лучше.

Мы установили один танк между деревьями и начали учебу. В машину забирались два бойца. Один занимал место командира орудия, другой — заряжающего. По команде командир орудия опускал пушку и через прицел искал мишень, установленную в километре от возвышенности. Он должен был определить расстояние до нее, установить прицел и выбрать тип снаряда. На это у него было немногим более десяти секунд. В это время заряжающий готовил боеприпасы для пушки и пулеметов, снимал чехлы. Возни много, а места в машине столько, что не повернешься. Каждое движение рукой или ногой должно быть отработано. Поэтому на тренировки, связанные с подготовкой к стрельбе, отводится немало времени. Они продолжаются до тех пор, пока боец не научится все делать автоматически.

Дул холодный ветер, но уже через двадцать минут никто, об этом не помнил. Одни вылезали из танка, другие — влезали, сменяя друг друга каждые несколько секунд. И все это с часами в руках. На современном поле боя побеждает тот, кто окажется быстрее. Это относится к летчикам, морякам, саперам, танкистам — ко всем.

Командиры и механики-водители танков учились искусству вождения машин то в походной колонне, то в боевом строю, по дорогам и бездорожью, по равнине и по лесу. Танк, несмотря на свой вес, быстроходная и маневренная машина. Он преодолевает крутые подъемы, рвы, глубокие и широкие водные преграды. Реагирует на каждое движение рычагов и педалей. Каждый член экипажа должен иметь по крайней мере две специальности. Механик-водитель готовится заменить в случае необходимости заряжающего, командир танка овладевает профессией водителя, а заряжающий учится стрелять. Я видел много раз, как после длительных марш-бросков командиры сменяли механиков-водителей, чтобы те могли отдохнуть и даже поспать в танке.

Вечером снова обучение вождению. Теперь уже в составе экипажа. Командиры принимали рапорты, отдавали команды членам экипажа, командиры орудий тренировались в умении пользоваться стабилизаторами. У механиков-водителей вместо обычных фар были включены приборы ночного видения. К такому освещению надо привыкнуть. В поле зрения попадает довольно большой участок местности, но все окрашено в зеленоватый цвет и как бы приближено.

В лагерь мы вернулись после двадцати часов. Все очень устали. Пробыть целый день на морозе — не большое удовольствие. Человек с наслаждением возвращается в палатку, где его ждет раскаленная докрасна железная печка и полевая койка со спальным мешком и двумя одеялами. В полдень провели электрический свет. С одной стороны, это хорошо: во время конспектирования не портятся глаза. Зато с керосиновой лампой уютнее. Она бросает тусклые круги света на стол, а вокруг полумрак. Не видно черной от копоти теплой пристегивающейся подкладки, уставших лиц товарищей и очищенных от коры веток, используемых вместо вешалок. Можно погрузиться в собственные мысли, помечтать, смотря в потолок. Кто что хочет.

После вечерней поверки в палатку просунулась голова Ромека из первой роты. Он искал четвертого для бриджа. На меня даже не взглянул. По его мнению, таких игроков, как я, надо либо топить, либо ставить к стенке. А еще друг! Склонился над Юзеком, и тот сразу же отложил в сторону интереснейшую книжку о самолетах. Видимо, Ромек наговорил ему всяческих небылиц, если уж он согласился: самолеты были увлечением Юзека. Он встал, взял шапку и сказал, что через час вернется. Старшина роты потер руки.

— Сам этого захотел, — заявил он. — Теперь нас осталось четверо, из которых один уже спит. Вот и хорошо, потому что у меня всего три бутылки пива.

Расхаживавший по палатке командир роты остановился.

— Где? — посмотрел он на старшину.

— В ящике!

Я быстро закончил стирать портянки и встал в очередь. Пиво можно пить у ларька, в баре, на пляже. С соком, водкой, приправами, кто как желает. Мы же пили его по-своему. Разливали во фляги и ставили их на печку. Когда оно закипало, добавляли по две столовые ложки сахара. Нет лучшего средства, чтобы согреться. Когда Юзек вернулся, мы уже спали.

П я т ы й  д е н ь. С самого утра мы бегали сломя голову. Узнали, что завтра начинается учебная стрельба, а через четыре дня — боевая. Бойцы были готовы к этому, хуже обстояло дело с танками. Мы должны были проверить все агрегаты и узлы, бортовое оружие и устройства к ним, рацию, внутренние телефоны, шлемофоны. Командир роты занялся организационными делами, капитан Центковский — осмотром двигателей, регулировкой коробки передач и рулевых тяг, Юзеку и мне доверили пристрелять пушки и пулеметы. Короче говоря, мы должны были выверить нулевые линии прицеливания пушки, пулемета и придела. Мы выбрали место вблизи стрельбища, с видом на расположенную вдалеке башню старой ратуши. Нам помогали командиры танков. Хотелось, чтобы они увидели, как это делается. В школе младших командиров об этом почти не говорилось.

Сначала мы пристреливали пушки. На выходных отверстиях стволов бойцы приклеивали две нитки крест-накрест. Глядя в отверстие бойка замка и манипулируя поворотными ручками башни, надо было установить пушку таким образом, чтобы линия, ведущая от глаза к верхушке башни ратуши, проходила через скрещение ниток, а прицел наведен на башню ратуши. Только после этих операций можно было приступить к проверке пулеметов. С ними было гораздо сложнее. Мы стреляли по специальным мишеням, фиксирующим попадание в цель и радиус отклонения. На основе полученных данных мы передвигали по вертикали или горизонтали болты, закрепляющие заднюю часть пулемета. Каждый, даже малейший поворот болта должен был быть точно рассчитан.

Со своими задачами мы справлялись по-разному. Все зависело от того, как танк эксплуатировался до этого, сколько прошел километров, на скольких был стрельбищах. Мы отправляли машину в лагерь только тогда, когда пушки и пулеметы были хорошо пристреляны. Молодые офицеры части даже соревновались негласно в том, кто скорее закончит подготовку бортового оружия к стрельбе, т. е. пристреляет пушку и пулемет. Возможностей к этому было достаточно на каждом полигоне. Первенство в этом принадлежало Сташеку Монтевскому, неплохо показал себя и Тадек Солтыс. Мы тоже старались не отставать от них. Правда, и без соревнования каждый хотел выполнить это как можно лучше. И не только потому, что при плохих показателях в стрельбе первым вопросом командира был: «Кто проверял этот танк, черт побери?»

В середине дня нас посетили несколько старших офицеров. Мы их не знали. Вероятно, они из вышестоящего штаба. Их привел майор из нашей части. Но почему именно к нам? Потом оказалось, что они проверяли план занятий в части и решили прийти сюда. Встали поодаль и, наблюдая за нашими действиями, обменивались замечаниями. Наконец подошли поближе. Юзек спрыгнул станка, стукнул резиновыми каблуками так, что хрустнули кости, и громко доложил, что и как. Это понравилось гостям. Наш майор был явно удивлен, но старался не показывать этого. Один из офицеров подошел к моему командиру танка.

— А вы что здесь делаете? — спросил он.

— Подношу боеприпасы и присматриваюсь к тому, что делает поручник Розбицкий, — выпалил тот на одном дыхании.

— Неужели так интересно?

— Так точно!

— В таком случае, почему вы сами этого не делаете?

— Потому что я, то есть мы… мы в школе не… — Он не знал, как выпутаться из этого положения.

— Разрешите доложить. В школе младших командиров им почти ничего не рассказывали об этом, — вмешался я. — Мы их взяли с собой, чтобы они помогли нам и посмотрели, как это выглядит на практике. Они уже многое узнали.

— Значит, они теперь сами могут пристрелять пулемет?

— Может быть, но я не уверен.

— Так почему не проверите?

— Сегодня на это нет времени. Завтра на стрельбище должны выехать танки, подготовленные во всех отношениях. Сделаем это в следующий раз.

— В какой еще следующий? Надо экспериментировать, надо предоставить этим молодым ребятам такую возможность. Сколько часов вы уже здесь находитесь?

— Четыре, — взглянул я на часы.

— За четыре часа можно научиться китайской грамоте. Что с этим танком? — показал он на машину, на которой я сидел.

— Бьет на восемнадцать сантиметров левее!

— Отлично. Как вас зовут? — обратился он к ближайшему от него бойцу.

— Старший стрелок Пентка.

— Влезьте в машину и установите пулемет.

Пентка посмотрел на меня умоляющим взглядом. Я пожал плечами и кивнул ему, чтобы он принимался за работу. Это распоряжение он выполнил без особого энтузиазма. Долго гремели в машине ключи и были слышны приглушенные проклятия. Через четверть часа в люке показалось мокрое от пота лицо.

— Возможно, кто-то из товарищей офицеров хочет проверить? — спросил я прибывших.

— Нет, нет… Вы, товарищ поручник, сами проверите. Может, что не так. Дадите несколько выстрелов, а мы посмотрим пробоины на мишени. И все станет ясным. Богдан, иди посмотри, отмечены ли старые пробоины на мишени.

— Не беспокойтесь. Мы поставим другую мишень, чтобы не было никаких сомнений, — выпалил я.

— Хорошая мысль!

Двое бойцов сняли пробитую пулями мишень и установили новую, без единой пробоины. Довольны были инспектора, и прежде всего я. Юзек, увидев, что мишени заменили, улыбнулся, подошел к Пентке и похлопал его по плечу. Это должно было означать, что все в порядке. Я взял несколько патронов и забрался в танк.

Мишень для пристрелки была установлена сравнительно близко. Я не знал, что делал боец в танке, какие болты подкрутил, какие открутил. Первый выстрел должен производиться в соответствии со всеми правилами. Я навел прицел на соответствующую точку на мишени и нажал электроспуск. На листе белой бумаги, левее нарисованных кругов, появилось небольшое пятнышко. Четыре тысячных! Я передвинул прицел на это расстояние вправо. Выстрел — и нули попали в центр маленького круга. Отлично! Переместил точку прицеливания на четыре вправо за пределы мишени — и третья пробоина появилась на правой стороне круга.

Гости, стоявшие у мишени, качали головами. Как будто бы все в порядке, только непонятно, почему такое большое отклонение.

Я предложил позвать оружейного мастера.

— Попробуем еще раз, — решил самый старший по званию. — Только стрелять будет боец, вот вы!

Я шепнул несколько слов ближайшему от меня командиру танка. Теперь тот, чья очередь была стрелять, уже знал, что при прицеливании нужно давать поправку на четыре тысячных правее. Выстрелы гремели один за другим. Стоявшие у мишени были поражены. Все пули попали в малый круг. Назначили следующего бойца, и опять тот же результат. Старший по званию из гостей отвел меня в сторону.

— Что скажете на это, поручник? Вам не стыдно, что ваши подчиненные стреляют лучше вас?

— Нет. Это приятно, когда ученики проф…

— Довольно!

Вечером я явился к командиру. «Старик» сидел за столом, выражение его лица не сулило ничего хорошего.

— С вами, Розбицкий, всегда какие-то проблемы. Не успели прийти в часть — женились. А теперь выясняется, что ваши подчиненные стреляют лучше вас. Вы такой офицер, как я… знаете кто?

— Знаю!

— Трое суток ареста!

— За что?! — проворчал я и «улетучился» из палатки.

Т р и н а д ц а т ы й  д е н ь. Бывали минуты, когда я завидовал пехоте. Разумеется, эти проявления слабости я тщательно скрывал от товарищей. Теперь я публично бью себя в грудь и признаюсь, что это не пристало танкисту. Такие минуты сомнений наступали в определенных ситуациях. Вот хотя бы в этот день. Я завидовал пехоте, что у них такие маленькие, даже уютные, мишени на полигоне. Летом человеку есть где спрятаться от солнца, зимой — от ветра. А у нас что? Огромная равнина, почти совсем лишенная больших деревьев, даже кустов. На краю этой равнины стоит двухэтажное строение. В нем размещается центр управления мишенями, установленными на определенной дистанции, укрытиями, танками и, разумеется, людьми. Это строение называется вышкой. Теперь на каждом стрельбище есть своя вышка. Однако я помню настоящие вышки, воздвигнутые из сосновых бревен, с отверстиями вместо окон, без дверей и электрических печек. Вот это были вышки! А теперь уже не то! Из кирпича, со всеми удобствами, с пультом управления, как на столах режиссеров телевидения. Сидит в таком помещении кто-то из штаба части, командир роты, руководитель стрельб и рядовой, подкладывающий дрова в печь. Остальные на открытой местности, на ветру. Летом еще терпимо, а вот зимой, когда ударит мороз, не помогают даже кожаный комбинезон, надетый на зимнюю форму, шлемофон на меху и теплые бурки. Человек считает часы и тех, кто еще не стрелял. Через определенные интервалы танки движутся в сторону мишеней, раздаются выстрелы пушек и стрекот пулеметов, видны кое-где взрывы, вблизи мишеней, и танки возвращаются. Смена экипажей — и снова вперед. Иногда заест пулемет, сгорит предохранитель у рации, кто-то плохо включит стабилизатор. Один стреляют, другие чистят снаряды для пушек, заряжают пулеметные ленты. Когда экипажи возвращаются на исходные позиции, на мачте «башни» вместо красного флажка поднимается белый. Он означает, что стрелять нельзя. Далеко в поле, на линии мишеней, вырастают, словно из-под земли, маленькие человеческие фигурки и бегут в сторону мишеней, подсчитывают количество пробоин, отмечают их и возвращаются в мощные бетонные укрытия. Оттуда передают данные по телефону в «башню».

Тринадцатый день на полигоне начался отлично. Впервые из пушек стреляли заряжающие. Это было их боевое крещение. Было заметно, что они очень волнуются и стараются добиться как можно лучших результатов. Так уж получается, что любая стрельба, даже из рогаток, вызывает желание состязаться с кем-нибудь, проверить свое умение. Я никогда не верил и не верю тому, что бойцу все равно, попадает он в мишень или нет.

Первый заряжающий поразил третьим снарядом мишень, имитирующую вражеский танк. Следующим стрелял рядовой Мирослав Гирко, один из лучших заряжающих в части. Когда танк двинулся, я подошел к стереотрубе. До меня не долетел еще грохот выстрела, а я увидел пробоину в толстом слое фанеры, за нею вторую и третью. Было на что посмотреть: концерт, а не стрельба. Другие стреляли не хуже. Скоро мишень пришлось заменить. Она выглядела как решето. Вечером мы привезли ее в лагерь и установили перед палатками нашей роты. Она говорила убедительнее любых слов о качестве стрельбы.

Наступила очередь стрелять и моему заряжающему. Я был командиром взвода, а одновременно и командиром танка. Поскольку стрелял солдат моего экипажа, я должен был ехать вместе со всеми. Место заряжающего занял командир орудия. На этот раз он заряжал пушку и пулемет.

Мы уселись в машину, я включил рацию и связался с «башней». Кристин опустил ствол пушки, включил электроспуск. Когда я услышал в наушниках команду «К бою!», механик-водитель уже включил первую скорость. По команде «Вперед!» он передвинул рычаг коробки передач, и мы тронулись. С этой минуты дорога была каждая секунда. На «башне» включили секундомеры.

— Цель видишь? — спросил я Крысека.

— Вижу!

— Какой прицел?

— Тринадцать, осколочно-фугасный!

— Дай лучше двенадцать!

— Есть!

— Хорошо.

— Осколочно-фугасным заряжай!

Щелкнул замок пушки. Командир орудия дослал снаряд.

— Осколочно-фугасный готов!

Я посмотрел в наблюдательное устройство на мишень. Цели были видны, но не очень четко. В воздухе висел небольшой туман и смазывал контуры предметов.

Я бросил взгляд на ствол пушки и задержал дыхание.

— Ты действительно видишь цель?

Ответом был выстрел — настолько сильный, что машину качнуло. Как положено пушке. Ствол слегка подбросило вверх. Когда снег опал, я увидел несколько фигур, в панике покидающих укрытие и прячущихся в неровностях местности. Я тотчас же включил блокирующее устройство и поднял пушку вверх.

— Разрядить пушку!

Командир орудия молниеносно выполнил это. Крысек удивленно взглянул на меня.

— Ты действительно видел цель?

— Ей-богу!

— Тогда проси его, чтобы с теми, кто лежит в снегу, ничего не случилось. Прокурор уже, наверное, в пути.

Мы вернулись на исходные позиции. Крысек больше уже не стрелял. Две машины помчались в сторону укрытия, нас окружили любопытные. Каждый хотел знать, что произошло. Я отвел заряжающего в сторону. В глазах у него стояли слезы.

— Товарищ поручник, я был уверен, что это мишень, и ударил по ней. Если бы я не видел разбегающихся бойцов, никогда бы не поверил, что это было укрытие.

Через два дня все выяснилось. Мишень и укрытие были похожи и по размерам и по цвету. Укрытие было немного темнее. Врач установил, что Крысек плохо различает оттенки цветов. Ни заряжающим, ни командиром орудия не мог быть. К счастью, никто из бойцов, сидевших в укрытии, не пострадал. Они бросились из него врассыпную, не поняв, что происходит. Когда сориентировались, что стреляют не по ним, ползком возвратились назад. В укрытии было все же безопаснее.

Д в а д ц а т ы й  д е н ь. После окончания занятий мы отводили всегда несколько часов на приведение в порядок боевой техники. Чистили вооружение, убирались внутри машин, заправляли баки горючим, подкручивали гайки, проверяли шплинты. Работы хватало. Больше всего времени занимали натяжка гусениц и чистка, а точнее, пробивка пушки. Вставляли в ствол деревянный шест (банник), обернутый тряпьем, и толкали его до тех пор, пока он не проходил насквозь. Это было не так-то просто. При каждом толчке шест углублялся не больше чем на два-три сантиметра. Его держали не менее четырех танкистов. А силенки у них было не занимать. Несмотря на это, вся процедура продолжалась около часа. После такой тренировки не было ни сил, ни аппетита.

Я оделся потеплее. Надвигались сумерки, крепчал мороз. Трещали деревья. Я разыскивал как раз какую-то инструкцию, когда в палатку заглянул дежурный.

— Товарищ поручник, тревога!

— Где?

— У нас!

— Кто объявил?

— Дежурный офицер. Он вызывает также командира роты.

— Он в танковом парке. Беги к нему! Пошли кого-нибудь к начальнику продовольственного склада. Пусть подготовит сухой паек. На несколько дней!

Покидая палатку, я слышал, как в парке уже гудели танковые подогреватели. Механики-водители остались у своих машин, остальные побежали в палатки за личным оружием и снаряжением. Не успел командир роты вернуться из штаба, как танки уже построились в колонну, стояли и ждали сигнала к выступлению. Офицеры захватили с собой карты с нанесенными на них районами сосредоточения.

Совещались недолго. В результате на дороге остались только танки командиров взводов и командира роты. Остальные вернулись в парк. Из их экипажей было образовано пехотное подразделение, во главе которого встал старшина роты. Мы получили одно задание, а пехота — другое. Каждый двинулся в свою сторону.

Я ехал в первой машине. Командир роты приказал мне довести колонну до назначенного района вблизи озера Глубокое. Я был еще слишком молодым, чтобы знать все дороги на полигоне и бездорожье. Впрочем, полигонная дорога понятие чисто условное, особенно зимой. Достаточно, чтобы по молодому лесу проехал на танке какой-нибудь безумец, и вот уже готова дорога, которой невозможно найти на карте. Включать фары было запрещено. Горели только зеленые и красные точки габаритных огней и приборы ночного видения.

У меня сложилось впечатление, что мы едем наугад. Но так только казалось. Механик-водитель отлично видел дорогу, умело объезжал опасные впадины и повороты, а также толстые деревья. Я высунулся по пояс из люка танка. Одной рукой я держал карту, другой защищал от веток лицо. За нами двигались остальные танки, не отставая от нас ни на шаг. В морозной тишине далеко разносился гул работающих двигателей. Я внимательно рассматривал окрестности и искал обозначенные на карте ориентиры. Это было не так просто. Несколько раз у меня возникало желание остановить танк и доложить командиру роты, что я не могу вести колонну. Потому что я не знал, где мы находимся. Однако мне было стыдно признаться в этом. Наверное, из-за экипажа. Он верил мне. Механик-водитель реагировал на каждую мою команду и без колебаний ехал туда, куда я ему велел. Командир орудия и заряжающий беззаботно спали, один удобно устроившись на полу, другой опираясь головой о привод стабилизатора. Они были уверены, что мы без каких-либо приключений доберемся до района сосредоточения.

Через два часа мы устроили короткий привал. В отдыхе нуждались все. Я, окоченев от холода, с трудом вылез из люка. Офицеры собрались у машины командира роты. Батя, высокий, уже немолодой капитан, взглянул на меня исподлобья и покрутил головой.

— Ну-ну! Ведете вы хорошо. Вероятно, когда-то здесь уже бывали?

— Да! Когда учился в офицерском училище, несколько раз прошел по этой трассе своими ногами.

— Вот и отлично! Тогда ведите до конца. Сегодня лучше не блуждать.

Я ожидал не этого. Мы проезжали глухие леса и снежные равнины, скованные льдом ручьи и стеклянные зеркала озер. Надвигалась ночь. В покосившихся хатках, которые мы миновали, горело все меньше света. В деревнях нас встречал уже только лай собак. Позже и они умолкли. Все живое пряталось от мороза. Мы продолжали ехать. В район сосредоточения добрались к полуночи. Укрыли танки под развесистой кроной вековой сосны и закрыли люки. Постепенно умолкли двигатели. Они наполняли благотворным теплом корпуса танков. Даже не верилось, что частичка тепла может принести человеку столько радости!

Я в течение двух часов обеспечивал радиосвязь взвода. Поэтому я не выключал рации и не снимал шлемофона. Антенна выхватывала из эфира какие-то далекие разговоры, сигналы и свистящие писки. Тепло постепенно расслабляло, и я уснул.

Я до сих пор поражаюсь солдатскому сну. В нем есть что-то специфическое. Будучи подхорунжим, я спал на ящиках с боеприпасами. А в это время мои товарищи стреляли из танков. Раздававшийся поблизости грохот выстрелов совершенно не мешал мне. Возле меня спали другие. Их тоже ничто не трогало. Однако достаточно кому-либо — пусть даже издалека и совсем тихо — объявить об окончании занятий, тревогу или сбор, назвать чью-то фамилию, как те, кого это касалось, тотчас же просыпались. Я спал, но как только в наушниках звучали мои позывные, я открывал глаза и подтверждал прием. Когда в четвертый раз я ответил: «Мелон», говорит «Ломница-2»! Слышу тебя хорошо!» — я уже не смог больше уснуть. Ругался механик-водитель, ему вторил заряжающий. В танке царила настоящая стужа. Коченели руки и ноги, стучали от холода зубы. Я приказал включить подогреватель масла. Он работал минут двадцать. Мне и командиру орудия было тепло, но заряжающий и механик-водитель продолжали стучать зубами. Я открыл люк. Наверху светились звезды. Броня, до которой я дотронулся голой рукой, щипала кожу. Расхаживавший между танками часовой сообщил, что на улице двадцать четыре градуса мороза. Не хватало только белых медведей. Я уже собирался было закрыть люк, как услышал вдалеке гул мотора. Я решил, что мы уже выступаем, и поэтому быстро включил рацию. Спустя минуту услышал в наушниках сонный голос:

— Кто, черт побери, включил двигатель?

— Докладываю — это я, «Ломница-2»!

— Кто вам велел?

— Чувство долга. Танк в любую минуту должен быть готов покинуть этот район. Поэтому двигатель должен быть теплым.

— Верно, верно! За эту идею вас следовало бы озолотить! Прогреть все моторы!

Я не стал ждать особого указания. Боясь, что кто-нибудь изменит в последнюю минуту решение, я приказал немедленно включить моторы. Через полчаса в танке снова стало тепло.

В шесть часов командир роты вызвал к себе весь офицерский состав. В течение часа мы наносили на карты изменившуюся тактическую обстановку. Появились новые сплошные и пунктирные линии, ромбики, кружочки с черточками, и крестиками, квадраты и треугольники. И каждый из них был сокровищницей знаний о войсках «противника» и собственных войсках. Перед, нашей ротой была поставлена задача уничтожить «противника», оборонявшегося между Гетманской горой и правой опушкой леса. Мой взвод, конкретнее — я с экипажем, должен был наступать на правом фланге роты.

Район сосредоточения мы покинули вместе с восходом солнца. Вставало красное от мороза, но отрадное утро. Мы радовались, что наконец-то закончилась кошмарная ночь. С задеваемых танками ветвей падали большие комья снега. Колонна въехала в окруженный деревьями и утопающий в снегу овраг. Затем она начала круто подниматься вверх, еще сто метров леса, и дальше расстилалась уже равнина. С одной стороны была видна Гетманская гора, с другой — стена соснового леса. Это было направление нашего наступления. Танки один за другим преодолевали подъем дороги и выезжали на равнину. Моя машина шла последней в колонне. Перед подъемом механик-водитель переключил скорость и прибавил газу. Танк преодолел с ходу половину подъема и вдруг замедлил скорость, гусеницы начали пробуксовывать на месте, и свыше тридцати тонн стали съехало вниз. Мы попятились, взяли разбег — и снова вперед. Но снова оказались внизу.

А тем временем на равнине завязался бой с «противником». Раздавались выстрелы из пушек и пулеметные очереди. Рота не могла без одного взвода перейти в наступление. Танки укрылись в деревьях и вели оттуда огонь по «противнику». Они внимательно следили за дорогой, на которой должен был показаться мой танк.

Другого выхода не было. Пришлось чуть-чуть свернуть с дороги и ехать по кустам можжевельника. Улучшилось сцепление у гусениц, и машина начала с трудом подниматься вверх. Словно по команде, со всех сторон из-за кустов и деревьев выскочили неприятельские солдаты и открыли по нас огонь. Нас это не очень волновало. Однако, когда они начали бросать в танк связки петард, дело приняло уже неприятный оборот. Одна из них едва не влетела внутрь машины, другую я успел сбросить на землю. Я приказал механику-водителю закрыть люк. И вовремя, потому что уже через минуту на волнорезе взорвалась одна из петард, вдребезги разбив передний щиток и две фары. В перископы я видел, как несколько вражеских солдат вскочило на наш танк, а спустя несколько секунд услышал срывающийся от злости голос механика-водителя:

— Товарищ поручник! Ничего не вижу!

Я понял, что произошло. Те закрыли снаружи смотровые щели приборов наблюдения. Вслепую никто не поедет. А если кто-либо из нас высунет из люка голову, то они его — цап! Мы попали в хорошо подготовленную засаду. Колонну они не трогали. Терпеливо ждали того, у кого будут трудности с преодолением скользкой преграды. И дождались. Выход был только один. Я приказал:

— Спустить ствол и вращать башней!

— Есть!

— Теперь уже вижу, — обрадовался механик-водитель.

— Прибавь скорость, а то снова «ослепнешь».

Как только мы появились на равнине, командир роты тотчас же отдал приказ наступать. Мы двигались, развернувшись в боевой порядок, и стреляли холостыми снарядами. Я обернулся назад. За нами наступала пехота. Она поддерживала нас. За нашим танком бежал весь мой взвод. Мы встретились на поле боя. За ночь ребята прошли немало километров. Видно было, что они очень устали. Гораздо больше, чем мы. Они бежали и стреляли из автоматов длинными очередями. Я помахал им флажками. Они заметили.

Через четверть часа на учебном поле начали происходить удивительные вещи. Пехота, едва поспевавшая за танками, вдруг опередила их и бежала впереди нас, то и дело оглядываясь. А за нами бежали солдаты «голубых» и ловили наших. Их было значительно больше, и они действовали совершенно свободно.

— Командир орудия! Поверни еще раз ствол назад! Только не стреляй.

— Слушаюсь!

— А ты, заряжающий, зажги дымовые шашки и остановись на минутку.

Сзади танка появился шлейф густого смолисто-желтого дыма. Машина остановилась, и подбегающая неприятельская пехота увидела направленный на нее ствол пушки. Никто не давал команды повернуть назад — сами разбежались во все стороны. Их гнал дым и злорадный смех моих спешившихся танкистов. Однако стоило мне показаться в люке, как смех тотчас же прекратился.

— Что, пташечки, удираете? От зайчиков? А еще танкисты! Ну-ну… Этот факт надо записать в историю нашей части. Большими черными буквами. Залезайте на танк, а то они вас всех переловят!

Танкисты стояли молча. Никто не хотел воспользоваться приглашением.

— Я сказал — залезать! Поедете как танковый десант. Иначе не догоним роту.

Через минуту все уже сидели на танке, держась за ручки башни, и неуверенно поглядывали на меня, не начну ли я снова подтрунивать над ними. А вообще, это были замечательные бойцы, хорошо подготовленные и честолюбивые. Они считали, что бегать за танками — это не их дело. Танкист так танкист. Я оставил их за холмами. У них была своя задача, у меня — своя.

После успешной атаки на позиции противника мы перешли к обороне. Выбрали огневую позицию и начали рыть окоп для танка. Ломали, долбили промерзшую землю, выкапывали узкие, но глубокие щели, закладывали в них по три бруска тротила, соединяли бикфордовым шнуром… и поджигали. Раздавался взрыв. Вверх взлетали груды земли и снега. Получался окоп нужной глубины. Саперными лопатками придавали ему необходимую форму. Мы так увлеченно работали, что даже не заметили, как с затянутого тучами неба начал падать пушистый снег. Он падал большими хлопьями на деревья, дороги, заметал оставшиеся после боя следы. В восемнадцать часов мы получили по радио сообщение, что «противник» потерял желание воевать и отступил на… заранее подготовленные позиции. Это означало окончание учений. Такие сообщения всегда приятны. Мы тотчас же выехали на танке из окопа и заняли новую огневую позицию. На этот раз в молодой сосновой роще. На небольшой поляне разожгли костер, достали из танка продукты: две банки говядины, термос с кофе и буханку хлеба. Хлеб настолько промерз, что его нельзя было даже сломать пополам. Кофе превратился в большой кусок льда. Мы расставили съестные припасы у костра. Через час они вернулись в нормальное состояние. Напряженный грохочущий боевой день сменился полной тишиной. Но в ушах все еще стоял шум.

Я велел принести из танка ведро и растопить в нем побольше снега, решив устроить «баню» для всех. Раздевшись до пояса, мы фыркали, как моржи. Двое мылись, а двое других поливали на них из кружек. Потом менялись ролями. Наконец-то наша кожа приобрела надлежащий цвет. Я не поддался уговорам переночевать в танке. После ужина натаскал еловых веток и разложил на них спальный мешок. Тепло от костра отлично защищало меня от мороза. Жаль только, что с одной стороны. Каждый час я переворачивался на другой бок. Остальные члены экипажа придумали еще лучше. Опустили в горизонтальное положение ствол пушки, перебросили через него брезентовый тент, которым накрывают танк, и получилась прекрасная палатка с полом. Жар от костра проникал в палатку, и было очень уютно. А снег падал и падал.

Д в а д ц а т ь  ш е с т о й  д е н ь. Прекратились шутки. У каждой дороги, ведущей на полигон, стоят щиты, информирующие о том, что нахождение на военной территории опасно для жизни. Сегодня возле каждого щита поставлен боец. Никто из посторонних не может проникнуть на эту территорию. На высоком возвышении оборудовав, наблюдательный пункт для членов уважаемой комиссии: удобные стулья, большие артиллерийские бинокли, теплые тулупы и горячий кофе. Внизу простиралось огромное учебное поле с холмами, оврагами, озерами и ручейками, островками кустарников и деревьев. На этом поле установлено несколько десятков мишеней, имитирующих окопавшиеся танки и орудия, ракетные установки, бронетранспортеры и группки атакующей пехоты. Одни цели, были неподвижными, другие передвигались в различных направлениях, третьи же показывались на несколько секунд и исчезали. Все они были окрашены в белый цвет и были почти невидимы на снегу.

Рота притаилась в лесу, ожидая сигнала к атаке. Мой взвод должен был наступать на правом фланге роты, а на левом — Сыха. В каждом танке было по нескольку снарядов для пушек и магазины для пулеметов. Все люки закрыты, и никто не имел права открывать их без разрешения командира. Мы молча сидели на своих местах, сосредоточившись до предела. Мой командир орудия уже раз двадцать проверял исправность электроспусков, смахивал несуществующие пылинки с прицела, осторожно дотрагивался до привода стабилизатора. Заряжающий приготовил пулеметные ленты и сидел как на иголках. Такая же атмосфера царила и в других машинах. Перед нами стояло трудное задание. Надо было, наступая на позиции «противника», поразить как можно больше мишеней. Общая оценка складывалась из оценки за стрельбу и тактические действия. Я задумался. Вдруг в наушниках затрещало.

— «Ломница-1, -2, -3»! В бой, вперед!

— Механик, вперед! — крикнул я водителю. Мотор заворчал, и машина почти сразу же сорвалась с места. Я не передавал приказа остальным машинам взвода. Все рации работали на одной и той же частоте, и приказ командира роты слышали все командиры танков. За моим танком двинулся весь взвод. Как только мы выехали из леса, я отдал приказ развернуться в боевой порядок. Я немного сбавил скорость, а остальные танки ускорили движение и направились правее и левее нас. В остальных взводах сделали то же самое. Я посмотрел налево, и на сердце у меня стало теплее. Вот это была картина! Повсюду, куда ни бросишь взгляд, двигались железные колоссы — тысячи тонн стали на гусеницах с настороженно выставленными вперед стволами пушек. Над машинами поднялось облачко голубоватых выхлопных газов, дрожала земля. Танковая атака набирала разбег. Мы пересекли шоссе, и спустя минуту на ближайших от нас холмах показались групповые цели пехоты.

— Сорок четыре, уничтожай тех, кто засел в кустах! По центру — мои. Сорок пять и шесть, ваши — справа! — бросил я в эфир.

Танки покачивались на неровностях местности, но стволы, направленные на цели, даже не дрогнули. Стабилизаторы — это умная вещь. Через узкие щели приборов наблюдения была видна вся панорама боя. Из ствола пулемета сорок четвертого вылетела лента трассирующих пуль. Возле кустов задымилось, и картонные фигурки пехотинцев исчезли. Они были поражены первой очередью. Башня танка повернулась чуть-чуть вправо — снова несколько коротких очередей.

— Черт побери! Где же мои цели? — выругался мой командир орудия.

— Уже в снегу, — ответил я. — Если будешь спешить, ни одной не поразишь. Стреляй не по пехоте. Вон там подальше окопался танк. Видишь его?

— Вижу!

— Какой установишь прицел?

— Девять.

— Хорошо. Только быстрее.

— Огонь!

Танк дернуло, и послышался металлический звон падающей гильзы. Заряжающий тотчас же дослал другой снаряд. Меня интересует, что происходит впереди. Окопавшийся танк командир орудия поразил первым снарядом. Не прерывая наблюдения, я похлопал его по плечу. Справа от нас два танка стреляли из пушек по установкам противотанковых управляемых снарядов. Не могли попасть в нее, поскольку перед мишенью возвышался небольшой пригорок, мешающий точно определить расстояние. Снаряды все время не долетали до нее.

— Сорок пятый, какой у тебя прицел?

— Тринадцать.

— Возьми пятнадцать и целься в середину! — сказал я командиру орудия.

Снова металлический звон пустой гильзы. На пригорке взметнулся столб из земли, щепок, разбитой фанеры и досок. Когда все это опустилось вниз, от мишени не осталось и следа.

Существует такой принцип: на поле боя стреляют сначала не по ближайшим целям, а по наиболее опасным. Даже если они расположены далеко. Противотанковые установки, гранатометы, танки и орудия — это грозное для танка оружие, которое необходимо немедленно уничтожить.

Мы были настолько поглощены уничтожением противотанковой установки, что не заметили группы целей, укрытых в старой траншее. Когда мы сориентировались в обстановке, они остались уже позади. Командир орудийного расчета повернул башню танка влево. Однако стрелять он не мог, поскольку слева наступали танки остальных взводов. Я хотел было отойти немного назад, но от этого намерения меня удержал голос в наушниках.

— Сорок третий! Наступай дальше! У меня тоже хватает боеприпасов, — узнал я голос командира роты.

Мы выехали на небольшое плоскогорье. Перед нами лежали руины какого-то здания, напоминающего по очертаниям мечеть, а еще дальше виднелась ветряная мельница. Между мечетью и мельницей мы увидели несколько мишеней, двигающихся прямо на нас. Они были довольно большими и напоминали по конфигурации танки. Это должно было означать танковую контратаку. Командир роты отдал приказ остановиться. Мы тотчас же внесли коррективы в наводку прицелов и открыли с места огонь. Бой продолжался тридцать четыре секунды. Мы вдребезги разбили мишени. И снова вперед. Через двести метров новый приказ остановиться. Получен сигнал об опасности с воздуха.

Теперь самым главным членом экипажа стал заряжающий. Он открыл люк и занял место возле крупнокалиберного пулемета. Проверил прицел и количество патронов в пулеметных лентах. На всех танках стволы крупнокалиберных пулеметов были направлены вверх. С помощью такого огневого заслона можно было успешно отражать атаки самолетов. Через десять минут мы услышали в небо гул моторов. Летел какой-то самолет, но не на нас, а рядом. Летел очень высоко. По внешнему виду мы определили, что это был транспортный самолет. Уж не собирается ли он выбросить парашютистов?

Наши предположения подтвердились. Глядя в бинокль, я видел, как открылись двери самолета и из них начало что-то падать. Спустя минуту в небе появилось множество темных точек, которые спускались на землю, приобретая очертания фигур парашютистов. Это были маленькие парашюты с грузом, имитирующим вражеских солдат. Пулеметы залаяли, как привязанные на цепь сторожевые собаки. Вверх взметнулся рой пуль, значительную часть которых составляли трассирующие. Парашюты качались от ветра и попадающих в них пуль. Мы прекратили огонь, когда последний из них упал на землю.

Замерзшие, уставшие, но веселые возвращались мы в лагерь. Со всеми заданиями мы справились отлично: уничтожили девяносто пять процентов всех наземных целей и более половины воздушных. Это результат, о котором многие мечтают годами. Лагерь встретил нас теплом палаток и столбами дыма, поднимающегося прямо вверх. Это был признак того, что завтра будет мороз. Однако нас это уже не трогало. Мы выполнили все самые важные учебные задания. Осталась стрельба из танков с закрытых огневых позиций, несколько часов топографии, обслуживание техники.

На вечернюю поверку явился сам командир части. Он посмотрел на всех, а затем подошел к каждому отдельно и пожал руку. Он ничего не сказал. Да и что можно сказать в такую минуту? Все отлично понимали друг друга.

Примечания

1

Женский батальон имени Эмилии Плятер. Девушек из него называли также «плятерувны». — Прим. ред.

2

Старший рядовой в артиллерии, соответствует ефрейтору. — Прим. ред.

3

Мокотув — район Варшавы. — Прим. ред.

4

Пудло — по-польски ящик, коробка; в данном случае — фамилия. — Прим. ред.

5

Товарищи, не стреляйте! (нем.)

6

Назад, назад! Живее! (нем.)

Content

Зарево

Флориан Новицкий КРАТЧАЙШИЙ ПУТЬ Повесть

«ИМПЕРАТОРСКИЙ ТРАКТ»

В СТРАНУ, ГДЕ ЦВЕТЕТ ЛЮПИН…

В ЛЮБЛИНЕ

НА ФРОНТ ПОЙДЕТ НАША РАТЬ

ПОСЛЕДНЕЕ ДЕЙСТВИЕ

Веслав Розбицкий ГДЕ ТОЛЬКО ОРЛЫ… Рассказы

ГДЕ ТОЛЬКО ОРЛЫ…

СОЛДАТЫ ГОР

27 МИНУТ НА ИСТРЕБИТЕЛЕ

ЧЕТЫРЕ ВАХТЫ НА ПОДВОДНОЙ ЛОДКЕ «ОРЕЛ»

ГОЛУБЫЕ, КАК МОРЕ, БЕРЕТЫ

ЗВЕНО БОЛЬШИХ УЧЕНИЙ

ШКОЛА ОГНЕВОЙ ПОДГОТОВКИ

Примечания