Анжела Долгова

Неизвестный фронт Гражданской войны: конфликт между властью большевиков и крестьянской массой в Пермской губернии

Научный редактор – кандидат исторических наук С.В. Карпенко (РГГУ)

Научные рецензенты:

– доктор исторических наук В.Ж. Цветков (МПГУ),

– кандидат исторических наук А.В. Крушельницкий (РГГУ)

© Долгова А.В., 2019

Предисловие

Дезертирство из вооруженных сил как социально-политическое явление отмечалось в разные исторические периоды и в различных странах. В каждом конкретном случае особенности этого явления состояли в его причинах, масштабах и последствиях.

В условиях окончания Первой мировой войны, начала и обострения Гражданской войны вооруженные силы Советского государства, равно как и вооруженные силы антибольшевистских режимов оказались вынуждены предпринимать меры против дезертирства, которое приобрело угрожающие масштабы для обеих противоборствующих сторон.

В России дезертирство как социально-политическое явление приняло особенно широкий размах в последний год Первой мировой войны. Большевики до своего прихода к власти в России в октябре 1917 г. самым непосредственным образом способствовали разложению русской армии, в том числе путем стимулирования дезертирства, которое стало наиболее острым проявлением ее разложения.

Поскольку подавляющее большинство населения страны составляло крестьянство, а оно являлось главным призывным контингентом для регулярной Красной армии, формируемой на базе мобилизаций, то именно эта категория населения дала больше всего дезертиров. Большевики понимали, что без поддержки основной массы крестьянства невозможно сформировать регулярную Красную армию и одержать победу в Гражданской войне. Однако именно крестьяне меньше всего хотели воевать.

Это нежелание крестьян воевать вылилось в полномасштабный конфликт с Советской властью, наиболее остро обнажившийся по причине перехода весной-летом 1918 г. от добровольного принципа комплектования к мобилизациям и обязательной службе. В результате у большевистской власти возникла острая необходимость в применении комплекса принудительных и воспитательных мер по отношению к крестьянству на почве мобилизаций в Красную армию и участия в ее рядах в Гражданской войне. Эти меры закономерно привели к трансформации дезертирства в бандитизм и распространению бандитизма во всех его проявлениях.

На почве массового дезертирства крестьян и широкомасштабной борьбы Советского государства с дезертирством, по сути, в тылу большевиков возник совершенно особый фронт Гражданской войны – фронт дезертиров. Или, как сами большевики его называли, «дезертирский фронт».

Дезертирство как явление имело яркие региональные особенности. Соответственно, свои особенности имели и события – военные, хозяйственные, социальные, идеологические, происходившие на «дезертирском фронте», которые определялись спецификой региона.

Следовательно, не изучив дезертирство крестьян и борьбу большевистской власти против него на региональном уровне, невозможно достоверно и в полной мере оценить значимость этого явления в общественно-историческом развитии страны, в особенности его влияние на процесс строительства вооруженных сил, на социально-экономическое состояние Советской России, на строительство большевистской государственности, на формирование социально-психологических отношений.

В этой связи особенно важно проведение именно системного исследования с использованием детального и полномасштабного анализа архивных документов, а также с учетом всего комплекса взаимовлияющих друг на друга региональных особенностей. Для обеспечения наибольшей полноты представлений о событиях тех лет необходимо изучить причины нежелания крестьян воевать, их пассивное и активное сопротивление Советской власти в неразрывной связи с мерами противодействия со стороны учрежденных большевиками органов власти, формы и масштабы этого конфликта между властью и массами.

О дезертирстве из Красной армии в годы Гражданской войны говорится в большом количестве работ, однако их авторы обычно ограничиваются пересказом уже известных сведений и воспроизведением уже устоявшихся оценок. Если подходить сугубо предметно, можно выделить всего три публикации, авторы которых конкретно-исторически, на широком круге источников раскрыли те или иные вопросы дезертирства и борьбы с ним. Все три – весьма небольшого объема и неравноценны с точки зрения содержательности, Источниковой базы, методики исследования, обобщения и выводов. Все это свидетельствует о крайне слабой изученности «дезертирского фронта» в эпоху Гражданской войны.

В 1926 г. вышло исследование бывшего работника Украинской комиссии по борьбе с дезертирством С. Оликова «Дезертирство в Красной армии и борьба с ним»1. Это единственный труд, основанный на документах – декретах и инструкциях по борьбе с дезертирством, и он представляет собой наиболее полное исследование. По мнению Оликова, к появлению дезертирства привели первые мобилизации в Красную армию, а наивысшей точки оно достигло в начале 1919 г., когда стали проводиться уже массовые мобилизации. Автор исследовал организацию и деятельность Центральной комиссии по борьбе с дезертирством. Он разделил предпринятые меры на две группы: карательные и предупредительные, обосновал справедливость карательных мер: мобилизации в Красную армию давали громадный процент уклонившихся, поэтому партия большевиков и Советская власть вынуждены были объявить беспощадную войну дезертирам, их укрывателям и пособникам. Массовый бандитизм, который проявился летом 1919 г., не был однородным. Он отражал стихийный протест малосознательных масс против действий власти. Кроме «массового» автор выделил «уголовный», «идейный» и «партийный» протест^2.

В.В. Овечкин в своей статье «Дезертирство из Красной армии в годы Гражданской войны», опираясь на архивные источники, привел данные о численности дезертиров в годы Гражданской войны, но при этом справедливо подчеркнул, что точное количество уклонившихся от службы определить трудно. Причины дезертирства автор указал в основном уже известные: продолжительность войны, сопровождавшейся небывалой разрухой и голодом, а также территориальный принцип комплектования армии, при котором самовольная отлучка к семье иногда приравнивалась к дезертирству^3.

Среди современных региональных диссертационных исследований следует отметить кандидатскую диссертацию К.В. Левшина^4. Это первая попытка изучить проблему на региональном уровне, на Северо-Западе России. Автор исследовал аппарат по борьбе с дезертирством и его эволюцию, меры борьбы и их эффективность, причины и типы дезертирства.

Таким образом, в целом явление дезертирства далеко от обстоятельного изучения^5.

Знакомство с отечественной литературой убеждает, что авторы работ, посвященных дезертирству как явлению, обошли вниманием принципиально важную сторону дела. А именно не поставили вопрос о соотношении общего и особенного в дезертирстве как явлении, исходя из различных региональных очагов его. Между тем без изучения этого вопроса невозможно проанализировать дезертирство и борьбу с ним как конфликт между населением и властью. Без конкретизации представлений о дезертирстве и борьбе с ним в различных регионах и их сравнительном анализе нельзя воссоздать сколько-нибудь достоверную картину этого явления и раскрыть то влияние, которое «дезертирский фронт» оказывал на становление советской государственности и на российское общество в эпоху Гражданской войны.

В настоящей монографии на примере Пермской губернии анализируется один из важнейших аспектов отношений власти и крестьян, который проявился в ходе мобилизаций в Красную армию: со стороны органов Советской власти – в разнообразных специальных мерах для выполнения планов создания массовой армии; со стороны крестьян – в различных формах массового противодействия этим усилиям власти. При этом уклонения от мобилизации и побеги из воинских частей рассматриваются в качестве органически связанных, взаимодополняющих способов дезертирства как социально-политического явления. А все события комплексно рассматриваются во «фронтовом масштабе»: как взаимосвязанные стороны существования единого фронта дезертиров.

Основу Источниковой базы монографического исследования составили неизвестные ранее документы, за долгие годы работы впервые выявленные автором в центральных и региональных архивах – Государственном архиве Российской Федерации, Российском государственном военном архиве, Российском государственном архиве социально-политической истории, Пермском государственном архиве социально-политической истории, Государственном архиве Пермского края, Центральном государственном архиве Удмуртской Республики, Государственном архиве Новосибирской области, Центре документации новейшей истории Свердловской области и других.

Наиболее многочисленные и значительные по своей информативности документальные источники представлены разнообразными делопроизводственными документами (приказы, отчеты, информационные сводки, материалы внутриведомственной и межведомственной переписки), которые были созданы в процессе деятельности местных партийных и советских государственных учреждений Пермской губернии. Прежде всего учреждений, специально ведавших организацией борьбы с дезертирством, – губернской, уездных и волостных комиссий по борьбе с дезертирством. Та часть документов, которая сохранилась до настоящего времени, отложилась в ряде фондов Государственного архива Пермского края.

Всего же были привлечены документы 35 фондов центральных и региональных архивов. Объем фондов весьма разнообразен. Фондирование проводилось зачастую с ошибками, что ощутимо сказывалось на работе по выявлению источников в этих фондах. Описи составлялись в 1950-е гг., заголовки не всегда соответствовали нормам оформления и очень часто не только не отражали содержание, но и вводили в заблуждение исследователя. Тем не менее в процессе работы в фондах удалось выявить свыше тысячи документальных источников. В их числе отчетные материалы, сводки по личному составу, директивы.

В Государственном архиве Пермского края были выявлены документы, которые позволили впервые всесторонне рассмотреть причины и проявления дезертирства, а также методы борьбы с ним. Важнейшие среди них – телеграммы и срочные донесения о положении дел на «фронте борьбы с дезертирством». В фонде представлены также протоколы заседаний комиссий, списки и анкеты дезертиров, переписка об их розыске и задержании, схемы распределения дезертиров на «злостных» и «не злостных».

Исследование архивных источников приводит к пониманию того, как функционировал аппарат по борьбе с дезертирством в Пермской губернии, каким был кадровый состав комдезертиров. Выявленные документы позволили сделать выводы об особенностях дезертирства применительно к Пермской губернии, выяснить ход и результаты мобилизаций в Красную армию, действительные масштабы дезертирства в губернии, перемещении дезертиров внутри уездов и между уздами, которое зависело от многих факторов – политической обстановки, близости фронта, наличия и деятельности военных и партийных организаций.

Особую ценность представляют ранее не опубликованные списки и анкеты мобилизованных, дезертиров, обнаруженные в ряде фондов, где указаны их возраст, происхождение, род занятий, отношение к Советской власти и к мобилизациям в Красную армию. Списки дают точные сведения о количестве добровольцев и дезертиров.

Следует отметить, что в архивных фондах зачастую сохранились лишь фрагментарные свидетельства о событиях того времени: разрозненные сводки и доклады, обрывки телеграмм, отправленных партийными и советскими работниками о том, как разворачивалась борьба с дезертирством и в каких условиях приходилось бороться с ним.

Вместе с тем во многих фондах содержатся неоценимые по своей информативности источники, характеризующие личностные качества дезертиров и участников борьбы с дезертирством – записи показаний, рассказы, записки и краткие воспоминания офицеров, комиссаров, рядовых, дезертиров, участников крестьянских восстаний; заключенных под стражу, представителей ЧК и членов комиссий по борьбе с дезертирством; мирных жителей, ставших случайными свидетелями происходивших событий. Особое значение имеют показания и воспоминания крестьян, ставших жертвами борьбы власти с дезертирством. Среди них были и те, кого приговорили к смертной казни и кто оставил предсмертные записки, которые также сохранились в архивах.

Следует сказать, что цитируемые в книге документальные архивные материалы приводятся с сохранением орфографии и стиля оригиналов, т. е. без редакторской правки.

Выражаю искреннюю благодарность заведующему кафедрой истории и исторического архивоведения Московского государственного института культуры генерал-лейтенанту Решетникову Леониду Петровичу за поддержку моих начинаний и помощь.

Выражаю глубокую признательность историку Леониду Аркадьевичу Обухову из Пермского государственного университета, чьи лекции вдохновили автора на выбор темы будущего исследования.

Сердечно благодарю историков Александра Борисовича Безбородова, Елену Владимировну Барышеву, Алексея Алексеевича Киличенкова, Александра Владимировича Крушельницкого и Сергея Владимировича Карпенко из Российского государственного гуманитарного университета, чьи замечания и советы были очень полезны при работе над книгой.

Примечания

1 Оликов С. Дезертирство в Красной Армии и борьба с ним. [М.], 1926.

2 Там же. С. 69.

3 Овечкин В.В. Дезертирство из Красной армии в годы гражданской войны // Вопросы истории. 2003. № 3. С. 108–115.

4 Левшин К.В. Дезертирство в Красной армии в годы гражданской войны на Северо-Западе России, 1918–1921 гг.: Дис… канд. ист. наук. СПб., 2012.

5 Долгова А.В. Тема дезертирства в годы гражданской войны в отечественной и зарубежной историографии в первые годы советской власти // Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук. 2009. № 12. С. 46–49.

Часть I

Первые мобилизации в Красную армию в Пермской губернии и начало уклонения от призыва и дезертирства крестьян (май-декабрь 1918 г.)

«Угрожала опасность жизни и разорение домашности»: причины, способы и масштабы уклонения от призыва и дезертирства крестьян

Дезертирство из Русской императорской армии, как массовое явление, возникло в годы Первой мировой войны. Зимой 1915/16 г. в плену у противника находилось 2 млн военнослужащих, а дезертиров насчитывалось 1,5 млн, что вместе составляло треть всей армии и около половины армии, находившейся на фронте. Увольнение старших возрастов и отпуск части солдат, призванных из деревни, на полевые работы усугубляли положение^1. Основную массу дезертиров составляли крестьяне, на социально-экономическое положение, повседневность и сознание которых Первая мировая война оказала сильнейшее воздействие^2.

Вместе с тем уклонение крестьян от призыва и их дезертирство из рядов армии во времена Первой мировой, а позднее Гражданской войны – два сильно разнящихся явления^3. Это касается как факторов, так и способов уклонения и дезертирства. Более того, эти отличия в немалой степени породили и отличия в методах борьбы властей (имперского правительства, Временного правительства, Совета народных комиссаров) с уклонением и дезертирством крестьян^4.

Опыт Первой мировой и Гражданской войн свидетельствует о том, что для уклонения от призыва в армию и дезертирства из ее рядов существовало множество причин. При этом выделить «в чистом виде» какую-либо одну причину, которая побуждала уклониться или дезертировать, при анализе сохранившихся документальных материалов крайне сложно. Эти явления вызывались, как правило, многими общими факторами и конкретными причинами. На решение того или иного военнослужащего или группы солдат уклониться или дезертировать обычно влияло сочетание нескольких причин, обусловленных общими факторами.

Рассмотрение этих причин начнем с их предварительной систематизации.

* * *

Предварительно все причины можно свести в четыре основных группы: военно-политические, экономические, социальные и психологические.

Военно-политические причины: влияние политических партий; увлечение солдат политикой; принудительный характер мобилизаций; близость фронта; перемещение линии фронта; дезорганизаторские действия принудительно мобилизованных в ряды Красной армии; бюрократизация военных учреждений; дискредитация Красной армии в глазах значительной части мобилизованных как следствие работы советских учреждений и партийных органов; неуставные отношения в армии; непринятие или недостаточная действенность мер по предотвращению уклонения и дезертирства.

Экономические причины: разруха на транспорте, невозможность доставки продовольствия, нехватка обмундирования, т. е. плохое снабжение Красной армии в целом и тех или иных групп военнослужащих в частности; отрыв мобилизуемых от хозяйственных и полевых работ; реквизиции зерна, скота, лошадей и т. д. на нужды Красной армии.

Социальные причины: изменение социального состава армии за свет мобилизации крестьян и старых военных специалистов, социальная незащищенность военнослужащих и их семей (отсутствие льгот, пособий); произвол, безразличие и бюрократизм местных властей в отношении членов семей военнослужащих.

Психологические причины: страх смерти; переживание мобилизуемых за благополучие семьи и хозяйства; всеобщая паника на фронте вследствие слухов об успешном наступлении противника («Обходят!»), а также слухов о поражении или массовой сдаче в плен; физическая и моральная усталость; болезни; гибель земляков и боевых товарищей; религиозные убеждения; малодушие местных и армейских работников, занимавшихся борьбой с уклонением и дезертирством.

* * *

Декретом Совнаркома РСФСР от 15 января 1918 г. было положено начало строительству регулярной Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) на основе принципа добровольности.

Одной из трудностей, которая возникла с началом формирования РККА и продолжала сохраняться в последующие годы, была острая нехватка финансовых средств. А ведь добровольно вступавшие делали это в том числе из материальных соображений. Поступая на службу, они считали, что Советская власть не должна скупиться на их жалованье.

Так, 28 января 1918 г. председателю Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Я.М. Свердлову пришло письмо, в котором «солдаты финского стрелкового полка» (точное название полка установить не удалось) обратились с характерной просьбой:

«Товарищ председатель, покорнейше просим Вас сделать доклад на Всеобщем собрании ВЦИК. Нами встречено на столбцах газеты „Правда“ предложения Главковерха Крыленко о формировании социалистической армии исключительно из добровольцев. Да, это истинный путь для закрепления Революции, земли, воли и мира. Товарищ, председатель, прокатилось эхо и замерло. На бумаге писалось, а на деле не исполнялось. Нет точной формалистики, по которой могли бы руководствоваться люди, желающие стать в ряды этой армии. Не указано точного оклада жалования по должности и в рядах. Одни говорят 50, другие – 80 рублей в месяц. Так что определенного ничего нет. С природой человека родится с ним добро и зло, при теперешней нашей жизни побивает зло добро… Просим вас о скорейшей выработке оклада жалования. Так, чтобы могло равняться в среднем заработкам рабочего на заводе, хотя рабочий и кормится из этой суммы. Но надо считаться с тем, что они находятся в безопасности. А не за эти несчастные 50 рублей решаться ежеминутно своей головой. Только при таких условиях нашего мышления можно надеяться на скорый успех формирования социалистической армии»5.

Надо полагать, подобных обращений было немало.

22 апреля того же года ВЦИК принял декрет «О сроке службы в Красной армии», которым устанавливалось, что каждый гражданин, добровольно вступающий в РККА, обязан прослужить в ней не менее шести месяцев. Ранее этого срока и самовольно покинувший армию должен быть подвергнут ответственности, «вплоть до лишения прав гражданина Советской республики»6.

Тремя неделями ранее, 31 марта 1918 г., приказом Высшего военного совета, сразу после назначения Л.Д. Троцкого его председателем, был создан Приуральский военный округ, который декретом СНК РСФСР от 14 мая 1918 г. был преобразован в Уральский военный округ, состоящий из Вятской, Пермской, Уфимской, Оренбургской и Казанской губерний с центром в Екатеринбурге (в августе-ноябре 1918 г. округ подчинялся командованию 3-й армии, в апреле-ноябре 1919 г. – РВС Восточного фронта).

29 мая 1918 г. для управления округом был сформирован Уральский окружной военный комиссариат в составе окружного военного комиссара Ф.И. Голощекина, военного комиссара С.А. Анучина и военного руководителя Д.Н. Надежного^7.

Тогда же, 29 мая, ВЦИК принял постановление «О принудительном наборе в Рабоче-крестьянскую Красную армию рабочих и беднейших крестьян», которым добровольческий принцип комплектования Красной армии заменялся всеобщей мобилизацией «для отражения обнаглевшей, на почве голода, внешней и внутренней контрреволюции»8. Классовый принцип построения армии распространялся на рабочих и крестьян. Вооружение буржуазии, в том числе и деревенской, исключалось^9.

10 июля 1918 г. Троцкий, уже народный комиссар по военным и морским делам, выступил на V Всероссийском съезде Советов с тезисами о Красной армии. Он особо подчеркнул, что она должна быть построена на основе жесткой революционной дисциплины. «Хулиганские элементы, которые грабят и насилуют местное население или устраивают мятежи, шкурники, трусы и дезертиры, которые покидают боевые посты, должны караться беспощадно»10. В его тезисах также говорилось о необходимости привлекать к ответственности командный состав за непринятие мер по борьбе против дезертирства.

* * *

По данным на 1920 г., площадь Пермской губернии составляла 165 962,69 кв. км с населением 1800 403 человек, из них мужчин —801982, женщин —998 421 (до Первой мировой войны численность населения губернии составляла 3 809 720 человек). В городе Перми проживали 33 063 мужчины и 36 982 женщины, то есть 70 045 человек.

Национальный состав губернии был пестрым: русские – 1329 086, украинцы – 938, белорусы – 3259, поляки —1571, остальные славянские народы —171, литовцы —544, латыши– 1523, романские народы – 79, немцы – 1549, евреи – 3529, грузины – 5, греки – 10, армяне – 19, финны – 130, вотяки – 6778, эстонцы – 703, зыряне – 4346, пермяки – 114 020, меря—1732, татары – 32487, башкиры, тептяри – 48 426, чуваши —108, китайцы, японцы —317, прочие народности– 2515 человек^11.

До революции в Пермскую губернию входили 12 уездов: Верхотурский, Екатеринбургский, Ирбитский, Камышловский, Красноуфимский, Кунгурский, Осинский, Оханский, Пермский, Соликамский, Чердынский и Шадринский. Постановлением НКВД РСФСР от 15 июля 1919 г. из Пермской губернии была выделена Екатеринбургская губерния в составе Екатеринбургского, Верхотурского, Ирбитского, Камышловского и Шадринского уездов. В Пермскую губернию вошли шесть уездов: Пермский, Кунгурский, Осинский, Оханский, Усольский (бывший Соликамский) и Чердынский, в совокупности составлявшие 254 волости.

Установление Советской власти в Пермской губернии, равно как и строительство РККА, имело свои особенности. Ввиду разнородности населения, а также неодинакового отношения к большевикам Советская власть встречала немалое сопротивление и была установлена в некоторых районах значительно позже остальных.

Например, в Чердыни в Совете рабочих и солдатских депутатов, который был создан 20 марта 1917 г., большинство составляли меньшевики, эсеры и беспартийные. Это связано с тем, что до революции уезд являлся местом политической ссылки, и большая часть ссыльных состояла из меньшевиков и эсеров. Чердынское уездное земское собрание вынуждено было признать Совет, включив в свой состав его представителей. Первые большевики появились только в октябре 1917 г., а установление Советской власти растянулось до марта 1918 г. Совет, как политическая организация, с момента его образования имел сильные позиции, и Земское собрание поддержало его, в связи с чем принято говорить о сложившемся здесь двоевластии.

Кроме того, в Чердынь и Соликамск были отправлены отряды Красной гвардии, которые разгоняли земства и небольшевистские Советы. В Перми в середине мая восстали рабочие Главных железнодорожных мастерских и Мотовилихинского завода. 27 мая Оса и Осинский уезд были объявлены на военном положении^12. Это обеспечило переход власти к Советам.

В конце мая 1918 г. в Пермской губернии введено военное положение, что совпало с переходом от добровольческого принципа формирования РККА к мобилизационному. Началось строительство Красной армии и в Пермской губернии.

На основании декрета СНК РСФСР от 8 апреля 1918 г. «О волостных, уездных, губернских и окружных комиссариатах по военным делам» приказом Пермского губернского военного комиссара от 11 июня 1918 г. было организовано семь уездных военных комиссариатов: Пермский, Кунгурский, Осинский, Оханский, Верхотурский, Соликамский, Чердынский^13.

Из анкеты Осинского уездного военного комиссариата (к 3-му съезду военкомов и военруков Уральского военного округа) мы узнаем, что таковой был сформирован 1 июня 1918 г. в составе военных комиссаров – И.Е. Колегова, П.М. Веретенникова, военного руководителя – А.П. Банникова (бывший прапорщик, войсковой техник, анархист-коммунист). В волостях было образовано 56 комиссариатов. При уездном военкомате подготовили пять «казарм», в которых были «устроены нары на 1000 человек, вполне пригодные в санитарном отношении». По словам военного комиссара, «…освещение керосином достаточно…, чувствуется недостаток ламп. Предметы продовольствия получаются из уездпродкома и часть из губвоенкома. Нет крупы, масла, чаю, табаку, в каковых чувствуется нужда. На учете состоит всего в возрасте от 16 до 40 лет 38 039 человек. Родившихся 1898 г. подлежит мобилизации 1853 человек. Какова работа волостных комиссариатов: в связи с восстанием белогвардейских банд, с занятием ими до 20 волостей, работа протекает не в нормальных условиях»14.

23 июня для управления гарнизоном при Пермском губернском военном комиссариате учреждается Комендантская часть, начальником которой был назначен С.С. Гильденбрант^15. В городе Перми 5 июня утвержден военный комиссариат в составе Синицына, Кержакова и Андреева^16.

Практически сразу с началом военных действий против выступивших на борьбу с Советской властью возникла частая смена руководящего состава военкомата. Очень скоро выяснилось, что данное явление стало характерным для всех органов власти на уровне как губернии, так и уезда и волости.

26 июня на должность военного руководителя при Пермском губернском военном комиссариате получил назначение Николай Михайлович Фокин^17.

9 августа в должности военного комиссара был уже С.А. Окулов – георгиевский кавалер, унтер-офицер лейб-гвардии Преображенского полка. Будучи комендантом города Перми и начальником гарнизона, он без боя сдал город 25 декабря 1918 г., за что чуть не был расстрелян комиссией ЦК, возглавляемой Дзержинским, однако реабилитировал себя, когда принял непосредственное участие в освобождении Перми 30 июня 1919 г.18

Уездный военный комиссариат являлся главным военным учреждением в уезде. Он должен был давать указания, руководить и наблюдать за деятельностью волостных комиссариатов и подведомственных ему войсковых частей, управлений, учреждений и заведений военного ведомства. В его ведении находились строевая и хозяйственная части самого комиссариата, допризывная подготовка и всеобщее военное обучение трудового населения, плановое формирование порученных ему войсковых частей, их подготовка и служба, комсостав, учет военнообязанных, поставка лошадей, повозок и упряжи в войска и все вопросы военной службы. Уездный военкомат должен был удовлетворять всеми видами довольствия (продовольственным, вещевым, денежным, квартирным, артиллерийским и инженерным, санитарным и ветеринарным) волостные военкоматы, а также войсковые части, управления, учреждения и заведения военного ведомства, расположенные в уезде^19.

В случае необходимости при уездном военкомате должен был учреждаться пересыльный пункт.

Уездный военный комиссариат находился в прямом подчинении уездного военного комиссара. Военнослужащие уездного военкомата должны были избираться и назначаться на должности первых четырех разрядов, избираться по соглашению губвоенкомата с соответствующими окружными управлениями^20.

При организации волостных военных комиссариатов уездным волостным комиссариатам предоставлялось право объединять волости в районы для создания общего для всего района военного комиссариата с правом волостного^21.

Волостные комиссариаты должны были обращаться только в «свой» уездный комиссариат. В особых случаях им разрешалось непосредственно обращаться в губернский комиссариат, ставя в известность «свой» уездный комиссариат.

Через волостные или районные Советы должна была производиться выдача пайков семьям красноармейцев по их месту жительства. В случае невозможности этого (пребывание семьи в занятых противником местностях и т. д.) – на руки красноармейцу: тогда пособие должно было выдаваться по предоставлении исчерпывающих данных о составе семьи.

Губернский военный комиссариат мог возбуждать ходатайство о предоставлении права производить выдачу пайков по ставкам, соответствующим прожиточному минимуму каждого неработоспособного члена семьи с тем, чтобы общий паек семьи не мог превышать 100 руб. в месяц^22.

* * *

Для борьбы с Чехословацким корпусом, Народной армией Комитета членов Учредительного собрания (Комуча) и Сибирской армией Временного Сибирского правительства 13 июня был образован Восточный фронт под командованием левого эсера М.А. Муравьева. На Среднем Урале был образован Северо-Урало-Сибирский фронт, реорганизованный в конце июня в 3-ю армию под командованием Р.И. Берзина. 3-й армии противостояли части Екатеринбургской группы Сибирской армии под командованием полковника С.Н. Войцеховского, а затем Р. Гайды.

Приказом Пермского губернского военного комиссариата от 12 июня 1918 г. для объединения деятельности по организации боевых частей, проведения мобилизации в Красную армию и ведения боевых операций в Пермской губернии при военном комиссариате был образован Оперативный отдел. Начальником отдела был назначен член коллегии Народного комиссариата по военным делам В.А. Трифонов. Начальником штаба Оперативного отдела стал член коллегии Отдела формирования и обучения при Всероссийской коллегии Красной армии Ф.П. Никонов, военным комиссаром – С. Окулов, заведующим Отделом формирования и обучения – Пинягин^23.

23 июня 1918 г., согласно инструкции к декрету СНК от 8 апреля 1918 г. «О волостных, уездных, губернских и окружных комиссариатах по военным делам», для управления гарнизоном при Пермском губернском военном комиссариате учреждалась Комендантская часть, начальником которой был назначен Сергей Сергеевич Гильденбрант^24.

В Богословской волости Оханского уезда был учрежден волостной военный комиссариат в составе Сергея Александровича Машьянова, Ивана Павловича Каржина и Ивана Алексеевича Архипова^25. 5 июня был утвержден военный комиссариат завода Мотовилихи в составе Синицына, Кержакова и Андреева. 22 июня был утвержден состав Пермского уездного военного комиссариата в лице Федора Ефимовича Колобова и Николая Трифоновича Ершова^26. Военным комиссаром Усольского уезда был назначен Коуров^27.

* * *

В своей работе губернский, уездные и волостные военные комиссариаты столкнулись с дезертирством, как массовым явлением, не сразу.

После обнародования объявлений о призыве на службу в Красную армию наблюдались лишь отдельные случаи уклонения. Такие события, как Ижевско-Воткинское и другие восстания, происходившие летом 1918 г., несмотря на то, что следствием их стало дезертирство из РККА, не были связаны с нежеланием служить среди крестьян, а, как будет показано ниже, имели сугубо политические и социально-экономические причины.

В начале Гражданской войны причин нежелания служить в новой армии у крестьян было несколько. Прежде всего таковой явился страх быть убитым, который дополнялся беспокойством за свою семью и хозяйство.

В июне 1918 г. военный комиссар Ошьинской волости Осинского уезда заявил военкому города Осы, что из 23 красногвардейцев «изъявил желание служить в рабоче-крестьянской армии только один человек»28. В том же уезде в с. Фоки мобилизованные, не желавшие служить в армии, убили несколько членов волостного исполкома^29.

Вместе с тем списки мобилизуемых составлялись волостными комиссарами регулярно, без каких-либо промедлений. Желающих служить было более, чем требовалось, а количество дезертиров незначительным. Среди добровольцев были те, кому едва исполнилось 16 лет. Скорее всего, служба в Красной армии привлекала революционно настроенную крестьянскую молодежь возможностью активной борьбы, жаждой «приключений», самой неизвестностью и одновременно престижностью. Для низших слоев это была еще и возможность «выбиться в люди», сделать военную карьеру.

В приказе Пермского губернского военного комиссариата от 9 августа 1918 г. отмечалось, что, «по некоторым сведениям, основную часть добровольцев составляют мальчики 16–18 лет», при том что декретом ВЦИК 25 апреля 1918 г. призывной возраст определялся с 18 лет и указывалось, что «16–18 летние добровольцы не вполне пригодны для военной службы, так как тяжесть этой службы не соответствует физическому их развитию, к тому же от этого возраста нельзя ожидать вполне сознательного отношения к делу»30. Иначе говоря, энтузиастов, не достигших призывного возраста, рекомендовалось отправлять домой до возмужания.

Помимо военкоматов списки иногда составляли учреждения, не имеющие на то право и без каких-либо оснований. Приказом Пермского губернского военкомата от 16 июля 1918 г. во исполнение приказа народного комиссара по военным делам Л.Д. Троцкого от 10 июля 1918 г. руководителям военных округов и губернским областным комиссариатам по военным делам запрещалось проводить на местах мобилизации местным органам управления, за исключением случаев, когда «по боевой обстановке проведение таковых являлось необходимостью и в короткий срок, при отсутствии возможности по телеграфу испросить распоряжения высшей государственной власти»31. При возникновении «надобности в местной мобилизации» следовало доносить об этом народному комиссару с указанием оснований^32.

Приказ Пермского губвоенкомата был вызван тем, что на местах производились мобилизации по инициативе местных органов управления «на весьма разнообразных основаниях». В приказе подчеркивалось, что «такой порядок вносил дезорганизацию в общее Государственное дело обязательной военной службы, установление которой было предложено»33.

Наряду с этим различного рода трудности в деле комплектования Красной армии личным составом вынуждали местных большевиков нередко переходить к насильственным мобилизациям. В разных источниках, в частности в переписке между военными учреждениями, упоминаются «обязательные» и «принудительные» мобилизации. Термин «обязательные мобилизации» употреблялся теми, кто их проводил посредством приказов и повесток военных учреждений.

Термин «принудительные мобилизации» означал конвоирование мобилизованных к месту службы, применение физической силы, оружия, угроз, уговоров или морального нажима. Он часто использовался самими мобилизованными, чтобы в критический момент снять с себя ответственность за службу в армии. Так, военнослужащий, попавший в плен к противникам большевиков, на вопрос, почему он пошел служить в Красную армию, мог уверенно ответить, что «был принудительно мобилизован». С этой целью на призывных пунктах мобилизуемые нередко просили выдать справку или указать в военном билете принудительный характер службы. Так, 26 апреля 1920 г. в Пермскую губЧК поступила сводка, «в коей, между прочем, определенно указывалось, что делопроизводитель Пермского уездного военкомата некто Субботин совершает подделку документов, которые и выдает за известную мзду: продукты и прочее, красноармейцам»34.

Подобные справки-«удостоверения» выдавались все теми же сельскими обществами при участии ревкомов, что имело место в декабре 1918 г. Возможно, сельские общества таким способом активно пытались помочь крестьянам обезопасить свою жизнь на случай отступления Красной армии и попадания в плен к противникам большевиков. Известны факты, когда сельские общества проводили собрания и выдавали крестьянам справки о принудительной мобилизации в белую армию на случай ее отступления. Если обратиться к более поздним показаниям на сельских сходах дезертиров из Красной армии, а также тех, кто добровольно служил на стороне белых или принимал участие в Ижевско-Воткинском восстании, то выясняется, что общества осуждали их, не поддерживали^35.

Мобилизации проходили регулярно на основании декретов, приказов, распоряжений и предписаний центральных и местных органов Советской власти, распространявшихся на разные категории населения – рабочих, крестьян, офицеров и унтер-офицеров 1890–1898 гг. рождения. Так, за декретом СНК от 29 июля последовал приказ СНК от 2 августа, затем телеграмма Пермского губвоенкомата от 2 сентября, телеграмма того же учреждения за 28 сентября, далее – распоряжение командующего особыми отрядами 3-й армии от 1 октября о мобилизации в Красную армию^36.

Приказ по войскам 3-й армии Восточного фронта от 26 сентября 1918 г., изданный во исполнение приказа РВСР от 11 сентября 1918 г., предусматривал призыв на действительную военную службу на всей территории Республики всех граждан, родившихся в 1898 г., бывших офицеров и военных чиновников 1890–1897 гг. рождения, бывших унтер-офицеров, родившихся в 1890–1897 гг. Согласно приказу призыв следовало начать 1 октября: бывших офицеров, военных чиновников и унтер-офицеров, в том числе родившихся в 1898 г. В приказе также говорилось: «Прочих граждан, родившихся в 1898 году – с 15 сентября и окончить не позже 15 ноября, причем точные сроки призыва устанавливать губернским военным комиссариатам. Все лица, призываемые на военную службу по этому приказу, задерживаются на таковой впредь до указания РВСР. Ответственность за несвоевременную явку призываемых возложить не только на окружные, губернские, уездные и волостные комиссариаты по военным делам, но и главы семей, которым принадлежат призываемые, председателей совдепов, комитетов бедноты, фабрично-заводских и домовых комитетов по месту работы и жительства призываемых. Обеспечить успех призыва тщательной его подготовкой. Из призываемых сформировать 5 дивизий с запасными к ним частями в Уральском военном округе. В Вятской губернии 1 пехотный полк, в Пермской 1 пехотный полк. Итого в Уральском военном округе 2 пехотных полка, подлежащие сведению в 1 бригаду вместе с одним полком из Приволжского военного округа»37.

* * *

Нежелание вступать в ряды Красной армии в ряде районов Пермской губернии не стало массовым явлением, тем не менее летом 1918 г. начались антисоветские мятежи. Мобилизации послужили поводом для открытого конфликта большевиков с их противниками, которые, используя антивоенные настроения в обществе, путем агитации и пропаганды, а также угроз пытались привлечь на свою сторону местное население и призывали к организованной борьбе против Советов. Так, в июне 1918 г. в Усолье прибыл член Пермского губисполкома, представитель от партии эсеров Токсунов. Он организовал собрание, на котором убеждал в необходимости борьбы с большевиками и оказании помощи двигавшимся на Дальний Восток чехословакам^38.

Отдел по борьбе с контрреволюцией Пермской губернской ЧК в отчете от 18 ноября отметил, что «ярые выступления» по причине мобилизаций произошли в Ильинской, Сретенской и Вознесенской волостях Соликамского уезда. «Местными кулаками были избиты председатель совета и председатель комитета деревенской бедноты». Выступления были подавлены. После проведенных митингов членом отдела Комольцевым мобилизации «прошли успешно»39.

В Кунгурском уезде в выступлениях участвовало до 10 000 крестьян. В Красноуфимском уезде в конце июля из-за мобилизаций в антисоветских выступлениях приняло участие население 23 волостей из 25^40. В конце августа крестьяне 12 волостей Оханского уезда отказались производить мобилизацию^41.

Между тем 25 июля части 3-й армии оставили Екатеринбург и отошли к Тагилу. В первой половине августа их попытка наступления на Екатеринбург закончилась неудачей. В августе начались бои в районе Кунгура и Лысьвы, где многие населенные пункты переходили из рук в руки^42.

16 августа в Стряпунинской волости Пермского уезда 16 человек объявили о всеобщей мобилизации и вооружении против Советов. Мобилизация распространялась на лиц от 19 до 45 лет^43. В том же уезде крестьяне Богородской волости организовали собрание, на котором призывали противодействовать мобилизации в Красную армию^44.

7 августа в Сепычевской волости Оханского уезда комиссар Мальцев выступил с резолюцией левых эсеров: «Нам необходимо захватить власть, чтобы как можно скорее созвать Учредительное собрание. Проходит третий месяц революции. Зачем же вы, товарищи большевики, объявив мобилизацию крестьянских солдат, не подумали, что вы от них отбираете хлеб, скот, которые крестьяне наживали своим 16-часовым трудом и полагали, что они пойдут вас защищать?»45. Тот же Мальцев заставлял крестьян от 18 до 40 лет вооружаться и сражаться против большевиков во время Сепычевского восстания. Это восстание вспыхнуло из-за мобилизации и продовольственной диктатуры большевиков 18 августа в с. Сепыч Оханского уезда и вскоре охватило шесть волостей^46. Советские работники, коммунисты, красноармейцы и их семьи были убиты местными зажиточными крестьянами и офицерами.

После подавления восстания из Перми был вызван следователь Пермской губЧК Комольцев, который организовал в Сепычах работу чрезвычайной следственной комиссии. В комиссию вошли представители: от губЧК – Воробцов, от губуправления – Тронов, от Верещагинской ЧК – Пермяков, от красногвардейских отрядов – Чазов, от Сепычевского исполкома – Кропотин, от Бубинского совета – Тиунов и Горбунов, агент ЧК и член московского Совета Матвеева^47.

Комиссия приступила к следствию, розыску убитых и установлению главных зачинщиков восстания. ГубЧК вынесла постановления о расстреле 83 человек – представителей сельской буржуазии, офицеров и священников. Приговоры были приведены в исполнение. Среди расстрелянных был председатель Кулигинского волостного Совета Глазовского уезда Вятской губернии Я. Бузмаков, который, будучи в нетрезвом виде, «призывал идти в село Сепыч и убивать красноармейцев», называя их «советскими шпионами». Участники выступления были привлечены к принудительным общественным работам, заключавшимся в восстановлении разрушенных сооружений. 200 человек были оштрафованы. Несмотря на то, что восстание удалось подавить, некоторым его участникам удалось скрыться^48.

11 августа Пермский губернский военком постановил призвать на военную службу всех заводских рабочих, указав при этом, что предприятия, обслуживающие военные нужды, закрытию не подлежат, занятые в них рабочие остаются на своих местах и их призыв будет определен последующим постановлением^49.

Помимо недалеких военных действий и вспышек вооруженной борьбы в губернии важным фактором, влиявшим на ход мобилизаций, на масштабы уклонения и дезертирства стали сельскохозяйственные работы. Нежелание крестьян отрываться от них и тем наносить ущерб своему хозяйству стал серьезным препятствием при проведении мобилизаций.

Когда в августе 1918 г. в Осинском уезде была объявлена мобилизация офицеров и унтер-офицеров (основную массу последних составляли грамотные крестьяне-фронтовики), рожденных в 1893–1895, 1896 и 1897 гг., население возмущалось тем, что это случилось в разгар уборки хлеба: «Лучше, если бы призыв начался позднее недели на 2—З»50. В сводках губЧК отмечалось, что в Камышловском уезде на этой почве «отношение населения к Красной армии не вполне доброжелательное»51. В Кузинской волости Екатеринубргского уезда также «ввиду страдного времени мобилизация протекала плохо»52. В Никулинской и Останинской волостях Пермского уезда в октябре имели место попытки «контрреволюционеров» организовать восстание вследствие недовольства крестьян мобилизацией^53.

Одновременно с переходом к мобилизациям в Красную армию на территории Советской России большевики установили и твердо проводили в жизнь государственную монополию торговли хлебом. Для решения продовольственной проблемы в мае 1918 г. Народный комиссариат по продовольствию (Наркомпрод) был наделен неограниченными чрезвычайными полномочиями по закупке хлеба по низким государственным ценам, свободная торговля запрещалась, были введены карательные меры против лиц, скрывающих хлебные «излишки», и отказывающихся продавать зерно государству по установленным им ценам (ниже рыночных). Под «излишками» имелась в виду та часть собранного урожая хлебов, которая за вычетом продовольственного и фуражного зерна, необходимого для пропитания крестьянской семьи и прокорма скота, а также для засева полей на следующий год, могла быть продана на рынке. Тем самым правительство большевиков сделало решительный шаг в направлении, совершенно противоположном чаяниям и интересам крестьян: вместо свободной торговли по рыночным, «вольным», ценам оно ввело продовольственную диктатуру (проддиктатуру).

Экономическая политика большевиков, конкретные мероприятия местной Советской власти в хозяйственной области – национализация промышленных предприятий, введение государственной монополии хлебной торговли и запрещение частной торговли хлебом, конфискации хлеба по низким государственным ценам^54 – вели к росту недовольства Советской властью в крестьянской среде^55, а также среди рабочих. Нарастало сопротивление большевикам, что закономерно оборачивалось ростом числа уклонившихся от мобилизации в Красную армию и дезертиров из войсковых частей. Многие из уклонившихся и дезертиров пополняли как вооруженные силы Белого движения, возникшего как альтернатива большевистской государственности, так и прочие силы антибольшевистского сопротивления^56.

* * *

7 августа 1918 г. началось антибольшевистское Ижевско-Воткинское восстание. Его ход и подавление во многом определили политические настроения пермского крестьянства в последующие 1919 и 1920 гг., породили массовое уклонение от призыва и дезертирство уже призванных крестьян из частей Красной армии. В источниках можно встретить утверждения, что восстание вспыхнуло по причине мобилизаций в Красную армию. В воспоминаниях одного из руководителей восстания – командира Ижевского стрелкового полка А.Г. Ефимова – утверждается, что большевики посылали продотряды, чтобы отбирать у крестьян хлеб для голодающих городов и Красной армии, и поэтому у крестьян были свои счеты с большевиками. При этом на вооружение крестьянских отрядов, которые участвовали в восстании, было выдано не менее 60 000 винтовок^57.

Как нам представляется, на Ижевско-Воткинском восстании в соседней Вятской губернии как факторе роста уклонения от службы в Красной армии и дезертирства необходимо остановиться подробнее.

Состав участников восстания не был однородным, а комплектование повстанческих частей, как и в целом частей Народной армии, далеко не всегда шло за счет добровольцев – проводились и принудительные мобилизации.

Можно выделить две основные группы. Первая – активные участники, а именно противники Советской власти, недовольные запретом продавать хлеб на рынке по «вольным ценам» (проддиктатурой большевиков) и мобилизациями в Красную армию. Это зажиточные крестьяне, бывшие офицеры, представители партий меньшевиков и эсеров, чье влияние, однако, не было существенным. Вторая – принудительно мобилизованные крестьяне, не желавшие воевать, и разными способами намеренно избежавшие призыва в Красную армию, несмотря на то, что Советской власти в общем «сочувствовали».

Последние оказались в антибольшевистских вооруженных формированиях, когда наиболее активные противники большевиков проводили насильственные мобилизации среди местного населения. После поражения восстания эта часть восставших предпочла вернуться домой. Впоследствии они были определены большевиками как «добровольцы белых» (были репрессированы или оставлены без особого внимания), причем они стремились вернуться на прежнее место работы, чтобы вновь получить отсрочку от призыва в Красную армию. Так, в Заводо-Михайловской волости председатель коллегии по управлению заводом сообщал Осинскому уездному военному комиссару: «Из колчаковской белой гвардии возвратился в Михайловский завод ранее работавший у нас слесарь Николай Степанович Баранов, 27 лет. В белой гвардии он был с ноября 1918 г. и вступил в нее по рассказам рабочих под давлением белогвардейцев и под страхом террора, проведенного у нас в то время белыми. Советской власти сочувствовал. Можем ли мы взять его на наш химический завод как нужного работника?»58. На это Осинский уездный военком ответил резко отрицательно: «Баранов подлежит мобилизации и не может остаться как работник на заводе»59.

Более 300 участников дала восстанию Тойкинская волость Оханского уезда. После поражения восстания в ноябре, во время отступления постанческих частей ижевцев и воткинцев с ними ушли 1500 жителей Пермской губернии, среди которых были женщины, старики и дети. Вряд ли их можно причислить к добровольцам. Когда они начали возвращаться домой, то говорили, что «были в подвалах» или «насильно мобилизованы»60.

Как указывалось, ранее сельскими обществами при участии ревкомов выдавались удостоверения о принудительном характере службы при оставлении Перми. Позже, после освобождения губернии, это было чуть ли не единственным доказательством «невиновности» мобилизованных. Они рассказывали на сельских сходах об их добровольности или принудительности, и они же выдавали тех сельчан, от которых пострадали крестьянские семьи, в том числе семьи красноармейцев. Иногда в характеристике дезертиров сельскими обществами можно встретить термин «случайно мобилизованный»61.

В дальнейшем члены обществ помогали чекистам в поиске бандитов. Например, старший милиционер Сайгатской волости Осинского уезда Афанасий Еговцев 15 сентября 1919 г. докладывал уездному комиссару о взятии в заложники сельчан, скрывающихся от мобилизации в Красную армию, с указанием, что «к сему списку прилагаются одобрения обществ всех упомянутых заложников»62. Таким образом, борьбу с дезертирством начали вести сельские общества, что свидетельствовало о прочном крестьянском укладе. До 1919–1920 гг. свои показания дезертиры давали сельским обществам, ревкомам, милиции, а затем уже – комдезертирам, исполкомам, ячейкам РКП(б), ОГПУ.

Многие участники Ижевско-Воткинского восстания действительно были мобилизованы принудительно. М.М. Шадрин отмечал в своих показаниях: «Мобилизовали меня в Белую армию в августе 1918 г., загнали меня и прочих граждан д. Богодуй, под силой оружия вынужден был сражаться против Красной армии»63. А. Кострюков рассказал о том, что его заставил воевать с красными комендант завода «Ножовка» П.Г. Кузнецов, который ему приказал: «Бери в руки винтовку и иди на фронт против власти советов, а если не пойдешь – то становись к стенке»64. Ф.Е. Морозов признавался: «При занятии Рождественской волости белыми, я находился дома, ко мне пришли наши граждане и приказали мне идти на Воткинский завод вооружаться, что я и исполнил, боясь их угрозы… Мне дали винтовку и зачислили в 1-й Воткинский батальон, в распоряжение капитана Юрьева, где я и находился по охране р. Кама, дабы красные не могли переправиться. После… белые отступили за Каму на левый берег и всю нашу дивизию расформировали… Я уехал вместе с ними в Сибирь. Доехав до Новониколаевска, я остановился и проживал там до прихода красных войск, а когда они пришли, то меня зачислили в строительный отряд Омской железной дороги…»65.

Понимая, что фронт совсем близко и участия в военных действиях не избежать, некоторые крестьяне делали выбор не в пользу Красной армии. Так, один из них, Е.Н. Глумов, во время мобилизации, проводившейся Осинским уездным военным комиссариатом, на сборный пункт не явился, а добровольно ушел в Воткинск. В Маркетовской волости он расстрелял 12 человек (видимо, сочувствовавших Советской власти; по документам точно установить не удалось). Впоследствии, после отступления повстанцев, скрывался в лесу^66.

Скрывавшиеся в лесу уклонившиеся от призыва и дезертиры стали объединяться в группы и отряды, действия которых быстро превратились в бандитизм. Они грабили и убивали прежде всего крестьян, сочувствовавших Советской власти и участвовавших в работе советских учреждений, комитетов бедноты и т. д. С этого времени в документах ЧК, военных комиссариатов и других советских учреждений дезертиров фактически стали приравнивать к бандитам, а бандитизм, в котором участвовали дезертиры из Красной армии, считать «политическим».

Во второй половине 1919 г. проблема дезертирства в Пермской губернии обострилась. С одной стороны, помимо дезертиров из Красной армии появились дезертиры из колчаковских войск, и в целом дезертирство стало перерастать в социально-политическое явление – бандитизм. С другой стороны, органы Советской власти, реагируя на это, резко активизировали использование всего накопленного за первую половину года арсенала методов и средств борьбы с дезертирством, прежде всего карательных, репрессивных. Этому способствовали также победы Красной армии на Восточном фронте, разложение колчаковских частей и откат линии фронта за Урал (на фоне поражений Красной армии на Южном фронте и успешного наступления армий генерала А.И. Деникина на Москву^67).

Распространению «политического бандитизма» способствовало недовольство крестьян продовольственной политикой и другими шагами большевиков, которые задевали их интересы и наносили им ущерб. Это недовольство выливалось, в частности, в активную поддержку крестьянами уклонившихся от мобилизации и дезертиров. В свою очередь вооруженные и организованные в отряды дезертиры еще сильнее заражали крестьянскую массу антибольшевистскими, антисоветскими настроениями. Недовольные коммунистами и Советской властью крестьяне вместе с дезертирами стали представлять собой серьезную «третью силу», способную противостоять большевистской диктатуре, всему ее карательному аппарату и ее насилию по отношению к населению^68.

Житель д. Зяблых Д.Ф. Лысков рассказывал на сельском сходе: «Бандит Н. Дегтерев проявлял контрреволюционную деятельность с осени 1918 г. Когда во время восстания Тойкинский волисполком издал приказ о сдаче населением оружия, каковое было собрано председателем деревенской бедноты, Дегтерев и его единомышленники отобрали оружие. Вооружившись, они хотели сделать подлое дело контрреволюции – убить моего сына, за его сочувствие Советской власти и за то, что последний не хотел вооружаться против таковой – не бежал к белым в Воткинск, но сына скрыли соседи от бандитов и при первой возможности он бежал в стан Советской власти»69. П.А. Шадрин рассказывал: «Дегтерев пришел на обыск и не нашел ничего. Потом начал бить мою жену. Начал агитировать против Советской власти, говорил, что надо вырвать этих людей и их поколение»70.

После поражения ижевских и боткинских повстанческих сил часть повстанцев, и среди них жители Пермской губернии, вынуждена была уйти за Каму. Крестьянин Рождественской волости Осинского уезда А.А. Тумяков дал такие показания чекистам по возвращении домой в 1920 г.: «По занятии волости белыми бандами я находился дома… Пришел ко мне Я.П. Пермяков и сказал, что если не пойду, то буду расстрелян. Я вынужден был идти в с. Бабки, где и вооружили… Я ходил в караул на р. Кама для охраны берега, дабы красные не могли переправиться через Каму, в караул нас назначил начальник гарнизона… Ханжин Григорий Михайлович, [который] служил офицером. В настоящее время он находится в Красной армии комиссаром… При отступлении белых последний раз я вместе с ними на своей лошади уехал в подводы до Ялуторовского уезда, где меня снова мобилизовали, отправили в Томск и зачислили в Первый Сибирский артиллерийский дивизион, в котором я пробыл до восстания красных партизан, а когда [они] пришли, меня отправили по месту жительства»71.

Среди ижевских и боткинских повстанцев оказались и те пермские крестьяне, для которых участие в восстании, в том числе и формальное, стало одним из способов избежать мобилизаций в Красную армию. Впоследствии из-за страха за свою жизнь они переходили из одной армии в другую.

Бывший участник восстания П.К. Сычев рассказывал: «Когда в 1918 г. в Воткинске свилось гнездо контрреволюции, я бежал туда по добровольному желанию из-за боязни красноармейцев, но в рядах белых войск не был, а лишь проживал в Воткинске… При отступлении бежал в Сибирь, где и находился до нашествия Колчака на нашу местность, т. е. в июне 1919 г. при последнем отступлении белых, уехал с ними… и 25 августа через фронт прибыл оттуда домой и скрывался по причине боязни»72.

По словам А.А. Пятунина, «при занятии… завода Ножовка белыми» он «находился дома и был арестован местными гражданами, которые взяли меня и посадили под арест… после чего направили в Воткинский завод… насильно вооружили, а затем отправили в с. Альняши Осинского уезда, из села… направили на фронт за Осинскую дубраву. Там я находился до тех пор, пока белые не заняли снова Рождественскую волость. При отступлении из Ножовки я вперед них уехал вместе с беженцами до Красноярска… При занятии [города] красными, я сдался им добровольно и пошел к коменданту города, который отправил меня в милицию, а последняя, как эвакуированного, – по месту жительства, в Рождественскую волость»73.

В Осинском уезде на Рождественском волостном сходе крестьянин Бурков рассказывал односельчанам: «Я служил в белой армии с 1 ноября 1918 г. по 1 марта 1919 г. Причина служить в белой армии в силу необходимости, так как угрожала опасность жизни и разорение домашности. В прошлом 1918 г. наша местность была под Советской властью, я имел должность председателя сельского земельного отдела. Мой сын в 1918 г. ушел добровольцем в Красную армию»74.

Крестьянин д. Сосновки Еловской волости Осинского уезда В.Т. Наборщиков рассказал в военном комиссариате свою историю, не менее характерную: «В декабре 1918 года, при подходе белогвардейских банд в Еловскую волость, я был мобилизован под силой их оружия, для чего и прилагаю удостоверение от общества, заверенное ревкомом. В настоящее время перебежал и считаю долгом явиться в военком, так как года мои подлежали мобилизации. 4 июня 1918 года в селе Елово мне была перекомиссия ввиду тяжелого ранения в голову в Германскую войну и признан комиссией не способным к военной службе навсегда с назначением пенсии 298 руб. в год, свидетельство о болезни было одобрено комиссией, но документов для возврата на право проживания я получить не успел, так как уже подходили банды, по сему и прошу военком назначить меня на Врачебную комиссию для освидетельствования, что для меня будет служить правом проживания»75.

* * *

Рост антибольшевистских настроений в пермской деревне, Ижевско-Воткинское и другие восстания летом 1918 г. в целом не помешали проведению мобилизации в Красную армию на территории Пермской губернии. Об этом свидетельствуют количественные данные о проведении мобилизаций Осинским уездным военкоматом в июне-августе 1918 г. Эти данные для отчета в Пермский губернский военкомат были сведены в таблицы^76.

Таблица 1

Результаты мобилизационных мероприятий Осинского уездного военкомата Пермской губернии за июль-август 1918 г. (призывной возраст: 1896–1897 гг. рождения)77

Таблица 2

Результаты мобилизационных мероприятий Осинского уездного военкомата Пермской губернии за июль-август 1918 г. (призывной возраст: 1893–1895 гг. рождения)78

Из табл. 1 видно, что явка призванных рабочих и крестьян составляла 90 %, а бывших унтер-офицеров —82 %. Не явились 10 %. Согласно данным табл. 2, явка призванных рабочих и крестьян составляла почти 84 %, бывших унтер-офицеров– 57 %. Не явились 17 %.

За тот же период число явившихся унтер-офицеров призывного возраста 1890–1898 гг. рождения составило 55 %, а отправленных на пополнение РККА —46 %79.

Наступление войск Временного всероссийского правительства (Уфимской директории) существенно повлияло на ход проведения мобилизаций, о чем прямо указывалось военными комиссарами в «примечаниях»: «Разница в графах между „подлежало призыву“ и „фактически принятых“ замечается тем, что некоторые волости уезда заняты белогвардейскими бандами»80.

Данные по Осинскому уезду за 16 августа выглядят следующим образом: подлежали призыву граждане, не эксплуатирующие чужой труд – 4085, принято – 3013 (74 %); за 18 августа (унтер-офицеры) – 622 и 381 (61 %); за 14 сентября (все граждане) – 2178 и 138 (6 %); за 3 октября (унтер-офицеры) – 360 и 165 (46 %), за 9 октября (все граждане, включая унтер-офицеров) – 2853 и 885 (31 %)81.

31 августа 1918 г. в Пермский губвоенкомат явились 5769 человек, из которых дезертировали 233 человека (4 %), а остальные были отправлены в пермские полки^82.

Из некоторых волостей Осинского уезда, например, Мало-Ашапской, военные комиссары сообщали об отсутствии унтер-офицеров из крестьян, ушедших на мировую войну рядовыми солдатами и дослужившихся до унтер-офицерских чинов. В отчетах волостных военкоматов уездным говорилось о невозможности их мобилизовать ввиду того, что «унтер-офицеров не было»83.19 августа комиссар Аряжской волости докладывал в уездный военкомат: «Унтер-офицеры, подлежащие призыву по мобилизации 17 августа, на подводы для следования в Осу не явились. По заявлению родителей сыновья их из дома ушли неизвестно куда»84.

Всего же количество унтер-офицеров по Осинскому уезду в это время было 543. Из них 30 – в Осе, 32 – в Рябковской волости, 44 – в Аряжской, 25 – в Савинской, 25 – в Ошвинской, 20 – в Уинской, 20 – в Аспинской, 21 – в Беляевской, 20 – в Дубровской волости. В остальных волостях уезда количество унтер-офицеров не превышало 10 человек^85.

Успех мобилизации во многом зависел от агитационных отделов военных комиссариатов. В их задачу входило проведение митингов, распространение литературы. Так, в сентябре 1918 г. в Беляевской волости Осинского уезда прошли митинги на темы: «Причина и последствия войны», «Борьба за власть рабочих и беднейшего крестьянства», «Экономическое освобождение угнетенного класса», «Контрреволюция», «Об армии капиталистов и армии рабочих и крестьян», «Об организации партии коммунистов», «Организация комитетов бедноты», «Знакомство граждан с коммуной»86.

Военный комиссар Куединской волости Н.Н. Левкин в докладе от 22 сентября 1918 г. осинскому уездному военному комиссару отмечал: «Николай Нефедович Левкин, 21 год, сочувствующий партии левых эсеров. Весьма сожалею, что население Куединской волости до сих пор еще мало проникнуто тем патриотизмом, какое должны бы оказать в настоящий момент. Запись добровольцев в Красную армию весьма незначительна. Это зависит от того, что здесь нет лиц с агитаторскими силами, которые внушили бы им текущие события, а если какие и бывают проездом, то не делают никаких собраний, а обещают на завтрашний день, а время идет и не ждет»87.

Однако на агитационные отделы возлагались куда более серьезные задачи. Каждый работник заполнял анкету, в которой помимо личных сведений в самом последнем пункте требовалось дать общую оценку политической ситуации в той или иной волости. Заполнялся этот последний пункт в свободной форме, но именно он и дает объективные сведения. Как правило, агитаторы уделяли ему большое внимание.

Так, в период с 5 по 9 января 1919 г. отправленный в Сайгатскую волость агитатор Пермяков докладывал: «Военный комиссариат беспартийный, военного руководства нет, секретарь мальчик 14 лет. Работает очень слабо». Далее в пункте анкеты «Если неработоспособны, что сделано вами для устранения неработоспособности» был ответ «Ничего не сделано». «Как поставлена вербовка добровольцев в Красную армию (есть ли вербовочные пункты)» – «Вербовки добровольцев совсем нет». «Организованы ли комитеты бедноты, в каких деревнях и когда» – «Организованы сословия советов во всех деревнях и селах». «Ваше впечатление об отношении населения к текущим событиям, к Советской власти, настроение его и познания идей социализма» – «Совершенно нерозбираютца, не могут разобратца что такое призыв в войска, но ввиду того что белые напугали крестьян красными, то они сейчас все ище дрожат, боятся красных»88.

О Бабкинской волости агитатор Шавкунов докладывал 11 января 1919 г.: «Исполкома не существует. Есть военнореволюционный комитет из трех человек. Членов исполкома нет и военного комиссариата тоже нет. В комитетах бедноты есть только председатели… удовлетворяют продуктами население на равные пайки, беднейшее население наравне с кулаками и семьями белогвардейских бандитов ушедших в банду»89.

Тот же агитатор о состоянии дел в Рождественской волости за период с 19 декабря 1918 г. по 22 января 1919 г. писал: «Военный комиссар не знал своих обязанностей. Так как волость была в белогвардейских руках более двух месяцев, то их агитация слишком пагубно врезалась в население волости, и граждане – большая часть – ушла в белую банду. Благодаря ихней агитации ушло и беднейшее население»90.

Проведение мобилизаций сильно осложнялось отсутствием опыта. Создание сети военных комиссариатов было формальным. На местах большинство волостных комиссаров не имели представления о своих должностных обязанностях, попросту «отсиживая» свое время. Поэтому агитработники должны были грамотно инструктировать военных комиссаров. Некоторые комиссары, понимая трудность стоящей перед ними задачи, проявляли инициативу, обращаясь в вышестоящие комиссариаты.

Так, будущий военный комиссар Осинского уездного военкомата Колегов, в то время волостной комиссар Сайгатского волостного военкомата, 16 августа 1918 г. подготовил «Соображения по деятельности Сайгатского волостного военного комиссариата с объявлением мобилизации» в Осинский уездный военный комиссариат: «По получении оповещения от уездного военного комиссариата с объявлением мобилизации, волостной военный комиссариат немедленно заполняет таковые соответствующим текстом, с указанием, на который день мобилизации и в какие часы должны явиться призываемые волости граждане, в волостной военный комиссариат, на предмет регистрации их рассылает таковые с нарочными по селениям всей волости для немедленного оповещения населения о мобилизации и расклейки последних в видных местах населения, через председателей сельских комитетов. По отправке нарочных по селениям волости, немедленно делается помощником комиссара или же делопроизводителем выборка по книгам учета тем лицам, которые подлежат по мобилизации призыву на военную службу, по годам их рождения и по выяснении числа призываемых немедленно о сем, сообщается секретным порядком в волостной исполком, на предмет назначения от населения подвод, для доставки призываемых, на указанный уездным комиссариатом, сборный пункт, или же волостной комиссариат входит с ходатайством в уездный волостной комиссариат о предоставлении ему парохода по случаю возможности отправить призываемых волости до сборного пункта водным путем. На всех явившихся в волостной комиссариат для регистрации лиц, составляется делопроизводителем именной список, и он же выясняет, все ли явились для регистрации лица, подлежащие призыву и на не явившихся, составляет отдельный список, с указанием причин неявки последних. Для следования призываемых на сборный пункт, как водным путем, так и на подводах, назначается комиссариатом из среды их старший по команде, которому вручается при отправке именной список призываемых, вместе с маршрутом следования и некоторыми нужными указаниями для следования, или же все призываемые сопровождаются до сборного пункта лично самим комиссаром волости или же его помощником»91.

Призывы в Красную армию в Осинском уезде начались еще в июне 1918 г., о чем свидетельствовали доклады агитатора В. Ивушкина (вступил в должность 12 июня) Агитационному отделу Всероссийского агитационного бюро Красной армии. Так, в докладе от 14 июня он писал: «Записано по Осинскому уезду красноармейцев 240 человек. Регулярного обучения и организации Красной армии сделать не удалось, потому что все записавшиеся красноармейцы были отрядами направлены в распоряжения Пермского областного военного комиссариата для дальнейшего следования на фронт против чехословаков, при гарнизоне г. Осы находится лишь 20 штыков»92.

Однако сил агитационных не хватало, трудности возникали там, где было мусульманское население. Поэтому создать волостные военные комиссариаты в Бизярской, Карьевской и Мало-Ашапской волостях не удалось. 12 июля Осинский уездный военкомат созвал съезд волостных военных комиссаров, на котором и были выяснены недочеты в деле образования военкоматов на местах.

На 21 июля 1918 г. Агитационный отдел г. Осы состоял из заведующего, делопроизводителя, помощника делопроизводителя, переписчика и 14 разъездных агитаторов.

По данным осинского Агитотдела, мобилизация 15–24 августа 1918 г. прошла достаточно хорошо. Были мобилизованы лица 1896 и 1897 гг. рождения, а также унтер-офицеры, родившиеся в 1893–1895 гг. Всего явилось 5773 человек, принято 2782 и отправлено в Пермь 2159. По словам заведующего, «настроение мобилизованных в большинстве безучастное, незнание текущего момента и целей и значения мобилизации»93. Количество добровольцев не указывалось.

В докладе командира отдельного пехотного батальона за сентябрь 1918 г. президиуму Пермского губернского чрезвычайного комитета говорилось следующее: «По прибытии нашего отряда дела на осинском фронте быстро поправились, переловлено более 150 дезертиров, и так подействовало в моральном отношении, что недавно бегущие части сразу оправились настолько, что погнали до этого наступающего противника. Командующий фронтом Аплок, почти умоляет нас не отзывать отряд, каковой и по сие время сражается доблестно на Осинском фронте. Первого октября был выслан отряд „Коммунистический“, так как сюда вошли коммунисты-мотовилихинцы, каковой и до настоящего времени находится там и по заявлениям Оханской уездной чрезвычайной комиссии крайне там необходим, ввиду того, что только благодаря его отрядам присутствию положение улучшилось и богатый до этого восстаниями Оханский уезд сохраняет спокойствие, каковое нужно для снабжения города Перми и армии жизненными продуктами, каковых так богато в Оханском уезде»94.

29 сентября 1918 г. осинский агитотдел сообщал в агит-отдел Пермского губвоенкомата: «Запись добровольцев за последнее время сильно увеличилась, с 1 по 29 сентября записалось 334, между тем как в августе поступило только 90, а в июле 75, объясняется это отчасти окончанием полевых работ, а главным образом, благодаря усиленной за последнее время агитации… До сего времени заняты бандами и не очищены еще нашими войсками волости: Камбарская, Михайловская, Заводо-Михайловская, Фокинская, Ершовская, Сайгатская, Дубровская, Маркетовская, Брюховская, Альняшинская, Александровская, и частями – Больше-Усинская, Ошьинская и Саквинская»95.

В сентябре 1918 г. белыми были заняты следующие волости: Алекснадровская, Аряжская, Альняшинская, Аксаитовская, Басинская, Брюховская, Больше-Гондырская, Больше-Толмазская, Больше-Усинская, Верх-Буевская, Дубровская, Ершовская, Камбарская, Красноярская, Куединская, Маркетовская, Заводо-Михайловская, Михайловская, Ново-Артауловская, Савинская, Сайгатская, Ошьинская, Урталкинская, Фокинская^96.

В итоге с июня по сентябрь было принято 826 добровольцев^97.

Призыв в Красную армию поддержал исполком Лысьвенского Совета рабочих и красноармейских депутатов, который 25 августа 1918 г. постановил: «Мобилизовать всех от 18 до 45 лет, не считаясь с нашими недостатками и болезнями, и выступить на защиту власти в тесном контакте с Лысьвенским полком, своей ротой или отрядом и к тому поручить компетентным лицам организацию в течении 10 дней роты или команды и быть готовым к выступлению и защите власти»98.

Таким образом, в Пермской губернии к осени 1918 г. был создан аппарат для проведения мобилизаций в Красную армию, представленный военными комиссариатами и мобилизационными пунктами. И в первые месяцы своей работы при поддержке органов Советской власти он сумел наладить учет призывного контингента и проведение мобилизаций. Несмотря на рост антибольшевистских настроений и антибольшевистские, антисоветские восстания, мобилизации проходили более или менее успешно. Число не явившихся на мобилизационные пункты и дезертировавших при следовании в боевые части, судя по сохранившимся в архивных документах неполным данным, не превышало 10 %.

«Освободить от призыва в ряды армии как незаменимых советских работников»: причины и способы уклонения и дезертирства осенью 1918 г.

2 сентября 1918 г. ВЦИК постановил превратить Советскую Россию в военный лагерь. В постановлении, в частности, говорилось: «Все граждане, независимо от занятий и возраста, должны беспрекословно выполнять те обязанности по обороне страны, какие будут на них возложены Советской властью»99. Фактически это означало, что уклонение от мобилизации в Красную армию и дезертирство возводились в ранг преступления против Советской власти, а уклонившиеся и дезертиры ставились вне законов Советской России. Это по-большевистски жесткое решение было вызвано не только поражениями Красной армии на Восточном фронте, но также покушением на вождя большевиков В.И. Ленина и борьбой за власть внутри высшего большевистского руководства^100.

24 сентября был отдан приказ Уральского окружного комиссариата по военным делам Уральского военного округа, согласно которому призыву на военную службу подлежали все бывшие офицеры, военные чиновники и унтер-офицеры, родившиеся в 1890–1898 гг. включительно, постоянно или временно проживающие на территории Пермской и Вятской губерний (напомним, что обе губернии входили в Уральский военный округ). Первым днем мобилизации было назначено 15 октября^101.

Призыв предполагалось провести с таким расчетом, чтобы завершить его полностью не позднее 15 ноября. Точные сроки явки должны были устанавливаться губернским комиссариатом по военным делам в зависимости от степени готовности местных органов к осуществлению призыва. Ответственность за несвоевременную явку призываемых возлагалась не только на комиссариаты по военным делам, но и на главы семей, к которым принадлежали призываемые, а также председателей Советов и комитетов бедноты, фабрично-заводских и домовых комитетов по месту работы и жительства призываемых. Принятые на военную службу подлежали отправке в войсковые части согласно разверсткам, сообщаемым в уездные комиссариаты^102.

Об итогах проведения мобилизаций осенью 1918 г. сохранились лишь отрывочные сведения.

Так, в Осинском уезде, по состоянию на 14 сентября, на сборный пункт рабочих и крестьян, не эксплуатирующих чужого труда и родившихся в 1893, 1894 и 1895 гг., явилось 1348 вместо 1145 подлежавших призыву (118 %), 15 сентября-835 из 529 (158 %), 16 сентября-1212 из 941 (129 %), 17 сентября – 462 из 701 (66 %), 19 сентября – 231 из 579 (40 %)103. Далее по неустановленным причинам списки не были представлены.

Согласно отчетным данным Осинского уездного военкомата, по состоянию на 19 октября на сборный пункт явились 2237 человека из 2685, подлежавших призыву, т. е. явка составила 83 %, 738 получили «отпуска» (отсрочки) «для поправления здоровья» (27 %), признано годными к военной службе – 794 (30 %), всего отправлено в войска – 707 человек (26 %)104. Сопоставляя эти данные с данными за летние месяцы, видно, что процент явки практически не изменился, а вот процент отправленных на пополнение в РККА снизился почти в два раза.

В Ашапской волости списки освидетельствованных врачебной комиссией лиц, подлежащих всевобучу, свидетельствовали о незначительном количестве «годных к службе». На 14 июля 1918 г. из 38 освидетельствованных, средний возраст которых был 30 лет, здоровыми было признано 11 человек. У остальных были обнаружены болезни: лево– или правосторонняя паховая грыжа, переломы правой руки, глухота, слепота, психические заболевания^105.

На 17 июля 1918 г.: из 10 годными признано 6 человек^106.

На 19 июля: из 11 был признан годным один человек^107. На 20 июля: из 10 человек – 2 человека^108.

На 9 августа: из 17 человек (средний возраст 16 лет) годен один человек^109.

На 11 августа: из 18 человек (средний возраст 16 лет) было признано годными лишь 7 человек^110.

С назначением военных комиссаров тоже возникали проблемы. Как правило, на должность военного комиссара назначались лица с военным опытом. Так, в Альняшинской волости на пленарном заседании волисполкома от 25 июня 1918 г. проходили выборы военных комиссаров, где члены исполкома в количестве шести человек избрали бывшего участника русско-японской войны 34-летнего С.Д. Кирьянова и заведующего бюро всевобуча И.А. Хлебникова, отметив, что «избранные люди одобрительного поведения, принадлежащие к фракции большевиков, вполне отвечающие своему назначению. Первый, Кирьянов, давно знакомый с военным ведением дел, а последний, Хлебников, как бывший подпрапорщик, искусный деятель строевого обучения, должны пользоваться вознаграждением не свыше 300 рублей в месяц»111. На заседании также постановили: «Предложить людям, стоящим на платформе защиты Советской власти, напрячь последние силы и показать на деле то, к чему стремится трудовой рабочий люд населения, т. е. стать грудью вплоть, против врагов, стремящихся задушить революцию и загнуть в три дуги мужика-труженика. Не жалея ничего и не оглядываюсь ни на что – отправляться прямо на места столкновений, сразиться и отбить коварные банды кровопийц, несущих в нашу среду населения неизбежный голод и кровопролитную бойню»112.

В итоге 59 человек были признаны негодными по состоянию здоровья^113, а сам недавно назначенный военный комиссар вскоре сбежал. 10 сентября 1918 г. на пленарном заседании Альняшинского волисполкома было принято решение назначить на эту должность бывшего председателя исполкома: «Председатель Белоногов объявил собрание открытым. Обсуждался вопрос по поводу бегства военного комиссара Сергея Кирьянова, который бежал 5 сентября, захватив с собою казенные деньги, выданные Осинским военным комиссариатом для вознаграждения инструкторов по всеобщему военному обучению. По обсуждении постановили считать Кирьянова изменником Советской власти, а вместо него избрать другого. Единогласно избран военным комиссаром председатель исполкома Денис Белоногов. Вместо него председателем избран Федор Стариков»114.

Наряду с подлежащими мобилизации на сборный пункт являлись добровольцы. При поступлении на службу им полагалось иметь два документа – личную и удостоверительную карточки. Последняя должна была предоставляться в приемный пункт каждым добровольцем, желающим вступить в Красную армию. Она составлялась органами сельского управления, домовыми комитетами, иными учреждениями, находящимися там, где проживала семья добровольца. Карточка содержала такие вопросы: год рождения, состав семьи, род занятий, участие в мировой войне, чин, в какую часть назначается.

Среди добровольцев были в основном крестьяне – как с опытом, дослужившиеся до унтер-офицера, так и без него; разного уровня достатка; грамотные и неграмотные^115. Например: «доброволец Сухих Егор Петрович, 46 лет, неграмотный, село Ново-Никольское Сарашевской волости, хлебопашец, крестьянин, на действительной службе 3 месяца, ратник второго разряда, пехотинец»116.

На основании удостоверительной карточки приемным пунктом составлялась личная карточка добровольца. Все сведения по вопросам удостоверительной карточки могли заноситься в личную карточку только по данным удостоверительной карточки. Последняя являлась свидетельством добровольного характера службы^117.

3 октября 1918 г. Пермским губвоенкоматом было мобилизовано 38 рабочих и крестьян, 23 унтер-офицера из числа крестьян; 5 октября – 26 и 49 соответственно, 6 октября – 4 и 41, 8 октября —4 и 30, 9 октября —280 и 12 (включая унтер-офицеров), 10 октября – 320 рабочих и крестьян^118. Из Осинского уезда 5 октября на фронт были отправлены 84 человека^119.

В октябре Рябковская волость Осинского уезда с населением около 19 тыс. человек дала не менее тысячи мобилизованных, Крюковская волость – 185, а Богомягковская – 102 человека^120.

Таким образом, говорить о массовости дезертирства осенью 1918 г. не приходится. Об отдельных случаях можно узнать из сводок волостных военкоматов. Так, в сентябре в Больше-Тамазской волости из 15 человек, отправленных в Осу, 5 сбежали^121. В Бизярской волости отправленные 22 октября на переосвидетельствование мобилизованные в числе 7 человек дезертировали^122.

Среди списков мобилизованных в документах военкоматов попадаются и списки добровольцев, изъявивших желание поступить в Красную армию, точнее – в местный «советский» или «коммунистический» батальон. Списки таких добровольцев составлялись волостными комиссарами и имели почти одни и те же названия: «список добровольцев для отправки в советский/коммунистический батальон», «составлял командир полка такой-то». Скорее всего, не только крестьяне, но и волостные военные комиссары понятия не имели, куда отправятся добровольцы. Часто в списках 1918 г. даже не указывались ни дата, ни название учреждения, работники которого составляли список, ни фамилии их и должности. Указывались только фамилия, имя и отчество добровольцев. Таковых было немало. Случалось, даже если это была небольшая деревня или село, в Красную армию добровольно записывалось почти все трудоспособное мужское население. Списки эти были длинными. Иногда напротив фамилии ставились знаки «плюс» или «минус».

В самих списках и сопутствующих им документах нет никаких указаний на то, что понималось под этими знаками и что означало отсутствие какого-то из двух этих знаков. Вероятнее всего, такое большое количество добровольцев, внесенных в список, объясняется тем, что мало кто рисковал отказаться, когда добровольно поступить в Красную армию предлагали командиры войсковых частей или руководители местных советских учреждений. Однако, когда дело доходило до отправки в часть и следования на фронт, далеко не все «добровольцы» являлись на сборный пункт. Кроме того, уже на сборном пункте кто-то мог быть признан негодным по здоровью, а кто-то мог и отказаться в последний момент, ссылаясь, скажем, на низкое жалованье и плохое вещевое и прочее довольствие (не выдали сапоги, не выдали махорку и т. д.). Их-то, вероятнее всего, и помечали «минусом».

В Осинском уезде 11 октября исполком Сарашевской волости составил список «большевиков-коммунистов, изъявивших желание встать на защиту Советской власти, подлежащих отправке в Осинский советский батальон»123. Однако в списке из 21 человека согласились отправиться на фронт лишь трое.

Напротив остальных фамилий было отмечено: «в поступлении отказался». В селе Ново-Никольском Сарашевской волости из 19 человек отказались трое. В д. Усть-Шлыки из 10 по меньшей мере один человек отказался^124. В Крыловской волости добровольцами записались 22 человека, из них двое «находились в лесу, как сторожа»125. В Комаровской волости 20 человек были отправлены добровольцами^126, в Мазунинской – 12^127, в Устиновской – 15 человек^128. Добровольцы имели разные профессии: столяр, кузнец, чернорабочий, хлебопашец, пекарь, плотник, портной, сапожник, стекольщик, маляр, извозчик, каменщик, фабричный рабочий, кучер, конторщик^129.

* * *

Осенью 1918 г. мобилизации в Пермской губернии стали возможными лишь на свободных от белых территориях, число которых стремительно сокращалось из-за успешного наступления войск Временного всероссийского правительства (Уфимской директории)130. Это – Аксаитовская, Александровская, Альняшинская, Басинская, Маркетовская, Ново-Артауловская, Дубровская, Больше-Усинская, Фокинская, Ошьинская, Савинская, Сайгатская, Больше-Гондырская, Заводо-Ашапская, Камбарская, Михайловская, Ершовская волости Осинского уезда. Иногда военные комиссары, перед тем как эвакуироваться, успевали сообщить о невозможности проведения мобилизаций ввиду занятия местности белыми^131. В Усольском уезде в сводках уездного военкомата говорилось: «Волостной комиссар из пределов Александровской волости эвакуировался, а потому проведение мобилизации невозможно»132. Тем не менее набор в Красную армию в таких волостях предполагалось осуществлять по мере их освобождения от белых.

Крестьяне приходили на сборный пункт без вещей, необходимых в дорогу. При этом они говорили, что необходимо вернуться за ними домой, на что в военкомате им отвечали согласием, и они вновь расходились. Отмечалось также формальное прибытие на сборный пункт: дождавшись, когда их возьмут на учет, крестьяне расходились по домам. Кроме того, придумывали разные причины, чтобы покинуть сборный пункт: «сходить за хлебом», «вернуться за одеждой» или «нужно в больницу»133. Судя по отчетам волостных военных комиссаров, подобные отговорки не отличались разнообразием. О них крестьяне узнавали друг от друга и какое-то время успешно использовали в целях уклонения от службы.

Власти и военное командование пытались пресечь уклонение от мобилизации. Об этом, в частности, в сентябре 1918 г. велась переписка между отделом мобилизации Осинского уездного военкомата и начальником штаба 5-й Уральской пехотной дивизии. Было принято решение о мерах по пресечению уклонения и дезертирства: «В целях предотвращения дезертирства мобилизуемых и уклонения от явки на сборный пункт волостные и сельские власти на местах обязаны проверять документы у прибывающих со сборного пункта солдат, причем оказавшиеся без таковых под конвоем отправлять обратно в Осу, применяя строгие репрессии к родственникам, уличенным в укрывательстве дезертиров. Не допускать отъезда мобилизуемых домой под предлогом за хлебом и т. п., дающим повод к дезертирству, под ответственность волостных комиссаров»134.

* * *

Мобилизации в Красную армию, проводимые осенью 1918 г., не распространялись на все население. Были исключения: когда призыву не подлежали так называемые «незаменимые работники».

Это создало еще один повод для уклонения от призыва: жители сельских населенных пунктов стали ссылаться на нехватку кадров и необходимость оставить «для нужд населения» того или иного специалиста. Основание для такого способа уклонения дал декрет СНК от 29 мая 1918 г. «О призыве на службу в РККА служащих правительственных учреждений и рабочих промышленных предприятий», где говорилось, что «в случаях, когда выбытие для исполнения призыва служащих из состава учреждений может неблагоприятно отразиться на работе последних, предоставляется означенным учреждениям право возбуждать ходатайство о командировании на места прежней службы тех из призванных в Красную армию лиц, которые являются незаменимыми специалистами. Число командированных таким порядком не должно превышать 1 процента штатного состава данного учреждения на каждую призываемую возрастную категорию»135.

Декрет стал законным основанием для получения отсрочки в последующие годы и затронул главным образом служащих советских учреждений.

И хоть это не означало освобождение от службы полностью, а лишь предоставляло отсрочку, сразу же после выхода декрета уездные военкоматы начали получать множество ходатайств об освобождении «незаменимых работников». Иногда списки составлялись раньше, чем выходил приказ о мобилизации. В них говорилось: «освобожден приемщиком по ходатайству продовольственного отдела», «освобожден по ходатайству партии коммунистов», «собранием волостного совета рабочих и крестьянских депутатов», «коммуной слесарей и кузнецов», «кожевенным подотделом», «почтовым отделением»136. Все, кто занимал какую-либо должность в советских и прочих учреждениях и организациях, подлежали освобождению: работники военкоматов, председатели и секретари отдела снабжения, председатели и секретари комитетов бедноты, лесные сторожа, лесообъездчики, учителя, транспортные служащие^137. При этом до службы в занимаемой должности почти все они участвовали в мировой войне и почти все получили освобождение^138.

Так, Д.С. Полыгалов, 1888 г. р., житель д. Гремята Беляевской волости Осинского уезда находился в старой армии в качестве ротного офицера. После возвращения работал в судоходстве^139. Ф.Е. Казаков, 1891 г. р., д. Наплывня той же волости и уезда, бывший унтер-офицер, по возвращении также работал в судоходстве. Рядовые Н.А. Болотов, 1895 г. р. д. Наплывня, А.В. Полыгалов, 1881 г. р., д. Гремята, К.Г. Петухов, 1874 г. р., д. Гляденово, А.А. Петухов, 1889 г. р., д. Пташки, старший писарь Г.Я. Петухов, 1887 г. р. также находились на разных должностях в гражданских учреждениях^140.

25 сентября возглавляемая И. Колеговым комиссия по производству расследования о причинах неявки мобилизуемых некоторых волостей Осинского уезда на сборный пункт 14–20 сентября постановила: «В отношении волостей Рябковской, Больше-Талмазской, Больше-Гондырской и Ашапской на основании поступивших из этих волостей сведений о причинах неявки считать таковую законной. В отношении волостей: Маркетовской, Дубровской, Альняшинской, Больше-Усинской, Фокинской, Ошьинской, Сайгатской, Александровской, Савинской, Больше-Гондырской, Аксаитовской, Басинской, Ново-Артауловской, Заводо-Ашапской, Камбарской, Михайловской и Ершовской, как находящихся в сфере военных действий против контрреволюционных банд, поручить уездному военному комиссару мобилизацию этих волостей производить по мере очищения их от контрреволюционных банд. В отношении волостей Верх-Буевской и Мало-Ашапской, как не входящих в сферу военных действий и не представивших никаких документальных данных о причинах неявки их на сборный пункт, поручить уездному комиссариату произвести дознание через подлежащие учреждения и в случае установления факта явного уклонения этих волостей от мобилизации сделать распоряжение о принятии соответствующих мер к немедленной высылке из волостей всех уклонившихся на сборный пункт, применяя для этого в случае надобности вооруженную силу вплоть до расстрела»141.

Военкоматы составляли списки тех, кто не подлежал мобилизации как освобожденный. Один из таких список был составлен по Беляевской волости Осинского уезда в октябре 1918 г.142

76 работников комитета бедноты д. Курмакаша Аспинской волости направили просьбу оставить мобилизованного кузнеца «для ковки лошадей, устройства молотилок, сортировок, веялок и повозок, колес и прочего домашнего инвентаря»143. В д. Барда рабочий, узнав, что его призывают на службу, обратился к врачу 5-й Уральской пехотной дивизии с просьбой зачислить его в санитарный отряд, так как он занимается «исключительно плотническим ремеслом»144.

Аспинский волостной исполком составил список должностных лиц, подлежащих мобилизации, которых, по его мнению, следовало от нее освободить^145.

Уездные военкоматы получали ходатайства и от волостных военкоматов. Так, от Рождественнского военкомата в Осинский военкомат поступил список служащих, в котором, кроме комиссара, военного руководителя, секретаря и его помощника, упоминались два лесных сторожа^146.

Ходатайства нередко сопровождались разного рода удостоверениями с подписями их выдавших представителей местных сообществ и жителей. Например, в Бымовской волости Осинского уезда подобное удостоверение было выдано кредитным товариществом гражданину Н.Д. Веретенникову, в котором указывалось, что он «состоит на должности счетовода кредитного товарищества и заменить его совсем некому»147.

Желающие избежать призыва получали удостоверение о том, что они находятся на той или иной службе, в том числе советской. Однако многие в действительности нигде не работали, проживали дома или скрывались в лесу. Впоследствии, в 1919–1920 гг., отряды по борьбе с дезертирством находили такие удостоверения в землянках дезертиров. Отношение к этим документам было разным. Борцы с дезертирством, если были заинтересованы в том, чтобы освобожденный от мобилизации оставался дома, закрывали на это глаза. Другие задерживали их и отправляли в действующую армию.

18 октября 1918 г. военный комиссар Осинского уезда Колегов направил распоряжение волостным комиссарам: «Все состоящие на службе в пределах волости учителя, учащиеся, служащие судоходного ведомства, в том числе и сторожа перекатов, служащие лесного ведомства и служащие волостных военных комиссариатов (делопроизводители, помощники их и переписчики) по бывшим и предстоящим мобилизациям не подлежат впредь до особого распоряжения, о таковых должны быть предоставлены соответствующие сведения в уездный военкомат»148.

От мобилизации в Красную армию стремились уклониться и советские служащие. В качестве основания для освобождения от мобилизации использовались практически все виды деятельности работников исполкомов: от борьбы с контрреволюцией до устройства праздников, посвященных годовщине Октябрьской революции.

В качестве примера приведем список граждан, подлежавших мобилизации, но оставленных на службе в советских учреждениях Уинской волости Осинского уезда в октябре 1918 г.149

Приведенный выше список в форме таблицы, как и приводимый ниже список лиц, которым были предоставлены отсрочки постановлением Особой комиссии по отсрочкам при Осинском уездном исполкоме, составленный 8 октября 1918 г.150, являются типичными примерами. Подобных списков среди документов военкоматов сохранилось много. Они свидетельствуют прежде всего о большом числе желающих воспользоваться своим служебным положением, чтобы не оказаться на фронте.

Анализ обоих табличных списков показывает, что большинство освобожденных от мобилизации и получивших отсрочку находились на службе в уездных и волостных советских учреждениях, причем многие занимали в них высокие должности. Весьма красноречивым является тот факт, что отсрочку получали те, у кого уже был военный опыт. Все это не может не навести на мысль, что устроиться на службу в советские учреждения, несмотря на опасность для жизни, грозившей в случае прихода белых, стремились в том числе и по той причине, что советская служба избавляла от необходимости служить в Красной армии и защищать Советскую власть с оружием в руках на фронте. Кроме того, в ситуации, когда войска Уфимской директории в ходе своего наступления вплотную приблизились к Пермской губернии, а потом и вступили на ее территорию, советские работники сильно опасались – и справедливо – за свою жизнь в случае попадания в плен. Видимо, они считали, что у них гораздо больше шансов спасти свои жизни, если они останутся в тылу и смогут заблаговременно эвакуироваться.

16 октября 1918 г. начальник 5-й Уральской пехотной дивизии Домберг издал приказ, согласно которому призыву подлежали жители Бымовской волости Осинского уезда: Александр Николаевич Металлов – счетовод советской лавки, Алексей Николаевич Панов – секретарь волостного Земельного отдела и Федор Степанович Косухин – товарищ председателя комитета деревенской бедноты. В тот же день состоялось собрание Бымовского волостного Совета рабочих и крестьянских депутатов, на котором присутствовало 267 человек. Собрание единогласно постановило: подлежащие призыву – «отличные работники и заменить коих нет возможности… означенных граждан… на сборный пункт завода Ашап не посылать и ходатайствовать перед штабом 3-й армии об освобождении их от призыва в ряды армии, как незаменимых советских работников на местах»151.

26 октября 1918 г. на общем собрании 1-го Красноярского общества Бардымской области в составе председателя Ш. Габдушева и секретаря И. Тайгильдина было принято решение: «Заслушав разъяснения Белозеровой и Давлетбеева по текущему моменту и о том великом значении для деревенской бедноты комитетов бедноты и находя, что избираемый нами 5 сентября исполком бедноты работает вполне правильно и на пользу истинной бедноты, и если мы лишимся работников членов комитета, то за неимением среди нас других способных на эту работу людей, дела комитета бедноты расстроятся совершенно и мы будем бессильно вести классовую борьбу с нашими врагами, а потому постановили: просить приемочную комиссию дать отсрочку членам Красноярского комитета бедноты»152.

В Бымовской волости Осинского уезда, вслед за волостным Советом, Чрезвычайный комитет по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией завода Бым выдал удостоверение В.М. Пчелинцеву в том, что он состоял на службе в чрезвычайном комитете и выделялся как «примерный работник» по борьбе с контрреволюцией^153.

Случаев выдачи подобных удостоверений было много.

Например, в одном таком удостоверении указывалось, что «А.Н. Металлов действительно является партийным работником при местном волостном Совете рабочих и крестьянских депутатов, при котором он необходим со своею деятельностью, заключающейся в настоящий момент в том, что, кроме занимаемой должности секретаря-счетовода при торговом отделе волостного исполкома, состоит председателем комиссии по устройству торжества по случаю годичного юбилея рабоче-крестьянского правительства, и, кроме того, учителем пения во всех школах»154.

Другое подобное «удостоверение» было «выдано библиотекарю Александру Павловичу Курочкину в том, что он действительно выбран в комиссию по устройству праздников Октябрьской революции, а также занимает должность заведующего внешкольным и дошкольным образованием и казначея рабоче-крестьянского клуба»155.

Мотивация в подобных удостоверениях была разная, а цель одна – уберечься от призыва в армию, остаться в тылу, хоть как-то гарантировать себе сохранение жизни. При этом, несомненно, и руководство советских учреждений хотело сохранить «незаменимого работника», и сами работники не горели желанием попасть на фронт^156.

Приведем еще несколько примеров в обоснование нашего вывода.

Первый: «Удостоверение дано гражданину Бымовского завода Александру Ивановичу Меньшикову в том, что он действительно есть член трудовой коммуны и незаменимый работник по слесарному делу, так как наша организация нуждается в таких работниках и потому просим военный комиссариат освободить такового от призыва по мобилизации»157.

Второй: «Удостоверение дано гражданину Бымовского завода Матвею Алексеевичу Лисину в том, что он действительно есть член трудовой коммуны и работник, занимающий должность молотобойца, и артель наша нуждается в молотобойцах, потому что это тоже отдельная специальность^158.

Третий: «Удостоверение выдано Ивану Афанасьевичу Короткову в том, что со дня открытия продовольственного отдела 13 марта по 17 октября 1918 г. он состоял на должности заведующего размолом и продажей хлебных продуктов населению волости, и что честно исполнял свою обязанность, и ни в чем предосудительном замечен не был»159.

Подобные удостоверения об отсрочке от призыва о мобилизации выдавались самым разным категориям служащих, прежде всего – советских учреждений и организаций, созданных партией большевиков (как комбеды). Естественно, это ставило их более выгодное (в смысле возможности избежать риска быть убитых или покалеченным на фронте, а также попасть в плен к белым) положение по сравнению с другими категориями сельского населения.

Получившие отсрочку от призыва по мобилизации, как правило, вносились волостными военкоматами в особые списки (скорее всего, для посылки их в уездный военкомат), подобные приводимому ниже «Списку граждан, не подлежащих явке по мобилизации впредь до особого распоряжения по Аспинской волости, мобилизация на з. Ашап 18 октября 1918 г.»160

Приказом Пермского губернского военного комиссариата от 25 октября 1918 г. мобилизации распространялись не только на рабочих и крестьян, но и на всех граждан, проживающих на территории Осинского уезда^161.

В целях активизации работы и с подачи местных органов партии большевиков военкоматы пытались использовать в качестве организационно-идеологической формы поддержки мобилизационных мероприятий так называемые «недели

победы», приуроченные к различным революционным праздникам. В Чердынском уезде Пермской губернии в ноябре 1918 г. было заявлено проведение «Недели Красной победы». В ее рамках намечался комплекс мер: агитация за добровольное вступление в Красную армию, сбор находившегося у населения оружия и военного снаряжения (в том числе и для предотвращения восстаний), а также сбор продовольствия для передачи на снабжение Красной армии. Однако поскольку в числе чердынцев оказалось немало противников большевиков, которые якобы даже вынашивали планы восстания, захвата власти, убийства партийных и советских работников, «Неделю красной победы» поддержали немногие. Во всяком случае отчет уездного военкомата свидетельствует о отсутствии успеха этого мероприятия^162.

В мобилизационные отделы уездных военкоматов начали поступать с мест в огромном количестве списки «незаменимых работников». Документы со всей очевидностью свидетельствуют, что все должностные лица, которые принадлежали к числу руководителей – даже самого низшего звена – местных советских и военных органов, максимально использовали все возможности для фактического уклонения от командирования в действующую армию.

Например, такой список был получен Осинским мобилизационным отделом от Аспинской волости на 37 человек, «не подлежащих явки по мобилизации». Список датирован 18 октября 1918 г. В этот период, как отмечалось выше, центральными органами Советской власти прилагались максимальные усилия по выполнению решения о создании трехмиллионной Красной армии. Таким образом, только по одной из 39 волостей Осинского уезда числится 37 человек. Между тем список содержит указания на лиц в возрасте от 19 до 22 лет, которые претендуют на освобождение от мобилизации в Красную армию. Среди них четыре учителя от 19 до 27 лет, восемь лесных сторожей от 28 до 33 лет, а также шесть секретарей комбедов и 10 председателей комбедов в возрасте от 18 до 33 лет. Кроме того, в этом же списке восемь чинов волостного военного комиссариата Аспинской волости, т. е. по существу весь личный состав военного комиссариата, включая волостного военного комиссара и его помощника, руководителей двух отделов, делопроизводителя, секретаря и даже его помощника в возрасте от 28 до 32 лет.

Разумеется, для сотрудников волостного военного комиссариата необходимы были отсрочки от призыва в армию. Именно на них возлагалась вся ответственность за проведение мероприятий по призыву. Однако трудно согласиться с тем, что делопроизводственное оформление этих многотрудных мероприятий превращало в абсолютно незаменимых в тылу делопроизводителей, секретаря и даже помощника секретаря волостного военкомата. Кроме того, легко представить себе, какое впечатление на «призывной контингент» деревень Аспинской волости производила «усидчивость» «на своих постах» комбедовцев – как на подбор «мужиков в соку», и это при том, что их односельчане явно не пользовались никакими льготами^163.

В Осе при уездном исполкоме существовала комиссия по отсрочкам от призыва в ряды Красной армии. В еще одном списке за 8 октября 1918 г. присутствуют 50 фамилий – незаменимых работников в возрасте от 18 до 32 лет. Среди них—11 председателей волостных отделов снабжения, управления, районного исполкома, волостных исполкомов, земельного отдела, городской коллегии по делам военнопленных и беженцев. Практически все они до революции служили в русской императорской армии, участвовали в Первой мировой войне, имели чин старшего или младшего офицера либо были «чиновниками военного времени»164.

Все же комиссия по отсрочкам иногда отказывала, и тогда в графе напротив фамилии отмечали: «в отсрочке отказать, так как легко заменим»165. В основном это были лица, «занятые в производстве».

Мобилизационные удостоверения об отсрочке от призыва выдавались самым разным категориям служащих, выходцам из крестьян, прежде всего, как уже говорилось, – работникам советских учреждений и организаций, созданных партией большевиков. Однако многие в действительности нигде не работали, проживали дома или прятались в лесу. Впоследствии, в 1919–1920 гг., о чем уже говорилось, отряды по борьбе с дезертирством находили такие удостоверения в землянках дезертиров.

Анализ сохранившихся количественных сведений об освобождениях от мобилизации показывает, что большинство получивших отсрочку являлись служащими преимущественно руководящего звена уездных и волостных советских учреждений. Характерно, что отсрочки от призыва часто предоставлялись именно обладателям опыта военной службы. Это явное доказательство того, что устройство на советскую гражданскую службу, несмотря на потенциальную угрозу жизни в случае прихода белых, – избавляло от прямой угрозы жизни, связанной со службой в Красной армии. Правда, когда наступавшие войска Уфимской директории вступили на территорию Пермской губернии, местным советским работникам пришлось серьезно побеспокоиться за свою жизнь. Тем не менее остается фактом их расчет на то, что гораздо больше шансов спасти жизнь, оставаясь в тылу и заблаговременно заботясь о собственной эвакуации, чем участвовать в борьбе за Советскую власть с оружием в руках на фронте.

* * *

Очевидная нехватка энтузиазма со стороны основной массы сельского населения в отношении мобилизационных мероприятий властей вовсе не свидетельствовала о преобладании дезертирских настроений. Иначе говоря, известные документальные источники не содержат сведений, позволяющих предположить, что летом-осенью 1918 г. на территории Пермской губернии среди сельского населения наблюдалась массовая склонность к дезертирству.

Во второй половине 1918 г. ход и результаты мобилизаций в Пермской губернии непосредственным образом связаны с событиями, длительное время трактовавшимися в историографии как «Пермская катастрофа». Согласно ортодоксальной историко-партийной историографии 1920—1930-х гг., отступление войск Восточного фронта и сдача Перми белым были обусловлены в том числе и в значительной мере «массовым дезертирством» в частях РККА^166.

Между тем документальные источники, обнаруженные нами в пермских архивах, опровергают это общепринятое мнение. На наш взгляд, неправомерны заявления о «массовости», ведь военкоматы Пермской губернии еще не приступили к проведению действительно массовых мобилизаций, и, следовательно, учет уклонившихся от призыва еще не велся.

Тот очевидный факт, что продвижение 3-й армии «могло идти с большим успехом», отмечал главнокомандующий всеми вооруженными силами Советской республики И.И. Вацетис, хорошо знавший Восточный фронт^167, в директиве главного командования об активизации действий на Восточном фронте 11 ноября 1918 г.168

В середине декабря 1918 г. В.И. Ленин в телеграмме Л.Д. Троцкому просил обратить внимание «на крайне тревожные вести из-под Перми»169, предписывал срочно выслать подкрепление, указав на важность Кизеловского района, снабжавшего углем все заводы и Пермскую железную дорогу^170.

Сдача Перми была обусловлена просчетами командования и общей политической обстановкой момента. Части Красной армии (300 тыс.) растянулись на 8000 км по фронту, не имея прочного оперативного тыла. А противник смог сосредоточить основные силы на одном направлении^171.

Сохранившиеся лишь частично документы не дают полной картины дезертирства на территории Пермской губернии во второй половине 1918 г. Так, в цитированном выше докладе Пермской губЧК за сентябрь 1918 г. отмечалось: «Солдаты бегут, а местная и военная власти не в состоянии справиться с этим. Отряду губЧК удалось задержать более 150 дезертиров»172. Ясно, что речь идет о дезертирстве красноармейцев 3-й армии, но далеко не все эти красноармейцы были мобилизованы на территории Пермской губернии. Кроме того, по выявленным нами документам, мобилизации, согласно данным Осинского уездного и Пермского губернского военкоматов, проходили в целом успешно.

Для понимания и оценки результатов проведения мобилизаций в Пермской губернии во второй половине 1918 г. важен и более поздний документ – доклад Пермской губернской комиссии по борьбе с дезертирством, составленный уже после освобождения Перми Красной армией. Он позволяет уточнить некоторые причины сдачи города белым:

«В Пермской губернии в 1918 году была проведена только частичная мобилизация, но и то, ни губвоенкомату ни уездвоенкоматам не известно, за какие годы были мобилизованы, а по взятию губернии советскими войсками только сейчас проведена мобилизация от 18 до 35-летнего возраста и кончается поверочным сбором. До сих пор были лишь мобилизованы фабрично-заводские рабочие и также были частично мобилизованы по некоторым уездам действующими 2 и 3 армиями, благодаря чему губкомдезертир не могла проявить решительную борьбу с дезертирством и до сих пор еще приходится вести не вполне решительную борьбу со всеми трусами и шкурниками»173.

Между тем к концу ноября, после военного переворота в Омске и провозглашения адмирала А.В. Колчака верховным правителем России и верховным главнокомандующим, обстановка на Восточном фронте обострилась. На Пермском направлении наступала Екатеринбургская группа, образованная в октябре из войск бывшего Северо-Уральского фронта в составе Западного фронта Сибирской армии (в нее входили 1-й Средне-Сибирский стрелковый корпус и 2-я чехословацкая дивизия). Ее наступление на Пермь-Вятку-Котлас началось 29 ноября^174.

В первых числах декабря войска 1-го Средне-Сибирского корпуса генерала А.Н. Пепеляева заняли Лысьву, 12–14 декабря – станции Чусовскую и Калино. 3-я армии, командующим которой 30 ноября был назначен М.М. Лашевич, основными силами отступила на Пермь, часть – на север. 21 декабря 30-я стрелковая дивизия В.К. Блюхера оставила Кунгур, который заняла Екатеринбургская группа. 23 декабря на сторону белых перешел полк под командованием бывшего полковника Бармина, который должен был прикрывать район станции Сылва. 24 декабря в с. Ильинское восстал 10-й кавалерийский полк^175.

Наконец, 24 декабря части генерала Пепеляева заняли Пермь, после чего Колчак на основе Екатеринбургской групп организовал Сибирскую отдельную армию под командованием чешского генерала Р. Гайды.

А 26 декабря приказом командира 1-го Средне-Сибирского корпуса генерал-майора А.Н. Пепеляева Советская власть объявлялась «низверженной». При этом все офицеры русской армии обязывались явиться к начальнику Пермского гарнизона. Неявившиеся должны были считаться дезертирами и подлежали военно-полевому суду. Новоназначенным местным воинским начальникам предписывалось взять на учет молодых людей призывных возрастов для последующего призыва в армию^176.

За период боев с 22 по 29 декабря 1918 г. 3-я армия понесла потери: 29-я стрелковая дивизия, включая 4-ю Уральскую дивизию, – убитых около 350, раненых около 900, без вести пропавших около 4300. Последняя цифра включала 1-й Советский полк, а также другие части, перешедшие на сторону противника. 30-я стрелковая дивизия потеряла примерно 560 человек убитыми, 1800 были ранено, около 900 без вести пропали. Общее число потерь за указанный период составило 8600 человек^177.

С января 1919 г. на Пермском участке Восточного фронта шли упорные, кровопролитные бои между советской 3-й армией М.М. Лашевича (позже, с марта по август, армией командовал С.А. Меженинов) и Сибирской армией генерала Р. Гайды. От исхода этих боев в стратегическом плане, в общероссийском масштабе, зависела судьба «Совдепии», в региональном масштабе – судьба Советской власти на территории Пермской губернии, равно как и успешность проведения мобилизаций в Красную армию на той части губернии, которую не заняли колчаковцы и которая превратилась, по сути, в ближний тыл 3-й армии.

6 января 1919 г. А.Н. Пепеляев приказал бывшим солдатам 1911, 1912, 1913 и 1914 годов призыва явиться на службу к 12 января в волостные и уездные правления для укомплектования «партизанских отрядов», формируемых при полках 1-го Средне-Сибирского корпуса «временно» (на 8 месяцев). Этот «временный призыв» назначался на участках от левого берега Камы в Соликамском уезде, Пермском и Кунгурском уездах, а также от правого берега Камы в Чердынском, Соликамском, Оханском уездах соответственно начдивами 1-й и 2-й Сибирских стрелковых дивизий. Гражданской администрации (губернскому комиссару), а также органам городского и земского самоуправления вменялось в обязанность оказывать «полное содействие и помощь военным местным властям». Особо подчеркивалось, что «неявившиеся будут преданы военно-полевому суду и расстреляны, как дезертиры, а сельские и волостные самоуправления будут строго наказаны, как за укрывательство дезертиров и за пособничество врагу»178.

Таким образом, белые на территории Пермской губернии также были готовы к дезертирству со стороны местного населения. И обоснованно: в приказе А.Н. Пепеляева от 7 января 1919 г. упоминалось, что «часть офицеров и солдат призывного возраста до настоящего времени не явилась на службу»179. И это при том, что официально выражалась полнейшая поддержка военным властям со стороны «благодарного населения».

Между тем в Чердынском уезде произошло событие, которое не могло не повлиять на ход как военных действий, так и мобилизаций и дезертирство: в январе 1919 г. в Юрлинской волости вспыхнуло антибольшевистское восстание. Его началу и успеху способствовало то, что в городе Чердыни и уезде в силу его социально-экономического и политического положения органы самоуправления и большая часть населения не поддерживали Советскую власть. Кроме того, организаторы восстания, несомненно, рассчитывали на помощь и скорый приход колчаковцев. Так, в приветственной телеграмме командиру 1-го Средне-Сибирского армейского корпуса председатель Чердынского уездного земского собрания Марков 23 января 1919 г. писал: «Вашей могучей рукой славные, верные, самоотверженные двинуты на наше спасение и мы, земские люди далекого Чердынского края, вновь ожили в гражданской жизни. Возродившееся земское собрание от лица всего населения уезда шлет земной поклон Вам и Вашим войскам. Душу и тело отдадим на создание нашей Родины. Из своих скудных, ограбленных большевиками средств земское собрание единогласно ассигновало на нужды армии 50 000 рублей»180.

Предпринятые белыми мобилизационные мероприятия поначалу оказались успешными. По меньшей мере в Чердынском уезде. В приказе от 5 марта 1919 г. генерал Пепеляев объявил благодарность начальнику Пермской дивизии генерал-майору Шарову, командиру 2-го Чердынского полка капитану Реингардту за «правильно налаженное дело»: «Объезжая город около 7 часов вечера, я заметил на одной из небольших площадей команду солдат еще не обмундированных, но своим лихим молодецким видом обращавших на себя внимание… Проходя мимо меня, несмотря на то, что было темно, начальник команды узнал своего командира корпуса и громко подал команду. Отчетливый, веселый, лихой ответ братьев стрелков порадовал меня и я несколько раз благодарил стрелков за их молодецкий вид. Команда оказалась – учебной командой 2-го Чердынского полка»181.

Само по себе то обстоятельство, что Пермскую губернию рассекал фронт, на котором между красными и белыми велись боевые действия, что эта линия фронта постоянно колебалась и перемещалась, стало серьезной предпосылкой для уклонения и дезертирства крестьян из Красной армии. Когда же в конце весны и начале лета колчаковские войска стали терпеть поражение и отступать с территории Пермской губернии, в них неизбежно началось разложение, которое прежде всего проявилось в росте дезертирства и перебежках к красным. Как и на других фронтах, в первую очередь дезертировали местные крестьяне, принудительно мобилизованные в белую армию. «Белые» дезертиры примешивались к «красным» дезертирам, и это становилось дополнительным фактором роста уклонения от службы в Красной армии и дезертирства из нее, в целом вело к обострению проблемы дезертирства и усложнению борьбы с ним.

Дезертирство начиналось уже в тылу. В приказе А.Н. Пепеляева от 27 февраля 1919 г. говорилось: «За последнее время стали наблюдаться случаи, когда воинские чины, как солдаты, так и офицеры, следующие в свои части из отпусков, командировок, лазаретов, и даже дезертирствующие пристают к другим частям, начальники которых самовольно, никого не уведомляя, заносят их в списки своей части»182.

Кроме того, документы содержат сведения о поддержке, которой пользовались большевики со стороны беднейшей части крестьянского населения в уездах, находившихся под контролем Красной армии. Именно в них мобилизации в Красную армию протекали успешно.

Так, в Кунгурском уезде, согласно материалам фонда Свердловского истпарта, в ноябре 1918 г. жители Тихоновской волости постановили открыть запись в формируемый местным военкоматом в с. Орде 3-й Кунгурский батальон. Отмечалось, что «необходимые для военных нужд лошади доставляются на сборные пункты крестьянами очень аккуратно»183. При этом, однако, умалчивалось о главном: как много крестьян записалось в этот формируемый батальон.

«На месте расстреливать»: первые организационные и карательные меры по борьбе с уклонением от призыва и дезертирством

Уклонение от мобилизации и дезертирство из войсковых частей были восприняты большевиками как серьезная угроза строительству Красной армии, более того – как пособничество врагу. Летом 1918 г. власти различных губерний Советской России приступили к созданию органов по борьбе с дезертирством, стремясь всеми доступными средствами предотвратить его распространение. Поначалу применялись карательные меры, а затем, с накоплением опыта практической работы и развития организации, в их арсенале появились различные предупредительные меры.

Чтобы проанализировать, как устанавливались и развивались организация и система мер по борьбе с уклонением и дезертирством именно в Пермской губернии, необходимо обратиться к обстоятельствам зарождения этой системы, ставшим известными благодаря выявленным нами архивным документам.

До создания специальных органов борьба с дезертирами началась с возложения ее РВСР на все советские учреждения, а меры борьбы значились предупредительные^184.

В конце 1918 г. в протоколе № 73 заседания РВСР от 19 декабря 1919 г. прямо указывалось на необходимость проведения широкомасштабной агитационной работы – чтобы в массах и главным образом в Красной армии произошло осознание «всей преступности дезертирства и настроения враждебности к дезертирам»185.

В течение второй половины 1918 г. борьба с уклонением и дезертирством требовала налаженного взаимодействия между системой военных комиссариатов и штабами дивизий, армий и фронтов Красной армии, поскольку, с одной стороны, дезертировавшие с фронта стремились поскорее просочиться в тыл, в родные места, а с другой – многие мобилизованные дезертировали по пути из сборных пунктов на фронт, когда совершали переходы, останавливаясь на дневки и ночевки, в составе маршевых рот. Для Пермской губернии это взаимодействие имело особое значение ввиду непосредственной близости как линии фронта, так и районов антибольшевистского повстанческого движения.

Первоначально борьба с дезертирством была одной из задач ЧК. Так, в Пермской губернии борьбу с дезертирством вел Отдел по борьбе с контрреволюцией, саботажем и преступлениями при губЧК во главе с Г.Ф. Воробцовым, который вступил в должность заведующего 1 июня 1918 г.186

8 августа 1918 г. приказом Военного совета 3-й армии Восточного фронта объявлялось: «Всем советским организациям и военным властям предлагается к неуклонному исполнению следующее: за последнее время участилось дезертирство с фронта, а посему подлежит принять самые строгие меры. Всех красноармейцев, не имеющих документов от командиров своих частей, немедленно разоружать и арестовывать: оказывающих сопротивление при разоружении и аресте – на месте расстреливать, как дезертиров и изменников революции»187.

С каждым днем все очевиднее становилась необходимость создания специальных чрезвычайных органов, которые бы занимались борьбой с уклонением от мобилизации и дезертирством. По быстро укоренившейся большевистской традиции оптимальной организационной формой сочли комиссию, и такими органами стали губернская, уездные и волостные комиссии по борьбе с дезертирством – «комдезертиры». Они создавались исполкомами местных Советов и работали в тесном взаимодействии с военными комиссариатами, различными советскими учреждениями и, естественно, под контролем местных комитетов партии большевиков.

Борьбу с дезертирством вели также и военные комиссариаты. Первыми стали создаваться – решениями исполкомов уездных Советов (при несомненном руководящем участии комитетов большевистской партии) – уездные, а за ними – волостные комиссии по борьбе с дезертирством. По мере создания волостных и уездных комдезертиров военные комиссариаты перекладывали на них эту работу, но и далее между комдезертирами и военкоматами продолжалось взаимодействие в этой области, поскольку того требовали интересы дела. Как и комдезертиры, военкоматы регулярно отчитывались о ситуации на «фронте борьбы с дезертирством» перед вышестоящими военкоматами и исполкомами Советов, а также партийными комитетами.

В Пермской губернии самые ранние обнаруженные нами сведения о комиссиях и принимаемых ими мерах относятся к июлю 1918 г.

Так, в Оханском узде военный комиссар Тойкинской волости обратился в уездную комиссию по борьбе с дезертирством: «Из предписания вашего от 26 июля 1918 г. видно, что здесь якобы есть волостная комдезертир, но таковой нет. За дезертирством и прибывающими из белой банды следит только комиссариат, всем остальным как будто нет дела»188.

В сентябре комиссии по борьбе с дезертирством были созданы в Степановской и Неволинской волостях Кунгурского уезда^189.

По всей видимости, создавая комиссии по борьбе с дезертирством, исполкомы местных Советов или самостоятельно реагировали на рост дезертирства, или, что более вероятно, выполняли указания соответствующих вышестоящих губернских учреждений.

Таким образом, местные власти Пермской губернии еще до создания Советом рабоче-крестьянской обороны в декабре 1918 г. Центральной временной комиссии по борьбе с дезертирством приступили к образованию таких комиссий, начали применять карательные и предупредительные меры по борьбе с уклонением и дезертирством.

Как мы убедились ранее, массового уклонения от мобилизации и массового дезертирства летом и осенью 1918 г. в Пермской губернии не было. Однако в Пермской губернии уклонение и дезертирство имели свои особенности, которые усложняли борьбу с ними. Ее сильно затрудняли такие факторы, как неоднородность населения, сильная географическая разбросанность уездных центров, сложная политическая обстановка и хозяйственная ситуация. Следствием всего этого стала несогласованность действий губернской, уездных и волостных советских учреждений и партийных органов. Кроме того, судя по тому, что нам не удалось обнаружить никаких свидетельств получения каких-либо директив по борьбе с дезертирством из центральных советских учреждений, у губернских властей не было связи и взаимодействия в этом деле с Москвой.

И еще: в силу географических и климатических особенностей Пермская губерния стала территорией, куда стекались дезертиры из других губерний. Все это крайне осложняло работу первых комдезертиров. Именно в силу совокупности всех этих обстоятельств борьба с уклонением и дезертирством в разных уездах проходила неодинаково, с различными результатами и последствиями.

Так, 11 сентября 1918 г. отдел мобилизации Осинского уездного военкомата предложил сельским властям приступить к обязательной проверке документов у прибывающих со сборных пунктов солдат. Тех, кто оказывался без документов, – отправлять под конвоем обратно. Запрещалось отпускать мобилизуемых домой «за хлебом», «переодеться». Одновременно объявлялось о праве применять репрессии в отношении родственников, «уличенных в укрывательстве дезертиров»190.

В Осинском уезде категорический отказ крестьян воевать заставил уездный военкомат принять решение о создании комиссии по производству расследования о причинах неявки некоторых волостей уезда. Ее председатель – И. Колегов – поручил уездному военному комиссару провести расследование и принять надлежащие меры к высылке всех уклонившихся на сборный пункт. Колегов также указал на возможность применения вооруженной силы вплоть до расстрела^191.

И хотя уклонение и дезертирство не были массовыми, комдезертиры, поскольку они находились в начальной стадии организации, а местами существовали пока только на бумаге, не могли справиться с этими «контрреволюционными» явлениями. По оценке Пермской губЧК (сентябрь 1918 г.), «местная и военная власти не в состоянии справиться» с бегством красноармейцев с фронта^192. А между тем антисоветские восстания разрастались и угроза занятия губернии белыми усиливалась. Это заставило органы большевистской власти прибегнуть к репрессивным мерам в соответствии с объявленным ВЦИК красным террором.

Так, в Оханском уезде председатель Верещагинского районного военно-революционного комитета Горшечников 22 октября заявил: «Учитывая то положение, что контрреволюционеры зверски уничтожают всех советских работников и их семейства, то в целях гарантии за более спокойное житье граждан в занятых местностях белогвардейцами, предлагается сейчас же взять с каждой волости заложников: из буржуазии, кулаков, правых эсеров и меньшевиков под усиленным караулом. При случае эвакуации волостных исполкомов – увозить их с собой, причем объявить гражданам волости, что при случаях контрреволюционных выступлений и выдачи белогвардейцам советских работников – все заложники будут расстреливаться»193.

18 ноября отделение Пермского губернского ревтрибунала «за злостное и неоднократное дезертирство из рядов Красной армии, оказавших вооруженное сопротивление, участвовавших в восстаниях и расстрелах советских и партийных работников» приговорило: П.И. Ушакова и Г.И. Ушакова, жителей Степановской волости Кунгурского уезда; Ф.А. Рычкова и А.И. Мальцева, жителей Пермско-Останинской волости, – к расстрелу; П.М. Рычкова и Е.Н. Черепанова, той же волости, к 10 и 15 годам (соответственно) принудительных работ с заключением в рабочий исправительный дом; С.Е. Беляева, жителя Усольского уезда Крохалевской волости, – направить с первой маршевой ротой на фронт^194.

Далее следовало предупреждение, оповещавшее, что каждого красноармейца, дезертировавшего из войсковой части, эшелона, сборного пункта или не явившихся по мобилизации, а также дезертиров труда ожидает наказание, а семьи их будут наказываться штрафом, конфискацией скота, надела, движимого и недвижимого имущества. Помимо этого наказанию в виде конфискации имущества и предания суду трибунал угрожал подвергнуть волостные и сельские власти и население за укрывательство дезертиров и отказ вести с ними борьбу^195.

* * *

Строительство центрального аппарата и всероссийской системы комдезертиров началось с разработки, с учетом опыта губернских и военных властей, и принятия постановления Совета рабоче-крестьянской обороны от 25 декабря 1918 г., которым, с учетом первого опыта работы подобных комиссий в губерниях, была образована Центральная временная комиссия по борьбе с дезертирством (Центркомдезертир). В самом ее названии подчеркивалось, что существование ее будет временным. Центркомдезертир являлась высшим органом, которому предоставлялось право учреждать и контролировать местные комиссии по борьбе с дезертирством, разрабатывать и издавать постановления и распоряжения по борьбе с дезертирством, с правом наложения дисциплинарного взыскания в отношении служащих местных комиссий. Ее распоряжения были обязательны для выполнения всеми без исключения местными комиссиями.

Центркомдезертир состояла из председателя, назначаемого приказом РВСР, представителей Всероглавштаба, Политуправления РВСР и Народного комиссариата внутренних дел РСФСР. К совместной с ней деятельности привлекались представители других учреждений, необходимые по ходу работ комиссии, с правом совещательного голоса. Постановления комиссии выносились простым большинством голосов и публиковывались в установленном порядке. В случаях, затрагивающих компетенцию других ведомств, требовалось предварительное соглашение с последними.

При Центральной комиссии создавалось Управление делами (секретариат), на которое возлагались выработка и представление на утверждение комиссии проекта мероприятий по борьбе с дезертирством; организация ее заседаний; ведение протоколов; проведение в жизнь ее постановлений путем их издания, опубликования и поддержания связи с соответствующими учреждениями. Управление делами (секретариат) должно было сноситься с окружными, столичными, губернскими и уездными комдезертирами^196.

Председателем Центркомдезертира был назначен И.Л. Дзевялтовский – польский революционер, участник Октябрьской революции, комиссар Всероглавштаба.

Распоряжением Центркомдезертира в январе 1919 г. учреждались полевые, губернские и уездные комиссии по борьбе с дезертирством.

Полевые комдезертиры должны были создаваться при штабах фронтов, армий и дивизий в составе представителей особых отделов, политотделов и комиссаров штабов. В прифронтовой полосе для борьбы с дезертирством создавались заградительные отряды. Организовывались также пункты принятия жалоб красноармейцев на плохое снабжение продовольствием, обмундированием, недостаточное обеспечение их семей пособием. Полевые комиссии подчинялись реввоенсоветам армий и фронтов и носили временный характер.

Тем же распоряжением учреждались окружные комиссии (окркомдезертиры) при окружных военных комиссариатах в составе председателя – представителя окружного военкомата, представителя культурно-просветительного отдела окружного военкомата, представителя отдела управления губисполкома. Представители утверждались Центркомде-зертиром^197. При окркомдезертире находился секретариат, в функции которого входило инструктирование всех низших комиссий с правом наложения на них взысканий за «неправомерные действия»198.

Окружная комиссия должна была распубликовывать по округу распоряжения Центркомдезертира, инспектировать и инструктировать все нижестоящие комдезертиры, с правом наложения на них дисциплинарного взыскания за бездействие или неправильность действий, предоставлять Центркомдезертиру периодические сводки работы по борьбе с дезертирством по губерниям округа^199.

Губернские комиссии (губкомдезертиры) должны были создаваться при губернских военкоматах в составе председателя – представителя губернского военкомата, представителя культурно-просветительного отдела губернского военкомата, представителя отдела управления губисполкома. Представители утверждались Окркомдезертиром. Губкомдезертиры издавали постановления и распоряжения.

Губкомдезертиры должны были проводить в жизнь все постановления центральной и окружных комдезертиров, руководить работой уездных и волостных комиссий с правом наложения на них, в особых случаях, дисциплинарных взысканий^200. В функции губернских комиссий входили также наблюдение и инструктирование эшелонов при отправке их на фронт. В целях агитации с эшелонами отправлялись коммунисты.

На губкомдезертиры возлагалась непосредственная борьба с дезертирством губернии, проведение в жизнь постановлений и распоряжений Центркомдезертира и Окркомдезертира, руководство работой уездных и волостных комиссий.

Меры, применяемые губкомдезертиром, разделялись на предупредительные и карательные. Предупредительные меры включали в себя развитие и углубление политической сознательности и общего культурного уровня рабоче-крестьянских масс, главным образом красноармейцев, путем пропаганды и агитации о вреде дезертирства и невозможности для дезертиров скрываться, посредством устройства митингов и лекций. Карательные меры включали в себя производство облав в домах, местах скопления и увеселений, в волостях и селах, высылку пикетов для проверки документов, проверку отношения к отбыванию воинской повинности служащих в учреждениях и предприятиях, в подотделах учета и распределения рабочей силы. Карательные меры осуществлялись при содействии местных властей, команд, милиции, войсковых частей ВЧК и других воинских сил.

Губкомдезертиры должны были ведать разбором дел дезертиров, установлением дезертиров злонамеренных и по слабости воли, с направлением последних в запасные штрафные части и с передачей дел о дезертирах, признанных злонамеренными, в подлежащих случаях, ревтрибуналам; наблюдением и инструктированием эшелонов при отправке их на фронт путем посылки с эшелонами совместно с губкомами партии агитаторов для агитации в пути и путем вливания коммунистических частей в маршевые роты, равно принятием других мер в пределах инструкции Центркомдезертира.

Губкодезертиры должны были осуществлять наблюдение и контроль за местными учреждениями Народного комиссариата социального обеспечения и Народного комиссариата земледелия в части исполнения ими декретов об обеспечении семей красноармейцев и о запашке и засеве их полей, привлечение в необходимых случаях уездных и волостных комиссий к дисциплинарной ответственности за бездействие или неправильное действие с наложением на них дисциплинарных взысканий^201.

Уездкомдезертиры должны были учреждаться при уездных военкоматах в составе председателя – представителя уездного военкомата и членов – представителей отдела управления уездного исполкома и культурно-просветительного отдела уездного военкомата, утверждаемых губкомдезертиром.

Волостные комдезертиры создавались при волостных военкоматах.

Губернские комиссии подчинялись окружным, уездные – губернским, волостные – уездным комиссиям. При комиссиях, как правило, создавались отряды, целью которых было непосредственное задержание дезертиров. Для налаживания взаимодействия комдезертиров с местными партийными органами и советскими учреждениями в губерниях учреждались «четверки», состоящие из председателя губкомдезертира, представителей губкома партии, губЧК и губернского военкомата. В уездах создавались «тройки» из представителей уездного исполкома, уездной комдезертир и уездного военкомата^202.

Общее руководство комиссиями должна была осуществлять Центркомдезертир. Состав каждой нижестоящей комиссии определялся вышестоящей, перед которой и производился регулярный отчет.

Состоялось три заседания Центркомдезертира: 24, 25 и 27 декабря 1918 г. Первое, подготовительное, заседание открылось 24 декабря.

В заседании 25 декабря приняли участие представители народных комиссариатов юстиции, продовольствия, труда, путей сообщения, социального обеспечения, агитационного отдела Бюро военных комиссаров и Военного отдела издательства ВЦИК, Московского Окружного комиссариата по военным делам. На этом заседании было принято постановление о принятии срочных мер: поручить агитационно-просветительному отделу Бюро военных комиссаров принять немедленные меры к борьбе с дезертирством посредством печати, представив к следующему заседанию доказательства выполнения этой задачи; привлечь через Народный комиссариат просвещения художников к составлению плакатов, иллюстрирующих дезертирство и борьбу с ним, представив к следующему заседанию список художников; поручить издательству ВЦИК составить для распространения брошюру о дезертирстве; сообщить в партийные комитеты об устройстве в ближайшие дни митингов на тему о дезертирстве и борьбе с ним. Указанные пункты было предложено выполнить представителю Бюро военных комиссаров^203.

Представитель Всероглавштаба должен был предложить округам выработать в окружных совещаниях меры борьбы с дезертирством и о принятых решениях сообщить комиссии; выработать проект приказа Реввоенсовета Республики об отпусках военнослужащих Красной армии, о порядке снабжения военнослужащих удостоверениями в случае утраты отпускных документов, об обязанностях военнослужащих предъявлять предписания и отпускные билеты в комендантские управления, о предоставлении органам военного управления права привлечения к ответственности сельские советы и домовые комитеты в случае обнаружения в состоящих в их ведении населенных пунктах дезертиров, а также о принятии местными органами военного управления самых действительных мер надзора за регистрацией всех военнослужащих, прибывающих в пункты расположения названных учреждений, об учреждении распоряжений окружных комиссариатов трехчленных комиссий для выяснения состояния здоровья военнослужащих, находящихся в лечебных заведениях для испытания, а также для надзора за порядком приема поступающих в эти заведения^204.

Всероглавштаб должен был выработать проект приказа Реввоенсовета республики об отпусках служащих Красной армии, о порядке снабжения военнослужащих удостоверениями в случае утраты отпускных документов, об обязанностях военнослужащих предъявлять предписания и отпускные билеты в комендантские управления, о предоставлении органам военного управления права привлечения к ответственности сельские советы и домовые комитеты в случае обнаружения в состоящих в их ведении населенных пунктах дезертиров. Кроме того, на местные органы военного управления возлагалась обязанность следить за регистрацией всех военнослужащих, прибывающих в пункты расположения названных учреждений. Для выяснения состояния здоровья военнослужащих, находящихся в лечебных заведениях, и для надзора за порядком приема поступающих в эти заведения создавались комиссии из трех человек^205.

Начальники гарнизонов должны были следить за деятельностью всех врачебных комиссий, свидетельствовавших о состоянии здоровья призванных военнослужащих в пути, проверять документы, пресекать попытки красноармейцев к побегу, разработать проект анкеты для опроса пойманных дезертиров, предоставлять в Центркомдезертир справку о количестве призванных в ряды Красной армии возрастных групп. Военнослужащие, уволенные на определенный срок, не имели права поступать на службу в другие учреждения. Руководители последних, в свою очередь, не должны были их арестовывать. По истечении отпуска военнослужащие обязаны были возвратиться в часть, из которой увольнялись. В случае, когда военнослужащий все же поступал на службу в другую организацию, ее руководитель подлежал привлечению к ответственности.

Московскому окружному военному комиссариату было предложено к очередному заседанию представить разработанный план облавы на дезертиров в Москве. В заседании 27 декабря Московскому окружному военному комиссариату было предложено переработать план облавы на дезертиров в кратчайший срок.

Представителям народных комиссариатов социального обеспечения, продовольствия и путей сообщения было предложено представить перечень мер, которые эти ведомства считают необходимыми немедленно провести в жизнь для борьбы с дезертирством – первым двум к 3 января, последнему к 30 декабря. Народному комиссариату внутренних дел было предложено разработать проект приказаний домовым и сельским комитетам о том, кто считается дезертиром и какие срочные меры борьбы надлежит принимать против них.

Главному военно-санитарному управлению было предложено представить к следующему заседанию доклад о составе при госпиталях медицинских комиссий и об их деятельности. Потребовать от Народного комиссариата труда и издательства ВЦИК обязательного присутствия делегированных членов комиссии, а также сообщения о причинах отсутствия этих членов. Потребовать от всех указанных выше учреждений сообщений к 3 января через делегированных ими членов комиссии, что ими осуществлено по вопросу о борьбе с дезертирством^206.

Под руководством Центркомдезертира, при участии представителей Всероссийского главного штаба, Центрального управления военных сообщений, Высшей военной инспекции и Политуправления РВСР, была разработана инструкция о посадке в эшелоны и перевозке эшелонов по железной дороге. Главное внимание при отправлении маршевых рот обращалось на политическую работу. Их начальники, по прибытии на фронт, обязаны были отчитаться перед вышестоящими инстанциями, указывая при этом все факты задержки эшелонов и причины: отсутствие приготовленной пищи, халатное отношение со стороны железнодорожных и военных властей^207.

Необходимость разработки этой инструкции диктовалась тем обстоятельством, что случаи дезертирства из маршевых рот не были редким явлением. Еще по пути на фронт многие разбегались. Кроме вышеуказанных причин задержки эшелонов существовали еще проблема с транспортом и кадровая проблема. Иногда эшелонам приходилось ждать отправки по нескольку часов, что создавало благоприятные условия для намеревавшихся дезертировать. В результате часть мобилизованных разбегалась, а проследить за всеми не представлялось возможным.

* * *

Таким образом, ход и результаты мобилизаций в Пермской губернии во второй половине 1918 г. непосредственным образом связаны с событием, получившем в большевистской России, «Совдепии», и, соответственно, в советской историографии трагичное название – «Пермская катастрофа». В советской историографии утвердилась точка зрения, что отступление Красной армии и сдача Перми были вызваны в том числе и «массовым дезертирством». Та же точка зрения продолжает существовать и в современной российской исторической литературе^208.

Однако документы, выявленные нами в пермских государственных архивах, содержащиеся в них статистические данные, по нашему убеждению, опровергают это общепринятое мнение. На наш взгляд, нельзя говорить о «массовости» дезертирства, поскольку военкоматы Пермской губернии еще не приступили к проведению действительно массовых мобилизаций, а точная система учета уклонившихся и дезертиров не была создана ими.

Конечно, сохранившиеся за вторую половину 1918 г. документы отрывочны и не дают полной картины уклонения и дезертирства в Пермской губернии в это время. Сведения о количестве дезертиров мы находим лишь в переписке между военными учреждениями или сводках губЧК, что не может нам дать полной картины.

Вместе с тем согласно выявленным нами документам, мобилизации, по данным Осинского уездного и Пермского губернского военкоматов, проходили в целом успешно.

Одновременно со строительством регулярной Красной армии, наряду со всеобщим воинским обучением и мобилизациями большевиками проводилась жесткая политика продовольственной диктатуры, у крестьян реквизиции подлежало всё, чего недоставало армии в боевых условиях. Помимо зерна, скота и другого продовольствия забирали лошадей и перевозочные средства, так необходимые в хозяйстве крестьян. Все это вело к росту недовольства в деревне и уклонению от призывов, особенно в период летне-осенних полевых работ в 1918 г.

Кроме того, волостные и уездные военные комиссары не имели еще опыта проведения массовых мобилизаций, им явно не хватало организованности в приеме мобилизованных и их отправке в действующую Красную армию. Губернскими властями не был твердо решен и проведен в жизнь вопрос о мобилизуемых возрастах и вопрос о социальном происхождении подлежащих мобилизации.

Хорошо зная об антивоенных и антибольшевистских настроениях значительной части сельского населения Пермской губернии, партийные комитеты и советские учреждения делали упор на мобилизацию рабочих и крестьянской молодежи, а главное – на пополнение Красной армии добровольцами. И в этой работе они добились очевидного успеха. Следует считать очевидным, что число уклонившихся и дезертиров вполне компенсировалось, а скорее всего – даже с лихвой превышалось числом добровольцев.

С учетом этой ситуации очевидно, что Ижевско-Воткинское и другие антибольшевистские и антисоветские восстания имели сугубо социально-экономические причины. Мобилизации в Красную армию являлись сопутствующим фактором и сами по себе не могли служить причиной столь масштабных восстаний и повстанческих движений.

Наконец, как только начались уклонение от мобилизаций и дезертирство из маршевых рот при их движении на фронт, пока еще в относительно небольших масштабах, военкоматы и исполкомы местных советов начали борьбу против этих явлений, грозящих срывом пополнения Красной армии, защищающей Советскую власть в непосредственной близости от Пермской губернии и отчасти уже на ее собственной территории. Самым первым и естественным шагом стало создание губернской, уездных и волостных комиссий по борьбе с дезертирством. Другим шагом стало применение репрессивных мер против уклоняющихся и дезертиров.

Образование Центркомдезертира в самом конце 1918 г. должно было по замыслу руководства Советской России привести к быстрому строительству государственной системы борьбы с дезертирством сверху донизу и тем самым усилить действенность мер по борьбе с дезертирством.

Примечания

1 Анишев Ан. Очерки истории Гражданской войны 1917–1920 гг. Л., 1925. С. 24.

2 Международный круглый стол «Русское крестьянство и Первая мировая война» // Новый исторический вестник. 2014. № 2 (40). С. 8–89.

3 Асташов А.Б. Членовредительство и симуляция болезней в русской армии во время Первой мировой войны // Новый исторический вестник. 2012. № 4 (34). С. 6—18.

4 Асташов А.Б. Русский фронт в 1914 —начале 1917 года: военный опыт и современность. М., 2014. С. 466–515.

5 Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 325. Оп. 2. Д. 56. Л. 13.

6 Декреты Советской власти. Т. II. М., 1959. С. 156.

7 Пермский государственный архив социально-политической истории (ПГАСПИ). Ф. 90. Оп.4. Д. 886. Л. 8.

8 Декреты Советской власти. Т. II. М., 1959. С. 334.

9 Портнов В.П., Славин М.М. Становление и развитие конституционного законодательства Советской России (1917–1920 гг.). М., 1987. С. 121.

10 РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 46. Л. 4.

11 Сборник статистических сведений по Союзу ССР: 1918–1923 гг. М., 1924.

12 Обухов Л.А. Прикамье в огне Гражданской войны // Гражданская война на востоке России. Пермь, 2008. С. 214.

13 ГАПК. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 1. Л. 2об.

14 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 158. Л. 240, 240об.

15 Там же. Д. 10. Л. 25.

16 Там же. Л. 27.

17 Там же. Л. 31.

18 Шевырин С. Забытый герой // Ретроспектива. 2008. № 5. С. 61–65. ГАПК. Ф. Р-358. Д. 10. Л. 46об., 47.

19 Там же. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 2. Л. 11, Иоб„12.

20 Там же.

21 Там же. Д. 1. Л. 2об.

22 Там же. Л. 3.

23 Там же. Л. 4.

24 Там же. Л. 8.

25 Там же.

26 Там же. Л. 15об.

27 Там же.

28 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 268. Л. 7.

29 Гражданская война в Прикамье: май 1918 – январь 1920 гг.: Сборник документов. Пермь, 2008. С. 137.

30 ГАПК. Ф. Р-358. Д. 10. Л. 46 об. 47.

31 Там же. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 1. Л. 18.

32 Там же.

33 Там же.

34 ГАПК. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 162. Л. 141.

35 Там же. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 4. Л. 27.

36 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 158. Л. 322об„323, 323об.

37 Там же. Д. 157. Л. 256, 258.

38 Там же. Ф. Р-657. Оп. 1. Д. 10. Л. 34об.

39 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 882. Л. 18.

40 Васъковский О.А. Проблема расстановки классовых сил в деревне в период обороны Урала от белогвардейцев и интервентов // Вопросы историографии Гражданской войны на Урале. Свердловск, 1967. С. 96.

41 Васъковский О.А. Проблема расстановки классовых сил в деревне в период обороны Урала от белогвардейцев и интервентов // Вопросы историографии Гражданской войны на Урале. Свердловск, 1967. С. 96.

42 Обухов Л.А. Прикамье в огне Гражданской войны // Гражданская война на востоке России. Пермь, 2008. С. 216.

43 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 882. Л. 29, 30.

44 Там же.

45 ГАПК. Ф. Р-656. Оп. 1. Д. 30. Л. 2.

46 Обухов Л.А. Прикамье в годы Гражданской войны // Гражданская война на востоке России. Пермь, 2008. С. 219.

47 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 882. Л. 18об.

48 Там же. 19об.

49 Там же. Л. 21.

50 Там же. Л. Поб., 12.

51 Там же. Л. 27, 27об.

52 Там же. Л. 71.

53 Там же. Л. 45.

54 Иголкин А.А. Военный коммунизм: политика против экономики // Гражданская война в России, 1917–1922. М., 2006. С. 255–318.

55 Карпенко С.В., Крушелъницкий А.В. Обострение Гражданской войны в 1918 г. и интервенция // История России: XX век. М., 2010. С. 187–190.

56 Карпенко С.В. Белое движение: экономика, политика и стратегия // Гражданская война в России, 1917–1922. М., 2006. С. 379–384.

57 Ефимов А.Г. Ижевцы и воткинцы //1918 год на Востоке России. М., 2003. С. 355–356.

58 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 181. Л. 30, ЗОоб.

59 Там же.

60 ГАПК. Ф. Р-418. Оп. 1. Д. 60. Л. 3, Зоб., 4.

61 Там же. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 4. Л. 49.

62 Там же. Д. 2. Л.157.

63 Там же. Ф. Р-415. Оп. 1. Д. 36. Л. 16.

64 Там же. Ф. Р-371. Оп. 1. Д. 201. Л. 122.

65 Там же. Л. 75, 75об.

66 Там же. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 4. Л. 291.

67 Карпенко С.В. Белые генералы и красная смута. М., 2009. С. 182–310.

68 Булдаков В.П. Красная смута: Природа и последствия революционного насилия. М., 2012. С. 179–220.

69 ГАПК. Ф. Р-418. Оп. 1. Д. 60. Л. 12.

70 Там же. Л. 13.

71 Там же. Ф. Р-371. Оп. 1. Д. 201. Л. 60.

72 Там же. Ф. Р-418. Оп. 1. Д. 60. Л. Поб.

73 Там же. Ф. Р-371. Оп. 1. Д. 201. Л. 56.

74 Там же. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 4. Л. 32.

75 Там же. Л. 27, 27об.

76 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 158. Л. 436об„437.

77 Составлено по: ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 158. Л. 436об., 437.

78 Составлено по: ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 158. Л. 436об., 437.

79 Составлено по: ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 158. Л. 436об., 437.

80 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 158. Л. 322об„323.

81 Там же.

82 Там же. Л. 93.

83 Там же. Л. 79.

84 Там же. Л. 80.

85 Там же. Л. 301, 301об., 302.

86 Там же. Д. 495. Л. 7.

87 Там же. Л. 3.

88 Там же. Д. 270. Л. 1, 1об., 2об.

89 Там же. Л. 3.

90 Там же. Л. 6, 7об.

91 Там же. Д. 158. Л. 57.

92 Там же. Д. 266. Л. 2.

93 Там же. Л. 10, Юоб.

94 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 882. Л. 11., Иоб.

95 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 266. Л. 17, 17об.

96 Там же. Л. 70об„71, 71об.,72, 72об„73, 73об„74.

97 Там же. Л. 42, 42об.

98 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 886. Л. 52, 52об.

99 Декреты Советской власти. Т. 3. М., 1964. С. 268.

100 Вошпиков С.С. «Официального заместителя не назначать»: Попытка перехвата власти Я.М. Свердловым после ранения В.И. Ленина // Новый исторический вестник. 2015. № 2 (44). С. 72–88.

101 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 157. Л. 108.

102 Там же. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 1. Л. 54, 54об.

103 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 158. Л. 131, 131об„132.

104 Там же. Л. 209, 210, 211, 211об„212, 212об.

105 Там же. Д. 333. Л. 8, 8об., 9, 9об.

106 Там же. Л.12, 12об.

107 Там же. Л. 14.

108 Там же. Л. 15, 15 об.

109 Там же. Л. 28, 28 об.

110 Там же. Л. 30.

111 Там же. Д. 396. Л. 6, 6 об.

112 Там же. Л. 8, 8 об.

113 Там же. Л. 10, 10 об., 11.

114 Там же. 11.

115 Там же. Д. 268. Л. 18, 19.

116 Там же. Л. 18.

117 Там же. Л. 18–20.

118 Там же. Д. 158. Л. 129, 130.

119 Там же. Д. 268. Л. 13, 13об., 14.

120 Там же.

121 Там же. Д. 158. Л. 160.

122 Там же. Л. 235.

123 Там же. Д. 268. Л. 15.

124 Там же. Л. 15.

125 Там же. Л. 44.

126 Там же.

127 Там же. Л. 46.

128 Там же. Л. 48.

129 Там же. Л. 53.

130 Там же. Д. 158. Л. 146, 146об.

131 Там же. Л. 94.

132 Там же.

133 Там же. Д. 157. Л. 98.

134 Там же.

135 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 886. Л. 75, 75об.

136 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 158. Л. 338, 338об.

137 Там же. Л. 371, 371об„372, 372об.

138 Там же. Л. 361об., 362.

139 Там же.

140 Там же.

141 Там же. Л. 146, 146об.

142 Там же. Л. 361об., 362.

143 Там же. Л. 328.

144 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 172. Л. 89, 89об.

145 Там же. Д. 158. Л. 326.

146 Там же. Л. 358.

147 Там же. Л. 331.

148 Там же. Л. 350.

149 Там же. Л. 421, 421об.

150 Там же. Д. 602. Л. 103, ЮЗоб„104, 229.

151 Там же. Д. 158. Л. 334.

152 Там же. Д. 172. Л. 73.

153 Там же. Д. 158. Л. 337.

154 Там же. Л. 339, 339об.

155 Там же. Л. 340, 340об.

156 Там же. Л. 342.

157 Там же.

158 Там же. Л. 343.

159 Там же. Л. 344, 344об.

160 Там же. Л. 371, 371об„372, 372об.

161 Там же. Л. 247.

162 ПГАСПИ. Ф. 1040. Оп. 1. Д. 2. Л. 7.

163 Подсчитано по: ГАПК. Ф. Р-358. Д. 158. Л. 371—372об.

164 ГАПК. Ф. Р-358. Д. 602. Л. 103, ЮЗоб„104.

165 Там же. Л. 103.

166 Гуковский А.И. Ликвидация Пермской катастрофы. М„1939; Капцугович И.С. Прикамье в огне Гражданской войны. Пермь, 1969.

167 Карпенко С.В., Крушелъницкий А.В. Обострение Гражданской войны в 1918 г. и интервенция // История России: XX век. М„2010. С. 193–194.

168 Директивы Главного командования Красной армии (1917–1920). М„1969. С. 284.

169 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 50. С. 221.

170 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 50. С. 220.

171 Эйхе Г.Х. Уфимская авантюра Колчака (март – апрель

1919 г.). М„1960. С. 75.

172 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 882. Л. Иоб.

173 Там же. Ф. 557. Оп. 1. Д. 185. Л. 2.

174 Директивы Главного командования Красной армии (1917–1920). М„1969. С. 286.

175 Обухов Л.А. Прикамье в годы Гражданской войны // Гражданская война на востоке России. Пермь, 2008. С. 214–220.

176 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 895. Л. 38.

177 Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922 гг.). Сборник документов. Т. 1. М„1971. С. 733.

178 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 895. Л. 94.

179 Там же. Л. 96.

180 Там же. Л. 159.

181 Там же. Д. 946. Л. 225.

182 Там же. Д. 895. Л. 264.

183 Там же. Д. 860. Л. 95об.

184 Там же. Д. 946. Л. 225.

185 Реввоенсовет Республики: Протоколы, 1918–1919: Сборник документов. М„1997. С. 155–158.

186 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 882. Л. 16

187 Гражданская война в Прикамье: май 1918 – январь

1920 гг.: Сборник документов. Пермь, 2008. С. 65.

188 ГАПК. Ф. Р-418. Оп. 1. Д. 60. Л. 4.

189 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 860. Л. 96об.

190 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 157. Л. 98.

191 Там же. Д. 158. Л. 146, 146об.

192 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 882. Л. Иоб.

193 Там же. Д. 858. Л. 24.

194 ГАПК. Ф. Р-382. Оп. 1. Д. 63. Л. 213.

195 Там же.

196 Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 61об.

197 Там же.

198 Там же. Л. 62.

199 Там же.

200 Государственный архив Новосибирской области (ГАНО). Ф. 1137. Оп. 1. Д. 1. Л. 7об.

201 ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 62об.

202 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 536. Л.32.

203 ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 579. Л.1.

204 Там же.

205 Там же.

206 Там же. Л. 1об.

207 Там же. Д. 198. Л. 3.

208 Бакулин В.И. Соликамский (Усольский) уезд в 1917–1919 годах. Соликамск, 1995; Капцугович И.С. Прикамье в огне Гражданской войны. Пермь, 1969.

Часть II

Уклонение от призыва и дезертирство крестьян в Пермской губернии во время решающих боев на Восточном фронте (1919 г.)

«Многие разбежались по лесам и прятаются»: социально-экономические, военно-политические и другие факторы уклонения от призыва и дезертирства крестьян в первой половине 1919 г.

С января 1919 г. на пермском участке Восточного фронта шли упорные, кровопролитные бои между советской 3-й армией М.М. Лашевича (позже, с марта по август, армией командовал С.А. Меженинов) и Сибирской армией генерала Р. Гайды. От исхода этих боев в стратегическом плане, в общероссийском масштабе, зависела судьба «Совдепии», в региональном масштабе – судьба Советской власти на территории Пермской губернии, равно как и успешность проведения мобилизаций в Красную армию на той части губернии, которую не заняли колчаковцы и которая превратилась, по сути, в ближний тыл 3-й армии. Потери сторон были значительными, и от притока пополнений часто зависел исход конкретного боя и конкретной операции.

6 января в связи с успешным наступлением 1-й и 5-й армий Восточного фронта в районе Уфы Колчак приказал Сибирской армии перейти к обороне и переброске сил в район Уфы^1.

К лету 1919 г. ситуация на фронте решительно поменялась в пользу красных. Войска Колчака отступили к Уралу. В середине июня части 3-й и 2-й армии начали наступление и 30 июня вышли к Каме. В июне 249-й стрелковый полк взял Сарапул, атаковал противника в районе с. Бабки и с. Елпачихи Осинского уезда, потеряв 860 человек, и захватил 3000 пленных^2.

7 июня красными был взят Ижевск, 11 июня – Воткинск, 13 июня – Глазов, 20 июня – Оса, 29 июня – Оханск, Нытва. 1 июля была освобождена Пермь. Руководил операцией начальник 29-й дивизии В.Ф. Грушецкий. Тогда же В.И. Ленин направил частям РВСР Восточного фронта поздравительную телеграмму, в которой указал и на необходимость мобилизации рабочих в связи с дальнейшим освобождением Урала^3.

В первых числах июля Красной армией были освобождены Кунгур, Чердынь, Чусовой, Губаха, затем 10 июля – Лысьва, 13 июля – Златоуст, 14 июля – Екатеринбург, 24 июля – Челябинск. В результате Златоустовской, Екатеринбургской и Челябинской операций к началу августа весь Урал был освобожден от колчаковских войск.

* * *

Тем временем по всей территории Советской России проходили мобилизации в Красную армию. Проблема дезертирства и его причины рассматривались на уровне высшего партийного руководства. В марте 1919 г. Л.Д. Троцкий на VIII съезде РКП(б) подтвердил решимость большевиков строить массовую регулярную армию путем принудительных мобилизаций: «Первоначально мы создавали армию на основе добровольчества, введя далее обязательное военное обучение для рабочих и крестьян, не эксплуатирующих чужого труда. Мы одновременно приступили к принудительному набору ряда возрастов трудящихся классов. Эти противоречия вытекали из обстановки и представляли собой совершенно неизбежные переходные формы в деле создания армии в тех конкретных условиях, какие нам завещала империалистическая война и буржуазная (Февральская) революция»4.

На том же VIII съезде делегат Г.И. Сафаров отмечал: «Основной вопрос не о военных специалистах, а об овладении той громадной массой среднего крестьянства, которая составляет главную массу нашей Красной армии… Борьба с такими противниками очень легка, но это борьба с ветряными мельницами»5. По словам А.Ф. Мясникова, «декреты не дают определенных указаний, кого считать трудящимся. Мы говорим: все служащие советских учреждений. А между ними больше половины – белогвардейцы и теперь»6.

На съезде Александров отметил: «Дезертирство разлагает нашу армию. В этом громадную роль играет раскладка чрезвычайного налога. Это одно обстоятельство. Нужно сейчас же обратить внимание, чтобы очистить нашу армию от кулацких элементов. Иначе всякие разговоры о классовой армии будут одними разговорами. Второе. Сколько мы ни боремся против дезертирства этими революционными трибуналами, – ничего не выходит. Дезертирство все время увеличивается, иногда падает. Там, где стоят во главе полка подходящие люди, там дезертирство уменьшается. Там, где комиссары не на своем месте, оно увеличивается. Я думаю, что причины заключаются в основах комплектования нашей армии»7.

Мобилизации с неизбежностью множили число уклонившихся и дезертиров среди крестьян.

Несмотря на занятие части территории Пермской губернии белыми, попытки провести мобилизации предпринимались с помощью агитаторов.

Так, агитатор Пермяков докладывал в Осинский уездвоенкомат о результатах мобилизации по Сайгатской волости за период с 5 по 9 января 1919 г.: «Военный комиссариат беспартийный, военного руководства нет, секретарь мальчик 14 лет. Работает очень слабо». Агитатором были заданы следующие вопросы сотрудникам Сайгатского волостного военкомата: «Если неработоспособны, что сделано вами для устранения неработоспособности? – Ничего не сделано. – Как поставлена вербовка добровольцев в Красную армию (есть ли вербовочные пункты). – Вербовки добровольцев совсем нет. – Организованы ли комитеты бедноты, в каких деревнях и когда? – Организованы сословия советов во всех деревнях и селах? – Ваше впечатление об отношении населения к текущим событиям, к Советской власти, настроение его и познания идей социализма?». Вывод Пермякова был следующим: «Совершенно нерозбираютца, не могут разобратца что такое призыв в войска… но ввиду того что белые напугали крестьян красными, то они сейчас все ище дрожат, боятся красных»8.

Тот же агитатор докладывал о Сайгатской волости за период с 11 по 14 марта 1919 г.: «Вербовки добровольцев нет, ввиду того что все ушли с белыми»9.

Агитатор Шавкунов докладывал об обстановке в Бабкинском волостном военкомате: «Исполкома не существует. Есть ВРК из трех человек. Членов исполкома нет и военного комиссариата тоже нет. В комитетах бедноты есть только председатели, удовлетворяют продуктами население на равные пайки, беднейшее население наравне с кулаками и семьями белогвардейских бандитов ушедших в банду»10.

Тот же агитатор докладывал о Рождественском волостном военкомате Оханского уезда за период с 19 декабря по 22 января 1919 г.: «Военный комиссар не знал своих обязанностей. Так как волость была в белогвардейских руках более двух месяцев, то их агитация слишком пагубно врезалась в население волости, и граждане – большая часть – ушла в белую банду. Благодаря ихней агитации ушло и беднейшее население»11.

Агитатор А. Латош по Сайгатской волости за период с 21 февраля по 10 марта 1919 г.: «Отношение населения к текущим событиям, к Советской власти очень печальное, то есть даже беднота часто настроена против советов, так как очень запугана и находится под сильным давлением кулачества. Много местного населения находится в белой банде, каковую и ждут. А что касается познания идей социализма, не приходится и говорить. Еще очень много нужно сил агитации для внушения и разъяснения идей социализма. Дальше хочу осветить и разочаровать ту клевету, возведенную на меня, а в частности, на мою честную работу лицами, которым чужды интересы проводимые Советской властью»12.

Фактором роста уклонения и дезертирства стало введение в январе продразверстки. В условиях усиления экономической разрухи и роста расходов на содержание воюющей армии правительство Ленина искало решение всех хозяйственных проблем на пути ликвидации частной собственности, сужения сферы товарно-денежного обращения и усиления государственного управления экономикой, рассчитывая окончательно лишить экономической базы сопротивляющиеся группы населения и сосредоточить максимум хозяйственных средств на удовлетворении нужд фронта. Самой острой проблемой оставалась продовольственная. Поскольку выпуск в обращение свежеотпечатанных бумажных рублей вел к ускорению роста цен, а Наркомпроду и органам снабжения Красной армии постоянно не хватало денег для закупки у крестьян нужного количества зерна, проддиктатура в форме государственной монополии на торговлю хлебом уже не могла дать его в количестве, достаточном для войск и городского населения. Поэтому в январе 1919 г. была введена продразверстка: необходимое государству количество продовольственного и фуражного (для лошадей) зерна разверстывалось (раскладывалось) между зернопроизводящими губерниями (внутри них – между уездами, волостями, селами и хозяйствами) и принудительно забиралось у крестьян. Формально зерно забиралось за плату по низким ценам, но фактически – большей частью без всякой оплаты, когда вместо денег крестьянам выписывали и отдавали квитанции.

Введение продразверстки протекало с большими трудностями. Местным органам Наркомпрода приходилось прибегать к принуждению при учете и сборе хлеба по продразверстке, когда у крестьян без оплаты или за обесценившиеся деньги отбирались не только «излишки», которые могли быть проданы, а еще и часть зерна, необходимого крестьянам для собственного пропитания и посева. Иногда в обмен на хлеб органы Наркомпрода давали крестьянам некоторое количество остро необходимых им промтоваров (сельхозорудия, ткани, обувь, керосин, спички и т. д. – крестьяне нуждались буквально во всем), однако из-за скудости государственных запасов обмен на промтовары был редкостью. Помимо зерна деревня обязана была отдавать по разверстке и другие виды сельскохозяйственной продукции. Продразверстка дополнялась реквизициями в пользу Красной армии^13.

Большевистская пропаганда убеждала крестьян в том, что их обязанность – дать хлеб в долг пролетарскому государству, которое защищает их от возвращения помещиков, а после победы над белыми восстановит промышленность и вернет им долг промтоварами. Но эта пропаганда действовала на крестьян слабо: введение продразверстки повсеместно вызывало недовольство. Его усиливали реквизиции и принуждения, произвол со стороны военных и гражданских властей при их проведении. Поэтому на почве продразверстки, реквизиций и произвола властей часто происходили вспышки массового недовольства и восстания. Крестьяне никак не хотели мириться с изъятием у них «излишков» хлеба без всякой оплаты и запретом продавать его на рынке по «вольной» цене, считая продразверстку «бессовестной грабиловкой»14.

В первой половине 1919 г. большая часть территории Пермской губернии находилась под властью верховного правителя адмирала А.В. Колчака. То обстоятельство, что губернию рассекал фронт, на котором между красными и белыми велись тяжелые кровопролитные бои, что эта линия фронта постоянно колебалась и перемещалась, оказалось фактором, очень серьезно повлиявшим на уклонение и дезертирство крестьян из Красной армии.

Когда в конце весны – начале лета колчаковские войска стали терпеть поражение и отступать с территории Пермской губернии, в них неизбежно началось разложение, вызванное, помимо прочего, еще и плохим снабжением, что вынуждало войска грабить местное население. Это разложение прежде всего проявилось в росте дезертирства и перебежках или к «зеленым», или к красным, что было характерно и для других фронтов, например, Южного^15. В первую очередь дезертировали местные крестьяне, принудительно мобилизованные в белую армию. «Белые» дезертиры примешивались к «красным», и это становилось дополнительным фактором роста уклонения от службы в Красной армии и дезертирства из нее. В итоге проблема дезертирства обострялась, как и борьба с ним.

* * *

В пермских архивах почти не сохранилось документов о периоде правления Колчака. Но более поздние архивные документы – сводки Пермской губЧК – свидетельствуют, что авторитет адмирала среди населения был достаточно высок. Этим отчасти и объясняется враждебное отношение некоторых групп населения к большевикам, выразившееся сначала в отказе от мобилизаций, а затем и борьбе против Советской власти.

Согласно данным бюллетеней Пермской губЧК, отсылавшихся в Особый отдел ВЧК, за период с 12 августа по 31 декабря 1919 г. при отступлении колчаковских войск с ними ушло более 60 000 человек, преимущественно из состоятельных групп, из среды городского мещанства^16. Зажиточные крестьяне, которые восприняли приход колчаковских войск как «избавление» от большевистской власти, красного террора и проддиктатуры, либо вступили добровольцами к белым, либо остались в родных краях и продолжили борьбу против Советской власти уже на положении дезертиров или как повстанцы.

Информация из бюллетеней далеко не полная. По признанию самих пермских чекистов, «работы было очень много». В результате не удалось собрать статистические данные, характеризующие деятельность военных и гражданских властей Колчака на территории Пермской губернии, а также установить точное число арестованных, подвергшихся порке, расстрелянных, потерпевших материально^17.

Вместе с тем, как уже говорилось, документы содержат сведения о поддержке, которой пользовались большевики со стороны беднейшей части крестьянского населения в уездах, сохранившихся под контролем Красной армии. Именно в них мобилизации в Красную армию проходили успешно.

Этому способствовал и другой фактор – белый террор на той части губернии, которую контролировали колчаковские войска. По данным тех же бюллетеней Пермской губЧК, за первую половину 1919 г. белыми было расстреляно 2558 человек, подвергнуто публичной порке 1677, арестовано 5471, пострадали материально 7258 человек^18.

Известно, что контрразведывательные органы, созданные и действовавшие на территории, подвластной адмиралу А.В. Колчаку, отличались хорошей организацией и умелым контролем за политическими настроениями населения, что позволяло им успешно бороться с подпольными большевистскими организациями и теми элементами населения, которые сочувствовали большевикам^19. Несомненно, почти все выпоротые, арестованные и расстрелянные подверглись насилию и репрессиям за сочувствие большевикам и Советской власти.

Согласно сводкам Пермской губЧК за 8 июля 1919 г., при Колчаке для борьбы с большевиками были организованы волостные и уездные следственные комиссии, которые производили следствие о коммунистах и сочувствующих Советской власти, а затем выносили постановления, приговаривая людей к расстрелу, штрафу или принудительным общественным работам. Состав комиссий был выборный, но в результате выборов туда, естественно, попадали сочувствующие Колчаку. После освобождения Перми большинство членов комиссий уехали с белыми. Всего волостных комиссий было около 200, при каждой из них имелись военный отряд и милиция, которые приводили в исполнение приговоры: пороли, конфисковали имущество, расстреливали. Отряды состояли из 10 человек, а комиссии – из 5–7 членов в каждой. Была налажена осведомительная сеть, на 10 человек приходился один осведомитель^20.

В уездных городах были созданы уездные следственные комиссии и военно-полевые контрольные пункты с тайными агентами по образцу охранного отделения, которые носили вымышленные фамилии. В Перми существовал общекорпусной суд Сибирской армии, который рассматривал дела о коммунистах и выносил постановления о смертной казни через повешение. Каждый офицер, прапорщик роты или отряда принимал участие в терроризировании населения, выносил постановления о порках, конфискациях имущества у лиц, сочувствующих Советской власти, и у семей красноармейцев. При отступлении белая разведка оставила в населенных пунктах Пермской губернии своих тайных агентов для организации партизанских отрядов в тылу в целях поднятия восстаний против большевиков^21.

О выдаче местными жителями колчаковцам коммунистов и сочувствующих Советской власти и их расстреле свидетельствуют данные информационных сводок Пермской губЧК и другие сохранившиеся документы.

Документы юридического отдела Пермской губЧК содержат следующие сведения за 1919 г.: «Всего дел за полугодие зарегистрировано 3080. Из них по 204 делам обвиняется 435 в контрреволюционных действиях, в шпионаже 113 человек по 71 делу, в выдаче коммунистов и советских работников по 658 делам 1128 человек, в избиении и расстреле коммунистов 122 человека по 71 делу, в службе у белых 949 человек по 532 делам, в агитации 343 человека по 223 делам, в спекуляции 165 человек по 109 делам, в саботаже 86 человек по 68 делам, в преступлениях по должности 322 человека по 214 делам, в пьянстве и картежной игре 131 человек по 75 делам, в дезертирстве 112 человек по 62 делам, выяснение личности 109 человек по 89 делам, уголовных 236 чел. по 182 делам, в хранении оружия 54 человека по 41 делу, в измене революции 23 человека по 17 делам»22.

24 июня 1919 г. Перевозинский волостной ревком сообщал Сарапульскому горисполкому (Сарапульский уезд вошел в состав Пермской губернии в 1920 г.) о том, что в период власти Колчака было арестовано много советских работников. Аресты сопровождались конфискацией имущества. Двенадцать проживавших в волости человек были расстреляны. После прихода красных с белыми ушли около 2000 человек^23. В Юринской волости обстановка так же была сложной: в период господства здесь белых было расстреляно 20 советских работников. 4 апреля служащие волисполкома вместе с делами и имуществом были эвакуированы и не вернулись. 30 июня был сформирован местный ревком^24.

В свидетельских показаниях, в частности, говорилось: «Гражданка с. Масленый Мыс Пименова Евдокия, недовольная Советской властью, отправила всех своих сыновей, мужа и других родственников в ряды Белой гвардии, а сама начала составлять списки советских работников и сочувствующих. При первом удобном случае, как только белогвардейские банды заняли деревню, на сходке, перед лицом всех присутствующих, дала список офицеру, который арестовал всех записанных и тут же расстрелял»25.

Крестьянин деревни Струбянки Очерской волости Оханского уезда Пермской губернии Епифан Петрович Серебров при белых был старостой Пахомовского общества и доносил на советских работников, которые служили в комбедах. Они были арестованы комендантом и отданы под суд. По показанию Сереброва были расстреляны Колчанов Артемий Яковлевич и Пономарев Алексей Афанасьевич^26.

Крестьянин села Дубровы Оханского уезда Николай Яковлевич Бурдин во время занятия местности белыми доносил на коммунистические семьи и на сочувствующих Советской власти, агитировал против нее, говоря беднейшему населению: «Ишь, пролетария собралась, как Христова дня ждете красных»27.

Крестьянин Пермской губернии Усольского уезда Белоевской волости деревни Климовой Д.Я. Конюхов еще во время пребывания в деревне красных перебежал на сторону белых. Когда красные стали отступать, Конюхов пришел с белыми и начал указывать на семьи коммунистов. Тотчас же был увезен на своей лошади и расстрелян М.К. Ярков, сыновья которого были коммунистами^28.

Крестьяне Пермской губернии Оханского уезда Дубровской волости деревни Горской Колчанов Николай Евдокимович и Дружинин Иван Емельянович при белых указывали семьи коммунистов и говорили им, что «если ваши мужья придут домой, то мы их вилами заколем», а после занятия Перми красными агитировали, наводили панику и говорили, что «уже белые недалеко»29.

Крестьяне деревни Гарей Дубровской волости Оханского уезда Пермской губернии Василий Федосов Бояршинов и Пелагея Павловна Ширинкина при белых выдавали семьи красноармейцев, говоря при этом: «Ваша власть садила нас в тюрьмы, изрежем всех на куски, вытянем жилы и заморим голодом»30.

Весьма показательны в этом отношении материалы милиции 6-го района. Крестьянка села Ильинского Пермского уезда А.Н. Шилоносова рассказывала: «Мой муж А.Н. Шилоносов был коммунист. За последнее время он служил в 10-м Кавалерийском полку комиссаром в 4-м эскадроне. Когда сделалось восстание, т. е. 23 декабря 1918 г., моего мужа арестовали, который сидел в подвале у гражданина В.Н. Черноусова сутки. Затем его перевели под арест к Е.Ф. Поносову в склад, где он сидел вторые сутки. Я, жена Шилоносова, пошла к офицерам белых банд и попросила их, чтобы выпустили. Три знакомых офицера взяли его на поруки, сказали, что „в полку у нас он служил правдой“ и предупредили, чтобы он никуда не ходил, не казался, а то могут арестовать снова. Прошло немного времени, гражданин М.Г. Кузнецов пошел в штаб белых банд и сказал, чтобы Шилоносова расстреляли, а также и говорила его дочь П.М. Кузнецова… После этого моего мужа арестовали опять, он еще просидел 5 суток. Была следственная комиссия, состоявшаяся единственно из белых банд, не допрашивая, моего мужа расстреляли 28 декабря 1918 г. Но я пошла и стала просить, чтобы мне дали похоронить моего мужа на кладбище, меня прогнали в шею… Но все-таки пошла, попросила бывшего офицера белых банд, и он мне разрешил похоронить»31.

Крестьянка Т.Л. Соловьева показала следующее: «Когда сделалось восстание в с. Ильинском, то стали расстреливать коммунистов, и один был в партии М. Куликов, которого убили… После этого я слышала, что гражданка О.П. Кузнецова и еще другие граждане взяли убитого Куликова и поставили на ноги, а в бока подперли палками и дали в зубы кость, говоря, что «ел раньше мясо, а в настоящее время кушай кость»»32.

* * *

По мере очищения Пермской губернии от колчаковских войск губернская ЧК налаживала организационную и оперативно-следственную работу на всей территории. Постепенно в губЧК стала поступать информация о положении на местах и пребывании в лесах бандитов и дезертиров. В первые месяцы после освобождения Перми было задержано до 500 дезертиров. Как говорили чекисты, «перебежчики от Колчака поступали в таком количестве, что не было сил почти их регистрировать»33. Иногда в один день приходило до 300 человек^34.

Со слов задержанных, они были насильно мобилизованы. Списки в табличной форме, составленные чекистами и членами комиссий по борьбе с дезертирством, позволяют выяснить, как внесенные в них лица попали на службу в белую армию и как долго в ней служили. Особенно важно то, что списки позволяют судить о мотивах и причинах, по которым некоторые из этих лиц дезертировали из Красной армии во второй половине 1918 – первой половине 1919 г.

Приведем несколько списков, которые были составлены Осинской уездной комиссией по борьбе с дезертирством в период с 18 сентября по 13 ноября 1919 г.

В данный список включены бывшие военнослужащие белой армии, задержанные Осинской уездной комиссией по борьбе с дезертирством в период с 18 сентября по 13 ноября 1919 г.35.

В следующий список включены бывшие красноармейцы, служившие затем у белых^36.

Среди дезертиров и добровольно явившихся попадались бывшие красноармейцы, находившиеся в плену у колчаковцев^37.

Среди различных списков есть и такие, в которых указаны те, кто был мобилизован белыми, дезертировал и задержан после восстановления Советской власти. Приводимый ниже включает тех, кого задержали на территории Осинского уезда^38.

В следующий список были внесены бывшие красноармейцы, находившиеся в плену у белых и задержанные в Осинском уезде^39.

Далее приводим список задержанных комдезертиром на территории Осинского уезда дезертиров, признанных «не злостными»40.

В указанный ниже список внесены задержанные на территории Осинского уезда лица, которые служили в белой армии по мобилизации^41.

Имелся и список злостных дезертиров, задержанных Осинской комдезертир^42:

Анализ данных списков показывает, что колчаковские власти проводили мобилизацию в армию на той или иной территории тотчас после ее занятия. Так, мобилизация в Осинском уезде была проведена сразу после оставления красными уездного центра.

Подавляющее большинство лиц, задержанных советскими учреждениями, утверждали, будто они были мобилизованы белыми, однако весьма вероятно, что часть из них поступила к белогвардейцам добровольно.

«Потерял все свое здоровье от тяжких германских побоев»: способы уклонения крестьян от призыва в Красную армию и масштабы дезертирства во второй половине 1919 г.

После освобождения территории Пермской губернии восстановленные советские учреждения вместе с военными властями, дабы скорее восполнить потери боевых частей армий Восточного фронта, приступили к выявлению и мобилизации тех, кто должен был быть призван в Красную армию еще в 1918 г. На деле это означало решительную и масштабную борьбу с дезертирством, поскольку подлежавшие мобилизации и уклонившиеся от нее уже долгое время успешно прятались в лесах. При этом к лету 1919 г., в отличие от предыдущего года, возросли масштабы дезертирства и разнообразнее стали способы уклонения от мобилизации.

28 июля 1919 г. заведующий Военным отделом Брюховского волостного военкомата Осинского уезда сообщал в мобилизационную комиссию 2-й армии Восточного фронта, что «лиц, подлежащих мобилизации согласно приказам № 3 и № 4 в здешней волости нет»43.

25 августа мобилизация была распространена исключительно на рабочих, родившихся с 1884 по 1900 г. и проживающих в Устиновской, Комаровской, Крыловской, Чермодинской волостях Осинского уезда^44. 26 августа мобилизация коснулась и других волостей того же уезда: Беляевской, Рождественской, Аннинской, Крюковской, Еловской, Плишкаринской, Брюховской, Маркетовской, Дубровской, Бизярской, Бармовской, Пазевской, Юго-Осокинской, Мазунинской, Ашапской, Карьевской, Мало-Ашапской, Уинской, Елпачихинской, Шермеитской, Бардымской, Чайкинской^45. 27 августа она была распространена на следующие волости: Сарашевскую, Печминскую, Бедряжскую, Рябковскую, Таушинскую, Аряжскую, Верх-Буевскую, Больше-Усинскую, Альняшинскую, Зипуновскую, Богородскую, Сайгатскую, Заводо-Михайловскую, Ершовскую, Камбарскую, Ошьинскую, Савинскую, Больше-Гондырскую, Аспинскую, Ново-Артауловскую^46.

Судя по всему, власти ясно осознавали, что подлежащие мобилизации крестьяне и уклонившиеся от нее или позднее дезертировавшие не явятся и что все они – злостные дезертиры. При объявлении мобилизации начнут прятаться, и их придется разыскивать. Поэтому все надежды возлагались властями на рабочих, как более «сознательных».

Тем временем в некоторых уездах Пермской губернии потенциальных бойцов Красной армии – прежде всего рабочих – оставалось не так много. Многие из них уже воевали, погибли или дезертировали. Надежды на «рабочую» мобилизацию не оправдались – она не принесла ожидаемых результатов.

Мобилизованные рабочие должны были отправляться в мобилизационную комиссию Осинского уездного военкомата. После выхода приказа в указанный военкомат стали поступать с мест сообщения волостных военных комиссаров о невозможности проведения мобилизаций ввиду отсутствия рабочих. Военкомы почти всех волостей писали: «нет», «не имеется», «рабочих в пределах волости нет», «таковых не оказалось»47.

Некоторые пытались объяснить причину отсутствия рабочих. Так, председатель Печменского волостного исполкома сообщал: «Рабочих с фабрик и заводов в нашей волости не проживает»48. Председатель Ершовского волисполкома был более обстоятелен: «Таковых в пределах Ершовской волости нет, и если находились да проживали в пределах волости, то они мобилизованы 17 июля 1919 г. как крестьяне в Сарапульском уездвоенкоме»49. Свое объяснение было у председателя Аряжского волисполкома: «лиц таких в пределах волости нет, за неимением фабрик и заводов. Только имеются в пределах волости два кожевенных завода, на которых к настоящей мобилизации не подлежат»50.

29 июля 1919 г. военный комиссар Карьевской волости сообщал в Осинский военкомат: «При сем препровождается список граждан, подлежащих мобилизации и сообщается, что принятые уже на военную службу, несмотря на никакие приказы, просьбы, не уезжают. Таких около 150 человек. Есть лица, которые совсем не явились на мобилизацию, но пока не уедут уже принятые, их учесть нет возможности. Мобилизованные заявляют, что режьте, убейте – не уедем, у нас есть винтовки. Многие разбежались по лесам и прятаются»51.

Несмотря на то, что губернский военный руководитель в телеграмме от 28 августа 1919 г. предписывал осинскому военкому немедленно произвести мобилизацию рабочих^52, с мест продолжали поступать сообщения об их отсутствии: «нет»53, «не имеется»54. Военный комиссар Карьевской волости докладывал осинскому военкому: «В пределах волости рабочих фабрик и заводов не имеются, а граждане, подлежащие мобилизации от 19 до 35 лет укрываются по лесам все вооруженные, ни в коем случае нельзя с ними бороться»55.

Согласно данным о населении Осинского уезда, рабочие здесь имелись в весьма незначительном количестве – не более 35 человек на волость либо вообще отсутствовали. Исключение – завод «Камбарка», при котором был отдел производства и сапожная мастерская. Завод работал на военные нужды. Количество рабочих составляло там 396 человек^56.

Красная армия остро нуждалась не только в людских ресурсах. Ей не хватало продовольствия, фуража и многого другого. 16 июля 1919 г. возобновил работу Пермский губернский продовольственный комитет.

Ничто так тяжело не отражалось на хозяйстве крестьян, как продразверстка и реквизиции. Помимо «излишков» зерна у крестьян забирали лошадей, без которых трудно было производить пахотные работы.

Несмотря на принудительный характер мобилизации, всеобщее нежелание служить и «грабительскую» продразверстку, добровольцы все же находились. Правда, жители села противились службе в армии в большей степени, чем жители города, где преобладал рабочий класс. Успешным мобилизациям в губернии способствовали решения некоторых советских учреждений в отношении крестьян – им предоставлялась возможность сначала завершить полевые работы и уже потом идти служить в Красную армию. Так было, например, в Осинском уезде в августе 1918 г.: «Лучше, если бы призыв начался позднее недели на 2—З»57.

В сентябре 1919 г. мобилизация по всему Осинскому уезду, за исключением Камбарской и Фокинской волостей, проходила следующим образом. Призыв в ряды Красной армии распространялся на лиц, родившихся в 1896 и 1897 гг., и служивших в войсках унтер-офицеров, родившихся в 1893, 1894, 1895 гг. Параллельно шло обучение военному делу и проводилась агитация для привлечения трудящихся в Красную армию в Богомягковской и Красноярской волостях.

Согласно данным Фокинского волисполкома, в волости имелись всего 20 человек, подлежавших мобилизации: 1 родившийся в 1897 г., 4 – в 1898 г., 2 – в 1899 г., 13 – в 1900 г.58

17 октября 1919 г. в Пермский губком партии анонимно поступила информация следующего содержания: «Во время моего нахождения на станции Пермь I, я вступил в разговор с одним товарищем красноармейцем при Усольской уездной пересылочной команде, он сам житель города Соликамска при выезде наших частей в Усольский уезд когда удрали белые этот товарищ говорит. Я тоже с нашими частями вместе выехал в Соликамск и по ранению был оставлен дома и вот мне пришлось наблюдать за работой наших товарищей, стоящих у власти… Нет хороших работников. Есть там всего два человека, как например, председатель исполкома Рыжков и председатель следственной комиссии Жданов и те в общем работают не так как надо, а остальные в учреждениях сидят совсем не соответствуют своему назначению и не понимающие дела в несовершенных годах, а также в оргбюро партии дело совершенно не продвигается, а даже стали выходить из партии только из за личных счетов с теми товарищами, которые стоят у власти и еще говорит, что в городе нет ни одного организатора и не оратора хотя бы из тех же служащих… но танцевальные вечера бывают очень часто… в городе нет никакой охраны кроме милиции, которая сама ходит по городу и оглядывается во все стороны… а дома товарищ говорит почему то не могут в нашем Соликамске забрать всех дезертиров и белых, а также и в деревнях в настоящее время вся эта шатия ходит на воле, виноваты опять местные власти, потому что работают не так как нада, вообще работать они не могут… Когда белые зашли в наш город, первым долгом наш сосед Бушуев, привел белых в наш дом и говорит, что здесь живут два коммуниста, после чего белые у нас все забрали и увезли много домашнего имущества, еще в настоящее время лежит у этого белогвардейца дома следующие вещи: телега, кошевка, много грамафонного инструмента. А сам этот колчаковец сослуживец в настоящее время скрывается по деревням, и уже говорит много раз заявлял в наших учреждениях об этом имуществе, но наши советские работники не обращают внимание, а поэтому я говорю что они не соответствуют своему назначению»59.

Эта информация ярко обрисовывала как ситуацию на уездном, волостном и сельском уровнях, крайне благоприятную для дезертиров, так и главную причину такого положения – бездеятельность местного советского аппарата, местных советских служащих.

Осенние мобилизации 1919 г. выявили нежелание крестьянства, а именно мужчин призывных возрастов, воевать. С мест потоком хлынули отчеты военкомов о невозможности по той или иной причине провести мобилизацию. Подобное положение дел могло быть вызвано солидарностью сельчан и местных властей в отказе производить мобилизацию.

Но были ситуации, когда военные комиссары действительно не имели такой возможности. Дело в том, что в некоторых районах военкомы, вопреки необходимости их присутствия на местах для проведения мобилизаций, вынуждены были сами отправляться на фронт. Это во многом осложняло и без того острую кадровую проблему и ставило под угрозу саму возможность осуществления мобилизаций. На заседании Чердынского городского комитета партии большевиков от 11 ноября 1919 г. отмечалось, что «вопреки запрету налицо случаи мобилизации военных комиссаров, оставивших все делопроизводство на малоопытных и не отвечающих назначению заместителей»60. В результате городской комитет принял решение «мобилизовывать военкомы лишь в крайних случаях»61.

В ноябре 1919 г. военный комиссар Басинской волости сообщал Осинскому военкому: «Мобилизованные не слушают никого и плохо собираются, а главное – не приходят получать учетные карточки. Мобилизованные первой мобилизации учетные карточки получили не все и не являются в волость»62.

В Беляевской волости картина была похожей: «Ввиду переправы через реку Каму у нас Беляевская волость была мобилизована и явка должна быть к 5 ноября в г. Осу, но по случаю переправы они пришли все обратно по домам и говорят, что… отложили до 10 ноября»63. Дальше в этой волости события развивались так: «Ввиду того, что многие мобилизованные нашей волости вернулись домой, когда их потребовали в волостной комиссариат для опроса – на каком основании они живут дома и имеют ли на то документы, то оказалось, что документов у них никаких нет… А они заявляют, что их распустили всех до 25 ноября»64.

12 декабря военный комиссар Савинской волости сообщал военному комиссару Осинского уезда: «Многие из семейств призванных на военную службу заявляют, что их мужья или сыновья добросовестно ушли на мобилизацию и приняты на военную службу и почему дескать им не выдают так долго пособия… как с этим поступить… многие ушли, не заявляясь в комиссариат… многие хоть и являются в комиссариат и под видом будто бы уйдут в г. Осу, но воротятся и проживают тайно дома»65.

В декабре в Усольском уезде было мобилизовано 1226 человек, в том числе медицинский персонал в числе 12 человек. В Кунгурском уезде с 15 по 31 декабря 1919 г. мобилизация дала из 7131 человека 3832, остальные были отпущены по разным причинам^66.

Согласно информационным сводкам Пермской губЧК, за период с 15 по 31 декабря 1919 г. всего по Перми и губернии подлежало призыву 10 508 человек. Из них 5002 человека были оставлены на местах по роду своих занятий, 1379 были освобождены от призыва и 275 лицам даны карточки по болезни и испытанию, а 1624 человека признаны негодными к военной службе. В Кунгурском уезде мобилизация дала, как уже говорилось, 3832 призывника, но у примерно стольких же нашлись разные основания не быть отправленными на военную службу^68.

* * *

Летом-осенью 1919 г. на территории Пермской губернии оставалась часть военнослужащих колчаковских войск, которые по каким-либо причинам не отступили вместе со всеми, т. е. дезертировали из своих частей, но не перешли на сторону красных и не влились в дезертирские группы. Они не желали воевать и стремились любым путем попасть домой.

22 октября 1919 г. Осинская уездная комиссия по борьбе с дезертирством обратилась в уездный отдел здравоохранения: «Местной больницей без ведома комдезертира передаются на комиссию врачей арестованные дезертиры и белобандиты, переданные больнице на временное излечение, вследствие чего некоторые с комиссии увольняются домой»68. Очевидно, такое могло происходить только по причине сочувственного отношения и даже помощи со стороны медперсонала.

Отдел информации и связи Пермской ГубЧК в период с 1 по 15 ноября 1919 г. сообщал: «Существуют нелегальные организации правых эсеров и меньшевиков, дающих знать о себе разбрасыванием контрреволюционных прокламаций, призывающих к погрому против большевиков, евреев и латышей. Банды, делавшие налет на Филатовскую волость, разбрелись кто куда. Задержать всех не удалось. 2 участника арестовано. Мобилизация с 1884 по 1900 гг. только в некоторых уездах проходит удачно, в большинстве– неудовлетворительно. Например, в Тихоновской и Воскресенской волостях Кунгурского уезда совсем отказались от мобилизации, требуя обмундирование, тут же на месте. Дезертирство развивается порядочно, большинство дезертиров несознательных и из малограмотных крестьян. Причина дезертирства – непонимание смысла и значения Гражданской войны, неуверенность в устойчивости Советской власти и просто нежелание служить кому-либо. Население некоторых уездов и волостей покровительствует дезертирам. Например, в Осинском уезде Больше-Усинская волость, где должно было явиться 400 человек, а явилось только 20 – большинство советских служащих. В Фила-товской волости Пермского уезда ночью в волисполком прибыл отряд с красноармейскими значками в числе от 22 до 40 человек, часть конных, часть на подводах. Затребовал сведения о мобилизации, объявил членов исполкома и сотрудников Г[уб]ЧК арестованными за саботаж, видя, что дело не ладно, один из сотрудников ГубЧк скрылся и бежал, 2 другие и 9 членов исполкома были посажены при исполкоме. На рассвете двое членов исполкома выведены во двор и расстреляны, тогда сотрудники Г[уб]ЧК выходить отказались и были убиты в камере, причем один очень обезображен, другие же члены исполкома увезены неизвестно куда. Отряд с рассветом скрылся. Послан отряд из Усолья и из Перми. Напали на след, но окружить не удается. Тела убитых сотрудников привезены в Пермь и похоронены при многотысячном стечении народа. Мобилизация 17 лет проходит не везде удовлетворительно, особенно в Кунгурском уезде, местами идут добровольно, местами уклоняются и скрываются в лесах, соединяясь там с прежними дезертирами и с остатками белых банд, образуя отряды, хоть и не имея почти оружия, но тем не менее, наводящие страх и даже громящие исполкомы, которые состоят из людей, совершенно не приспособленных, и не только не умеющих вести борьбу с дезертирством, но даже защитить себя от подобных банд»69.

Согласно сводкам Пермской губЧК за 1—10 октября 1919 г., численность дезертиров увеличилась в Оханском, Чердынском, Осинском уездах. Из-за нехватки опытных кадров уездные военкоматы не справлялись с возложенными на них обязанностями^70.

В итоге за второе полугодие 1919 г. было произведено «20 мобилизаций 17–45 лет. Всего 12 558 человек, большая часть направлена в действующую армию, другие в запасные части и на пополнение. Для ликвидации дезертиров в других местах был организован с осени экспедиционный отряд, который действовал до 10 декабря, но затем был расформирован и передан в распоряжение 33 бригады, которая оперирует на севере губернии. Перебежчики, которых сначала было очень много, регистрировалось в ЧК и направлялись в Окрвоенком через этапных комендантов, в данное время очень мало. В статистике губвоенкома дезертиров числится 1267 человек, многие уже задержаны комдезертиром. Сведения о количестве дезертиров являются неточными, так как помимо не явившихся на мобилизацию многие совершили побег из рядов армии, другие остались от колчаковских банд и скрываются в лесах Урала. Борьба с ними идет ожесточенная. Постепенно дезертирство уменьшается и к концу года оперирует лишь одна банда в Басинской волости Осинского уезда. Одиночных дезертиров масса»71.

Согласно информации ОСО Пермской губЧК от 28 декабря 1919 г., политком 1-го запасного стрелкового полка Уральского военного округа Ильин разрешал красноармейцам отпуск на тех условиях, «чтобы по возвращению из дома привозили ему продукты, а также некоторых командирует по своим личным делам как то: валенными сапогами и прочим, несмотря на то, что отпуска прекращены, на почве чего среди красноармейцев ропот»72.

Как и во второй половине 1918 г., советские служащие стремились использовать свое должностное положение, чтобы избежать отправки на фронт. Не менее «незаменимыми» в тылу считались и работники промышленных предприятий, особенно тех, которые выпускали военную продукцию.

Об этом свидетельствует список лиц Полазнинского завода, направленный 14 ноября 1919 г. в Пермский уездный военкомат с ходатайством об отсрочке^73.

Вместе с тем во второй половине 1919 г. по мобилизации отправлялись на фронт больше советских служащих, чем в 1918 г. Рассматривая ход мобилизаций, нетрудно заметить, что отсрочек «незаменимым советским работникам» предоставлялось намного меньше. Возможно, постоянные угрозы со стороны дезертиров и недовольного продразверсткой населения не позволяли им постоянно находиться на месте работы. Вполне вероятно, что в отличие от 1918 г. местные советские работники предпочитали уйти в Красную армию, где теперь было безопаснее, чем в тылу. В то же время за 1919 г. аппарат военного управления разросся, Красная армия обросла большим количеством бюрократических, тыловых учреждений, обюрократилась. Так что устроиться в тыловые учреждения было гораздо проще, а главное – безопаснее и сытнее.

* * *

Помимо принудительных мобилизаций во второй половине 1919 г. продолжали действовать и другие факторы, способствовавшие росту и распространению уклонения и дезертирства.

Прежде чем перейти к характеристике этих факторов, рассмотрим порядок проведения мобилизаций. Это важно по той причине, что порядок проведения мобилизаций и отправки мобилизованных в запасные и боевые части сам по себе давал крестьянам, желающим уклониться от службы и дезертировать, немалые возможности для этого.

Один из наиболее значимых факторов – плохие условия жизни в казармах, где царили страшная антисанитария и, как следствие, высокая заболеваемость личного состава. Ощущалась острая нехватка медперсонала.

В качестве примера антисанитарных условий размещения людей можно привести докладную красноармейца Черемных от 26 ноября 1919 г. в Пермскую мобилизационную комиссию: «На днях приехали из разных городов и сел добровольцы несколько сот человек, были размещены в центральных номерах, где было на 2 вершка грязи и зловоние в жилых помещениях. Этих молодых героев встретила страшная болезнь – тиф. Прошло не более недели и уже заболело 20 человек, из которых уже умерло 7. Главной причиной этого явления считаю грязные помещения и весьма халатное отношение к делу. Санитарный отдел здравоохранения и в будущем просил бы обратить самое серьезное внимание на эту грязь и заразу… Уверяю Вас, что я уже служу в рядах Красной армии 6 месяцев и ни разу не видел, чтобы хотя бы один врач обошел и посмотрел, как живут красноармейцы»74.

Из-за несоблюдения санитарных условий болезни быстро распространялись, унося жизни не только военнослужащих, но и медицинского персонала. Согласно докладу по информационной части Секретно-оперативного отдела Пермской губЧК за период с 1 по 15 октября 1919 г., «военное положение губернии заставляет принимать самые энергичные меры к улучшению. Части, следующие на пополнение 3 армии, болеют тифом, благодаря антисанитарным условиям при следовании. 8 октября прибыла первая бригада, имея тифозных до 600 человек… Помещения переполнены, под госпиталя заняты все большие учебные заведения. Гарнизон достиг 12 тысяч, казармы все заняты, разрушенные белогвардейцами ремонтируются. Есть случая заболевания азиатской холерой, заболело 45 человек, тифом больны около 3000. Всего больных и раненых 4000. Есть случаи заболевания, даже смерти среди медперсонала»75.

Крестьянское население хорошо знало о распространении эпидемических болезней в рядах Красной армии и высокой смертности в военных госпиталях и лазаретах, поскольку для обслуживания медицинских учреждений постоянно использовались мобилизованные подводы и крестьяне-возчики с телегами и лошадьми в порядке подводной повинности.

Известны случаи, когда мобилизованные становились дезертирами не по своей воле. Так, 3 марта 1920 г. военком Осинского уездвоенкомата отмечал: «При мобилизации с мобпункта списки поступили на пересыльный пункт на целую неделю, а то и более с опозданием. По списку мобилизованные и красноармейцы приходят на пересыльный пункт справляться, приняты они или нет, но ввиду того, что списки задерживались, начальник пересыльного пункта не мог ответить, приняты или нет, и красноармейцы, не получив ответа, расходились по домам и жили спокойным образом… невольно становились дезертирами»76.

Сказывались недостаточный военный опыт или его отсутствие у призываемых, что тоже создавало почву для дезертирства. Необученный боец не был уверен в своих силах, плохо понимал поставленные перед ним задачи, его постоянно одолевали чувство страха и паника. При первой же возможности он стремился уйти с фронта. Л.Д. Троцкий верно заметил, что «подавляюще-крестьянский состав армии не может не понижать ее военного уровня»77.

Известно, что в годы Гражданской войны военнопленных нередко расстреливали. Оставлять их в живых было опасно, а содержать – затратно. Однако острая нехватка личного состава заставляла отказываться от расстрела. При всем том было понимание, что военнопленные вряд ли могут быть надежной силой, поскольку они вносили дезорганизацию на фронте, склоняли военнослужащих на сторону противника, подрывая тем самым боеспособность армии.

Нежелание служить порождалось также неуставными отношениями. В источниках не встречаются факты избиения рядового состава в Красной армии, однако сообщается о самодурстве, старорежимности и бюрократизме среди представителей комсостава, что, безусловно, становилось причиной распространения дезертирства. Так, Особыми отделами 7-й и 15-й армий отмечался «глупый бюрократизм, доходящий до восстановления отдания чести и вставания, при уходе начальника из части, характеризующий полное отсутствие товарищеского отношения к рядовым бойцам»78.

Отказывались идти в армию и по религиозным мотивам. В сводках Пермской губЧК за ноябрь 1919 г. отмечалось, что большинство дезертиров – мусульмане среднего достатка, занимаются спекуляцией, обменом продуктов. Причины дезертирства – усталость от войны, желание отдохнуть, повидаться с родными, плохое снабжение Красной армии. В Воскресенской волости Кунгурского уезда произошел характерный случай организованного отказа мусульманского населения нести военную службу, и на собрании была вынесена резолюция: «Мы признаем Советскую власть, но воевать не желаем, и при белых тоже не воевали»79.

Новому всплеску дезертирства способствовало и начало весенне-летних полевых работ.

Летом 1919 г. период пассивного уклонения от службы сменился открытым сопротивлением вооруженных дезертиров, которые при поддержке недовольных политикой большевиков в деревне крестьян пытались ликвидировать местную власть и пресекать любые попытки проведения мобилизаций.

* * *

Самый распространенный способ уклонения от службы – с помощью поддельных удостоверений – пользовался особой популярностью среди нежелавших ехать на фронт и просуществовал до конца Гражданской войны. Много позже, когда начались демобилизация и увольнение в бессрочный отпуск, была выявлена масса военнослужащих с подобного рода удостоверениями.

В Пермском уезде начальник мобилизационного отдела Пермского уездного военкомата отмечал такое явление: «В большинстве случаев красноармейцы прибывали с документами от частей, учреждений и заведений, которые не могли дать исчерпывающих сведений, необходимых для скорейшей демобилизации, как то: в некоторых документах отсутствовали указания о годе рождения, не была указана занимаемая красноармейцем должность в части… Все это вместе взятое создавало промедление в демобилизации, наталкивая на необходимость личного опроса красноармейцев, требования от них документов, подтверждающих года рождения»80.

В ноябре 1919 г. военный комиссар Ермиевской волости сообщал в Осинскую комдезертир, что «злостные» члены сельсовета скрывают своих сыновей, умышленно выдают удостоверения своим однодеревенцам, проставляют на 10 лет больше годов, чтобы таковой возраст не подлежал мобилизации или учету военнообязанных»81.

Наряду с указанным выше способом уклонения от службы был распространен еще один – с помощью подлинных удостоверений. Получив их, военнослужащие тем самым приобретали право на отпуск. Но, прибыв на родину, они стремились либо остаться там дольше, чем полагалось, либо навсегда. Просрочившие отпуск вновь подлежали мобилизации. При этом доказать их причастность к дезертирству было сложно. Существовало огромное количество «уважительных» причин, по которым служащий мог не явиться на фронт, сказав, что «мол, задержался в пути», «заболел» и т. д. В дальнейшем Красная армия столкнулась с острой нехваткой личного состава, вследствие чего на подобные удостоверения, равно как и на их подлинность, перестали обращать внимание.

В газете «Красный набат» был описан способ уклонения от службы, который сравнивался со способами уклонения времен Первой мировой войны: «Если в дореволюционный период больше имели место самострелы, то теперь изобретены другие, более усовершенствованные способы увиливания из окопов. Лишь только Центр взялся за чистку тыла от дезертиров, ими изобретен новый способ, быть не в тылу и не на фронте, а в прифронтовой полосе… Представьте себе… красноармейца… желающего улизнуть из окопов, когда отдан приказ о наступлении. Лишь за час до приказа вы его видели вполне здоровым, а теперь, прихрамывая на одну ногу, подходит к ротному: «Товарищ ротный, я болен. Разрешите в околоток». Что ротному делать? Он не специалист – медик… и отправляет его в околоток. Там находится лишь фельдшер, который прослушал в три недели лекции – более чем краткий курс, и этим исчерпывается вся его медицинская подготовка. Он подписывает свою фамилию… Главное внимание приходится обращать на раненых и тяжело больных: симулянты пользуются этим и проскальзывают вглубь, в дивизионный госпиталь… верст за полтораста. Проделав, таким образом, верст двести, конечно он уже устает. Нов госпитале через неделю его выписывают и отправляют к этапному коменданту для отправления в свою часть. После выздоровления подводы даются только слабым, но он здоров. Ему подводы не дают, и это ему на руку. Пока он добрался до госпиталя, прошло дней 10, неделю минимум он пробудет в госпитале, а за 17 дней армия прошла уже… 300–400 верст вперед. Ему нужно пешком ее догонять, а он проходит по 10 верст в день. Пока одолел все расстояние до своей части, наши еще прошли вперед, и симулянту идти еще дальше. И так он месяца два тащится за частью вдогонку. Когда же он проходит такое расстояние, он уже действительно начинает ослабевать и, догнав часть, опять настаивает на эвакуации в лазарет…»82.

Распространение такого изощренного способа уклонения от службы говорит о том, что красноармейцы опасались прибегать к членовредительству, прежде всего методом «самострела»: в Красной армии к этому относились куда суровее и нетерпимее, чем в дореволюционной русской армии^83.

Тем не менее «самострелы», как один из способов дезертирства, имели место и в Гражданскую войну. Так, в «Известиях Наркомвоена» в ноябре 1919 г. отмечалось: «За последнее время среди эвакуированных с фронта раненых красноармейцев обнаружен ряд лиц с несомненными признаками умышленных саморанений, причем особенно часты случаи ранений в пальцы или ладонь левой руки»84. Приказом РВСР за № 1811 от 30 октября 1919 г. за подобные преступления была введена смертная казнь^85.

Пытались таким способом дезертировать даже с «трудового фронта». 22 октября 1920 г. военный следователь Пермского отделения военно-революционного трибунала 1-й армии труда Жухарев расследовал дело о Воробьеве Сергее Васильевиче, умышленно нанесшем себе ранение. Обвиняемый – красноармеец 1-й саперной роты 7-го запасного инженерного батальона. Находясь на посту у склепа Грибушинской дачи, он в 2 часа ночи 29 июля 1920 г, обдумав заранее план нанести себе увечье, зарядил в винтовку все 5 патронов, поставил таковую на камень, а большой палец правой руки положил на дуло. В результате выстрела палец был поврежден, и в Советской больнице его ампутировали. Боец был признан врачебной комиссией негодным нести строевую службу^86. Воробьев не признал вину и объяснил происшедшее случайностью: «Когда держал правой рукой за штык винтовки и, повертываясь в сторону, ложа винтовки скользнула с камня, затвор же пуговки задел за кромку означенного камня, а поэтому и произошел выстрел»87.

Вместе с тем бывшие военнослужащие дореволюционной русской армии нередко пытались избежать мобилизации, ссылаясь на слабое здоровье вследствие участия в войне против Германии и ее союзников. Поэтому частым явлением стали жалобы подлежащих мобилизации на состояние здоровья, особенно среди тех, кто прошел мировую войну, но также и тех, кто в ней не участвовал. Об этом свидетельствуют заявления мобилизованных в военкоматы.

Так, житель Бердышевской волости Оханского уезда Пермской губернии Е.И. Бахарев писал: «Прошу разобрать мое заявление, так как мобилизационной тройкой меня назначили в строй. Я служил в инженерном саперном батальоне при 60-й дивизии 28-го корпуса в русско-германскую войну и в 1917 году 8 августа был травлен газами и попортил зрение на ветру… Застилает пелена и грудью свободно не могу дыхать, при ходьбе запирает дыхание. Не могу скоро ходить, а при эвакуации в Вятку-то был назначен в губернский военный комитет по агитации, где и служил 4 месяца, потому прошу назначить меня не в строевые части, так как я к строю не пригоден»88.

Из заявления С.П. Томилова явствовало: «Настоящим прошу разобрать мое заявление, так как я назначен в ряды Красной армии, но совсем не способен, так как во время Германской войны я был контужен, из-за чего и попортилось мое зрение. Я находился в германском плену и потерял все свое здоровье от тяжких германских побоев. Уже я пожилой… 39 лет»89.

Житель Чистоперевалочной волости Охаснкого уезда И.М. Худанин жаловался: «Решением тройки я назначен на командную должность, это назначение для себя я нахожу ошибочным по следующим соображениям: хоть я и был за Германскую войну на командной должности – младшего унтер-офицера и [занимался] фельдфебельской работой, то тут я был произведен лишь только за боевые отличия, никакой теоретической подготовки к командной строевой службе я не имею. Будучи в рядах Красной армии две недели взводным… с этой должности был снят, как не соответствующий этому назначению, а также и потому, что слаб зрением и немного глух»90.

Подобные заявления были и от иностранных граждан. Так, 21 ноября 1919 г. в Пермский общегородской комитет РКП(б) (он находился по адресу: Пермь, ул. Петропавловская, д. 63, кв. 1) обратился Б.Я. Мартинсон: «Вчера 20 ноября 1919 года в газете „Красный Урал“ был опубликован список товарищей мобилизованных партией, среди которых я и встретил себя… Я – шведский подданный, уроженец города Стокгольма, несколько раз раненный на австро-германском фронте, и с марта 1918 года до 23 декабря того же года участвовал в гражданской войне, в первом Уральском стрелковом полку. При отступлении из Перми 23 декабря 1918 года был взят в плен белыми. От колчаковцев после взятия в плен получил 25 шомполей. Вследствие моего слабого здоровья, то есть утерянного на войне и состоящего на службе… отдела социального обеспечения я занимаю должность заведующего хозяйственной частью, прошу вас освободить меня от партийной мобилизации»91.

Одним из способов дезертирства было бегство во время пути следования к месту службы со сборных пунктов в запасные части. При этом количество ушедших и сбежавших варьировало от 2 до 50 %. Командиры запасных частей усматривали причину этого в недобросовестном выполнении своих обязанностей лицами, которые сопровождали эшелоны, а также конвойных^92.

Еще одним из способов уклонения от мобилизации, как и в 1918 г., являлась служба в советских учреждениях. Доступен этот способ был прежде всего лицам образованным, имеющим дореволюционный опыт службы в государственном учреждении или общественной организации. Среди таких людей имелось немало противников большевиков и критиков их политики, однако они, несмотря на это, поступали на советскую службу во избежание попадания на фронт. Характерный пример – продовольственный работник Шестаков, излишне разоткровенничавшийся в разговоре с тайным агентом, занимавшимся выявлением дезертиров: «Из разговора было выяснено, что он не советский служащий, а шкурник, спасающийся от призыва в ряды Красной армии, как это он передал нам сам. Он также говорит: „Этой хлебной монополией крестьян разоряют в корень, отбирая последний хлеб… Крестьянам я говорю везти хлеб по возможности, и от Советской власти как будто работаю, чтобы меня не взяли на службу“»93.

Похожим был способ дезертирства, избиравшийся красноармейцами, которые стремились устроиться на работу в тылу. На одном из совещаний Пермской губернской комиссии по борьбе с дезертирством по этому поводу был заслушан доклад члена комиссии Соловьева: «Советскими учреждениями – как военными, так и гражданскими, – принимается на службу большое количество дезертиров, в особенности, красноармейцев, приехавших в кратковременный отпуск, чем вызывается усиление дезертирства. Приехавший какой-либо красноармеец… поступает на службу при волостных организациях, сообщает об этом письменно товарищам, находящимся в рядах армии и этим самым заряжает массу, которая стремится тем же путем (в том числе подделкой документов) приехать к месту своего жительства и… устроиться»94.

Успеху такого способа дезертирства способствовала хозяйственная разруха: рабочие руки нужны были как никогда. Поэтому руководители многих предприятий и учреждений охотно принимали дезертиров. В Пермской губернии наиболее популярным среди дезертиров местом работы стала лесозаготовка, поскольку она предполагала частые переезды^95.

Многие, самовольно покинув службу, впоследствии поступили работать на военные заводы, железные дороги, водный транспорт, сплав леса, трудовые артели, кооперативы, исполкомы, военкоматы. После освобождения Пермской губернии Красной армией они были взяты на учет перечисленными выше предприятиями и организациями с правом оставления на местах как военнообязанных, не служивших ранее в Красной армии. Удивительно, но этой категории дезертиров удалось избежать наказания. Благодаря решению местных органов власти они длительное время оставались на месте работы «до особого распоряжения»96.

Для того чтобы уклониться от службы, дезертиры искали надежные способы. Так, в Сайгатской волости Осинского уезда бывший военнослужащий, дезертировав дважды, в последний раз скрывался дома «под видом» женщины^97. В Пермском военном госпитале трое красноармейцев – Михаил Чебухин, Павел Петров и А. Ричард – «скрылись во время перемены одежды»98.

«Желаю поступить добровольцем и защищать Советскую власть»: добровольчество как порыв революционной крестьянской молодежи и как способ восполнения потерь от дезертирства

Одновременно с мобилизацией Советская власть обращалась к населению вступать в Красную армию добровольно. И добровольцев находилось немало. В итоге одновременно с наличием большого числа дезертиров Пермская губерния дала немало добровольцев. Это были как рабочие, так и крестьяне, причем последних насчитывалось больше.

В этой связи встает важный вопрос: в какой мере добровольное вступление в Красную армию компенсировало уклонение и дезертирство крестьян?

Немало добровольцев осенью 1919 г. дал Пермский уезд. Заявления в мобилизационный отдел военкомата подавались как одним, так и несколькими лицами. Социальный состав был весьма разнородным.

Из «заявления товарищу комиссару» в Рабочий полк при управлении военных сообщений 3-й армии Восточного фронта следовало: «Прошу сообщить: не встречается ли препятствия с Вашей стороны о принятии в Рабочий полк гражданина Макарова Александра Васильевича Троицкой волости деревни Морозята, который изъявил поступить с лошадью, а так как рабочий полк крайне нуждается в лошадях, то просьба откомандировать»99.

Из заявления Ивана Егоровича Денисова, 18 лет, Усть-Сылвенской волости Пермского уезда: «Прошу вашего ходатайства о зачислении меня добровольцем в ряды Красной армии, так как мой брат уже взят на военную службу, затем уже и я желаю поступить добровольцем и защищать Советскую власть, и прошу не оставьте моей просьбы перевести меня в отдельный военный запасной батальон Уральского военного округа»100.

11 октября 1919 г. в Управление коменданта при губернском военкомате из губЧК были направлены Хрянин Филипп, Варламов Василий, Катников Никифор и Зайцев Иннокентий, «изъявляющие желание поступить добровольцами в 254-й бывший Воткинский полк, как служившие в нем раньше»101.

На призыв вступить в Красную армию откликнулись рабочие Мотовилихинского механического завода. 25 августа 1919 г. отдел правления завода выдал удостоверение Андрееву Николаю Николаевичу «…в том, что он действительно находился на работах в Паровозоремонтном цехе механического завода в качестве слесаря с 15 марта 1919 по 21 августа 1919 и уволился с работ по собственному желанию ввиду поступления в ряды Красной армии»102.

Заявление рабочего Николая Ивановича Сивкова в Пермский уездный военкомат звучало несколько «старорежимно»: «Покорнейше прошу военный комиссариат зачислить меня добровольцем в ряды Красной армии. В настоящее время состою на службе в Мотовилихинском Механическом заводе в качестве Надзирателя железнодорожного цеха»103.

Возраст добровольцев, как и во второй половине 1918 г., иногда не превышал 16 лет. В приказе Пермского губвоенкомата от 9 августа говорилось, что 16—18-летние добровольцы «не вполне пригодны для военной службы, так как тяжесть этой службы не соответствует их физическому развитию, к тому же от этого возраста нельзя ожидать вполне сознательного отношения к делу. Признавалось бы желательным прекратить прием добровольцев в формируемые дивизии моложе 18 лет»104.

В августе 1919 г. председатель Добрянско-Заводского ревкома П. Поспелов обратился в уездный военкомат с вопросом: «Надлежит ли принимать добровольцев в Красную армию до 18-летнего возраста, и если надлежит, то куда их направлять. Желающих вступить добровольно до 18-летнего возраста в Добрянском заводе порядочно, но, не имея никаких распоряжений от вас, ревком в затруднении. Свыше 18 летнего возраста пока нет, а кто и были, отправлены в Пермский губвоенкомат»105.

25 сентября подали заявление о желании служить 16 добровольцев от Пермской уездной ячейки РКСМ в возрасте от 14 до 16 лет. Причем, двое из этих комсомольцев были воспитанниками Пермского детского приюта № 4^106. Приводим их поименный список:

В военкоматах были вынуждены отказывать молодым комсомольцам-добровольцам, горящим революционным энтузиазмом, вступить в Красную армию. 27 октября 1919 г. уездвоенкомат сообщил уездному отделу социального обеспечения: «Добровольцами в ряды Красной армии могут быть приняты только лица 16 лет, но и те должны войти в 30 % норму мобилизации членов Союза молодежи и таковых надлежит выслать в уездкомпартии»107.

Случалось, заявления о принятии на военную службу поступали и от иностранных граждан: «Юридический отдел Пермской губЧК препровождает гражданина Курс Михеля Людвиговича для зачисления в ряды Красной армии, как освобожденного из-под ареста и пожелавшего идти в Красную армию»108.

1 сентября 1919 г. Пермский совет австро-венгерских рабочих и солдатских депутатов в России направил в Пермский уездвоенкомат интернационалистов, изъявивших желание добровольно служить в рядах Красной армии, для дальнейшей отправки в Москву – в полк III Интернационала: «Ковач Янош, Берток Янош, Леначич Андор, Бодый Янош, Столарский Адам, Орос Янош, Фицер Янош, Дошиняк Михаил, Дабергер Иоганн, Гегер Антон, Шмид Эрнст, Ноббе Вильгельм»109.

Желающие вступить в Красную армию были и среди казачества. 5 сентября 1919 г. Мотовилихинский военный комиссариат направил в мобилизационный отдел Пермского уездвоенкомата сопроводительное письмо: «Препровождаю в Ваше распоряжение гражданина Куликова Тимофея Андреевича, казака Донской области, родившегося в 1880 году, работавшего в заводе, но изъявившего желание служить добровольно в рядах Красной армии»110.

Особый интерес представляет коллективное заявление от 14 октября 1919 г. начальнику окружного интендантского склада № 2. Вызвано оно было обращением председателя РВСР Л.Д. Троцкого «На коня, пролетарий!» после тяжелых поражений Красной армии на Южном фронте, понесенных от многочисленной казачьей (донской и кубанской) конницы, которой командовали известные белые военачальники-кавалеристы, включая генерала П.Н. Врангеля^111.

В заявлении, поданном донскими казаками, говорилось: «Мы, служащие вверенного Вам склада, заслышав гордый свободолюбивый призыв товарища Троцкого ко всем красноармейцам и лицам, служивших ныне в тыловых советских учреждениях о том, что все ранее служившие в кавалерии, на «коней в ряды Красной Кавалерии»: заявляем, что мы, как истинные сыны Тихого Дона, рожденные на коне… во благо трудового народа Российской советской Республики обращаемся к просьбой к вам как к начальнику, отправить нас немедля ни одной минуты на фронт. Ибо всякое промедление подобно смерти. А потому мы с уверенностью смотрим на наше заявление, что нас ни одной минуты не задержат в просимой отправке. Шлем сердечный привет нашим страждущим братьям, стоящим ныне на стороне трудового народа Доблестной Красной армии и питаем глубокую уверенность в том, что голос Великого Всемирного Вождя трудового народа товарища Троцкого не останется гласом вопиющего в пустыне… Просим объявить наше заявление в газете «Красный Урал». Отправить по адресу: 4 Кавалерийская Дивизия, 19 кавалерийский полк. Южный фронт. К сему заявлению расписуемся: Д. Воробьев, Федор Игнатьев, Ефрем Бондарев»112.

Примечательно, что донские казаки, авторы этого заявления, если судить по их просьбе отправить заявление в 19-й кавалерийский полк 4-й кавалерийской дивизии, в 1918–1919 гг. какое-то время служили в этом полку. А 4-я кавдивизия, в которую входил этот полк, являлась первой кавалерийской дивизией, созданной на Южном фронте донским крестьянином, бывшим вахмистром Б.М. Думенко. Став, по сути, создателем советской кавалерии в годы Гражданской войны, он был обвинен в 1920 г. в антибольшевизме и расстрелян по указанию Л.Д. Троцкого^113.

* * *

Таким образом, к концу 1919 г. дезертирство в Пермской губернии не только не прекратилось, от пассивного сопротивления оно перешло к организованной вооруженной борьбе в виде вооруженных выступлений и мятежей. На этом фоне продолжалось «мирное» уклонение от мобилизаций, в том числе с помощью поддельных документов, в результате неявки на сборные пункты, бегства из запасных и боевых частей и т. д.

Позиция крестьян в отношении уклонения от службы выражалась в активной поддержке дезертиров. Последних не только снабжали хлебом, но и предоставляли сведения о политических настроениях в деревне, готовящихся облавах или приближении карательных отрядов.

В условиях Гражданской войны часть населения вынуждена была покидать свои дома, уходить в лес не только в целях уклонения от службы в Красной армии, но и чтобы вместе с дезертирами и враждебными большевикам силами бороться против их политики. Во многом этим объясняется начало и последующий рост количества вооруженных выступлений дезертиров с участием крестьян во второй половине 1919 г.

Вместе с тем добровольное вступление революционно настроенной бедняцкой молодежи, особенно членов Российского Коммунистического Союза Молодежи, позволяло местным военным властям в значительной степени восполнять потери от уклонившихся и дезертиров.

Примечания

1 Обухов Л.А. Прикамье в огне Гражданской войны // Гражданская война на востоке России. Пермь, 2008. С. 214.

2 Внутренние войска Советской Республики (1917–1922 гг.): Документы и материалы. М., 1972. С. 102–103.

3 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 51. С. 3.

4 VIII съезд РКП(б). Стенограмма заседаний военной секции съезда 20 и 21 марта 1919 года и закрытого заседания съезда 21 марта 1919 года. Заседания военной секции // Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 413.

5 Там же. С. 135–175.

6 Там же. С. 136.

7 Там же. С. 139, 140.

8 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 270. Л. 1, 1об., 2об.

9 Там же. Л. 109.

10 Там же. Л. 3.

11 Там же. Л. 6, 7об.

12 Там же. Л. 116—119об.

13 Карпенко С.В. Советская Россия и белые диктатуры в 1919 г.: экономика и политика // История России: XX век. М., 2010. С. 198–200.

14 Павлюченков С.А. Военный коммунизм в России: Власть и массы. М., 1997.

15 Карпенко С.В. Очерки истории Белого движения на юге России (1917–1920). М., 2006. С. 280–313.

16 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 124.

17 Там же. Л. 125.

18 Там же.

19 Корнеева Е.А. Контрразведка А.В. Колчака: организация и освещение политических настроений населения и войск // Новый исторический вестник. 2000. № 1. С. 63–77.

20 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 121об., 122.

21 Там же.

22 Там же. Л. 125об.

23 Центральный государственный архив Удмуртской Республики (далее – ЦГА УР). Ф. 331. Оп. 1. Д. 20. Л. 30.

24 Там же. Л. 31.

25 Красный воин: Ежедневный орган Политического отдела Революционного военного совета 2 армии Восточного фронта (Пермь). 1919.3 апр.

26 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 55.

27 Там же.

28 Там же. Л. 53.

29 Там же. Л. 7, 7об.

30 Там же.

31 ГАПК. Ф. Р-54. Оп. 1. Д. 44. Л. 104.

32 Там же. Л. 104об.

33 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 124об.

34 Там же. Л. 124.

35 ГАПК. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 3. Л. 21.

36 Там же. Л. 22, 22об.

37 Там же. Л. 23, 23об., 24, 24об.

38 Там же. Л. 36, Збоб.

39 Там же. Л. 32.

40 Там же. Л. 30.

41 Там же. Л. 31, 31об.

42 Там же. Л. 27.

43 Там же. Д. 181. Л.1.

44 Там же. Л. 2.

45 Там же.

46 Там же.

47 Там же. Л. 8, 9, 10.

48 Там же. Л. 11.

49 Там же. Л. 13, 13об.

50 Там же. Л. 14.

51 Там же. Л. 19, 19об.

52 Там же. Л. 29.

53 Там же. Л. 20, 21, 22, 23, 24, 25.

54 Там же.

55 Там же. Л. 32.

56 Там же. Л. 21

57 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 860. Л. Поб„12.

58 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 181. Л. 40

59 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 184, 184об.

60 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 223. Л. 9об.

61 Там же.

62 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 181. Л. 72, 72об.

63 Там же. Л. 74, 74 об.

64 Там же. Л. 82.

65 Там же. Л. 94, 94об.

66 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 87об.

67 Там же.

68 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 528. Л. 110.

69 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 71об.

70 Там же. Л. 29об.

71 Там же. Л. 107об.

72 Там же. Л. 103.

73 Там же. Ф. Р-532. Оп. 3. Д. 1. Л. 191, 191об.

74 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 910. Л. 163.

75 Там же. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 31, 33, ЗЗоб.

76 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 550. Л. 4.

77 Троцкий Л.Д. Война и революция. М.; Пг., 1924. С. 16.

78 ПГАСПИ. Ф. 711. Оп. 1. Д. 71. Л. 63.

79 Там же. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 88.

80 ГАПК. Ф. 532. Оп. 1. Д. 26. Л. 13.

81 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 529. Л. 15.

82 Красный набат: Издание Политотдела Первой революционной армии труда (бывшей 3-й Красной армии) (Пермь). 1919.19 сент.

83 Асташов А.Б. Русский фронт в 1914 – начале 1917 года: военный опыт и современность. М., 2014. С. 466–515.

84 Известия Наркомвоена (Москва). 1919. 9 нояб.

85 Там же.

86 ГАПК. Ф. Р-97. Оп. 1. Д. 57. Л. 14.

87 Там же. Л. 20.

88 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 910. Л. 126, 134.

89 Там же.

90 Там же. Л. 123об.

91 Там же. Л. 159.

92 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 528. Л. 84.

93 Там же. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 1. Л. 163.

94 Там же. Л. бЗоб.

95 Там же. Ф. Р-416. Оп. 1. Д. 51. Л. 167.

96 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 528. Л. 54, 54об.

97 Там же. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 48. Л. 2об., 3.

98 Там же. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 489. Л. 234.

99 Там же. Ф. Р-532. Оп. 1. Д. 16. Л. 45.

100 Там же. Л. 145.

101 Там же. Л. 100.

102 Там же. Л. 54.

103 Там же. Л. 96.

104 Там же. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 1. Л. 30.

105 Там же. Ф. Р-532. Оп. 1. Д. 16. Л. 136.

106 Там же. Л. 40.

107 Там же. Л. 41.

108 Там же. Л. 30.

109 Там же. Л. 62, 63, 65а, 68.

110 Там же. Л. 46.

111 Карпенко С.В. Врангель Петр Николаевич (1878–1928) // Новый исторический вестник. 2001. № 1(3). С. 219–231.

112 ГАПК. Ф. Р-532. Оп. 1. Д. 16. Л. 140.

113 Калугин Ю. Тайна расстрела Думенко: признания бежавшего из могилы // Новый исторический вестник. 2008. № 2(18). С. 124–134.

Часть III

Создание комиссий по борьбе с дезертирством и развитие системы мер по борьбе с дезертирством и бандитизмом (1919 г.)

«Наложение взысканий и наказаний на виновных»: деятельность Центркомдезертир по организации механизма и разработке методов борьбы с дезертирством в первой половине 1919 г.

В первой половине 1919 г., пока шла ожесточенная вооруженная борьба на территории Пермской губернии, создавался и разворачивался центральный, всероссийский, аппарат по борьбе с дезертирством. Этот процесс происходил в сложных условиях, прежде всего организационных.

Включенные в состав Центркомдезертир представители разных ведомств поначалу плохо понимали круг своих обязанностей. Первый председатель Центркомдезертир И.Л. Дзевялтовский отмечал: «Работа комиссии протекает не вполне планомерно ввиду того что члены тройки комиссии от Бюро военных комиссаров и Комиссариата внутренних дел пока еще, по-видимому, не являются постоянными представителями своего учреждения»1.

Кроме того, в Москве, судя по всему, не знали точно и полно, насколько серьезной была обстановка на местах, какой опыт уже накоплен местными органами по борьбе с дезертирством и какие меры принимать в этой борьбе.

Причем Центркомдезертир пыталась установить тесную связь с губернскими комиссиями. Требуя от них самых решительных мер по борьбе с дезертирством, она поначалу предоставила им относительную свободу в выборе методов и средств борьбы.

Прежде всего Центркомдезертир установила меры наказания пойманных дезертиров: от денежных вычетов (в утроенном размере причитавшегося им за время отсутствия из части денежного содержания) – до расстрела включительно. Всех укрывателей дезертиров, председателей домовых комитетов и хозяев квартир, в коих обнаружены укрывающиеся дезертиры, следовало привлекать к принудительным работам на срок до пяти лет^2.

Постановлением Центркомдезертир от 28 февраля 1919 г. военнослужащий, отсутствовавший в своей части более семи дней, считался дезертиром. Всех дезертиров предполагалось различать: «по слабости воли» и «злонамеренных». К первым следовало относить тех, кто пробыл в отлучке 14 или более дней, но по уважительной причине. Злостными признавались дезертиры, отсутствовавшие более 14 дней, а также оказавшие сопротивление при задержании, скрывшие свое имя, бежавшие более одного раза и если их побег сопровождался «уносом» казенных вещей или оружия^3.

В период с 15 по 22 февраля 1919 г. Центркомдезертир выработала проект декрета об ответственности за укрывательство дезертиров и за непринятие мер по борьбе с дезертирством, который был принят постановлением Совета труда и обороны (СТО) 13 декабря 1919 г.4

Летом 1919 г. председатель Центркомдезертир Данилов в телеграмме В.И. Ленину сообщал: «Борьба с дезертирством должна вестись беспощадно такими мерами, чтобы достигнуть в кратчайший срок действительных результатов, вызывающих общее убеждение невозможности дезертирства, не все губкомдезертир в этой работе напрягают должные усилия… Зачастую в их работе заметна вялость. Обязан предупредить всех губкомдезертир, что работа их протекает на моих глазах, всякое ослабление или промедление в работах я, данным мне полномочием, решительно пресеку. Прошу все губисполкомы, окрвоенкомы, губвоенком оказывать полное постоянное содействие губкомдезертир. Содержание этой телеграммы всем губкомдезертир срочно сообщить уездкомдезертир»5.

Центркомдезертир, требуя от местных комиссий решительных мер по борьбе с дезертирством, предоставила губдезертирам право суда над дезертирами^6.

Однако постановления, издаваемые Центркомдезертир, и ее грозные распоряжения не всегда доходили до мест назначения, а если это и происходило, то возникали трудности с выполнением приказов. Отсутствие четкого разграничения функций между учреждениями разных ведомств в деле борьбы с дезертирством приводило к параллелизму в их работе. Плохая связь между учреждениями, между губернскими и уездными городами из-за разбитых дорог и нехватки транспорта не обеспечивала своевременной доставки и выполнения приказов и постановлений Центркомдезертир. Малограмотность работников и отсутствие у них опыта, незнание основ делопроизводства, недостаточное финансирование, отсутствие профессиональных навыков вследствие привлечения в различные учреждения городской и сельской бедноты – все это сильно тормозило не только борьбу с дезертирством, но и вообще деятельность всех советских учреждений.

Выявление дезертиров, равно как и их укрывателей, требовало времени. Установленный срок – две недели – был слишком мал для этого. Поэтому часто на местах работники комиссий подгоняли данные о проделанной ими работе, которые затем отправляли в вышестоящую комиссию. Некоторые военные комиссары избегали встречи с дезертирами и не решались вступать с ними в борьбу. Боялись они и гнева местных жителей – тех, кому дезертиры приходились родственниками. Один из примеров – банда Аликина, которая терроризировала крестьян Пермского уезда в 1920 г.7 Все это существенно затрудняло борьбу с дезертирством.

Центркомдезертир совместно с СТО и Реввоенсоветом Республики регулярно издавали распоряжения о привлечении к ответственности должностных лиц за отсутствие результатов в борьбе против дезертирства.

Так, 3 марта 1919 г. постановлением СТО в качестве наказания за укрывательство дезертиров вводилось лишение свободы на срок до 5 лет с обязательными принудительными работами, а «за упущение в деле проведения в жизнь мероприятий по борьбе с дезертирством и несвоевременное принятие соответствующих мер» ответственные должностные лица должны были подвергаться «исключению со службы или заключению на срок до 3 лет»8.

В постановлении Центральной комиссии по борьбе с дезертирством от 26 марта 1919 г. говорилось, что ввиду того, что планомерная борьба с дезертирством возможна только при полной информации Центркомдезертир местными комиссиями, Центральной комиссией устанавливались для губернских и столичных комиссий сроки присылки еженедельных донесений, к среде, в секретариат Центркомдезертир о числе задержанных на местах дезертиров и о деятельности комиссии. Кроме того, указывалось, что ввиду неаккуратного поступления этих донесений Центральная комиссия постановила привлекать к ответственности за нерадение по службе председателей тех комиссий, кои будут впредь замечены в неаккуратном доставлении сведений: «Равным образом будут подвергаться суровой ответственности в полном составе те из комиссий, деятельность которых будет признана Центркомдезертиром мало энергичной и успешной»9.

Постановлением СТО от 29 марта 1919 г. «с целью скорейшего направления дезертиров на фронт» до образования революционных трибуналов губернским и столичным комдезертирам временно предоставлялось право рассмотрения дел о дезертирстве «с наложением взысканий и наказаний на виновных»10. Данное постановление распространилось на уездные и волостные комиссии, которые также были наделены правом по своему усмотрению определять меры пресечения дезертирства.

26 мая 1919 г. Центркомдезертир разослала на места телеграммы о возложении ответственности на волостных военных комиссаров за каждого обнаруженного в пределах их волости дезертира. Комиссары обязаны были проверять документы, делать систематический обход сел и деревень, вести учет призывников. В телеграмме указывалось, что за бездействие волостные комиссары и сельские власти будут предаваться суду. Следить за исполнением данного распоряжения поручалось губкомдезертир и уездкомдезертир, которые должны были отчитываться в двухнедельный срок о количестве обнаруженных и привлеченных к ответственности^11.

В той же телеграмме Центркомдезертир указала на необходимость сотрудничества местных комиссий с большевистскими Советами и коммунистическими ячейками. Всех дезертиров следовало отправлять в комдезертиры. В случае, когда это было невозможно, рекомендовалось «сообщать местопребывание дезертиров и требовать вооруженную силу»12.

Наконец, в телеграмме содержался приказ опубликовать в печати следующее: «За каждого дезертира, проживающего в доме, отвечает собственник его, председатель домового комитета или лицо, ответственное за помещение (комендант или заведующий). За дезертира, служащего в учреждении – его начальник, зарегистрированного на бирже труда – заведующий биржей. Начальники учреждений и организаций, ведающие пропиской и регистрацией граждан (милиция, квартальные комитеты и др.) отвечают за принятие мер по проверке и обнаружению дезертиров»13.

Для публичного судебного разбора дел трибуналам и губкомдезертирам о дезертирах и укрывателях Центркомдезертир постановила выезжать раз в неделю в уезды и волости. В качестве обвинителей при этом должны были выступать члены партии^14.

При задержании дезертиров возникал вопрос: кого отправлять на фронт, а кого предавать суду.

В инструкции Центркомдезертир столичным и губернским комиссиям предлагалось руководствоваться следующими указаниями: распределять и определять дела о дезертирах, кто из пойманных подлежит суду, а кто – административному наказанию или отправке в штрафные части, на фронт или в свою часть, не подвергаясь наказанию вовсе. Комдезертиры должны были делить пойманных на «злостных» и «по слабости воли». Им также предоставлялось право наложения наказаний на дезертиров вплоть до отправления их в штрафные части. Дела об особо злостных дезертирах и укрывателях комдезертирам следовало передавать в трибуналы, которые «могли их приговаривать вплоть до расстрела». В тех местах, где трибуналы еще не переформировались и не затребовали от губкомдезертиров дел о дезертирах, что было предложено трибуналам циркулярным распоряжением наркома юстиции Курского за № 854 от 8 мая 1919 г., все судебные функции в отношении дел о дезертирах принадлежали губкомдезертирам. Приговоры по делам дезертиров и их укрывателей должны были публиковываться в местных газетах, печататься на отдельных листах и развешиваться во всех публичных местах городов, в селах и деревнях^15.

Приказом РВСР дезертиры, взявшие казенное имущество, обмундирование и вооружение, причислялись к «злостным». Их направляли в комдезертиры по месту жительства. На каждого заполнялась анкета, где указывалось материальное положение задержанного и «злостность». Далее определялось соответствующее наказание. Как правило, это были конфискация имущества и зачисление в маршевые роты для последующей отправки на фронт. Менее злостные дезертиры, которые не были замечены в попытке захватить оружие или поднять восстание против большевиков, также подлежали отправке на фронт.

В действительности определить меру «злостности» дезертира, руководствуясь только его материальным положением и существующими сомнительными доказательствами, было сложно.

В связи с колебаниями политических настроений различных групп крестьянства в течение 1919 г., с одной стороны, стали все чаще применяться меры по предупреждению уклонения и дезертирства, с другой – шло ужесточение карательных мер в отношении злостных дезертиров и тех, кто дезертиров укрывает и помогает им.

К первым заместитель председателя РВСР Э.М. Склянский относил распространение и углубление политической сознательности и общего культурного уровня рабоче-крестьянских масс и красноармейцев путем пропаганды и агитации о вреде дезертирства для Советской Республики и невозможности для дезертиров скрыться. Предлагалось посредством устройства митингов, лекций и собеседований, изданий листовок, объявлений о карах за дезертирство и широкой огласки приговоров разъяснять крестьянским массам весь вред дезертирства. Среди мер карательного характера Склянский выделял производство облав в домах, в местах скопления и увеселения в волостях и селах, высылку пикетов для проверки документов, проверки отношения к отбыванию воинской повинности служащих в учреждениях и предприятиях, в отделах учета и распределения рабочей силы^16.

В реальности, в практической работе местных комдезертиров, в том числе и в Пермской губернии, набор приемов и мер борьбы был весьма разнообразен. Предупредительными мерами являлись «недели добровольной явки дезертиров», помощь семьям красноармейцев, обеспечение мобилизуемых и военнослужащих обмундированием и продовольствием, отправка самых добросовестных работников комиссий в районы, где ситуация с дезертирством была наиболее острой, устная и печатная агитация и пропаганда, привлечение самих крестьян к борьбе с дезертирством, изъятие оружия у населения и т. п.

Карательные меры заключались в организации облав, высылке пикетов, а также применении традиционных мер – конфискации имущества или земельного надела, взятии в заложники и, наконец, расстрелах. Эти меры осуществлялись губернскими и уездными органами милиции, внутренней охраной НКВД, комдезертиров, войсковых частей, ЧК. Однако не было четко определено, в отношении кого следует больше ужесточить репрессии: дезертиров и укрывателей либо местных работников за недостаточную активность в борьбе с дезертирством. В течение 1919 и 1920 гг. власти так и продолжали колебаться, делая в борьбе акценты то на одних мерах, то на других.

По мере обострения положения на каком-либо фронте конфискация имущества и расстрел становились наиболее предпочтительными мерами в борьбе с дезертирством на территории губерний, примыкающих к фронту. Дело в том, что на местах больше были известны именно эти меры. Их выбирали и потому, что они не требовали дополнительных финансовых затрат. В конфискации имущества многие работники комиссий видели не только решение государственной проблемы, но и единственную возможность поправить свое материальное положение.

Если сочетание или чередование репрессий с предупредительными мерами предполагало творческий, нестандартный подход в решении проблемы дезертирства, то проведение репрессивных мер не требовало подобного от зачастую неграмотных работников комиссий. В то же время в применении репрессий был не только воспитательный, но и устрашающий эффект, в результате чего многие из числа уклонившихся возвращались в части и даже оказывали помощь работникам комиссий в выявлении других дезертиров.

Успешной борьбе с дезертирством способствовало сочетание разных видов репрессий – например, взятие в заложники с конфискацией имущества, а также сочетание или чередование предупредительно-профилактических и карательных мер. Очень важно, что дезертирам предоставлялась возможность вернуться в Красную армию с гарантией сохранения жизни.

Одновременно в 1919 г. в системе противодействия дезертирству прослеживается тенденция к отказу от репрессий и постепенному переходу к амнистиям в отношении дезертиров тогда, когда это позволяла военно-политическая обстановка. В «Декрете об амнистии некоторых категорий красноармейцев к годовщине Красной армии» от 22 февраля 1919 г. говорилось: «Освободить от наказания… за дезертирство лишением свободы, если они дезертировали в первый раз; всех виновных в нарушении дисциплины, если оно не сопровождалось участием в белогвардейских заговорах»17. Однако на практике было трудно определить: сколько раз военнослужащий дезертировал и причастен ли он к действиям антибольшевистских организаций и вооруженных сил. Более того, по-прежнему сложным оставался вопрос, кого считать дезертиром.

В постановлении Центркомдезертир от 10 апреля 1919 г. содержалась инструкция губернским и столичным комиссиям по борьбе с дезертирством, согласно которой для рассмотрения дел о дезертирстве губернские и столичные комиссии должны были выделять из собственного состава двух членов по выбору, третьего члена назначал местный губисполком. В своих решениях комиссиям следовало руководствоваться революционной совестью, правосознанием, интересами обороны РФСР и усиления мощи ее армии. Для единообразия работ комиссиям необходимо было руководствоваться постановлениями СТО от 25 декабря 1918 г. и 3 марта 1919 г., а также теми постановлениями Центркомдезертир, «кои уже опубликованы и тем, кои будут опубликованы указанной комиссией. Приговоры выносят именем РСФСР». Право контроля судебной деятельности комиссии принадлежало Центркомдезертир, окровоенкомам и губвоенкомам. В губернские и столичные комиссии дела о предании суду дезертиров поступали из уездных комиссий по борьбе с дезертирством во вполне законченном виде, и материал этот губернскими и столичными комиссиями должен был рассматриваться как материал дознания, причем направлять дела к доследованию следовало лишь в особо важных случаях, во избежание затягивания дела; запрашивать войсковые части для удостоверения личности обвиняемого и для установления факта побега также следовало в особо сомнительных случаях или когда об этом просил сам обвиняемый^18.

* * *

В целях борьбы с дезертирством применялись пропаганда и агитация, как правило, на темы, связанные с данной проблемой. 11 апреля 1919 г. в связи с положением на Восточном фронте В.И. Ленин писал в тезисах ЦК РКП(б), что на усиление агитации среди мобилизованных и красноармейцев должно быть обращено самое серьезное внимание: «Не ограничиваться обычными приемами агитациями, лекциями, митингами. Следует развить агитацию группами и одиночками рабочими среди красноармейцев»19.

Большевики не жалели средств для проведения пропаганды и агитации. В огромном количестве издавались и распространялись листовки, воззвания, обращения, а также проводились митинги, на которых говорилось о дезертирстве как о позорном явлении. Вместе с тем разъяснялось, что искупить вину можно «добровольной явкой и участием в борьбе с врагами Советской власти»20.

Как указывалось ранее, одной из причин нежелания служить в Красной армии являлась социальная незащищенность семей красноармейцев, особенно в отдаленных районах. Такие семьи нередко становились объектом притязаний со стороны сельских общин.

Поэтому особенно важным в системе мер борьбы с дезертирством стало издание приказа РВСР от 19 апреля 1919 г. «О праве красноармейцев на землепользование». В приказе говорилось: «Земли, которыми отсутствующие красноармейцы были наделены при временном распределении, остаются за ними. Семьи отсутствующих красноармейцев вправе снять урожай с засеянных ими земель, а также на луговых участках. При отрезе частей, превышающих норму участков отсутствующих красноармейцев, за их семьями остается право на урожай отрезанного участка. Семьи в случае недостатка у них рабочих рук имеют право с разрешения земельного отдела пользоваться наемным трудом. Выселение их семей из занимаемых ими помещений не допускается»21.

Постановлением Центркомдезертир от 1 июня 1919 г. семьи дезертиров, как людей, отказавшихся защищать рабоче-крестьянское дело, следовало лишать всех видов пособий и помощи, установленных для семей красноармейцев, в случаях, когда факт дезертирства не подлежал сомнению. Отдел социального обеспечения прекращал выдачу пособий, а другие советские организации – оказание иных видов помощи, установленных для семей красноармейцев, с момента получения извещения о дезертире от губернской или уездной комиссии по борьбе с дезертирством. Всем воинским частям предлагалось сообщать в комдезертиры о дезертирах. Все комиссии по борьбе с дезертирством и военные комиссариаты должны были принять меры к своевременному сообщению сведений о дезертирах в земельные отделы и отделы социального обеспечения для лишения семей дезертиров красноармейских пайков^22.

В качестве предупредительной меры применялись «недели добровольной явки».

Постановлением СТО от 3 июня 1919 г. дезертирам из Красной армии и уклонившимся от мобилизаций предоставлялась возможность добровольно вернуться в ближайший военкомат в течение семи дней. Правда, в этом случае не гарантировалось полного освобождения от наказания. По истечении семидневного срока дезертиров судили и подвергали разным наказаниям – от конфискации имущества до расстрела. Среди прочих мер постановлением предусматривалось частичное или полное лишение земельного надела с последующей передачей его семьям красноармейцев. Виновные в укрывательстве семьи дезертиров подлежали наказанию в виде урочных работ в хозяйствах красноармейцев.

Во исполнение постановления СТО о применении репрессий после истечения срока добровольной явки дезертиров Центркомдезертир предписала применять карательные меры и предавать их широкой огласке^23.

«Недели добровольной явки» проводились не только для того, чтобы дать возможность дезертирам вернуться и искупить вину. Это облегчало работу членов комиссий по борьбе с дезертирством, так как позволяло лишний раз не рисковать жизнью в попытке задержать дезертиров, а также тратить время на часто безуспешные поиски таковых. К тому же проведение «недель» позволяло не прибегать к оружию, которое не всегда было в наличии или в достаточном количестве. Для вернувшихся таким образом дезертиров была возможность избежать наказания.

Приказом РВСР за № 1081 от 24 июля 1919 г. все дезертиры лишались денежного довольствия за все время самовольного отсутствия их с военной службы. Начальный срок, с которого должны были прекращаться соответствующие выдачи, устанавливался следующим образом: при самовольном оставлении части или учреждения – день, в который дезертир самовольно отлучился из части или учреждения; при дезертировании во время командировки – день отбытия в эту командировку; при самовольной неявке из отпуска – день, следующий за назначенным для явки из отпуска. При добровольном возвращении дезертира на военную службу выдача ему жалованья возобновлялась с момента явки его в распоряжение военных властей. Задержанным и возвращенным на военную службу принудительно выдача жалованья возобновлялась со дня фактического прибытия на вновь назначенное место службы^24.

В борьбе с дезертирством широко применялись облавы. Например, Московскому комендантскому управлению разрешалось производить облавы на дезертиров посредством обходов и осмотра документов у подозрительных лиц с последующим задержанием их^25. Член коллегии ВЧК М.Я. Лацис отмечал, что результаты облав «были блестящи; дезертиры, не находя нигде пристанища, стали являться обратно в части»26.

26 июля 1919 г. новый председатель Центркомдезертир С.С. Данилов приказал по истечении сроков добровольной явки немедленно начинать проведение репрессий против неявившихся дезертиров и укрывателей путем проведения плановых облав и наказаний дезертиров и укрывателей, согласно постановлению Совета обороны от 3 июня 1919 г. К проведению облав привлекались оперативные четверки. В каждом уезде следовало установить волости с наибольшим количеством дезертиров и начинать облавы там. Облавы должны были проводиться «особо тщательно, дабы создать в массах убеждение безусловной невозможности укрыться, для этой цели брать лучше меньший район, но тщательнее его очистить». После каждой облавы необходимо было широко оглашать результаты соседним волостям, призывая дезертиров являться добровольно, обещая им меньшее наказание. В качестве возможной меры рекомендовалось предъявлять требования селам или волостям выдать всех дезертиров, «предварительно истребовав от исполкомов именные списки дезертиров и уклонившихся от мобилизации»27.

В телеграмме председателя Центркомдезертир Данилова от 14 августа 1919 г. рекомендовалось при посылке отрядов для облав доводить по мере возможности численность каждого отряда до 50 человек и более^28.

18 августа 1919 г. на заседании Центркомдезертир было принято решение о передаче специальных отрядов по борьбе с дезертирством губЧК для пополнений войск ВОХР^29. В сводке Центркомдезертир за период с 16 по 30 сентября 1919 г. также говорилось, что «поимка дезертиров продолжается главным образом путем облав, как отрядами комдезертир, так и войск ВОХР. В настоящее время отряды комдезертир передаются каждый раз с согласия окркомдезертир в ведение войск ВОХР для объединения воинских сил, действующих по борьбе с дезертирством»30.

Облавы позволяли выслеживать дезертиров в местах наибольшего скопления народа – площадях, рынках, ночлежных домах. В поимке беглецов, проводимой под руководством военного комиссариата, должны были участвовать милиция и местный комендант. Накануне следовало закрыть все входы и выходы в район предполагаемой облавы, затем создать два пропускных пункта, на которых следовало присутствовать членам комиссии, пропуская оцепленных и проверяя у них документы. Все подозрительные лица отправлялись в милицию, где решалась их дальнейшая судьба. О готовящихся облавах сообщалось в сводках Центркомдезертир, чтобы дать возможность дезертирам вернуться добровольно^31.

20 августа 1919 г. в телеграмме Центркомдезертир губкомдезертирам, губкомпартиям, губисполкомам и окркомдезертирам рекомендовалось в качестве меры борьбы с дезертирством «на всех сельских деревенских митингах и сходах убеждать само население составлять приговоры, коих граждане подпиской обязуются не держать [дезертиров у себя дома], заявлять каждый раз о них и вновь появляющихся всем миром препровождать в ближайшую уездкомдезертир»32.

В случае отказа со стороны местного населения оказывать помощь местным властям в борьбе с дезертирами налагались штрафы на те селения, жителями которых они являлись. Кроме того, те, кто помогал бороться с дезертирством, освобождались от штрафов и общественных работ. Особая ответственность возлагалась на должностных лиц: за укрывательство дезертиров или мобилизованных их могли приговорить даже к расстрелу^33.

Таким образом, в первой половине 1919 г. в борьбе с дезертирством постепенно складывалась система комплексного применения предупредительных и карательных мер, поскольку после окончания сроков «недели добровольной явки» следовали конфискация имущества, а то и расстрел. Результаты репрессий подлежали широкой огласке.

В результате борьба с дезертирством стала включать в себя три этапа. Сначала применялись предупредительные меры, затем – репрессии, а завершающей стадией было доведение до масс сведений о результатах принятых мер. Последняя стадия несла в себе воспитательную и устрашающую функции, причем они имели успех: после обнародования результатов облав происходило массовое возвращение дезертиров. Многие уклонившиеся и дезертировавшие крестьяне своим практическим умом понимали, чем грозит уклонение, и предпочитали наказанию возвращение в «недели добровольной явки».

Воплощение в жизнь приказов потребовало определенного времени и опытных кадров. Рассмотренные выше постановления и приказы легли в основу мер борьбы с дезертирством и с успехом применялись в 1919–1920 гг.

Большое значение руководством Центркомдезертир придавалось подбору и расстановке кадров. Работники тех комиссий, которым удавалось устранить дезертирство на своей территории, командировались в те районы, где эта проблема была наиболее острой. Согласно постановлению СТО от 2 июля 1919 г., Центркомдезертир приняла решение временно командировать представителей комиссий в губернии, где борьба с дезертирством не принесла серьезного успеха. Однако количество командированных работников комиссий по борьбе с дезертирством было несопоставимо с тем объемом работ, который им предстояло выполнить. Например, из Рязани были командированы пять человек: по одному в Курск, Орел и Тулу, два – в Калугу^34.

Вместе с тем в целях предупреждения уклонения и дезертирства большевистское правительство активизировало заботу о семьях красноармейцев. Помощь им должны были оказывать создаваемые с 1918 г. при губернских, уездных и волостных земельных отделах комиссии по оказанию помощи семьям красноармейцев (комкрасхозы). В состав губернских и уездных комиссий входило по одному представителю от исполкома, земельного отдела, военного комиссариата, отсобеза, комфина. В состав волостных комиссий – по одному представителю от исполкома, земельного отдела и военкомата^35.

За всю историю Гражданской войны приказов и постановлений, касающихся данной меры, было несколько. Еще приказом Реввоенсовета Республики от 18 сентября 1918 г. семьи красноармейцев освобождались от выселения, переселения и принудительных работ. На основании распоряжения наркома земледелия В.В. Осинского-Оболенского от 28 февраля 1919 г. крестьяне, призванные по мобилизации или же добровольно поступившие в Красную армию, сохраняли за собой все права на земельные участки, находившиеся в их пользовании. В их отсутствие семьи имели право пользоваться этими участками и в случае недостатка в семье рабочих рук имели право при обработке полей и сборе урожая даже применять наемный труд, запрещенный по закону. Декрет СНК от 20 марта 1919 г. предусматривал запашку и засев полей в хозяйствах призванных красноармейцев^36.

Вместе с тем усиление дезертирства летом 1919 г., особенно на Южном фронте, где успешно продвигались к Москве армии генерала А.И. Деникина (тогда как армии адмирала Колчака отступали за Урал), заставляло большевистские власти принимать неотложные и более решительные, жесткие меры. Так, по инициативе и при участии Центркомдезертир для налаживания взаимодействия комдезертиров с партийными органами и советскими учреждениями, для объединения и координации их усилий в борьбе с дезертирством в губерниях создавались «четверки», состоящие из председателя губкомдезертира, представителей губкома партии большевиков, губЧК и губернского военкомата. Главными функциями «четверки» были организация разведки для установления пунктов расположения «банд дезертиров», местонахождения руководителей, разгром вооруженных банд и т. д. В уездах создавались «тройки», в состав которых входили представители от уездных исполкома, комдезертира и военкомата^37.

Однако после решающих побед, одержанных Красной армией на Восточном и Южном фронтах, в том числе и благодаря успехам в борьбе с дезертирством, большевистское руководство начало уделять первостепенное внимание помощи семьям красноармейцев. Сама по себе такая помощь стала считаться одним из лучших средств по предупреждению уклонения от мобилизации и дезертирства. 7 декабря 1919 г. Л.Д. Троцкий на VII Всероссийском съезде Советов подчеркнул: «Нужно лучше поставить дело заботы о семьях красноармейцев на местах. Этот вопрос имеет огромное значение и отражается на моральном состоянии солдат»38.

Так, пока в первой половине 1919 г. на Восточном фронте между красными и белыми шла вооруженная борьба за территорию Пермской и соседних губерний, в целом была выстроена всероссийская сеть органов по борьбе с дезертирством – от центрального до волостных, были заложены организационные, финансовые, кадровые и правовые основы ее деятельности, разработана целая система разнообразных средств по борьбе с дезертирством прежде всего в крестьянской среде, в сельской местности.

«Таскать и не перетаскать нам дезертиров»: создание пермских комдезертир и развертывание их работы во второй половине 1919 г.

Во второй половине 1919 г. проблема дезертирства в Пермской губернии обострилась.

С одной стороны, как уже говорилось, к дезертирам из Красной армии стали прибавляться дезертиры из колчаковских войск, и в целом дезертирство начало перерастать в политический бандитизм. С другой – большевистские власти, реагируя на эту ситуацию, резко активизировали использование всего накопленного за первую половину года арсенала методов и средств борьбы с дезертирством, прежде всего карательных, репрессивных. Этому способствовали, во-первых, победы Красной армии на Восточном фронте, разложение колчаковских частей и откат линии фронта за Урал, во-вторых, рост массового недовольства крестьян продовольственной политикой большевиков, в целом политикой военного коммунизма и, в-третьих, активная поддержка крестьянами уклонившихся от мобилизации и дезертиров. В свою очередь вооруженные и организованные в отряды дезертиры еще сильнее заражали крестьянскую массу антибольшевистскими, антисоветскими настроениями. Недовольные коммунистами и Советской властью крестьяне вместе с дезертирами стали представлять собой серьезную «третью силу», способную противостоять большевистской диктатуре и всему ее карательному аппарату.

Кроме дезертиров на крестьян продолжали влиять представители социалистических политических партий, прежде всего эсеры. Для части эсеров крестьянство оставалось той силой, на которую еще можно и нужно было опереться. Между представителями партий и политических течений вновь развернулась борьба за влияние на крестьянские массы.

Наконец, крестьянская среда становится объектом притязаний и со стороны уголовного элемента.

Все это способствовало разрушению традиционного уклада жизни сельских жителей и их менталитета. Необычайный размах стали приобретать самогоноварение и пьянство^39.

Совокупность всех этих военно-политических, социально-экономических, идеологических и духовных факторов в значительной мере усложняла борьбу с дезертирством по всей Советской России, включая Пермскую губернию.

Борьба с дезертирством с помощью предупредительных и репрессивных мер осуществлялась комдезертирами, военкоматами, комкрасхозами, комячейками вместе с «тройками» и разного рода взводами, ротами, отрядами и частями «особого назначения» (ЧОН).

После отхода колчаковских войск и восстановления Советской власти стало возможным создание комдезертиров. «Во вновь занятых Пермской и Уфимской губерниях открыли работу дезертиркомиссии: в Пермскую для инструктирования был командирован член Приволжской Окркомдезертир», – сообщалось, в частности, в сводках Центральной комдезертир в период с 16 по 31 июля 1919 г.40

Приказом Реввоенсовета Республики от 3 октября 1919 г. Уральский военный округ был переименован в Приуральский военный округ в составе Екатеринбургской, Пермской, Уфимской губерний.

Первыми мерами в освобожденных уездах стали сбор оружия и оказание помощи семьям красноармейцев. В.И. Ленин в «Письме ЦК РКП(б) к организациям партии» 9 июля 1919 г. писал: «Если мы сумели многое и очень многое (в наилучших губерниях) сделать убеждением, умелой агитацией, целесообразным подходом к делу для добровольного возвращения в Красную армию дезертиров, то нет сомнения, что так же много, если не больше, можно и должно сделать для добровольного возвращения оружия»41.

В Осинском уезде Пермской губернии подобная мера предотвращала совершение дезертирами преступлений и в то же время давала возможность обеспечить оружием красноармейцев. 12 июля 1919 г. Осинский ревком приказал: «Всем лицам, оставшимся от колчаковских банд, немедленно явиться в сельские и волостные исполкомы и сдать оружие. Все добровольно явившиеся будут водворены в своих домах»42. Позднее Пермская губкомдезертир запретила сдавать конфискованное имущество в воинские части или на армейские склады, поскольку «все отобранное обмундирование и оружие служит вещественным доказательством о злостности дезертира, а потому все должно препровождаться вместе с дезертирами в уездную комиссию»43.

В июне-июле 1919 г. партийные и советские власти в Пермской губернии активно создавали систему оказания помощи семьям красноармейцев – пайковой, хозяйственной, продовольственной^44. Предусматривалось в зависимости от обстановки на местах назначать или отменять паек семьям военнослужащих. Постановлением Центркомдезертир от 24 июня 1919 г. семьи дезертиров лишались пайка. Моментом восстановления права на паек считалось прибытие дезертира на фронт^45. В сентябрьском постановлении Центркомдезертир семьи дезертиров лишались всех видов пособий и помощи^46.

Для скорейшего налаживания работы Пермской губкомдезертир ей пересылались приказы Приволжского окружного военного комиссариата и Приволжской окркомдезертир, которые были основаны на положительном опыте борьбы с дезертирством в приволжских губерниях.

Так, важный шаг в улучшении положения семей красноармейцев был сделан приказом Приволжского окружного военного комиссариата от 22 мая 1919 г., согласно которому губернским и уездным комиссиям по борьбе с дезертирством следовало следить за своевременной выдачей пособий и выполнением полевых работ. В обязанности комиссий входило принятие заявлений от семей красноармейцев в случае неоказания им помощи^47. Приказом Приволжской окркомдезертир от 23 сентября за семьями, в которых один из сыновей – дезертир, а другой – «честный красноармеец», сохранялись все виды помощи и пособий, установленные для семей красноармейцев^48. Ее же приказ от 30 сентября предусматривал право на восстановление красноармейского пособия семьям дезертиров с момента добровольной явки таковых^49.

В Пермской губернии Осинский уездный отдел социального обеспечения сообщал в исполком уездного Совета: «В июне месяце по восстановлении в Осинском уезде Советской власти волостные ревкомы не в состоянии были выполнить этой работы за отсутствием работников»50. Недостаток сведений объяснялся также частой сменой кадров в земельных отделах, вызванных мобилизациями, и нехваткой канцелярских принадлежностей^51.

В июне-июле 1919 г. в Пермской губернии, как уже говорилось, формировалась система хозяйственной и продовольственной помощи семьям красноармейцев^52.

«В состав Осинской комиссии по организации помощи хозяйствам и семьям красноармейцев (председатель А.В. Тетерин), образованной 31 июля 1919 г., вошли по одному представителю от уездных учреждений – исполкома Совета, Совета народного хозяйства, Земельного отдела, Отдела по организации посевных площадей, Отдела социального обеспечения, уездной комиссии по борьбе с дезертирством»53. Комиссией было проведено несколько заседаний, на которых разрабатывался план оказания помощи. Параллельно были размножены и разосланы по волостям распоряжения центра и губернии. После этого по Осинскому уезду были отправлены с нарочными 800 тыс. руб. для распределения между семьями красноармейцев. Но поскольку не имелось каких-либо сведений о точном количестве красноармейских хозяйств, деньги распределили пропорционально посевной площади каждой волости. При этом нарочные не учли, что «в некоторых волостях красноармейские семьи имели небольшую посевную площадь и наоборот»54.

Помощь также оказывалась в виде обработки почвы, уборки урожая, трав и хлебов, заготовки дров. Например, в Крыловской волости производилась вспашка, уборка урожая и молотьба в хозяйствах семей красноармейцев, на что было потрачено 18 тыс. руб.55

Неблагоприятная обстановка сложилась в Камбарской волости. В период власти белых здесь пострадали 28 семей красноармейцев. К моменту освобождения волости тут насчитывалось всего 155 семей, включая 98 военнослужащих старой армии. Помощь оказывалась в виде уборки сена, заготовки дров, во время посевных работ. Всего на это потребовалось 10 тыс. руб.56 В Дубровской и Заводо-Михайловской волостях сведений о количестве семей красноармейцев вообще не было, но там израсходовали 10 тыс. руб. на сельхозработы. В Александровской волости 21 красноармейскому хозяйству помощь не была оказана вовсе.

Количество семей красноармейцев сильно варьировало. Например, в Шармейской и Елпачихинской волостях их было 358 и 523 соответственно. А в Устиновской и Богомягковской —60 и 20. Это существенно затрудняло своевременное оказание необходимой и пропорционально соответствующей помощи^57.

В целом объем работ, которые следовало выполнять в порядке помощи семьям красноармейцев, в действительности был невыполним. Тех сил и средств, которые на тот момент имелись в распоряжении местных властей, оказалось явно недостаточно для решения поставленной задачи. В Больше-Усинской волости существующие для этой цели уборочные отряды состояли из 27 пленных колчаковцев. Работы выполнялись несвоевременно и некачественно. Сказывались и последствия предыдущих людских и конских мобилизаций. Так, из-за отсутствия тягловой силы сжатая рожь не вывозилась и вновь прорастала^58.

В Усть-Кишертской волости Кунгурского уезда осенью 1919 г. местные кулаки сожгли дома советских работников, но в результате предприимчивости последних руками поджигателей были отстроены новые жилища^59.

В дополнение к материальной помощи Пермская губкомдезертир установила контроль за работой органов власти и их представителей по оказанию помощи семьям красноармейцев. Контролю подлежали отсобезы, земотделы, продкомы, жилкомы и другие организации. В докладе комиссии говорилось: «Предупредительным методам борьбы губкомдезертир придает более серьезное значение, чтобы отделы действительно удовлетворяли все семьи красноармейцев и в первую очередь всеми видами пособия и пайками, положенных декретами СНК». Губкомдезертир требовала регулярной отчетности, созывала заседания с представителями губернского комитета партии большевиков, госконтроля, губвоенкомата и гарнизона. Отмечалось, что «удовлетворение семей красноармейцев идет очень плохо, отделы мотивировали неимением технических работников», «многие волости не являются за получением пайков по месяцу и более, уездами по отношению к этому не предпринимается никаких мер, отнекиваются ссылкой за неимением работников: „таскать и не перетаскать нам дезертиров“»60.

* * *

Осенью в ходе упрочения Советской власти в Пермской губернии была воссоздана сеть комиссий по борьбе с дезертирством. С этой целью в Пермь, как уже говорилось, был командирован представитель Приволжской окркомдезертир^61.

Несмотря на то, что приказ № 144 Пермского губвоенкомата (военный комиссар – Шелыхманов, военрук – Сергеев) о формировании в губернии и уездах комиссий по борьбе с дезертирством датирован 2 сентября^62, губернская комдезертир приступила к работе еще 3 августа, когда были составлены и оформлены ее первые документы^63. По одним сведениям, губкомдезертир располагалась на пересечении улиц Петропавловской и Сибирской, в здании бывшей управы, где находилась губЧК, по другим – на пересечении Оханской и Екатерининской улиц.

В ее штате числилось шесть сотрудников: председатель и два члена комиссии, делопроизводитель, два переписчика и рассыльный, что было на одного сотрудника меньше (отсутствовал секретарь), чем предусматривалось постановлением Центркомдезертир относительно штатного состава по губернии^64. Самый высокий оклад был у председателя и членов комдезертир – 600 руб., секретарь с делопроизводителем получали по 550 руб., переписчики —400–500 руб.

Сохранился список имущества губкомдезертир на 1 января 1920 г., который дает представление о ее бюрократическом аппарате: столов письменных – 5, столов простых – 3, стульев – 20, чернильниц – 4, линеек – 5, счет – 2, машинок пишущих – 2, ламп электрических – 3, ламп простых – 2, шкафов – 1, диванов мягких – 1, кресел – 2, настенный телефонный аппарат – 1, настольный телефонный аппарат – 1, настенный счетчик электроэнергии – 1, щеток половых – 1, люстр – 1, письменных приборов – I^65. Представление об условиях работы сотрудников комиссии в 1920 г. дает «Список имущества Пермской губкомдезертир» по состоянию на 1 августа указанного года. В нем перечислены 5 письменных и 3 «простых» стола, шкаф, 20 стульев, 2 кресла, диван, по 2 пишущих машинки, телефона, электролампы, люстра, щетка для пола, письменный прибор^66.

Оханская уездкомдезертир была создана 9 августа, Чердынская —18 августа, Кунгурская – 28 августа, Усольская – 15 сентября^67.

Председатели уездных комиссий назначались председателем Пермской губкомдезертир из числа зарекомендовавших себя сотрудников советских учреждений. Приказом Пермской губкомдезертир за № 25 от 24 октября 1919 г. председателями комиссий были назначены: Осинская – Ворожцов (от уездвоенкомата), Оханская – Е. Пономарев (от уездкомпартии), Усольская – В.И. Гилин (от уездкомпартии), Чердынская – С.Г. Воложанинов (от уездвоенкомата), Кунгурская – Н.Ф. Олин (от губревкома)68.

Так в течение осени 1919 г. в Пермской губернии была отчасти воссоздана, отчасти расширена сеть комиссий по борьбе с дезертирством.

Представительным был состав Осинской комиссии: председатель, два члена и секретарь. Согласно тому же постановлению Центркомдезертир, требовалось шесть сотрудников, и, таким образом, не хватало переписчика и рассыльного^69. Самый высокий оклад в уездной комдезертир был также у председателя и членов —550 руб., у остальных —400–500 руб. Это было очень мало для сотрудников комдезертир, учитывая условия их работы и ответственность.

Однако помимо постановления Центркомдезертир относительно зарплат есть источники, в которых приводятся данные о более высоких окладах местных работников комдезертиров. Например, зарплата председателя Осинской комдезертир на деле составляла 1414 руб. в месяц, а рассыльного – 500 руб.70 Но помимо выдачи жалованья требовались расходы на текущие дела. В сравнении с ценами на продукты зарплата была нищенской. Например, пуд картофеля стоил 150 руб., а пуд крупы —10 руб^71.

Необходимо отметить, что штат сотрудников и размер окладов не были постоянными и менялись в зависимости от целого ряда условий: компетентности кадров, степени сложности проблемы дезертирства, наличия средств и соответствующих постановлений Центркомдезертир. Так, 1 апреля 1920 г. председатель Пермской губкомдезертир Антипов, осуществляя очередную кадровую перестановку, которая происходила практически ежедневно, начиная со второй половины 1919 г. отмечал, что по штатам, согласно приказу Центркомдезертир от 31 января 1920 г., губкомдезертиры должны иметь 6 делопроизводителей^72.

Работа Пермской губкомдезертир проходила в тяжелых условиях. Отдаленность уездов, разрушенные хозяйство в целом и транспорт в частности, трудности с финансированием создавали дополнительные серьезные препятствия в борьбе с дезертирством.

Сразу после образования комдезертиров власти приступали к решительным действиям. 9 сентября 1919 г. председатель Оханской комдезертир приказал всем волисполкомам и ревкомам произвести проверку документов у лиц, подлежащих призыву. Те, у кого не было нужных документов, считались дезертирами и арестовывались. То же касалось и красноармейцев, уволенных в отпуск. Виновность явившихся добровольно считалась меньшей, соответственно смягчалось и наказание^73.

19 сентября 1919 г. председатель Пермской губкомдезертир Антипов обратился к местным властям с просьбой предоставить следующие сведения: общее положение в уезде, деятельность уездкомдезертир, за какие годы мобилизованы рядовые, фельдфебели и унтер-офицеры, штаб– и обер-офицеры, врачи и лекарские помощники, чиновники и т. д. Ему требовались также сведения и об оказываемой помощи семьям красноармейцев и мерах по устранению дезертирства^74.

Поступившие в Пермь отчеты из уездов рисовали неутешительную картину.

В Осинском уезде обстановка была следующей: «Борьба с дезертирством проходит очень слабо. Дезертиров очень много. Учетной комиссии по борьбе с дезертирством не организовано. Учет населения не производится. Военно-инженерное имущество волости на учет не взято. Кумышковарение в Ошьинской волости сильно развито, пьянство происходит почти каждый день, необходимо принять меры к прекращению пьянства, иначе много хлеба переведут на кумышку. В Больше-Усинской волости военный комиссариат организован 23 августа, а работы можно сказать никакой совершенно не производилось. Дезертиров полно. Кумышковарение идет вовсю. Пьянством занимались даже председатель ревкома с милиционером и даже разодрались»75.

В том же уезде в период с 1 июля по 15 августа сводки Пермской губЧК сообщали, что для проведения мобилизации военкоматам катастрофически не хватает финансовых средств и опытных кадров, что неизбежно приводит к росту дезертирства. Положение осложнялось тем, что мобилизуемые не получали в достаточном количестве продовольствия и разбегались кто куда. Кроме того, в лесах продолжали оставаться злостные дезертиры и оставшиеся от белых частей военнослужащие. Все это вместе взятое не только делало невозможным проведение мобилизаций, но и создавало угрозу населению и местным советским властям^76.

В Пермском и Усольском уездах в ходе облав, розыска и допросов было установлено, что ранее работники местных советских учреждений оказывали содействие бандитам и дезертирам, участвовали в укрывательстве уклонившихся от мобилизации^77.

В Кунгурском уезде были приняты такие меры, как организация ловли дезертиров и учет населения, проведение агитационной работы в районе Пермской железной дороги, которая соединяла Сибирь и Урал с Центральной Россией. При этом одной из главных трудностей был недостаток опытных кадров и отсутствие связи с волостями^78.

Помимо отчетов различных уездных и волостных учреждений о тяжелом положении дел на местах свидетельствовали и письма рядовых партийцев в Пермский губком партии. Судя по этим письмам, на местах царили как безразличие органов власти к нуждам семей красноармейцев, так и взаимное терпимое отношение между советскими работниками и сельчанами по принципу: «Мы вас не трогаем Бочкарев – вы нас тоже не трогайте». Так, член Осинской комячейки в письме от 25 октября 1919 г. возмущался безразличным отношением к семьям: «Пора проснуться товарищам осинцам! Сегодня я случайно встретился с товарищем Осинского уезда Пермской губернии со старым коммунаром, едущим на фронт – сердце от ужаса замирает. Он говорит: „Когда я нынче летом вырвался из плена Колчака… и придя в село Давыдовку Богомягковской волости… беднякам никто не помогает, поля жен красных бойцов не засеяны, нет лошадей, а между прочим у кулаков по 2–3 лошади, нет рабочих рук. Когда я обратился в осу за содействием, то мне сказали не пугать крестьян. Как они живут так и пусть живут, а кулаки лошадей сами не дают, а насмехаются над женами и матерями красных бойцов и пугают… Говорят, что Пермь взята Колчаком, а Казань – Деникиным…“»79.

Успех борьбы с дезертирством во многом зависел от личных качеств советских работников. Одна из проблем заключалась в подборе смелых, идейных, приверженных делу кадров. Необходим был и материальный стимул. Постановлением Совета Рабоче-Крестьянской Обороны от 26 июля 1919 г. сотрудники и отряды комиссий по борьбе с дезертирством во время командировок для борьбы с дезертирами в волости и уезды подлежали переводу на красноармейский паек^80.

Кадровая проблема осложнялась нехваткой оружия. По этим причинам некоторые члены комиссий не решались вступать в борьбу с дезертирами, которые к тому же превосходили их по численности. Реализация мер по борьбе с дезертирством оказалась под угрозой срыва. Так, в газете «Красный набат» от 18 июля 1919 г. говорилось, что военный комиссар Ключевской волости Осинского уезда признался, что «боится озлоблять дезертиров, так как они его могут камнем из-за угла убить»81.

Все эти проблемы в Пермской губернии стояли гораздо острее, чем в центральных губерниях. Объяснялось это рядом факторов.

Во-первых, в центральных губерниях была лучше налажена связь местных комиссий с центральной в Москве, а также они располагали большим количеством необходимых сил и средств.

Во-вторых, центральные губернии были мало привлекательны для крестьян-дезертиров, которые чаще всего устремлялись в отдаленные районы. Со временем последние оказались «перегружены» дезертирами, что подрывало позиции большевиков и отдаляло их окончательную победу.

В-третьих, в некоторых уездах Пермской губернии – например, в Чердынском – по разным причинам многие жители не хотели признавать Советскую власть. Объединившись с остатками белых, они вступили в длительную борьбу против военного коммунизма и диктаторской власти партии большевиков.

В-четвертых, в такой обстановке военные комиссары были вынуждены регулярно прибегать к принудительным мобилизациям, что неизбежно приводило к росту дезертирства и усилению антибольшевистских настроений в деревне.

В совокупности эти факторы благоприятствовали более успешной борьбе с дезертирством в центральных губерниях, чем в Пермской, где неустойчивость Советской власти существенно затрудняла и в то же время обостряла борьбу с дезертирами.

* * *

Во второй половине 1919 г. особенностью применяемых мер по борьбе с дезертирством в Пермской губернии стала их радикальность и непоследовательность. Если в центральных губерниях среди карательных мер наиболее распространенными были конфискация имущества и общественные работы, то в Пермской губернии, помимо обычных мер выявления и наказания дезертиров, широко применялись еще взятие в заложники и расстрел.

Подтверждение тому – приказ Пермской губернской комиссии по борьбе с дезертирством от 24 сентября 1919 г. В нем, в частности, говорилось, что дезертиры должны подвергаться самым суровым наказаниям вплоть до расстрела. Согласно приказу, отлучившиеся из частей более чем на семь дней (но при условии отлучки один раз) назначаются в дисциплинарные роты дезертиров, в которых установлен «самый суровый тюремный режим»: «Строевые занятия ведутся без ограничения времени с исполнением самых тяжелых и грязных работ. Зачисленные в эти роты будут называться не красноармейцами, а дезертирами. Совершившие отлучку более одного раза… особенно с фронта и при отправлении на фронт, независимо от времени отлучки, будут подвергаться высшей мере наказания, как злостнонеисправимые, то есть преданию суду ревтрибунала и расстрелу. Преступление дезертиров этой группы будет считаться как прямая измена революции и виновным не будет пощады»82.

Следует особо подчеркнуть, что применение жестоких карательных мер являлось не местной инициативой, а диктовалось из Москвы. В.И. Ленин считал, что война без взятия в заложники невозможна, и «при обострении опасности употребление этого средства необходимо расширять и учащать»83. При этом он подчеркивал, что на заложников следует возлагать самую разнообразную и всестороннюю материальную помощь Красной армии: «Поля красноармейцев будут лучше обработаны, снабжение красноармейцев пищей, махоркой и другими необходимыми предметами будет лучше поставлено»84.

В сентябре 1919 г. в Сайгатскую волость Осинского уезда прибыл отряд 3-й армии, который при содействии местного милиционера А. Еговцева взял заложников из числа местных жителей. Поводом послужило то, что некоторые крестьяне ранее служили у белых^85.

Взятие в заложники не всегда ограничивалось психологическим давлением на членов семей дезертиров. Бывали случаи, когда их расстреливали. Эта мера не всегда приносила результат, так как родственники могли не знать о месте нахождения дезертиров. В итоге гибли невинные люди, а дезертиры так и оставались непойманными.

В числе мер борьбы применялись «пикеты» – стационарные посты на путях сообщения. Под командой члена военкомата 5–8 красноармейцев и милиционеров (в зависимости от места, где их выставляли) проверяли документы у проезжавших мужчин призывного возраста. Задержанных отправляли в уездную милицию для установления личности, а если это не удавалось – в комдезертир. На каждого заполняли анкету в двух экземплярах, один из которых хранился в местной, а другой отправляли в вышестоящую комдезертир. Дальнейшую судьбу задержанных определяли путем голосования и не позднее, чем за 48 часов. Те, чью невиновность удавалось установить, освобождались. При этом никто, кроме председателя комдезертир, не вправе был освободить их.

Освободить их могли также под поручительство советского работника или члена партии большевиков. Если подтверждалась годность задержанного к военной службе, его отправляли по указанию военкома в действующую армию. Лица, не уличенные в неявке по мобилизации, отсылались в комдезертир того уезда, в котором призывались, для последующей отправки в воинские части. Всех дезертиров отправляли к месту службы, в том числе дезертировавших с фронта – под конвоем в распоряжение соответствующего штаба. «Злостных» дезертиров-рецидивистов ожидал суд военного трибунала^86.

Окончательно определить, как поступить с задержанными, комдезертир должна была в короткий срок: «Все дела разбираются в течение 48 часов, после чего участь каждого должна быть решена»87.

Другой метод состоял в высылке патрулей в то или иное место. При каждом военном комиссариате совместно с комиссариатом милиции 2–3 раза в неделю созывались особые комиссии. Разрабатывался заранее план, по которому члены комиссии «совместно с данными им „отрядиками“ производили осмотр и проверку документов у лиц мужского пола в том или ином доме, промышленном предприятии, советском учреждении, магазине или лавке»88. По прибытии на место особая комиссия полностью оцепляла здание или помещение, закрывая все его выходы. Далее приглашалось ответственное лицо, с которым члены комиссии в присутствии милиции проверяли документы у лиц, которые находились внутри.

Еще в августе 1919 г. Центркомдезертир предписала установить на местах запечатанные ящики «для опускания жалоб на неправильную и несвоевременную выдачу пайка и неоказания помощи семьям красноармейцев, а также заявления об известных дезертирах». Ящики должны были периодически распечатывать представители комдезертир, которая по полученным письмам должна была принимать необходимые меры. Предполагалось, что такой метод сбора сведений будет способствовать успеху борьбы с дезертирством^89.

В телеграмме управделами Центркомдезертир Лурье от 25 августа 1919 г. предлагалось: для скорейшего обнаружения и задержания проживающих на родине дезертиров и действительного осуществления контроля деятельности отсобезов и земотделов в губернских, городских, уездных и волостных отсобезах поставить на видных местах запечатанные ящики для опускания приходящими за пособием членами семейств красноармейцев заявлений об известных им дезертирах, а равно жалоб на несвоевременную или неправильную выдачу пайков и хозяйственной помощи. Выемку должна производить комдезертир еженедельно^90.

В Оханском уезде Пермской губернии Бабкинский волисполком приказал оборудовать ящики, «на вид почтовых и повесить при крупном стечении народа у Исполкома и других видных мест запечатанными, коих назначение: отпускать в них жалобы местному населению об удовлетворении семей красноармейцев пособием и жалобы на проживающих дома дезертиров… выемку должна делать волкомдезертир еженедельно и всю корреспонденцию отправлять в уездкомдезертир»91. В ящик помещали мешок, и каждую субботу извлекали его содержимое. Далее составляли акт, в котором указывался месяц, число выемки, количество жалоб. Припечатав сургучной печатью, мешок отправляли в вышестоящую комиссию. Непосредственное участие в этом деле принимали представитель партийного комитета, военкомата и три члена семей красноармейцев, у одного из которых хранились ключи от ящика^92.

В другой волости – Рождественской – население смутно представляло, с какой целью устанавливали ящики, на вид почтовые. Вместо жалоб в ящиках местная комиссия обнаруживала письма родственникам^93. Очевидно, жителям толково не объяснили предназначение таких «почтовых» ящиков.

Пермская уездная комиссия по борьбе с дезертирством 6 декабря 1919 г. предписала волостным военным комиссариатам иметь на ящиках надпись следующего содержания: «Ящик для жалоб и заявлений о неправильном удовлетворении пособием семейств красноармейцев и о месте нахождения укрывающихся дезертиров»94. Ящики должны были устанавливаться на станциях железных дорог и в крупных населенных пунктах и обществах волости.

В борьбе с дезертирством в Пермской губернии активно применялась конфискация имущества. В «Инструкции об учете и распределении бесхозяйственного имущества и имущества, бежавших с белыми» Осинского уездного транспортно-материального подотдела от 25 октября 1919 г. был изложен порядок конфискации. Четко прописывалось, чье имущество подлежало конфискации: перебежавших из рядов Красной армии офицеров; всех добровольно эвакуировавшихся со своими семьями; занимавших ответственные посты при Колчаке; добровольно вступивших в белую армию. Семье дезертира оставляли только самое необходимое из домашних вещей. Конфискации подлежала личная собственность принудительно мобилизованных в белую армию или эвакуированных. При этом если был мобилизован или эвакуирован глава семьи, но семья осталась на месте, имущество конфискации и реквизиции не подлежало. Учет и распределение конфискованного имущества возлагались в городах на жилищно-земельные отделы горисполкомов, а в волостях – на волисполкомы^95.

«В деревне найти дезертира очень трудно»: разведка и облавы как методы борьбы с дезертирством

В годы Гражданской войны для борьбы с дезертирством командование Красной армии стало применять войсковую разведку, особенно при подавлении антибольшевистских выступлений, в которых участвовали дезертиры. Распоряжением Реввоенсовета Республики в целях борьбы с дезертирством из Красной армии использовалась агентура частей особого назначения (ЧОН) – «для своевременного информирования органов, ведущих борьбу с дезертирством в местах накопления дезертиров»96.

С помощью разведки боролись с дезертирством и в Пермской губернии: каждая комдезертир обзаводилась собственными разведчиками, которые активно «освещали» ту или иную местность или населенные пункты на предмет наличия дезертиров. Так, Осинская комдезертир стремилась укрепить и активизировать разведку, привлекая к ней наиболее сознательных красноармейцев и коммунистов, которым «под видом дезертиров и под другими видами» следовало проникать в уезды и выяснять местонахождение дезертиров, их численность, а также выявлять организаторов^97. Такая разведка применялась, как правило, накануне облав.

Создавалась и контрразведка в виде организаций, посылающих своих агентов для «обследования» квартир советских работников, которые подозревались в укрывательстве дезертиров^98.

Разведка формировалась «из числа доверенных лиц», которые должны были «переловить и очистить губернии от дезертиров, чтобы те не могли входить в связь с другими»99. Под видом противников Советской власти в дезертирскую среду внедрялись сотрудники комиссий по борьбе с дезертирством. Так, один из них со своим напарником под видом офицеров был заключен в тюрьму, где находились дезертиры. Им удалось войти в доверие к заключенным дезертирам и узнать о местонахождении других дезертиров. Попутно ими были получены сведения и об отрицательном отношении крестьян к Советской власти в Осинском уезде: крестьяне говорили, что «Советская власть их грабит, отбирая последнее, на фронте солдаты сдаются большими партиями… Советская власть отбирает хлеб, масло, яйца… Привезут в Осу и там делят все между собой»100.

В том же Осинском уезде начальник Альняшинской волостной милиции Вавилов под видом офицера пытался обнаружить скрывающихся дезертиров. Согласно его рапорту, в волости было распространено злостное дезертирство, у крестьян в огромном количестве отбирался хлеб, картофель и другие продукты. Далее он докладывал начальству: «Я решил, во что бы то ни стало влиться в ряды дезертирства в качестве офицера… и при себе, имея двух солдат… После чего умело подойти к укрывателям… и завоевать к себе доверие… Я надеюсь добиться знакомства с дезертирами, выдавая себя за отряд по выкачке хлеба… Если мне нужно будет, то я лично ограблю дом какого-нибудь гражданина, симпатизирующего Советской власти… Не выйду до тех пор из леса, пока не исполню задуманную задачу… Прошу, товарищи, не распространять этого письма никому, ибо я и товарищи со мной можем оставить головы…»101.

Поскольку ничто не должно было вызывать подозрения у дезертиров и бандитов, оружие в таких случаях не брали. Впрочем, порой его попросту не было. Тем не менее наиболее опытным и смелым работникам удавалось провести целые разведывательные рейды по волостям, в ходе которых они не только обнаруживали, но и задерживали дезертиров и бандитов.

Военный комиссар Бабкинской волости Оханского уезда докладывал в уездную комдезертир о результатах своей работы: «Во вверенной мне Бабкинской волости находятся дезертиры, численность которых не выяснена. Те граждане, которые сочувствуют Советской власти, заявляют, что есть в нашей волости дезертиры. Мною немедленно были посланы два известных мне человека, одеты, как дезертиры и высланы по деревням… Оказалось, что граждане оказывают полное содействие дезертирам, но не сказывают, где они находятся и проживают, а только и говорят, что „у нас их ходит часто“… Посланным нами дезертирам давали все необходимое и относились очень дружелюбно… Мною был организован отряд совместно с милицией, начальником заградотряда, восемью красноармейцами и пошли в деревню… Оцепили дома, где задержали одного дезертира, который сказал, что с ним еще шесть человек скрываются»102.

Сведения, получаемые в ходе подобной разведки, позволяли не только установить численность и места нахождения дезертиров, какое оружие у них имеется, но и выяснить причины данного явления. Это помогало рационально распределять имеющиеся силу и средства во время поимки дезертиров. Кроме того, удавалось предупредить ряд готовившихся восстаний дезертиров, выходить не только на дезертиров, но и на укрывателей, поскольку чаще всего именно они и предоставляли сведения о беглецах.

Пермская комдезертир постоянно настаивала на применении самых решительных мер против дезертирства.

4 октября 1919 г. председатель Пермской губернской комиссии по борьбе с дезертирством Антипов обратился к уездным комиссиям: «Борьба с дезертирством должна вестись беспощадно такими энергичными мерами, чтобы достигнуть в кратчайший срок действительных результатов, вызывающих общее убеждение невозможности дезертирства. Работа укомдез протекает на моих глазах, всякое ослабление или промедление я тщательно пресеку»103. Председатель также призвал все уездные власти оказывать полное и постоянное содействие комиссиям в их работе. Данный приказ наделял широкими полномочиями работников по борьбе с дезертирством и предусматривал, по сути, использование ими любых средств.

В резолюции Пермской комиссии по борьбе с дезертирством от 6 октября 1919 г. уездным комиссиям давалось разъяснение о следующих категориях дезертиров: дезертировавшие с дороги следования части на фронт или обратно, на тыловую стоянку, а также отставшие; дезертировавшие с санитарных поездов, летучек, госпиталей; просрочившие отпуска и задержанные (подлежали зачислению в роту дезертиров); просрочившие отпуска и добровольно явившиеся на сборный пункт военкомата^104.

12 октября приказом Пермской губкомдезертир в обязанности войсковых частей, управлений и учреждений, комиссариатов вменялось своевременно сообщать о каждом случае дезертирства красноармейцев по истечении трехдневного срока со дня самовольной отлучки^105.

16 октября председатель Пермской комиссии обратился к уездным комиссиям с требованием прекратить выдачу ими удостоверений личности дезертирам, так как, по его мнению, «это способствует еще большему дезертирству». Объявлялось также о привлечении виновных к строгой ответственности «за умышленное способствование к дезертирству»106.

Следующим шагом активно работавшей Пермской комдезертир стал приказ проверять документы на пристанях и станциях, провести облавы с применением репрессий на пароходах и поездах, и организовать широкую агитацию о вреде дезертирства, расклеив плакаты-воззвания дезертирам, укрывателям и населению^107. При этом целью облавы устанавливалось не только задержание дезертиров, но также выявление и устранение недостатков в работе местных властей – тех недостатков, которые ведут к росту дезертирства и мешают с ним бороться.

Операция по задержанию дезертиров включала несколько этапов.

Накануне составлялся список дезертиров. Обязательным условием для посылаемых с этой целью отрядов было присутствие в их составе красноармейцев и коммунистов. На отряды возлагалась большая ответственность, и об этом им сообщалось накануне отправки.

С отрядом следовал представитель губкомдезертир и один-два агитатора от агитационно-просветительского отдела исполкома. По прибытии происходило объединение губернских и уездных сил – комиссий, исполкомов, чтобы они на месте «видели» недостатки отдела соцобеспечения, земотдела, продкомов в выдаче пособий, продовольствия и оказании помощи семьям красноармейцев. Такая оценка ситуации позволяла лучше и конкретнее представить причины дезертирства и наметить меры по их устранению.

Следующим этапом было собственно задержание дезертиров. Сначала в село или деревню засылалась разведка «под видом дезертиров», которой предстояло выяснить, где находятся дезертиры и как относится к ним местное население. Получив сведения, разведка возвращалась. После чего готовился уже план задержания дезертиров.

Практика показала, что эффективнее всего было проводить облавы ночью, так как днем дезертиры скрывались в лесах. Накануне оцепляли населенный пункт, на дорогах выставляли часовых, тщательно проверяли деревни, сараи, огороды, овины. Обращали внимание на поля, где «во ржи могли скрываться дезертиры», но предписывалось при этом «не мять посевы». Весь процесс проходил в присутствии представителя сельского Совета, который в идеале должен был еще и указывать место нахождения дезертиров.

При обнаружении дезертира дома его арестовывали и отправляли в комдезертир. В случае отсутствия такового брали одного из членов семьи и уводили в комдезертир для зачисления в тыловое ополчение на срок от одного до трех месяцев до момента явки дезертира-родственника.

При проведении активных мероприятий по задержанию дезертиров власти стремились не навредить крестьянам и их хозяйству и в то же время пытались привлечь к строгой ответственности провинившихся: «Во время полевых работ делать это так, чтоб не отразилось на работах. Отряду, производящему облаву, вести себя тактично по отношению к жителям, не допускать оскорблений, насилия, а также реквизиции продуктов… Предавать суду ревтрибунала не только лиц, позволивших сделать это, но и также и начальников отряда, которых судить беспощадно»108.

Такая борьба с дезертирством велась в условиях, когда мобилизация еще не была объявлена. Поэтому понятие «дезертир» кроме мужского населения подразумевало женщин, детей, стариков, на которых тоже устраивались облавы. Отчасти это было обусловлено тем, что хорошо организованные банды дезертиров сами пытались проводить «мобилизации» в свои ряды, включая в свой состав стариков, «не могущих ездить верхом»109.

Положительным «попутным» результатом облав являлось то, что среди задержанных оказывалось немало уголовных преступников.

В осенние месяцы 1919 г. по Пермскому уезду было проведено 8 облав, по Оханскому – 12, по Осинскому – 15, по Кунгурскому – 25, по Усольскому – 7, по Чердынскому – 5^110. Однако уездные облавы прошли без задержания дезертиров. Причины оставались те же: «не было мобилизации, поэтому не представлялось возможным отличить дезертиров от непризванных». Не принесла результатов и проверка губкомдезертир по городу и уездам служащих советских учреждений на предмет их обязанности отбыть воинскую повинность. Облавы оказывались безрезультатными также и потому, что отряды не могли оцепить весь район, вследствие чего дезертирам удавалось скрыться. Более того, сам процесс задержания «нарушал покой мирных граждан»111.

Руководитель 7-й группы контрольно-организационного отряда в Савинской волости Осинского уезда И. Костерин докладывал: «Ходить по ночам совершенно невозможно, часто слышны выстрелы, неизвестно кем производимые. Мною совместно с отрядом делались облавы по деревням, но население не хочет выдавать своих односельчан и до сих пор скрывает дезертиров так, что в деревне найти дезертира очень трудно, если только делать поголовный обыск в каждом доме. Необходимо иметь вооруженную силу, посредством которой можно будет вылавливать дезертиров…»112

Осенью 1919 г. в связи с усилением дезертирства в Осинский и Пермский уезды были направлены контрольно-организационные отряды по 13 групп во главе с «тройками»113. При этом каждой группе был определен конкретный район действий «для учета и выкачки хлеба и ловли дезертиров», а также организации агитационно-политической работы среди населения, в частности – проведения митингов на темы о Советской власти и о вреде дезертирства: «Дезертирство старой армии», «Дезертирство Красной Армии и его вред», «Что такое Советская власть, цель ее, задачи»114. Группы с приданными им военкоматом и красноармейцами (по 10 человек) действовали в районах не более месяца. Руководитель «тройки» имел право менять ее состав, а также, «сообразуясь с необходимостью, отзывать и переводить группу из одного места в другое»115.

* * *

Одновременно с активным использование разведки и облав самым распространенным способом в деле борьбы с дезертирами в 1919 г. продолжали оставаться «недели добровольной явки».

Такие «недели» требовали серьезной подготовки. Нельзя было без проведения накануне определенных действий объявлять о ней. Работники уездных комиссий могли получить выговор от председателя губкомдезертир за неправильную организацию «недель». Так, 18 сентября 1919 г. председатель Пермской губкомдезертир Антипов указал на несогласованность действий Усольской комдезертир с Пермской: «Председатель ее по собственной инициативе, без ведома губкомдеза и местного комитета партии объявил неделю добровольной явки дезертиров. Несмотря на то, что неделя требовала громадной организованности и мобилизации всех партийных сил в уезде… предварительно митинги и собеседования не были проведены… было вывешено лишь одно объявление, помещение и продовольствие для дезертиров заготовлено не было… объявленную неделю аннулирую»116.

Сложность заключалась в том, что накануне следовало полностью прекратить все другие меры борьбы с дезертирами. Это делалось для того, чтобы достичь максимального результата и избежать противоречий в системе работы. Председатель Пермской комиссии неоднократно сообщал уездным властям о необходимости снятия всех отрядов по борьбе с дезертирством и прекращения всех оперативных мероприятий (кроме тех, что проводились при задержании бандитов) на время проведения «недель»117. При этом добровольно явившихся следовало отправлять в военкомат. Исключение составляли военнослужащие, за которыми кроме дезертирства числилось уголовное или политическое преступление: их отправляли в губкомдезертир^118.

Постановлением Пермского губернского комитета РКП(б) от 1 декабря 1919 г. предписывалось: накануне добровольной явки приготовить продовольствие, помещение, а также «все необходимое, применяясь к местным условиям», использовать все устные и печатные средства для агитации; привлекать

все партийные и советские организации, распределив «на неделю по волостям работников для руководства и помощи местным организациям; привлекать в качестве агитаторов рабочих и крестьян, работниц и крестьянок, особенно жен красноармейцев». В постановлении также подчеркивалось: «Во время проведения недели добровольной явки устраивать в волостях, селах и деревнях собрания и митинги против дезертиров и уклоняющихся, чтобы вызвать массовую добровольную явку и сделать излишним применение карательных мер… Призывать к добровольной явке дезертиров, призывать семьи воздействовать на дезертиров…»119.

Добровольная явка не освобождала полностью от наказания и потому дезертиры не спешили возвращаться. «Пусть жена идет на принудительные работы, а я лучше под елкой просижу», – примерно таким было отношение дезертиров к «неделям»120.

В Чердынском уезде в декабре добровольно явилось всего 10 человек, а в Осинском и Оханском уездах, напротив, отмечалась «массовая добровольная явка»121.

В некоторых уездах, как, например, в Осинском, «недели» продлевались, что вызывало более высокую явку дезертиров в конце декабря 1919 г. Так, если в первую неделю в день являлось 10–15 человек, то в следующую «продленную» неделю примерно на 50 % больше^122. В сводках Пермской губЧК также отмечалось: «Жалоб от семей красноармейцев поступило немного, неделя помощи семьям [проводится] хорошо»123.

* * *

Осенью 1919 г. в Пермской губернии начались мобилизации в Красную армию лиц 1884–1900 гг. рождения для пополнения войск Южного фронта, которые отступали под ударами войск генерала А.И. Деникина. Поскольку непосредственная военная угроза с востока исчезла, у крестьян, даже сочувствующих Советской власти, не было желания воевать на далеком Южном фронте против Добровольческой армии, донской и кубанской конницы белых, поэтому мобилизация фактически провалилась.

Судя по архивным документам, мобилизации начались с образованием Пермского губернского военно-революционного комитета (губвоенревком, ВРК). Это был временный чрезвычайный орган военной и гражданской власти на территории губернии, который обеспечивал восстановление Советской власти и поддержание революционного порядка, подготовку и проведение выборов в Советы, возобновление работы промышленных предприятий, снабжение продовольствием населения и Красной армии. Образованный 24 июня 1919 г. под председательством Сивкова, он действовал до передачи полномочий исполкому Пермского губернского Совета, избранного 27 сентября 1919 г. третьим съездом Советов губернии.

На заседании от 29 июля 1919 г. по вопросу «об отношении к убежавшим с белогвардейцами» губвоенревком постановил: «Опубликовать воззванием политический взгляд власти к добровольно убежавшим и насильно уведенным белогвардейцами рабочим и крестьянам, гарантируя сохранность и неприкосновенность их хозяйств и имущества, а также положение об организации учета оставшегося живого и мертвого инвентаря убежавших с белыми»124.

Тогда же было принято постановление об образовании Усольского уездного ревкома в составе Мичурина В.С., Деменева П.В., Старкова А.Г., Кунгурского уездного ревкома в составе Яковлева, Окунева, Мартемьянова, и Чердынского ревкома в составе Садчикова, Осадинова^125.

11 сентября 1919 г. Пермский ВРК постановил: «Принимая во внимание, что за последнее время поступает масса ходатайств об освобождении из рядов Красной армии по самым разнообразным причинам, что создает дезорганизацию в армии, предложить всем советским организациям Пермской губернии возбуждать ходатайства об освобождении из рядов Красной армии с большим разбором и в самых крайне исключительных случаях, а также и выдавать удостоверения, вызывающее временный отпуск из армии»126.

В конце октября в Пермской губернии на призывные пункты явилось всего лишь 10 % лиц, подлежащих мобилизации^127.

29 октября 1919 г. на заседании Осинского уездного комитета РКП(б) членом губернского комитета Поповым было предложено рассмотреть вопрос о мобилизации коммунистов: «В Перми также как и в Осе были мобилизованы только 10 %, но потом, после получения из ЦК определенного постановления о мобилизации 30 % было мобилизовано дополнительно 20 %, причем были мобилизованы лучшие силы из пермских работников. 6 человек, которые прежде чем поехать в армию, должны будут разъехаться по уездам и провести там мобилизацию коммунистов, „неделю красной победы“, навербовать в ряды добровольцев и только тогда во главе этих отрядов двинуться на фронт. По вопросу о том, куда будут мобилизованные силы, предположено присоединиться к возбужденному ходатайству перед ЦК Екатеринбургским губкомом из мобилизованных коммунистов и добровольцев формировать красную уральскую дивизию… В формировании отрядов особого назначения губкомом постановлено: все члены РКП городских организаций и губернии и уездные комитеты должны входить в одну общую губернскую боевую единицу, должны вести усиленные заготовительные занятия по обучению, дисциплинированию и боевому воспитанию коммунистов. Отряды будут снабжены пулеметами, а возможно и артиллерией, если будет нужно. По вопросу о работе в деревне суждения не было, так как у губкома нет еще практического опыта, предложено в уездокомах самим назначить инструкторов и вести работу согласно инструкции ЦК и постановления 8-го съезда партии»128.

Возобновившиеся мобилизации и проведение облав повлекли за собой частые случаи нападений дезертиров на мирных граждан и советских работников. Это, в свою очередь, заставило органы власти активизировать борьбу с дезертирством. Так, председатель Осинской уездной комдезертир обратился в Пермскую комиссию с просьбой разрешить сформировать конный или пеший отряд^129.

В октябре в Карьевской волости Осинского уезда вспыхнуло восстание дезертиров. Оно было быстро подавлено. Удалось арестовать 170 дезертиров, изъять 45 винтовок, 7 шомпольных ружей, 3 револьвера, 4 кавалерийских шашки, 4 ручных гранаты, 800 штук винтовочных патронов^130.

12 ноября активизировались дезертиры в Филатовской и Васильевской волостях Пермского уезда. Для их ликвидации был послан отряд из 33-й бригады ВОХР, которому вменялось в обязанность информировать обо всем губкомдезертир, однако никаких сведений так и не было получено^131.

В 1919 г. ограниченность возможностей и неудачи в борьбе с дезертирством порождали у некоторых ответственных работников военкоматов и комдезертиров стремление применить самые беспощадные меры в духе гражданской войны.

Так, в августе 1919 г. в Осинский военкомат поступило заявление от военного комиссара Карьевской волости: «В волости около 200 дезертиров. На комиссию должны были явиться 369 человек. Когда списки были составлены, я с некоторыми мобилизованными уехал в Осу сдать список…. Задержался долго, ибо заставили работать в комиссии. Когда приехал обратно в Карьево – вижу, все принятые уже дома. Я начал их уговаривать, приказывать… чтобы ехали в Осу. Они собрались и поехали. В виду того, что у меня нет вооруженной силы, конвоя не дал. Потом через день-два, смотрю – они в Осу не явились… узнал, что живут в лесах. Потом три ночи подряд делали облавы, но дома никого застать не могли…в лесах поймали 6 дезертиров, а потому прошу дать мне вооруженный отряд в количестве 30 человек и я их всех перестреляю..»132.

«Заставить все население выгонять и выдавать дезертиров, бояться появления их в деревне»: перерастание борьбы с дезертирством в борьбу с бандитизмом

4 ноября 1919 г. ВЦИК призвал местные органы Советской власти вступить в борьбу с контрреволюцией, а также счел «возможным и необходимым облегчить участь тех, чьи преступления перед рабочим классом не вызывают ныне крайней необходимости лишения их свободы»133. Дезертирам были сокращены сроки заключения до 5 лет. ВЧК в короткие сроки предлагалось пересмотреть списки всех заложников и освободить тех, содержание которых «не было вызвано крайней необходимостью». Приговоренным за дезертирство к расстрелу заменили наказание на лишение свободы до 5 лет либо переводу их в штрафные части с последующей отправкой на фронт. Лица, вернувшиеся добровольно в установленные сроки, освобождались от наказания^134.

Постановлением РВСР от 27 ноября 1919 г. комдезертиры наделялись правом обследования воинских частей округов в целях выяснения и устранения причин, вызывающих дезертирство, а также правом контроля за деятельностью органов социального и земельного обеспечения семей и хозяйств красноармейцев^135.

Комдезертирам предписывалось проверять условия казарменной жизни (чистота казарм, отопление, продовольствие и снабжение красноармейцев обмундированием – обувью, одеждой, бельем, своевременность выдачи жалованья, правильность отпусков). В обязанности работников комиссий входила и политическая работа, которая заключалась в снабжении литературой, организации собеседований, проведении лекций и митингов, организации обучения грамоте^136.

Вместе с тем из-за отсутствия финансовых средств попытки улучшить быт военнослужащих и решить другие вопросы часто не имели успеха. Красная армия продолжала испытывать острую потребность в обмундировании и продовольствии. Долгое время это являлось одной из основных причин нежелания служить и воевать.

4 декабря на заседании Центркомдезертир обсуждался вопрос об усилении борьбы с дезертирами и их укрывателями. 13 декабря Совет обороны постановил: всем губернским комиссиям предоставить права ревтрибуналов в отношении вынесения приговоров по делам дезертиров при условии введения в комиссию представителя от губревтрибунала^137. Уездным комиссиям предоставлялось право наложения на укрывателей дезертиров наказаний^138.

Если в предыдущем постановлении объявлялась амнистия дезертирам, то в следующем – ужесточение наказаний для их укрывателей. Предоставление права выносить приговоры в отношении дезертиров губернским комиссиям, а наказывать укрывателей – уездным отразило системность, двойственность подходов в борьбе с дезертирством. С одной стороны – смягчение наказания для тех, кто может и готов вернуться в действующую армию, с другой – ужесточение мер в отношении злостных дезертиров, вставших на путь активного вооруженного сопротивления Советской власти, и тех элементов местного населения, которые не просто укрывают дезертиров, но и оказывают им содействие в их борьбе против Советской власти.

Несомненно, такая двойственность была порождена военно-политической обстановкой, сложившейся к концу 1919 г.: с одной стороны, были одержаны решающие победы над армиями Колчака и Деникина, разгромлены их основные силы, с другой – недовольство крестьян военным коммунизмом, прежде всего продразверсткой, которую они считали «грабиловкой», стало проявляться в крайне острых формах, включая восстания, в которых, как правило, принимали участие дезертиры.

С середины 1919 г. организованные группы дезертиров (из Красной армии и из белых армий) начали активно использовать оружие, принимать участие в крестьянских восстаниях. Помимо собственно уклонившихся и дезертиров в этих группах состояли и крестьяне, недовольные большевиками, и уголовные элементы, лица с криминальным прошлым.

По этим причинам дезертирство стало в массовом порядке восприниматься и трактоваться большевиками как «бандитизм». Использование в большевистском лексиконе новой характеристики дезертиров как «бандитов» быстро распространилось повсеместно. Это не соответствовало реальному положению дел: хотя в восстаниях принимали участие бандиты как таковые, их не было большинство.

Ни в одном из выявленных документов нам не удалось обнаружить характеристик и определений, которые бы конкретно указывали на отличие бандита-уголовника от дезертира-«бандита». Тем не менее особая роль этого термина в борьбе с дезертирством очевидна. «Бандитизм», пришедший на смену прежнему понятию «дезертирство», придал крайне негативный смысл уклонившимся от службы.

Усилиями центральных партийных органов и советских учреждений борьба с дезертирством качественно изменялась, перерастая в борьбу с бандитизмом как массовым явлением. Это, по расчетам большевистского руководства, должно было побудить не только губернские власти, но и жителей, поддерживавших Советскую власть, вести решительную борьбу с дезертирами, а сами дезертиры, заклейменные «бандитами», должны задуматься о том, что борьба против них будет беспрерывной и беспощадной, а посему отсиживаться в лесах вовсе не значит спасти свою жизнь, а лучше добровольно сдаться властям.

В декабре 1919 г. в Пермской губернии вводится ужесточение наказаний по отношению к дезертирам и их укрывателям. Это было вызвано их возросшей активностью с приходом зимы. С наступлением холодов дезертиры группировались, строили в лесу землянки.

9 декабря губкомдезертир объявила: всех виновных в нарушении декретов, постановлений приказов об обеспечении семей красноармейцев или нарушении декретов, постановлений, приказов, имеющих своей целью предупреждение или борьбу с дезертирством, немедленно привлекать к суду: «Никаких расследований – почему не были приняты меры соответствующим начальствующим лицом или военкомом для устранения дезертирства… (например, невыдача красноармейцам пищи, одежды, дров, неприспособленность казармы для жилья, несоблюдение приказов об отправке команд и другие причины, вызывающие дезертирство, или почему не оказана помощь семье красноармейца), не производить и ни в какие разговоры и пререкания с заинтересованными учреждениями не вступать. Следует лишь устанавливать факт неудовлетворения красноармейца довольствием или факт нарушения приказа»139.

Принимаемые властями меры давали разный результат. В донесениях из Архангельской волости Усольского уезда в конце 1919 – начале 1920 г. отмечалось: «Дезертиров в настоящее время не слышно. Явившиеся самовольно ныне выехали обратно в свои части»140.

В Чердынском уезде сложилась схожая ситуация: «В настоящее время северные волости (Ныробская, Корепинская и Тулпанская) очищены от белых банд… Работает комиссия по оказанию помощи пострадавшим от контрреволюции, которым выдается пособие»141.

А из Кунгурского уезда докладывали о наличии дезертиров: «В деревне Грызановой Опачевской волости находится 27 дезертиров, которые находятся дома и угрожают опасностью семьям красноармейцев»142. В самом уездном городе Кунгуре наблюдались типичные сложности в борьбе с дезертирством: «Гужевой транспорт за время империалистической и гражданской войны расстроился до последних пределов возможности: количество лошадей достигает лишь 50 процентов довоенного времени, упряжь и сбруя находятся в самом плачевном состоянии… Войсковые части, отряды по борьбе с дезертирством, продотряды в летний период должны продвигаться пешком, снабжаются они подводами только в том случае, когда переброска той или иной воинской части носит определенно боевой характер или переход, превышающий 5 верст»143.

14 декабря 1919 г. Пермская губкомдезертир предоставила местным комиссиям право полной или частичной конфискации имущества дезертира, земельного надела (на определенный срок или бессрочно) с последующей его передачей в пользование семьям красноармейцев. Указывалось и на возможность принятия уже привычных мер: «В случаях, когда население упорно укрывает дезертиров или не оказывает содействие к задержанию, предоставляется право налагать штрафы на целые волости, села и деревни и назначать для них принудительные общественные работы»144.

В Кунгурском уезде Пермской губернии на Воскресенскую волость был наложен штраф в сумме 100 тыс. руб. за укрывательство дезертиров^145.

Ввиду того, что «зима вынуждала дезертиров стягиваться в деревни», председатель Пермского губкомдезертир Антипов предложил уездным властям воспользоваться этим «для решительной и планомерной борьбы». В посланной им 12 декабря 1919 г. военному комиссару г. Оханска телеграмме говорилось: «Необходимо создать условия, вынуждающие население и родственников не только отказаться от укрывательства и помощи дезертирам, но и заставляющие оказывать содействие комиссиям». Антипов предложил применять штрафы, конфискации имущества, принудительные работы в отношении отдельных лиц, сельских обществ, волостей и указал при этом: «Меры должны быть проведены так, чтобы заставить все население выгонять и выдавать дезертиров, бояться появления их в деревне».

В телеграмме содержалось указание, согласно которому следовало сначала предупредить население о возможных репрессиях и только после оглашения «начать применение карательных мер в волости за волостью по всему уезду». При этом «карательные меры должны применяться настойчиво, но справедливо, не подрывая авторитета власти и не вызывая справедливого недовольства беззаконными насилиями и бесчинствами виновников которых ожидает суд»146.

«В уезде дезертиры подняли головы»: участие дезертиров в уголовной преступности, «политическом бандитизме» и антибольшевистском повстанческом движении

Политика военного коммунизма тяжело отразилась на хозяйстве крестьян. Последствием регулярных мобилизаций, сопровождавшихся реквизициями хлеба и лошадей, стали нехватка в деревне рабочих рук и голод, что вызвало волну недовольства в стране. Репрессивные меры властей по подавлению этого недовольства, а также жестокие и противоправные действия некоторых советских и партийных работников усиливали озлобление против партии большевиков. В результате антибольшевистские силы и дезертиры активизировались, возросло число крестьянских выступлений против Советской власти.

Во второй половине 1919 г. на территории Пермской и соседних губерний действовали вооруженные группы различной численности: от мелких, 10–20 человек, до крупных, состоящих из нескольких сот человек. В бандах участвовали военнослужащие разбитых белых армий; дезертиры; лица, уклонявшиеся от призыва в Красную армию; различные деклассированные элементы, в силу разных обстоятельств – крестьяне^147.

Живя в лесу, дезертиры постоянно ощущали нехватку продовольствия, которым в 1918–1919 гг. их обеспечивали крестьяне. С одной стороны, непрекращающиеся реквизиции и мобилизации наносили серьезный урон деревне, поэтому дезертиры лишились прежней поддержки. С другой – значительно укрепились позиции Советской власти, в результате чего улучшились результаты борьбы с дезертирством. Все это снижало численность дезертиров, но одновременно активизировало и озлобляло их.

4 июля 1919 г. В.И. Ленин в докладе на объединенном заседании ВЦИК, Московского совета рабочих и солдатских депутатов, Всероссийского совета профессиональных союзов и представителей фабрично-заводских комитетов Москвы «О современном положении и ближайших задачах Советской власти» отождествлял бандитизм с «зеленым» движением. Рассматривая проблему мобилизаций среди крестьянства, он указал, что «крестьяне делали все, чтобы спастись от набора, спрятаться в лесу и попасть в зеленые банды, а там – хоть трава не расти»148.

Преступность среди дезертиров была весьма разнообразной: от ограблений и убийств до организации вооруженных выступлений и нападений на партийные и советские учреждения. Преступления совершались в отношении рядовых граждан, самих дезертиров и представителей советских и партийных учреждений. Распространенным видом преступлений дезертиров являлись грабежи крестьян. Они совершались для того, чтобы обеспечить себя продовольствием. Имели место и убийства с целью ограбления или мести за сочувствие Советской власти.

Судя по архивным источникам, длительное время центральным и местным властям не удавалось взять под контроль ситуацию в деревне. Бандиты срывали сельхозработы, препятствовали восстановлению мирной жизни. В некоторых районах крестьяне продолжали поддерживать дезертиров – снабжать их продовольствием, участвовать в совместных с ними антибольшевистских выступлениях. Во многом это объяснялось уже возникшим к тому времени глубоким расколом в крестьянской среде. На стороне дезертиров были крестьяне, которые готовы были терпеть все невзгоды и пойти на преступление, лишь бы устранить большевиков и ненавистные им мобилизации и разверстку.

В Пермской губернии социальная база дезертирства за счет прилива антибольшевистских сил из крестьян значительно расширялась.

Пик дезертирства пришелся на лето 1919 г., когда страна была охвачена вооруженными выступлениями дезертиров с участием не призываемых в армию крестьян. По данным Центркомдезертир, наиболее крупные восстания произошли в Тамбовской, Ярославской, Тверской, Московской губерниях. Размах выступлений отражал и масштабы дезертирства. Как восстания, так и дезертирство свидетельствовали о всеобщей усталости населения от войны. В связи с массовым нежеланием людей воевать мобилизации проводились властями чаще, а это приводило к еще большему росту недовольства и дезертирства. В центральных губерниях только за период с 18 мая по 1 июня 1919 г. было выявлено 47 393 дезертира. Из этого числа 11629 явились добровольно, а 945 человекам были вынесены приговоры^149.

Положение осложнялось бессилием местных властей, их неспособностью что-либо предпринять. На данном этапе выступления были направлены против советских работников и тех, кто их поддерживал. Даже с помощью жестких мер ситуацию не удавалось взять под контроль: дезертиры группировались, привлекали на свою сторону недовольных разверсткой и мобилизациями крестьян, чем создавали реальную угрозу Советской власти.

Известны случаи, когда дезертирам удавалось перехватить инициативу у власти и успешно вступить с ней в борьбу. Это была неконтролируемая ситуация, последствием которой чаще всего являлось безвластие или насаждение повстанцами и дезертирами собственной власти, что сопровождалось жертвами среди мирного населения.

В Пермской губернии борьба дезертиров-бандитов с Советской властью имела разные формы: открытую – в виде одиночных нападений и хорошо организованных крупных восстаний, и скрытую, изнутри, – в форме подрывной деятельности против власти и политики большевиков в деревне.

Отличительной чертой «политического бандитизма» была его нацеленность против партийных и советских работников и даже целых учреждений. Данный вид бандитизма представлял собой организацию нескольких десятков, сотен или даже тысяч человек.

Число активных выступлений дезертиров и активность «политического бандитизма» были наибольшими там, где происходила частая смена власти и преобладало зажиточное крестьянство. В Пермской губернии это Осинский, Сарапульский, Оханский, Чердынский уезды. Здесь крестьяне реагировали на мобилизации особенно резко. Они использовали любую возможность, любой предлог, лишь бы не идти в армию. «Живые не дадимся!», «Лучше нас убейте!» – примерно таковы были ответы крестьян на очередное объявление о мобилизации. Крестьяне Язьвенской волости Чердынского уезда бросились на красноармейцев с топорами. Впоследствии 16 человек были арестованы^150.

Задержанный Сарапульской уездкомдезертир И.М. Новожилов, пробывший в бегах с 10 февраля 1919 г. по 28 ноября 1920 г., на вопросы о том, какими занятиями он добывал средства к жизни во время побега и какова, собственно, причина его дезертирства, отвечал: «носила жена в лес» и «не хочу служить в рядах Красной армии»151.

Неблагоприятная обстановка сложилась в Осинском уезде: после ряда мобилизаций численность мужского населения здесь резко снизилась^152. В Савинской волости местное население регулярно подвергалось грабежам и террору. Несмотря на приказ явиться в течение месяца с повинной, большая часть бандитов все же осталась в лесах^153.

В Осинском уезде после отступления белых осталась часть повстанцев с завода «Камбарка», которые, опираясь на поддержку жителей, недовольных разверсткой и возобновившимися мобилизациями, призывали свергнуть большевиков. В период власти Колчака почти две трети рабочих завода добровольно вступили в белую армию. При поддержке дезертиров и остатков белых зажиточная часть населения уезда держала в страхе местные партийные организации и сочувствующую им бедноту.

На заседании Осинского ревкома говорилось, что вернувшиеся из армии Колчака крестьяне развернули контрреволюционную деятельность, пустили слух о скором возвращении белых, при этом находя сочувствие у сельчан^154. Также отмечалось, что между Сергинской и Посадской волостями разведкой обнаружена банда в количестве 200 человек, от которых распространяются угрозы и письма о приходе белых^155.

В Тойкинской волости Осинского уезда крестьяне также отказались сдавать излишки зерна, открыто угрожая при этом советским служащим скорым возвращением белых и восстановлением прежнего порядка. 2 сентября на одном из местных собраний в адрес советских служащих посыпались угрозы, что «коммунистов надо уничтожить и завести свои порядки». На другом собрании крестьяне заявили, что «лучше надо на полосах хлеб сжигать, чем его жать и сдавать на ссыпные пункты и в Красную армию. Дома в деревне всех сочувствующих Советской власти надо уничтожить, тогда нам лучше жить будет»156.

Из Больше-Усинской волости военно-революционный комитет 21 июля 1919 г. докладывал уездному ревкому: «Граждане, подлежащие мобилизации, на сборный пункт явиться не хотят, а разбегаются по лесам, где и группируются. Согласно разведке, у скрывавшихся в лесу бандитов в ночь с 19 на 20 июля было общее собрание, решение которого узнать не удалось. На собрании бандитов было около 200 человек»157.

В Чегандинской волости Сарапульского уезда крестьяне сетовали: «Белые лучше, а красные грабят»158, «пущай хлеб достается белым, чем бедноте»159. Крестьянин деревни Ипаты Пихтовской волости Оханского уезда Леонтий Дмитриевич Баранников говорил, что «Советской власти не устоять, когда придут белые – тогда я прибью всех советских работников»160.

В информационных сводках губЧК указывалось, что зажиточные крестьяне использовали любой промах органов Советской власти, чтобы настроить оставшуюся часть населения против продразверстки^161.

В Альняшинской волости Осинского уезда крестьяне, не желая отдавать скот прибывшим продотрядам, совместно с дезертирами спрятали его в лесу. Со слов партийных работников, вооруженные дезертиры группировались по 5–8 человек, совершали нападения на жителей, расхищали скот прямо с полей^162.

В Ново-Михайловской волости Оханского уезда около 200 дезертиров регулярно ходили в ближайшие деревни «по сбору хлеба». Задержать удалось лишь 12 человек^163. В том же уезде в Канабековской волости банда дезертиров в 90– 100 человек угрожала нападением советским работникам^164.

Пермская губерния являлась одним из тех мест, где дезертирство буквально парализовало деятельность многих советских организаций. В ряде населенных пунктов дезертиры действовали жестоко, совершая вооруженные нападения на советских работников.

В августе 1919 г. в селе Халахайка Ошьинской волости Осинского уезда на почве мобилизации вспыхнуло восстание крестьян. Восставшие заняли Басинскую, Аспинскую и Калиновскую волости. Вооружившись топорами, вилами и дробовиками, они разобрали мост через реку Туй и хорошо укрепились, чтобы оказать сопротивление местным властям. Восстание было подавлено. В селе Фоки мобилизованными были убиты несколько членов исполкома^165. В октябре 1919 г. уволенные в отпуск на полевые работы военнослужащие Красной армии А. Митрошин и Колегов задержались больше положенного срока и во время пребывания в деревне Агрыз, «будучи в нетрезвом состоянии, убили милиционера»166.

В Дивинской и Филатовской волостях Пермского уезда неизвестный конный отряд разгромил исполком и увез двух уполномоченных секретно-оперативного отдела Пермской губЧК, которых впоследствии нашли убитыми^167.

В соседней Екатеринбургской губернии, в селе Ключи Красноуфимского уезда, крестьяне отказались выпекать для красноармейцев хлеб. В селе «к дезертирам относятся добродушно, поддерживают продовольствием и даже людьми»168. Красноармейцы замечали, что население к ним относится враждебно, а к дезертирам – сочувственно. Около деревень Усть-Ключи и Кашаевка был обнаружен воз печеного хлеба и другие продукты, а также теплая одежда, приготовленная местными жителями для дезертиров^169.

Подобное было и в городе. По данным сводок за 5 октября 1919 г., сильная агитация против Советской власти наблюдалась среди рабочих в Мотовилихе^170.

* * *

В Пермской губернии возросшие осенью численность и влияние антибольшевистских сил вызвали крупные восстания. Сложившаяся неблагоприятная военно-политическая обстановка, вызванная восстаниями, препятствовала упрочению Советской власти и, как следствие, тормозила борьбу с дезертирством и бандитизмом. Банды, немалую долю в которых составляли злостные дезертиры, свирепствовали на всей территории губернии, что лишний раз демонстрировало населению слабость власти или даже ее отсутствие. Большевики не были популярны, и «с радостью» их отнюдь не встречали после отступления войск Колчака. Напротив, ждали его возвращения, чего так и не произошло. Отсутствие единого командования привело к разрозненным действиям многочисленных группировок, в основном под руководством офицеров. Ряд источников свидетельствует, что вместе они могли представлять серьезную силу, чтобы противостоять большевизму. Они были вооружены, имели обмундирование, теплую одежду, продовольственные запасы, чего не имелось у красноармейцев.

В 20-х числах сентября 1919 г. крупные восстания произошли в Осинском уезде – в Басинской и Карьевской волостях. Позднее, 12 января 1920 г. председатель Пермской губкомдезертир отмечал: «Во время вооруженного восстания дезертиров в Басинской волости во второй половине декабря 1919 г. для ликвидации были посланы Осинский и Кунгурский взводы при уездкомдезертирах, но последние оказались весьма слабо политически воспитаны и совершенно не дисциплинированные, а потому оказались в бою совершенно не пригодными. Принимая во внимание то, что товарищи красноармейцы даже в бою бросали дурацкие выкрики о расстрелах некоторых командиров – это еще больше констатирует факты о их невоспитанности и недисциплинированности»171.

Оба восстания начались по причине мобилизации. В Карьево численность хорошо вооруженных повстанцев, включая кавалерию, достигала 400 человек. Среди них были местные крестьяне и дезертиры. Руководил восстанием офицер «Колчак Второй» (его подлинные имя и фамилия остались неизвестными), по другим данным – прапорщик Михаил Зорин. Для подавления восстания был выслан отряд в 65 штыков, и в качестве подкрепления добавлены еще 175 штыков^172.

В Басинской волости численность восставших достигала 300 человек, из которых были вооружены только 50. Руководил восстанием прапорщик Кошар. Вооруженные пулеметами и винтовками восставшие разогнали местный исполком. Добровольно сдаться отказались.

Для ликвидации восстания были высланы отряды: Кунгурской уездкомдезертир в 30 штыков и один пулемет, Пермского губвоенкомата под командованием Окунева в 100 штыков и один пулемет, Осинской уездкомдезертир в 50 штыков под командованием Савченко, отряд под командованием Домничева в 400 штыков при трех пулеметах^173.

В архивах сохранились лишь фрагментарные свидетельства тех событий: обрывки срочных телеграмм, отправленные участниками событий – партийными и советскими работниками, о том, как разворачивались военные действия и в каких условиях приходилось бороться.

На их основании можно в главных моментах восстановить последовательность событий.

Ожесточенные бои шли в районе Щучьего озера, населенных пунктов Ишимово, Мартьяново, Чад. 25 сентября отряды Осинской комдезертир под руководством военрука Банникова, комбрига Петрова и председателя комиссии Ворожцова попали в окружение. В телеграмме в Пермский губком Ворожцов требовал срочно выслать подкрепление: «У нас резервов нет. Мной задержан пароход, с которого я взял 70 красноармейцев вооруженных и лишнее оружие – 90 винтовок. Сейчас вооружим всех коммунистов этими винтовками и часть отправим… Наш отряд окружен с Карьевской волости. Отряд не надежен, винтовки „Гра“ заржавленные, не стреляют. Красноармейцы следовали в Нижегородскую губернию в тыл. Это конвоиры. Сапоги раздал 85 пар, больше нет. Полагаю, что нас теперь с вашими отрядами эти банды уничтожат в пух и прах. Скажите, когда можно ждать ваши отряды? Прошу сделать распоряжение через губпродком об отпуске 200 пар сапог, 130 человек сидят разутыми, вследствие чего задерживается отправка для подавления восстания»174.

Комбриг Петров докладывал начальнику гарнизона Вагину: «Карьево занято нами. Советская власть восстановлена. Дезертиры бежали в лес. Им предложено через парламентеров сдаться. Одна группа в 40 человек сдала 5 винтовок и патроны. Другие еще боятся сдаться. Срок дан 5 часов, чтобы выдали наших раненых двух красноармейцев. Отдали одного раненого в ногу, с него они сняли всю одежду, другого еще не отдали. На завтра назначены перевыборы совета… Отряда вашего еще нет. 20 человек с пулеметом отправлены в Карьево. Дан приказ дезертирам в лес, чтобы через 5 часов сдали оружие, и если таковой будет не исполнен, будет открыт по ним огонь. С вашим отрядом в 104 штыка проедем в волости, где есть стрельба по ночам и замечается скопление банд. Раз и навсегда покончим с этой дрянью. Действовать будем осторожно, о продовольствии позабочусь»175.

Председатель Осинского исполкома Филиппов телеграфировал осинскому военному комиссару Веретенникову: «В уезде дезертиры подняли головы. Бери отряд с пулеметом в 50 человек, заезжай в Кунгур, в Ашап, Карьево. Соединись с нашим отрядом Козина. Карьевского и Ашапского волисполкомов не существует: разбежались. Есть убитые, раненые. Образована революционная коллегия по восстановлению Советской власти»176.

28 декабря 1919 г. из поселка Чад командующий отрядами Добровольский телеграфировал: «В 18 часов первой ротой красноуфимского отряда, расположенной в деревне Самарской, были пойманы 4 дезертира-татарина, возвращающихся из деревни в лес к юго-западу. При обыске и допросе установлено, что они приходили из землянок в лесу в деревню Самарскую запастись хлебом. Опросом обнаружено, что из леса 90 человек дезертиров ходило за хлебом около 23 часов 24 декабря. По моему приказанию командиром первой роты красноуфимского отряда Сазонову произведена была облава в деревне Самарской. Пойманы 18 дезертиров без оружия, два бежали. Все татары деревни Самарской скрывались в землянке, но из дальнейших опросов установлено, что они принадлежат к восставшим, и что в настоящее время восставшие понемногу возвращаются в села, вследствие голодовки. В землянке осталось еще семь дезертиров. Мною было отдано приказание произвести разведку в этом лесу и во чтобы то ни стало захватить в землянках дезертиров. Разведка была отправлена, сведений о результатах до сего времени не поступало. На остальных участках всеми отрядами ведется разведка, но бесплодная, так как противник в глуби леса. За неимением лыжников можно только по тропам»177.

В декабре 1919 г. восстание охватило деревни Самарскую, Малый Тарт, Кяз. На борьбу с бандами были брошены Сарапульский, Пермский, Екатеринбургский, Осинский отряды особого назначения и кавалерии 34-й бригады ВОХР, которые должны были наступать с юга. Общее командование взял на себя председатель Красноуфимского исполкома Анфилов. С севера и востока были отправлены Красноуфимский, Пермский отряды особого назначения, задачей которых было окружить восставших от деревни Самаровской до деревни Колтаево. Екатеринбургский отряд вел наступление с юга и юго-запада, со стороны деревни Игошкиной и Карасьего озера.

21 декабря Красноуфимский и Пермский отряды в районе Колтаево вступили в перестрелку с восставшими. К 14 часам силы повстанцев были на исходе. Остатки их рассеялись по направлению деревни Ишимово, которая к этому времени была уже занята красноуфимским отрядом. В 15 часов восставшие начали новое наступление с западной стороны от леса. В результате 9 человек из отрядов получили ранения, один убит. Из-за сильного снегопада восставшим удалось уйти в лес. Наступающий с юго-запада Екатеринбургский отряд даже не успел подойти^178.

В телеграмме помощника командующего отрядами Фролова председателю Екатеринбургской губкомдезертир (в 1919 г. Красноуфимский уезд входил в состав Екатеринбургской губернии) Волобуеву от 29 декабря говорилось: «На участке Колтаево-Кез без перемен, из лесу к северу Колтаево на полевой караул батальона в 13 часов вышли 8 дезертиров-татар, без оружия, которые задержаны караулом. Красноуфимским отрядом выслана разведка вглубь леса на юг и юго-запад. От Ишимово донесений еще не поступало. Отрядом в Самарской произведена облава. Поймано 9 дезертиров – жителей Самарской, без оружия, на участке Малого Тарта. Разведка результатов не дала»179.

28 декабря начальник штаба Белевольский, политком Грибов, командующий Добровольский сообщали исполнительному комитету Фокинского волостного совета крестьянских депутатов: «24 декабря в лес к юго-западу от деревни Самарской начальником отряда для поимки 7 дезертиров согласно сводке вернулись в 8 часов с результатом: землянки на расстоянии 9 верст от Самарской в лесу на юго-запад от опушки леса на 4 версты землянок, которые оборудованы для зимы вместимостью до 10 человек. Захвачено 3 татар-дезертиров без оружия. 4 бежали, пользуясь ночной темнотой. На остальных боевых участках без перемен»180.

Оба восстания были подавлены, и Советская власть в местных селах восстановлена. По официальным данным, со стороны повстанцев было убито три человека, со стороны красных два человека ранены. Главарю Карьевского восстания удалось скрыться. Часть восставших была арестована, часть разбрелась по лесам. Их родственники – 5 человек – были взяты в заложники^181.

«Соединение дезертиров с контрреволюцией»: участие дезертиров в вооруженной борьбе на Чердынском фронте

Особенно сложная обстановка сложилась в Чердынском уезде. До революции город Чердынь был купеческим, население – зажиточным. Первые большевики появились здесь в октябре 1917 г. В период власти Колчака свирепствовал белый террор. Сторонников Советской власти практически не было, чем и объясняется ее затяжное восстановление в 1920-е годы.

Уезд отличался тем, что в силу отдаленности от центра, особого социального состава населения, значительного влияния небольшевистских партий, а также границ с другими губерниями события разворачивались тут по иному сценарию и с большим запозданием, чем в других уездах.

К концу 1919 г. сложившаяся политическая обстановка препятствовала установлению Советской власти и, как следствие, тормозила борьбу с распространившимся дезертирством и бандитизмом. В это время банды промышляли на большей части территории Пермской губернии. Отсутствие единства среди антибольшевистских сил привело к созданию многочисленных разрозненных группировок. Вместе с тем источники свидетельствуют, что эти группировки могли представлять серьезную угрозу власти большевиков. Их участники были хорошо вооружены, имели обмундирование, теплую одежду, продовольственные запасы, чего так не хватало красноармейцам.

Если обратиться к опубликованным работам об установлении Советской власти в Чердынском уезде, то создается впечатление, что Красная армия с легкостью уничтожила противника с минимальными для себя потерями, а Советская власть установилась здесь осенью 1920 г. Мы не будем рассматривать подробно ход военных действий, а осветим лишь события, относящиеся к дезертирству.

Согласно документам Государственного архива Пермского края, в сентябре 1919 г. в деревне Якши была замечена английская разведка из 12 человек, вооруженных винтовками и одетых в английское обмундирование. Кроме того, в уезд стекались белые, и постепенно там образовывался фронт. 16 сентября северные волости уезда были объявлены на военном положении.

Силы, которыми располагал Чердынский революционный комитет на тот момент, – 120 человек при 30 пулеметах.

В районе реки Печоры находился отряд из белых частей и крестьян около 700 человек. Стоявший на пристани отряд красных из Якши в 50 человек был окружен противником в 250 человек. Бой длился 35 минут, и отряд был наголову разбит. Причина – «отсутствие обмундирования у частей, стоявших в Чердыни»182. О случившемся было немедленно доложено в Москву, откуда в Пермь командиру 33-й бригады ВОХР Петрову был отдан приказ выяснить положение и принять срочные меры по уничтожению противника (33-я отдельная стрелковая бригада ВОХР входила в состав восточного сектора ВОХР, образованного приказом начальника войск Волобуева 14 июля 1919 г. на территории Пермской, Екатеринбургской, Уфимской, Оренбургской губерний)183.

О том, что же на самом деле произошло, рассказали «ранее арестованные белыми» крестьяне, которые подтвердили, что среди восставших были английские полки и что отряд был расстрелян разрывными пулями и забросан гранатами. Также выяснилось, что войска противника принадлежали Северному русскому правительству генерала Миллера. Его армия перешла в наступление от Уральских гор на востоке до Белозера на западе, на территории трех губерний: Пермской, Вологодской и Архангельской. Чердынский уезд являлся восточной частью фронта в бассейне реки Колвы, Вычегды, Печоры. В октябре здесь образовался Кай-Чердынский фронт.

30 ноября комбриг 33-й бригады Петров с двумя ротами ВОХР дал противнику бой под Искором, где разбил его наголову, уничтожив более 300 солдат и 36 офицеров. Затем началось наступление до Якши. Восставшие отступили, но в результате проведенной среди населения мобилизации лиц от 17 до 45 лет они получили свежие силы до 1000 бойцов. Имея отличное снаряжение и оружие, они к 1 января 1920 г. оттеснили красных на 100 верст от Чердыни. В конце декабря на фронт из Перми был отправлен 184-й батальон во главе с комиссаром Веревкиным. Общая численность красноармейцев составляла 653 человека плюс 32 командира. Половина батальона – молодые коммунисты^184.

В декабре фронт находился в 150 верстах от Чердыни. Противника удалось оттеснить до Троицко-Печорска, где он начал собирать новые силы и вновь группироваться. Силы красных насчитывали при 2000 бойцов до 900 штыков. Но из-за сильных морозов – ниже 40 градусов – наступление прекратилось. Не имея теплой обуви, красноармейцы обмораживались. Командиры срочно требовали выслать «2000 пар валенок и столько же комплектов теплого обмундирования»185.

В 1979 г. в газете «Северная Звезда» было впервые рассказано о событиях тех лет. Авторы очерка «Кай-Чердынский фронт» А. Астафьев и В. Шмыров на основе имеющихся архивных документов попытались восстановить картину событий в Чердынском уезде. Однако если сопоставить разные источники, многое до сих пор остается спорным и не совсем ясным.

Во-первых, авторы очерка сообщали, что Кай-Чердынский фронт официально перестал существовать 6 марта 1920 г.: «противник был разгромлен…». Однако это вызывает сомнения: красноармейцы не имели возможности вести дальнейшее наступление. Их успехи были, скорее всего, кратковременные. В информационных сводках указано, что уже в конце ноября 1919 г. в руках белых находились четыре волости Чердынского уезда^186.

Во-вторых, в публикации утверждалось, что среди восставших не было дезертиров как таковых, а в основном действовали белогвардейцы и насильно ими мобилизованные крестьяне. В документах же говорится, что социальную базу восстания составляли офицеры, зажиточное крестьянство и дезертиры.

В-третьих, сколько в реальности было задействовано человек на фронте и за кого они воевали? В архивных документах называется цифра 5145 человек. Это – рабочие и крестьяне в возрасте до 35 лет. По причине того, что все они были на фронте, мобилизации в Красную армию практически не проводились в это время или давали низкий процент явки.

В-четвертых, явно умалчиваются или приводятся более чем скромные цифры (20–25 человек из 2000) о потерях, которые понесли бойцы Красной армии и советских отрядов, и это при том, что численность вооруженного до зубов противника достигала 1000 человек, и при морозе ниже 40 градусов в глухой тайге красноармейцы не имели в достаточном количестве оружия и обмундирования.

И, в-пятых, остается непонятным, с какой целью в районе реки Печоры красноармейцы оставили населению запасы оружия и продовольствия, которыми, как выяснится позже, после их ухода воспользовался противник. В газетном же очерке говорилось: «Чрезвычайно смелым было решение командиров в условиях отступления оставить резервы для окружения и разгрома превосходящих сил противника. И только непоколебимая вера командиров в своих бойцов и местное население дала возможность решиться на этот шаг. В случае неудачи окружения каждая из рот батальона могла быть сама окружена поодиночке и уничтожена»187.

Что же на самом деле произошло? Есть несколько версий. Возможно, красноармейцы несли серьезные потери убитыми, ранеными и обмороженными или отступили под натиском превосходящих сил противника. Можно, конечно, придерживаться и официальной версии о том, что резервы были оставлены для «разгрома» белых. В таком случае кому конкретно они предназначались? Не исключается и то, что молодые бойцы были попросту введены в заблуждение противником.

Архивные документы содержат сведения, отличные от опубликованных в газете.

В информационных сводках губЧК за сентябрь 1920 г. читаем: «Дезертирство проявляется в бандитской форме во всех уездах, а в Чердынском – благодаря контрреволюционности населения и неналаженности советского аппарата угрожает восстанием, а именно: соединением дезертиров с контрреволюцией»188; «Население Печорского края относится к Советской власти враждебно и постоянно скрывает дезертиров. Находится примерно 50 дезертиров, а вверху по Уралу на Ляпино у них находится около 200 человек, причем все дезертиры на Печоре вооружены… Печорская экспедиция сделала большую ошибку: она выдавала огнестрельные припасы гражданам, записавшихся в охотничью артель, у которых сыновья дезертиры. В настоящее время по всей Печоре наблюдается кулацкое течение об организации Автономной Зырянской республики, и даже были явные выступления о захвате всего печорского флота в руки зырян»189.

Полностью ликвидировать антибольшевистские силы в Чердынском уезде не удалось. Информационные сводки за ноябрь 1920 г. свидетельствуют: «В Чердынском уезде дезертирство проявляется в довольно сильных размерах. В Закамском крае продолжаются убийства советских работников и милиционеров, причем борьба с дезертирством затрудняется ввиду отсутствия на местах честных и умелых работников, оказывающих дезертирам разного рода помощь. Когда на дезертиров нажимали отряды уездной комиссии по борьбе с дезертирством и ВОХР, все дезертиры уходили в Вятскую губернию и в Усольский уезд, но с уходом из Закамского края этих отрядов дезертиры вернулись обратно, где им лучше… Население снабжает их, чем может и помогает им во всем.

В Печорском крае дезертиры избрали себе резиденцию в верховьях Урала, где запаслись хлебом, порохом, которые население получило от Троицко-Печорской экспедиции и в свою очередь отдало или променяло дезертирам. Пробраться к этим дезертирам очень трудно ввиду непроходимых лесов. Дезертирство в Чердынском уезде носит злостный характер ввиду того, что дезертирство здесь не только здешнее, но и из других уездов Пермской губернии, а также из Вятской. Причем вполне возможно, что бегущие дезертиры направляются из эшелонов по железным дорогам в Соликамский край. Поэтому дезертирство это является самым опасным в отношении мирного хода жизни»190.

«Все органы гражданских учреждений не обращали внимания на комдезертир»: итоги работы пермских уездных комиссий по борьбе с дезертирством к концу 1919 г.

К концу 1919 г. в Пермской губернии сложилась система комиссий по борьбе с дезертирством в том виде, в каком она насаждалась сверху, от Центркомдезертир. Кроме того, как говорилось выше, для налаживания взаимодействия комдезертиров с партийными органами и советскими учреждениями в губернии была создана и действовала «четверка», состоящая из председателя губкомдезертира, представителей губкома партии, губЧК и губернского военкомата, а в уездах – «тройки» из представителей уездного исполкома, уездной комдезертир и уездного военкомата.

Результаты борьбы с дезертирством в Пермской губернии в период с 8 августа по 15 ноября 1919 г., согласно отчету Пермской губдезертир на соместном заседании с представителями губкомпарта, госконтроля, губвоенкомата и гарнизона, были таковы: всего дезертиров прошло через губкомдезертир – 6893 человека, из них добровольно явились 2916, путем облав задержаны 1194, другими способами и случайно —1708, из них «злостных» – 207, «менее злостных» – 647, «по слабости воли» – 6039 человек. Из них направлены под суд ревтрибунала – 197, в штрафные части – 647, в тыловое ополчение – 22. Отправлены в губЧК– 198 человек, освобождено по разным причинам – 214, в свои части – 627. Приговорены судом: 214, из них к расстрелу – 0, условному расстрелу —6, лишению свободы —2, условному лишению свободы – 37. Согласно постановлению ВЦИК от 4 ноября 1919 г. об амнистии ко второй годовщине Октябрьской революции, по которому те дезертиры, кто вернулся добровольно и в установленные сроки, освобождались от наказания^191, губкомдезертир амнистировала 672 человека^192.

5 февраля 1920 г. состоялся Пермский губернский съезд комдезертиров – исключительное явление на местном уровне. Подобные съезды проходили и на уровне уездов. Это был своего рода обмен опытом, способ получения относительно достоверных данных о реальной обстановке на местах, эффективности мер борьбы, «проблемных» районах с последующим перераспределением сил, а также о результатах деятельности уездных комиссий. На Пермском губернском съезде председатели уездных комдезертиров отчитались о результатах борьбы с дезертирством за вторую половину 1919 г.

В своем отчете председатель Кунгурской комиссии (создана 28 августа 1919 г.) Эпштейн отмечал, что борьба с дезертирством осуществлялась главным образом с помощью облав и разведки. Отряд, во главе которого был член комдезертир, 45 раз выезжал на территорию уезда и 5 раз – в город. Кроме того, удалось организовать 300 митингов. Семьям красноармейцев была оказана помощь в заготовке дров, уездная Комиссия по оказанию помощи семьям красноармейцев (Комкрасхоз) выделила им 601540 руб. на покупку лошадей, коров, телег, саней^193.

В докладе Эпштейна также говорилось: «Отсобезом израсходовано с 1 июля 1919 г. по 1 января 1920 г. 8 660 907 рублей. Дров по городу выдано семьям красноармейцев 185 сажен. Семьи красноармейцев освобождены от несения квартплаты. Работа Отсобеза тормозится потому, что товарищи красноармейцы не высылают родным удостоверения из частей, в которых служат. Главные причины дезертирства – это недостаток хлеба и плохая работа органов обеспечения. Например, оргаездвосев натуральной помощи не оказывает, кроме финансовой. Жилищный отдел сам никаких мер не принимает до тех пор, пока не поступают заявления. Работа отсобеза сравнительно ничего, но Отсобезом не контролируются и не инструктируются волотсобезы. Тормозы работы комдезертир это неконтактные работы с уездвоенкоматом. Наши отношения в большинстве случаев совершенно не исполняются. Уездисполком и волисполкомы никакой активной работы борьбы с дезертирством не проявляют, ссылаясь на загруженность работы. Комитет партии при посылке агитаторов плохо заботится об агитационной работе в борьбе с дезертирством. Например, на двух беспартийных конференциях агитатор или докладчик не коснулся даже косвенно о вреде дезертирства. Вообще все органы гражданских учреждений не обращают внимания на комдезертир. Есть заявления, а также доказано на факте, что органы власти, работающие на оборону, злоупотребляют данными ей правами. Например, задержаны дезертиры в землянках с документами о нахождении на службе в лесном комитете. Масса людей взятых на учет, не находится на работах, а занимается своими домашними делами»194.

Председатель Оханской комиссии (создана 9 августа 1919 г.) Ощепков доложил, что с момента организации через нее прошли 1017 дезертиров, из них «злостных» – 68, «по слабости воли» – 959, добровольно явились 459, задержано 358. В 1919 г. разыскивались 528 дезертиров, из них 40 человек задержаны и отправлены по назначению. Семьям красноармейцам отсобезом выдано 44 014 215 руб. 94 коп. Председатель отметил, что «несмотря на огромную цифру, удовлетворение идет слабо, с большим запозданием», ввиду того, что заведующие волостных отсобезов кроме своих функций выполняют другие, например, отдела народного просвещения. Комиссии по оказанию помощи семьям красноармейцев были организованы во всех волостях, оргасевы – при земотделах. Выяснить же все нужды семей не представлялось возможным по причине «отсутствия технических сил». При этом все семьи были снабжены посевным материалом. Волостные комдезертиры организованы, но не достаточно хорошо исполняли распоряжения уездной комиссии. За халатное отношение к делу им был объявлен выговор. При уездкомдезертире сформирован отряд в 60 человек, из них 53 пехотинца и 7 кавалеристов. Отряд обмундирован и вооружен не полностью. Тормозом работы являлось неполучение сведений от волостей^195.

Усольская комиссия по борьбе с дезертирством (создана 15 сентября 1919 г.), согласно докладу ее председателя, отличалась от остальных высокими результатами работы при минимальных затратах, за что ей не раз объявлялась благодарность от председателя губернской комиссии. Председатель Усольской комдезертир Соколов, отметив результаты взаимного сотрудничества с уездным комитетом партии, уездным исполкомом и агитпросветом, указал на применение и результативность «чисто агитационных мер в уезде, в результате чего была большая добровольная явка дезертиров».

С момента организации комиссии через нее прошли 3154 дезертира, из которых были задержаны —165, добровольно явились – 2989. В «неделю добровольной явки» явились 1007 дезертиров. Отряд сформирован полностью в 60 человек, включая пехоту и кавалерию. Обмундирование получено не полностью. Вооружение получено.

Усольская комдезертир стремилась контролировать отсобезы. В результате проверок оказалось, что большая часть конфискованных вещей была получена самими заведующими и сотрудниками, председателем исполкома, членами бывшего ревкома, начальником милиции и другими должностными лицами. На нужды семьям красноармейцев было израсходовано 22 604 210 руб. Лесотделом было отпущено бесплатно семьям красноармейцев строевого леса 26 546 бревен, дров 1640,5 куб. сажен, жердей 46 835 штук, кольев 10 615 штук. Кроме того, семьи получили пособий на сумму 463 811 руб.

Соколов заявил, что дальнейшая работа будет заключаться в проведении облав по всему уезду и осуществлении контроля над советскими учреждениями. Он также отметил причины, тормозившие работу комиссии: «В области ловли дезертиров нет обмундирования, в области обеспечения семей красноармейцев – неимение технических работников и разгильдяйство заведующих отделов по обеспечению, как то: неявка на заседания по решению весьма серьезных вопросов»196.

Из доклада председателя Чердынской уездкомдезертир (организована 18 августа 1919 г.) Итерина следовало, что всего было зарегистрировано 692 дезертиров, из них 155 были признаны «не злостными», 340 – «по слабости воли»197.

Далее председатель отчитался о результатах «недели добровольной явки», которая, судя по всему, была проведена в экстренном порядке, незадолго до губернского съезда, и даже принесла положительные итоги: с 15 по 25 декабря 197 человек явились добровольно. Параллельно с «неделей» удалось провести 37 митингов и 15 собеседований. Для проведения «недели» комдезертирами вместе с комитетом партии было делегировано по уезду 40 коммунистов, которые устроили 350 митингов^198.

В своем докладе Итерин упомянул о военных действиях на Северном фронте, в связи с чем пришлось мобилизовать и отправить на пополнение действующих там частей Красной армии 5145 человек в возрасте до 35 лет^199.

Сложность работы, по мнению председателя, состояла в разбросанности уезда на 500 верст, а также в том, что «со стороны уездвоенкомата нередко встречался тормоз в невыдаче денег»200.

Результаты работы Осинской комиссии, выглядели так: всего было зарегистрировано 3293 дезертира, из них добровольно явились 2059, задержаны путем облав 125, задержаны случайно 109. Из 3293 дезертиров отправлены в губкомдезертир 929 человек, в свои части – 28, в запасные части – 539, на мобилизационный пункт —1797. Всего в уезде по мобилизациям должно было явиться – 7187, из них явились 5530, уклонились 1657, принято – 2962, освобождено – 2568. Обнаружены и разорены 60 землянок дезертиров. Было изъято оружия: винтовок разных 42, шашек 4, револьверов 3, капсюлей 2, браунинг, бомб с капсюлями 3, патронов разных – 6216, обойма, пистолет, магазинная коробка, шомпольное ружье, 2 штыка, гильз ружейных 1 пуд 32 фунта, щит для пулемета. Отобранного обмундирования за все время не было. В целях уничтожения дезертирства «среди темных масс» были устроены 28 митингов в воинских частях и 53 – в волостях. За укрывательство дезертиров были привлечены два человека.

Председатель комиссии Веретейников отметил: «В настоящее время приходится вести борьбу уже почти только со злостными дезертирами, которые умышленно убегают из своих частей по 3–4 раза и определенно не желают служить в рядах Красной армии. Все же не злостные дезертиры выловлены отрядами и розысками комиссии. Все отобранное оружие и обмундирование направлялось в милицию, которая неизвестно куда его девала»201. И далее он уточнил: «Работа комиссии тормозится ввиду безконтактности Бирского и Осинского уездов, поэтому все преследуемые дезертиры скрываются на границе Бирского и Сарапульского уезда, зная, что отряды осинской комиссии не могут оперировать в других уездах»202.

На основании отчетов и докладов, прозвучавших на Пермском губернском съезде комдезертиров, можно подвести итоги их деятельности за вторую половину 1919 г., дать общую оценку. К сожалению, не удалось найти данные за отчетный период о работе Пермской уездной комиссии.

Итак, по всем критериям Усольская, Оханская комиссии находились в более выгодном положении, чем остальные. Главная задача председателя, как руководителя, заключалась в том, чтобы организовать работу местных советских учреждений как единого целого, с этой задачей председатель Усольской комдезертир справился, с дезертирами боролся «чисто агитационными мерами», ладил с работниками других местных советских учреждений. Данный пример показывает, что многое зависело от личности руководителя.

Две комиссии, Осинскую и Чердынскую, следует рассматривать отдельно. Кажущиеся высокими результаты работы первой объясняются близким расположением Осинского уезда к линии Восточного фронта, где проблема дезертирства всегда стояла остро, но где, с другой стороны, в борьбе с дезертирством были задействованы части Красной армии и местные советские учреждения. Результаты деятельности второй комиссии обусловлены тем, что Чердынский уезд в силу географического положения и политической обстановки являлся наиболее предпочтительным местом пребывания для дезертиров, поэтому и вести борьбу здесь было затруднительно.

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что председатели комдезертиров придавали большое значение работе комячеек в борьбе с дезертирством. И сами уездные комитеты партии большевиков стремились участвовать в борьбе с дезертирством. Так, на заседании Осинского комитета РКП(б) 29 октября 1919 г. подчеркивалось, что все коммунисты должны были владеть оружием в совершенстве. Речь шла о том, чтобы в кратчайшие сроки обучить призывников из числа членов партии и создать боеспособные, дисциплинированные отряды для включения их в Красную армию. Предполагалось, что обучение военному делу, дисциплина, присутствие в частях коммунистов значительно повысят боеспособность и престиж Красной армии и в то же время снизят уровень дезертирства из ее рядов^203.

* * *

В целом пермский опыт борьбы с дезертирством во второй половине 1919 г. показал низкую эффективность применения карательных мер. Длительное пребывание дезертиров в лесах существенно затрудняло их поиски. Неудачи в деле борьбы с дезертирством заставляли работников комиссий прибегать сначала к запугиванию крестьян и сельских властей, а затем и к практике привлечения их к ответственности.

Несмотря на применение карательных мер, особое значение придавалось предупредительно-профилактическим мерам, механизм которых был крайне сложен. На разработку и выявление их результативности потребовалось время. Выбор конкретных мер борьбы и профилактики зависел от обстановки в стране, на фронтах и в самой губернии.

Во второй половине 1919 г. в Пермской губернии получили наибольшее распространение такие меры борьбы с дезертирством, как «недели добровольной явки» и конфискация имущества, которые позволили добиться определенных результатов в борьбе с дезертирством. Против злостных дезертиров чаще использовались разведка и облавы. В деятельности комдезертиров прослеживается стремление решить проблему дезертирства, не прибегая в больших масштабах к радикальным мерам – расстрелам и взятию в заложники.

Новизной в принимаемых мерах в Пермской губернии становится их системный характер и периодичность смены методов: предупредительно-профилактические – карательные – предупредительно-профилактические. Архивные документы позволили выявить существование системы, в которой предупредительно-профилактические меры сочетались с карательными и чередовались с предупредительно-профилактическими. Это означало, что за «неделями добровольной явки» следовали облавы и задержания, конфискация имущества и расстрел, затем – оповещение населения о результатах репрессий. После чего все снова повторялось.

Эта система эффективно работала в условиях невысокой активности дезертиров и недостаточной их массовости. В случае, когда дезертирство было организованным и проявлялось в виде восстаний, система не работала.

Вместе с тем существующая система мер борьбы неизбежно порождала «рецидив». В телеграмме Центркомдезертир от 26 декабря говорилось: «Опыт показал, что дезертиры безнаказанные, вернувшиеся в свои части, дезертируют вторично, уводя с собой еще нескольких красноармейцев^204.

Борьба с дезертирством на местах велась крайне неудовлетворительно, что объяснялось нехваткой оружия и опытных кадров, а также постоянным притоком дезертиров из соседних губерний. К тому же укрывательство, как и дезертирство, больше распространилось в сельской местности. Ввиду сложности привлечения дезертиров к ответственности и с целью перекрыть каналы помощи дезертирам со стороны местного населения уездным комиссиям предоставлялось право привлекать к ответственности укрывателей. Однако борьба с укрывателями была не легче, чем с дезертирами.

Серьезным препятствием в осуществлении мер по борьбе с дезертирством стало отсутствие слаженности в работе уездных учреждений, а порой и бездействие уездных и волостных учреждений в борьбе с дезертирством.

Борьба с дезертирством, объявленная большевистским руководством, обострила конфликт между большевиками и деревней. Ни дезертиры, ни их семьи не желали мобилизаций, реквизиций, враждебно относились к мерам против дезертирства. В конце 1919 г. с мест все чаще начинают поступать сводки об убийствах партийных и советских работников, рядовых граждан.

Примечания

1 ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 579. Л. 1об.

2 Декреты Советской власти. Т. 4. М., 1968. С. 255.

3 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 528. Л. 2.

4 Декреты Советской власти. Т. 7. М., 1974. С. 22.

5 ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 580. Л. 3.

6 Там же. Д. 199. Л. 31.

7 ГАПК. Ф. Р-97. Оп. 1. Д. 59. Л. 10, Юоб.

8 Декреты Советской власти. Т. 4. М., 1968. С. 456.

9 Сборник постановлений и распоряжений Центральной комиссии по борьбе с дезертирством. Вып. III. М., 1919.

10 Декреты Советской власти. Т. 4. М., 1968. С. 540.

11 ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. боб.

12 Там же.

13 Там же. Л. 7.

14 Там же. Л. 7об.

15 Сборник постановлений и распоряжений Центральной комиссии по борьбе с дезертирством. Вып. III. М., 1919. С. 49, 50.

16 ГАНО. Ф. 1137. Оп. 1. Д. 1. Л. 7.

17 Декреты Советской власти. Т. 4. М., 1968. С. 425.

18 Сборник постановлений и распоряжений Центральной комиссии по борьбе с дезертирством. Вып. III. М., 1919. С. 85.

19 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 38. С. 271–274.

20 Андреев В.М. Под знаменем пролетариата (Трудовое крестьянство в годы Гражданской войны). М., 1981. С. 173–175.

21 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 528. Л. 28.

22 Сборник постановлений и распоряжений Центральной комиссии по борьбе с дезертирством. Вып. III. М., 1919. С. 87.

23 Сборник постановлений и распоряжений Центральной комиссии по борьбе с дезертирством. Вып. III. М., 1919. С. 44, 45.

24 Сборник постановлений и распоряжений Центральной комиссии по борьбе с дезертирством. Вып. III. М., 1919. С. 44, 45.

25 Центральный государственный архив города Москвы (ЦГА Москвы). Ф. 2546. Оп. 1. Д. 2. Л. 463.

26 Лацис М.Я. Два года борьбы на внутреннем фронте: Популярный обзор двухгодичной деятельности Чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности. М., 1920. С. 74.

27 Сборник постановлений и распоряжений Центральной комиссии по борьбе с дезертирством. Вып. III. М., 1919. С. 43.

28 Сборник постановлений и распоряжений Центральной комиссии по борьбе с дезертирством. Вып. III. М., 1919. С. 43.

29 ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 28.

30 Там же. Л. 98.

31 Там же. Д. 580. Л. 6.

32 Сборник постановлений и распоряжений Центральной комиссии по борьбе с дезертирством. Вып. III. М., 1919. С. 48.

33 Декреты Советской власти. Т. 5. М., 1971. С. 266.

34 ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 22.

35 Там же. Л. 51.

36 СУ РСФСР. 1919. № 10–11. Ст. 114.

37 ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 5.

38 Троцкий Л.Д. Наше военное строительство и наши фронты: Доклад на 7 Всероссийском Съезде Советов рабочих, крестьянских, красноармейских и трудовых казацких депутатов 7 декабря 1919 года. М., 1919. С. 11.

39 Трошина Т.И. Народное пьянство на Европейском Севере России в «эпоху войн и революций» // Новый исторический вестник. 2011. № 4 (30). С. 18–28.

40 ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 25.

41 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 39. С. 50.

42 ГАПК. Ф. Р-375. Оп. 1. Д. 42. Л. 4.

43 Там же. Ф. Р-415. Оп. 1. Д. 39. Л. 1.

44 ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 41.

45 ГАПК. Ф. Р-374. Оп. 1. Д. 70. Л. 30.

46 Там же. Ф. Р-100. Оп. 1. Д. 48. Л. 43.

47 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 535. Л. 22.

48 Там же. Д. 76. Л. 24.

49 Там же. Л. 24.

50 Там же. Л. 9.

51 Там же. Л 52об.

52 ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 41.

53 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 76. Л. 44, 44об„45об„46.

54 Там же.

55 Там же.

56 Там же.

57 Там же.

58 Там же. Д. 528. Л. 27.

59 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 860. Л. 286.

60 Там же. Ф. 557. Оп. 1. Д. 185. Л. 2.

61 ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 25.

62 Там же. Ф. Р-374. Оп. 1. Д. 70. Л. 49.

63 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 544. Л. 8.

64 Сборник постановлений и распоряжений Центральной комиссии по борьбе с дезертирством. Вып. III. М„1919. С. 30.

65 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 544. Л. 8.

66 Там же.

67 Там же. Д. 536. Л. 31, 32, 32об.

63 Там же. Д. 535. Л. 40.

69 Там же.

70 Там же. Оп. 2. Д. 20. Л. 50.

71 Там же. Д. 123. Л. 515, 515об.

72 Там же. Д. 544. Л. 8.

73 Там же. Ф. Р-417. Оп. 1. Д. 1. Л. 47.

74 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 528. Л. 23.

75 Там же. Д. 527. Л. 1, 1об.

76 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 860. Л. 338об.

77 Там же. Д. 910. Л. 66.

78 Там же. Д. 860. Л. 281об.

79 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 528. Л. 127.

80 Там же. Л. 30.

81 Красный набат: Издание Политотдела Первой революционной армии труда (бывшей 3-й Красной армии) (Пермь). 1919. 18 июля.

82 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 535. Л. 22, 22об.

83 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 2. М„1989. С. 184, 185.

84 Там же.

85 ГАПК. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 2. Л. 157, 157об.

86 Там же. Ф. Р-100. Оп. 1. Д. 48. Л. 17.

87 Там же.

88 Там же.

89 ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 198. Л. 32.

90 Сборник постановлений и распоряжений Центральной комиссии по борьбе с дезертирством. Вып. III. М., 1919. С. 11.

91 ГАПК. Ф. Р-379. Оп. 1. Д. 119. Л. 27, 27об.

92 Там же. Ф. Р-371. Оп. 1. Д. 199. Л. 21.

93 Там же. Л. 25.

94 Там же. Ф. Р-100. Оп. 1. Д. 48. Л. 48.

95 Там же. Ф. Р-413. Оп. 1. Д.6. Л. 26.

96 Российский государственный военный архив (РГВА).

Ф. 58. Оп. 1. Д. 5. Л. 56.

97 ГАПК. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 1. Л. 3.

98 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. Зоб.

99 ГАПК. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 1. Л. ИЗ.

100 Там же. Л. 168.

101 Там же. Л. 132.

102 Там же. Ф. Р-379. Оп. 1. Д. 120. Л. 121.

103 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 528. Л.69.

104 Там же. Л. 54, 54об.

105 Там же. Д. 535. Л. 27.

106 Там же. Д. 528. Л. 97.

107 Там же. Д. 535. Л. 25.

108 Там же. Д. 538. Л. 52, 52об.

109 ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 2а. Д. 4. Л. 15.

110 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 538. Л. 52, 52об.

111 ГАНО. Ф. 1296. Оп. 1. Д. 29. Л. 18, 18об.

112 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 529. Л. 15.

113 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 185. Л. 3.

114 Центр документации новейшей истории Свердловской области (ЦДНИ СО). Ф. 76. Оп. 1. Д. 797. Л. 71.

115 ГАПК. Ф. Р-428. Оп. 1. Д. 19. Л. 21.

116 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 535. Л. 31, 31об.

117 Там же. Д. 528. Л. 159.

118 Там же. Л. 170, 170об.

119 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 900. Л. 6.

120 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 541. Л. 22.

121 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 88.

122 Там же. Ф. 90. Оп. 4. Д. 900. Л. 34.

123 Там же.

124 Там же. Д. 940. Л. 13.

125 Там же. Л. 41.

126 Там же. Л. 44.

127 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 223. Л. 3.

128 Там же. Л. 3, Зоб.

129 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 2. Д. 20. Л. 9.

130 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 185. Л. 2.

131 Там же. Л. 2об.

132 ГАПК. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 4. Л. 264.

133 Декреты Советской власти. Т. 6. М., 1973. С. 243.

134 Там же.

135 Известия Наркомвоена (Москва). 1919. 20 дек.

136 Там же.

137 Декреты Советской власти. Т. 7. М., 1975. С. 22.

138 Там же. С. 23.

139 ГАПК. Ф. 358. Оп. 1. Д. 76. Л. 91.

140 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 7. Л. 82, 82об.

141 Там же. Л. 146, 146об.

142 Там же. Ф. 1244. Оп. 1. Д. 6. Л. 75.

143 Там же. Д. 114. Л. 19.

144 ГАПК. Ф. Р-100. Оп. 1. Д. 48. Л. 47.

145 Там же. Л. 91.

146 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 528. Л. 151, 151об„152, 152об„153.

147 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. Юбоб.

148 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 39. С. 37.

149 ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 3–5.

150 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 197. Л. 188.

151 ГАПК. Ф. Р-49. Оп. 1. Д. 428. Л. 9.

152 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 860. Л. 337.

153 Там же. Л. 342об.

154 ГАПК. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 4. Л. 4, 5.

155 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. Моб.

156 ГАПК. Ф. Р-418. Оп. 1. Д. 60. Л. 9, 9об.

157 Там же. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 4. Л. 71.

158 ЦГА УР. Ф. 331. Оп. 1. Д. 20. Л. 23об.

159 Там же. Л. 24.

160 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 12.

161 Центр документации новейшей истории Удмуртский Республики (ЦДНИ УР). Ф. 16. Оп. 1. Д. 23. Л. 117об.

162 ПГАСПИ. Ф. 643/2. Оп. 1. Д. 11374. Л. 6.

163 Там же. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 99.

164 Там же. Л. 7, 7об.

165 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 860. Л. 306, ЗОбоб.

166 ГАПК. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 2. Л. 117.

167 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 53.

168 ЦДНИ СО. Ф. 76. Оп. 1. Д. 797. Л. 63.

169 Там же. Л. 112, 112об.

170 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 20.

171 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 544. Л. 2.

172 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 94об.

173 Там же.

174 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 279. Л. 10, 11, Иоб„13об.

175 Там же. Л. 24, 25, 25об.

176 Там же. Л. 26.

177 Там же. Л. 46, 46об., 47, 47об.

178 Там же. Л. 48, 48 об., 49.

179 Там же. Л. 50.

180 Там же. Л. 50об., 51, 51об.

181 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 29об.

182 Там же. Л. 31.

183 Северная звезда (Чердынь). 1979. 18 сент.

184 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 87об.

185 Там же. Л. 95.

186 Там же. Л. 74.

187 Северная звезда (Чердынь). 1979.22 сент.

188 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 139.

189 Там же. Д. 197. Л. 142, 142об.

190 Там же. Л. 89.

191 Декреты Советской власти. Т. 6. М., 1973. С. 241–243.

192 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 185. Л. Зоб.

193 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 536. Л. 31об.

194 Там же. Л. 32.

195 Там же.

196 Там же.

197 Там же.

198 Там же.

199 Там же.

200 Там же.

201 Там же. Д. 550. Л. боб.

202 Там же. Л. 9.

203 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 223. Л. 9об.

204 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 528. Л. 227.

Часть IV

Дезертирство и бандитизм среди крестьян Пермской губернии в условиях апогея военного коммунизма (1920 г.)

«Отцов и матерей совсем разоряют до последней рубашки»: политические настроения пермских крестьян и другие факторы роста дезертирства и бандитизма в 1920 г.

С началом 1920 г. борьба с дезертирством крайне осложнилась тем, что Советская Россия все глубже погружалась в хозяйственную разруху, а продовольственный, топливный и транспортный кризисы приобрели острейший характер. В частности, по причине разрухи на железнодорожном транспорте, из-за того, что пришел в полный упадок гужевой транспорт, не удавалось своевременно обеспечить дополнительными силами и средствами районы с наиболее широким размахом дезертирства и бандитизма.

Главное же состояло в том, что Совнарком ужесточил политику военного коммунизма, продразверстка была распространена с зерна на другие виды крестьянской продукции. Частная торговля преследовалась, черные рынки закрывались. Однако при этом Совнарком не смог организовать провозглашенный натуральный обмен между городом и деревней. Причиной тому стали как отсутствие запасов промтоваров, так и невозможность их получения в связи с умиранием промышленности. Положение с продовольствием в городах было катастрофическим. В виде натурального пайка выдавались главным образом «ржавые» селедки и «осьмушка» хлеба, напоминавшего своим видом землю. В результате до 80 % рабочих покинули предприятия и разошлись по деревням, где можно было прокормиться ремонтом и мелким производством сельхозинвентаря, инструментов и т. д.1

На почве голода во всех промышленных городах происходили забастовки рабочих. Большевистские власти использовали против рабочих органы ВЧК и даже войска – как части Красной армии, так и различные части ВОХР и ЧОН. Участников забастовок подвергали арестам, молодых рабочих отправляли на фронт. В итоге выступления рабочих против военно-коммунистической политики дополнялись протестами против «самодержавия» ЦК партии большевиков и террора «чрезвычаек». Таким образом, в 1920 г. социальная база большевистской диктатуры в городах значительно сузилась. Соответственно, это неминуемо вело к расширению социальной базы антибольшевистских выступлений, основным лозунгом которых становился такой: «За Советы без коммунистов!».

Крестьяне же, в свою очередь, в условиях военного коммунизма, когда изъятие хлеба и других сельскохозяйственных продуктов по продразверстке проходило под принуждением и сопровождалось в случае малейшего выражения недовольства репрессиями, потеряли заинтересованность не только в увеличении, но даже в сохранении сельскохозяйственного производства. Поэтому они сокращали посевы и производство продуктов до собственного потребительского минимума, дабы не иметь никаких «излишков», подлежащих безвозмездной сдаче государству. С их точки зрения мелкого товаропроизводителя, не было никакого смысла производить больше, поскольку все излишки отбирались, торговля была запрещена, а натуральный обмен с городом не был налажен^2.

В результате летом 1920 г., когда Гражданская война на большей части территории России закончилась и угроза возвращения помещиков исчезла, в политических настроениях крестьян произошел очередной перелом. Наиболее трудоспособная и политически активная часть деревни начала решительно требовать отмены продразверстки и восстановления свободы торговли между городом и деревней. Недовольство крестьян быстро вылилось в восстания и повстанческое движение на Украине, в Поволжье, Западной Сибири, Тамбовской губернии и других районах. Почти в каждой губернии существовали крестьянские отряды, в которые входили дезертиры и которые большевики именовали не иначе как «бандами». Эти банды срывали проведение продразверстки, убивали большевиков, работников советских и продовольственных органов, милиционеров и т. д. Небывалой жестокостью сопровождались операции в советском тылу отрядов Повстанческой армии Махно^3.

Так принуждение и насилие со стороны большевистской власти по отношению к крестьянской массе порождало ответное насилие, что закономерно вело к приумножению озлобления, ненависти и жажды мести по всей стране. Этот маховик всеобщего насилия раскручивался все сильнее с самого начала Гражданской войны^4.

В начале 1920 г. Красная армия одержала победу почти на всех фронтах Гражданской войны и насчитывала в своем составе свыше 5 млн человек. Упрочилась единоличная власть партии большевиков, возросли ее авторитет и влияние как на фронте, так и в тылу. Однако по мере ликвидации политических режимов и вооруженных сил Белого движения и очищения территории страны от интервентов нарастала опасность войны с частью крестьянства во внутренних районах. Грозными предвестниками этой войны стали рост антибольшевистских настроений, распространение крестьянского повстанчества и падение дисциплины во многих частях крестьянской Красной армии, особенно в кавалерии, участие красноармейцев в погромах, дезертирство и рост антибольшевистских крестьянских восстаний, о чем свидетельствует, в частности, превращение известного командира красной конницы, комбрига 1-й конной армии Г. Мас лака в «бандита»5.

Недовольство крестьянской массы продразверсткой и диктатурой большевиков не могло не распространиться на Красную армию, 90 % которой составляли крестьяне. Несмотря на пропаганду и репрессии, в частях росли антибольшевистские настроения. Особенно быстро они распространялись в кавалерии, а именно среди казаков, служивших в белых армиях: одни перешли из деникинских войск на сторону красных, а другие были взяты в плен и поставлены в строй в конце 1919 – начале 1920 г. Это приводило к выступлениям против комиссаров и большевистской партии вообще, разлагало войска, понижало их боеспособность, а главное – усиливало дезертирство. В такой ситуации использование частей Красной армии для борьбы с бандитизмом и дезертирством, против крестьянских восстаний и повстанческих сил стало опасным для большевиков, о чем опять же свидетельствует прежде практически неизвестная и трагическая история комбрига Г. Маслака^6.

В сложившейся обстановке мало кто из пермских крестьян, как и крестьян других северных губерний, горел желанием воевать за «мировую революцию» на польском фронте^7 или против войск генерала Врангеля на крымском фронте. В отличие от Деникина и Колчака во Врангеле крестьяне центральных, северных и восточных губерний вообще не видели серьезной угрозы. Те части Юго-Западного (а затем Южного) фронта, которые были сформированы из крестьян, мобилизованных в северных губерниях, в боях против врангелевцев проявляли низкую боеспособность и стойкость, в критических ситуациях, случалось, сдавались целыми ротами и полками^8.

* * *

В течение 1920 г. одной из наиболее распространенных причин дезертирства красноармейцев из крестьян стало недовольство материальными условиями военной службы, которое усиливалось нарастающей хозяйственной разрухой в стране и разорением деревни в условиях военного коммунизма.

Эта острая кризисная ситуация заставляла крестьян смотреть на службу в Красной армии как на источник материальных благ. За неимением достаточного продуктового довольствия они занимались спекуляцией на черном рынке, обменивая полученное обмундирование и обувь на еду или отправляя его домой. 19 апреля 1920 г. заместитель председателя Приуральской окружной комдезертир Филимонов издал приказ: «Красноармейцы, дезертируя в новом обмундировании, возвращаются оборванными. Приказываю обязательно производить обыски на домах дезертиров, если ими унесенное обмундирование не принесено обратно, используя для этой цели конные отряды»9.

В сводках Пермской губЧК за март 1920 г. сообщалось о случаях, когда полученное казенное обмундирование красноармейцы либо намеревались отправить домой или продать, либо уже сделали это. Бойцы писали об этом в письмах родным и знакомым, и в результате бдительности военной цензуры и особых отделов эти намерения и факты вскрывались: «Красноармеец Пермской [караульной] роты при уездвоенкомате 5-го особого назначения литерного свода Меньшиков сообщал, что получил обмундирование в полном комплекте, которое и думает послать домой», «красноармеец 2-й роты батальона связи 1-й Красноуральской дивизии Н.И. Горбунов в Пермскую губернию, Осинский уезд, Воткинскую волость, д. Бугор И.К. Горбунову сообщал, что выслал домой обмундирование и одновременно просит сообщить адресата, получено ли таковое, потому что еще думает послать казенные вещи»10. Красноармеец А. Лузин из Красных казарм, 1-го Запасного стрелкового полка, 1-й роты сообщал в г. Оханск, с. Частые, д. Малая Заботина С. Лузину, что получил обмундирование, которое «думает продать за 5000 рублей, а ему дают 4000 рублей»11. «Красноармеец из Перми 22-го стрелкового батальона ВОХР Васильев на ст. Чепца, Игринской волости д. Телегурт В.Ф. Васильеву просит приехать к нему увезти казенные вещи, так как он сомневается отправить их по почте»12. Красноармеец из Перми, штаба 90-го стрелкового полка, 10-й стрелковой дивизии А. Балетеров сообщал: «У меня был обыск, но все прошло благополучно, твои казенные вещи не нашли, они хорошо были запрятаны»13. Красноармеец 26-го стрелкового полка писал: «Обмундирование я все получу новое снова, мне давали шинель малестиновую, я ее загнал»14.

9 июля 1920 г. командир мотовилихинской караульной роты Вавилов и политрук Акурьев обвинили рядового Петра Ворваника «в распространении неуместных выражений» в письме родственникам: «Питаюсь ретькой и ворую Советскую картошку». На их вопрос, почему эти выражения «писаны», он сказал: «Для того чтобы из дома скорее послали сухарей и вообще какую-либо посылку…»15.

В Осинском уезде Пермской губернии заведующий пересыльным пунктом отмечал: «Необходимо улучшить пищу, так как обед готовится из одного блюда „щей с капустой и мясом“; все поступающие на пункт мобилизованные приходят без всяких вещей, и каждый при поступлении просит увольнения на квартиру за вещами. Первоначально мною производились увольнения, а потом, видя массовое дезертирство, увольнение было прекращено, и, несмотря на выставленные посты, все-таки… люди каким-то способом уходят. Люди, призванные на поверочные сборы в волостях, в большинстве случаев оставались на местах, а на сборный пункт поступали лишь одни именные списки, или же приходят люди без всякого виду, которых я без документов не принимал, а направлял в Мобилизационный отдел. Чтобы избежать массового дезертирства людей с пункта, нужно не задерживая их на пункте, немедленно отправлять. А для того чтобы производить немедленные отправки, нужны технические силы, в которых пересыльный пункт крайне нуждается. Мною неоднократно делались доклады об увеличении служащих, а с таким числом работников при такой обстановке… нормальный ход дела не осуществим»16.

В сводках Пермской губЧК за июль и август 1920 г. содержатся высказывания красноармейцев, по которым можно судить об их восприятии службы и отношении к ней. Красноармеец 492-го отдельного стрелкового батальона писал: «Служба очень плохая, порядка нет никакого, пища плохая. Лучше помереть. Не смотрели бы глаза на эту службу. Просидеть всю жизнь на этой проклятой службе, деваться некуда. Бежать не смею»17. Боец 6-го отдельного запасного батальона сообщал: «Очень здесь плохо жить. Хлеб, хотя был черный, да все-таки можно было биться. Очень голодно. Здесь солдаты волнуются. Пермь и Екатеринбург, Челябинск состоят на осадном положении или на военном положении. Очень дезертиров много: больше тысячи»18.

Другой красноармеец писал родным: «Здесь нам живется очень плохо. Хлеба дают один фунт с А. Суп варят через два дня и рыбу дают душную. Обмундирования не дают, босы, голодны все», «на день варят протухлую рыбу, кашу варят не молотую пшеницу. Обмундирования совсем нет, выдают лапти»19.

Красноармеец 438-го отдельного стрелкового батальона 103-й отдельной стрелковой бригады, мобилизованный из села Троице-Печерское Чердынского уезда, писал: «Я нахожусь в рядах Рабоче-Крестьянской доблестной Красной армии, исполняю честно добросовестно все, что прикажут и желаю вступить в партию коммунистов работать на благо народа, как все наши товарищи… Мы ходим босые, и нет у нас ничего. Но мы добьемся воли собственной рукой. Хотя и голодные, но не дадим паразитам больше встать на ноги. Здесь мы в глухой отдаленной местности – лесах, как волки живем. И из-за кого? Из-за проклятых дезертиров. Хожу босой. Даже лаптей нет»20.

Боец 18-го запасного полка, стоявшего в Перми, сообщал: «Был на фронте, защищал свободу. В то время дома хорошо зачистили, отобрали кобылу, тарантас. И еще этого мало, взяли корову, отобрали хлеб, стариков оставили на норме»21. И далее: «Обидно. Все мои товарищи дома. А я где нахожусь? Все виноват Волегов [Колегов. —А.Д.] – комиссар. Солдат в Перми масса, все босые, рваные, грязные, вши одолели. Молитесь за меня Богу, чтобы он спас меня. Молитесь все и молебны служите. Я не забываю Бога и не забуду»22.

Военнослужащий Пермского караульного батальона писал: «Здесь пришел приказ, чтобы со всех красноармейцев снять сапоги и надеть лапти, но солдаты не сдаются, не знаю, как будет дальше. Нас заживают хуже старого режима, так и не дают покинуть»23.

Направлявшийся на польский фронт красноармеец 17-й дивизии указывал в своем письме: «Мы едем снова на Варшаву. Кормят здесь очень плохо. Доедаем последних хомяков да мышей, а когда доедим, придется помирать с голоду»24.

Боец 6-й отдельной запасной батареи рассказывал: «Здесь у нас есть красноармейцы, имеют только по одной паре белья и то худое. Вши пешком ходят, сохраниться от них нельзя. Мыла не дают. Дают только одни лапти и то не всем. Наполовину ходят босиком. Хлеба дают 1И фунта. Приварок – рыба, есть приходится одну воду. Каша через день. Одним словом – житье плохое»25.

Красноармеец Пермской особой караульной роты жаловался: «Спокою нам совсем нет, гоняют каждый день в караул. Одна рота ездила, ее всю перебили, вернулось только 80 человек»26.

Служивший в 20-й Пермской караульной роте боец написал своему брату в деревню следующее: «Дорогой брат, мы живем в казарме, но отдыхать мало приходится, так что каждый день ходим на караул. Хлеба не хватает, только раз пообедать хватает. Суп варят – одна вода. То кипяток пей, то суп такой же»27.

Военнослужащий, наказанный за какое-то воинское преступление и переведенный в 5-ю штрафную роту, писал домой: «Что я посажен – это для меня и для вас лучше, потому что меня выбросят из партии, и я скорее освобожусь от службы… дурак, что я уехал из дома. Жил бы да жил дома и ничего бы не думал. Только стоило бы послать телеграмму в свою часть, что некому дома работать сенокосную работу и ничего бы за это не было»28.

Другое настроение было у арестованного дезертира В.А. Жданова, который пытался разжалобить советское начальство, написав в августе 1920 г. такое прошение: «Очень чежоло и плохо сидеть на ¾ фунта. Прошу у вас прощенье и вашу милось ко мне пожалоста. Простите меня за это преступление, что я убежал из рядов Красной армии или возьмите в робочую роту или жо отправляйте на фронт. Что хотите со мной делайте, только бы кормили досыта, давали хлеба больше. Как мне сейчас дают только ¾ в тюрьме. Если будут дават полтора или два фунта в армии или на какой-нибудь работе, мне хватит и я буду работать и буду доволен и никогда больше не позволю убежать из армии и буду служить верой и правдой Советской власти. Прошу вас простите мне и возьмите меня служить в ряды армии пожалоста. Мне очень чежоло и плохо сидить на фунта. Проситель Василий Антонович Жданов»29.

У красноармейца 430-го стрелкового полка, которому повезло устроиться письмоводителем, настроение было намного лучше: «Я служу письмоводителем в пулеметной команде. Живется хорошо. Получаю в день 1½ фунта хлеба, ½ фунта мяса, ¼ фунта рыбы, 30 зол соли в месяц, 7½ осьмушек табаку, 5 фунтов сахару. Был болен, в госпиталь не пошел потому, что там очень худо кормят и плохо обращаются»30.

Некоторые из красноармейцев, судя по сохранившимся письмам к домочадцам (задержанным цензурой и отложившихся в фондах ГАПК), ужасались тем бытовым условиям, в которых оказались на пунктах сбора в Перми. Красноармеец Пермского конного запаса описывал свое положение в самых мрачных красках: «Отсюда не пускают даже на 5 суток. В таких случаях пропадать на одном фунте хлеба и кипяченой воде или быть дезертиром. Многие товарищи уже это себе позволили, но я не решаюсь, то есть не хочу носить позорное пятно дезертира. Но если еще будет продолжаться так долго, то придется и самым крепким товарищам проситься в эту яму и получить имя дезертира. Что же, всего 100 верст от дому – приходится жить в таком положении… Не знаю, что и делать. Мне осталось только умереть с такой жизни. Нас матросов никуда не отпускают, а если отпускают, то только по болезни. Если ты мне не веришь, то сама попытайся, похлопочи обо мне. Найди себе уважительную причину или дай телеграмму, что находишься при смерти, и тогда меня отпустят. Если этим ты меня не вытребуешь, то я решаюсь бежать дезертиром, тогда что хотят со мной и делают, если добром не отпускают. Я уже решил на все, мне надоела эта жизнь. У меня отняли все, счастье в жизни. Я стараюсь как бы удрать отсюда, но очень трудно. Только надежда на лазарет, а более надеяться не на что, а то говорят, что теперь не время, а когда наладится жизнь, а это ждать очень долго. Потому что у нас люди не так воспитаны, а каждый живет только для себя. Вот и получается очень жалкая картина. Я знаю, что у вас идет такая катавасия, что сам черт не разберет. Вот вам налицо твой брат, он коммунист и он только для себя, а таких коммунистов здесь полно»31.

Другой красноармеец жаловался на питание: «Сообщаем вам, дорогие, о жизни Перми, кушать приходится в столовых прескверно. Первое блюдо – вода с ржаными макаронами, второе блюдо – овес вареный, даже с мякиной, а о сахаре уже и забыли совсем»32.

Все же плохое продовольственное снабжение не было главной причиной дезертирства. Во всяком случае, не везде и не всегда.

Так, сохранившийся журнал приходов и расходов Оханского уездного военкомата за 1919–1920 гг. свидетельствует, что не только дисциплинированно явившиеся по мобилизации, но и отправляемые обратно в части дезертиры получали в полном объеме все необходимое и даже больше с той лишь разницей, что последним не полагался табак и чай. Мобилизованные имели четыре вида пайка – провиантское, приварочное, чайное и табачное довольствие, а дезертиры и арестованные – провиантское и приварочное. В наличии были всегда мясо, сало, чай, соль, сахар, табак, спички. Выдача продуктов строго рассчитывалась, исходя из количества человек и дней в пути. Причем выдавалось денежное довольствие и конвоирам, чтобы они могли нанять подводы туда и обратно. Поток дезертиров и красноармейцев был непрерывен, и все это также учитывалось и аккуратно фиксировалось в журнале^33.

* * *

Плохое продовольственное снабжение, став одной из причин дезертирства, усугублялось плохими жилищными условиями, в которых находились как только что мобилизованные, так и красноармейцы войсковых частей.

7 февраля 1920 г. комиссия по осмотру помещений, занимаемых войсковыми частями в Осе, в составе трех представителей (от отдела здравоохранения – фельдшер Ермакова, от уездной комдезертир – Липина, от военкомата – Двойняшникова) произвела осмотр помещений и нашла неудовлетворительным состояние пересыльного пункта:

«Пересыльный пункт: пункт устроен удобно, но видимо за неприсмотром таковой превращен в жалкое состояние, а именно: пола видимо совершенно не моются, так как во всех комнатах удивительно грязно, сыро и холодно. Точно так же не моются и нары, каковые так же грязны, тюфяков совершенно нет, шкафов для хлеба точно нет, в силу чего хлеб и корки валяются в разных местах и на окнах. Проходящих и отправляемых красноармейцев на сборном пункте иногда доходит до 300 человек, каковые помещаются в 2-х комнатах. Ватеры переполнены, вокруг пересыльного пункта точно так же все загажено. Помещение канцелярии совершенно не оправдывает своего названия, так как в помещении ужасно грязно, везде сор, темно, сыро и холодно, температура стоит не ниже нуля. Кухня довольно опрятная и просторная, но холодная. Суп хороший, картофель получается из упродкома мороженый, каковой так же хранится в холодном месте. Хлебопекарня также имеет опрятный вид. Выпечка хлеба в большинстве случаев хорошего качества. Фартуков же у хлебопеков не имеется. Умывальника, полотенец также нет, медосмотр служащих хлебопекарни не производится.

Караульная рота. В некоторых помещениях грязно, холодно. Окна сломаны и выставлены, печи также сломаны, почему и не дают тепла, вентиляции нет. У некоторых товарищей красноармейцев белья не хватает, а потому многие носят свое. Пища удовлетворительная. Кухня для роты мала и содержится грязно. Все нечистоты и отбросы льются везде, так как помойная яма переполнена»34.

16 августа 1920 г. комиссия Пермского уездного военкомата в составе председателя Дубинина, представителя от уездного комитета партии Соловьева, политрука Народной роты Бондаровича, обследовав быт красноармейцев в подведомственных войсковых частях, пришла к заключению о неудовлетворительном состоянии кухни: «Кухня находится в совершенно неосвещенном помещении, где нет ни одного окна, свет проникает через дверь, помещение низкое, грязное, дымное. Столы не отличаются по чистоте от грязного пола. Пища и кипяток готовятся в чугунных котлах. Готовится пища двух сортов: каша из пшеничной крупы без масла и постный суп из селедки, который приправляют мукой и лавровым листом. Суп по качеству вкуса удовлетворительный, но не питательный, жировых веществ совершенно нет, и условия обстановки его приготовления слишком не чистоплотны. Помещение, где живут красноармейцы, не отвечают своему назначению. Живут скученно, отсутствует вентиляция. Чистота поддерживается довольно удовлетворительно, чистка производится два раза в неделю самими красноармейцами. Спят красноармейцы на голых нарах, матрацев нет, что объясняют недостатком мешков и соломы. Есть комнаты совершенно не освещенные, без окон. Отхожее место в беспорядке, переполнено нечистотами, которые лужами протекают по двору, стаи мух роятся во дворе и беспрепятственно проникают в кухню и в помещение красноармейцев. Помойная яма расположена рядом с дверью в помещение. Яма переполнена нечистотами и совершенно ничем не прикрывается. Вообще двор в полном беспорядке в отношении чистоты. Околоток в порядке. Больных нет. Аптека есть, а также необходимый медицинский персонал. Баня топится два раза в неделю и обслуживает всех красноармейцев. Помещение довольно чистое и просторное. Есть также отдельная прачечная для чистки белья. Материальные условия жизни красноармейцев обставлены плохо, недостаток одежды, белья, обуви. Спят на голых нарах, нет ни матрацев, ни подушек. Нет также шкафов для провизии, хлеб лежит прямо на нарах»35.

Естественно, тяжелые материальные и антисанитарные условия не могли не вызывать у мобилизованных, как и у некоторых красноармейцев, желания дезертировать и вернуться домой. Скорее всего, именно эти трудности спровоцировали еще в конце 1919 г. такое явление, как «рецидивное дезертирство»: вернувшиеся в части дезертиры спустя какое-то время дезертировали второй раз. При этом, о чем уже говорилось, вместе с ними впервые дезертировали те красноармейцы, которые до этого не делали попыток уклониться от службы в Красной армии^36.

Неспособность военкоматов своевременно отправить мобилизованных в войсковые части, на фронт, приводила к их концентрации в пересыльных пунктах, что создавало благоприятную почву для дезертирства вместе с угрозой выступления против Советской власти. От постоянного безделья среди мобилизованных росла преступность. Отправке их на фронт мешали и другие обстоятельства.

Значительное расстояние от уезда до места назначения и нехватка транспортных средств делали невозможной организацию отправки всех мобилизованных сразу. Не желая долго ждать, мобилизованные расходились.

Из-за плохой погоды и отсутствия теплого обмундирования мобилизованные крестьяне начинали болеть. 9 июля 1920 г. командир роты по борьбе с дезертирством Аватуров сообщал военкому Пермского уездного военкомата: «Рота по борьбе с дезертирством формируется, состав роты на 9 июля составляется 173 человека. Тормазом формированию служит отсутствие людей с пересыльной части, и вновь прибываемые на укомплектование роты товарищи красноармейцы есть очень слабые здоровьем, которых по заключении в списки роты на другой же день приходится отправлять в лазарет на излечение»37.

Особенно пагубную роль играла усиливавшаяся разруха на транспорте. Военный комиссар Пермского уезда Плессов в рапорте от 1 февраля 1920 г. пермскому губернскому военному комиссару Гинтеру сообщал: «По донесению начальника пересыльной части и заводо-пропускным пунктом станции Пермь-2 отправляемые больные красноармейцы и дезертиры, следующие в свои части со станции Пермь-2 в город Вятку, в громадном числе скопляются на станции, ввиду того, что поезда идут ненормально, и прицепка вагонов делается в недостаточном количестве. Красноармейцы живут на станции в очень тяжелых условиях, плохо питаются, тут же спят на полу в грязи, ввиду чего может развиться эпидемия, а потому прошу вашего распоряжения, чтобы увеличили прицепку вагонов»38.

В такой ситуации среди мобилизованных красноармейцев распространялось мнение, что «лучше дома отсидеться», а «за дезертирство ничего не будет», что подтверждалось их родственниками в письмах. Правда, некоторые все же считали, что воевать необходимо, хоть и тяжело, но «в этом виноваты проклятые дезертиры». Подобные настроения свидетельствовали о низкой эффективности борьбы с дезертирством и о крайней запущенности вопроса о дезертирах.

* * *

Новые факторы усиления дезертирства порождали новые способы уклонения от службы, и ранее возникавшие в ходе Гражданской войны.

Известен случай, когда в пути дезертировали как ранее арестованные дезертиры, так и сопровождавший их конвой. Приведем протоколы допросов обвиняемых «в отпущении белогвардейцев» – свидетельства побега одного из заключенных со слов конвоиров и заключенных. Конвоирам Максимову, Новожилову, Симонову, Бурде было поручено сопровождать дезертиров Скороходова и Мельникова.

Конвоир Максимов на допросе показал следующее: «27 марта 1920 г. я с тремя конвоирами был назначен сопровождать 7 человек из села Усть-Сыльма в с. Покча, выше Чердыни верст на пять. В ближайшем селе… мне добавили арестованного, число конвоиров осталось тем же. Дойдя до с. Щугур, я еще взял 8 арестованных красноармейцев и добавили к ним 2 конвоиров… Мы двинулись по р. Печере на Чердынь… Дойдя до деревни Скаляп, мы дальше двигаться уже не могли, так как лед тронулся, запасы тоже вышли. Я решил переждать распутицу в этой деревне, другой дороги больше не было никакой. На мою просьбу дать квартиру, чтобы удобней было наблюдать за арестованными, председатель ответил отказом, так как такой большой дом для 16 человек не оказался, деревня была маленькая. Пришлось разместиться так: я с 5 человеками (все офицеры) – на одной, на другой – 3 арестованных и 2 конвоира, остальные – 8 арестованных и 2 конвоира – на 3-ей квартире. В этой деревне мы прожили с 13 по 22 апреля. 20 числа утром, когда я со своими арестованным зашел на 2-ю квартиру, чтобы их поторопить, то увидел, что одного арестованного нет… Я спросил, где арестованный, Симонов сказал, что куда-то ушел, но куда ушел, он не знает… Добавил, что у арестованного болели сильно зубы… Симонов даже не смог сказать, в какое время ушел арестованный. Новожилова, другого конвоира, в это время не было. По его объяснению, он ходил искать хлеб. Я лично не мог проверять их все время, так как сам стоял на посту, охраняя вдвоем с помощником 5 офицеров. Я их предупреждал, что вся ответственность за побег ляжет на них, но видимо, не помогло. Товарища Новожилова я отправил вниз по реке до ближайшего села… и там же разослал людей во все стороны, но так как кругом лес, погода была скверная – метель, что найти было трудно. В тот же день вечером за нами пришел пароход, и мы поплыли дальше. Относительно поступка Симонова я ничего сказать не могу, толку я от него не добился никакого. Себя я виновным непосредственно не считаю»39.

Другой конвоир, Новожилов, поведал на допросе подробности побега: «В ночь с 19 на 20 марта 1920 г. я пошел за хлебом в деревню, один из крестьян меня накормил, я вышел с ним покурить в избу, сел на лавку, навалился на койку и незаметно для себя уснул. Проснулся утром. Когда пришел Симонов, то он сказал, что один из заключенных сбежал. Симонов передавал так, что бежавший просился у него оправиться, потом у него болели зубы, и он все просился выйти, так как от боли не мог найти себе места. Днем, когда я был с арестованными, то убежавший при мне все сильно жаловался на зубы, клал в рот табак и т. д. Симонов говорил, что он выйти за арестованным не мог на улицу, так как в его ответственности было еще 2. Когда я пришел утром часов около 5, то 2 арестованных еще спали. Бросились искать во все стороны, но кругом лес, поднялась метель…»40.

Как следует из документа, уклонение от службы у конвоиров было обусловлено чересчур затяжным преодолением расстояния, т. е. они не спешили добраться до конечного пункта. В протоколе допроса прослеживается «взаимопонимание» между конвоирами и арестованными, что проявилось в предоставлении последним удобного случая совершить побег и путаных показаниях обвиняемых на допросе.

Заключенный Скороходов рассказывал: «Побег Мельникова произошел следующим образом: во-первых, всю дорогу от Щугора до деревни Скаляп на расстоянии верст 200–250 Мельников вел себя прекрасно, абсолютно не вызывая никаких подозрений. Старший конвоир Максимов все время не выпускал его из наблюдения. Одним словом за эти 10 дней самого тяжелого пути Мельников насколько мог усыпил бдительность конвоиров. Придя в деревню, и прожив там неделю, Мельников жаловался на зубы, а накануне отъезда стал очень сильно жаловаться на зубную боль, даже повязался платком, чего раньше не делал. Накануне, часов в 12 ночи, я не помню, был ли Новожилов, но Симонов был все время, лег спать рядом с Мельниковым. Рассказывал потом, что ночью он видел, что Мельников встал и вышел… пользовался доверием, этому очевидно Симонов не придал особого значения, потому что он вышел и этим дал возможность тому уйти. О каком-либо подкупе Мельниковым конвоиров не может быть и речи, так как денег у Мельникова не было. Я лично приписываю побег излишней доверчивости и разгильдяйству Симонова. Хотя Мельников мог явно усыпить бдительность и не такого человека, как Симонов. Последняя зубная боль была явно симуляцией»41.

Конвоир Максимов на повторном допросе показал: «29 марта мне поручили сопровождать арестованных в Чердынь 7 человек. Конвой состоял из 4 лиц, в том числе и я. Продвинулись на 100 верст, еще дали 1 арестованного Мельникова, но конвоира не дали. В селе Щугоре дали еще конвоира, в числе которых был и Симонов Петр, но арестованных дали еще 8 человек. Следовательно, конвоирам в числе 6 человек поручено сопровождать арестованных белогвардейцев. Пройдя от села Щугора 300 верст, подошли к реке. Ждали парохода. Ждать парохода пришлось более 2 недель. Настала распутица. В деревне близ реки я разместил арестованных в 3 домах. Под свою охрану взял 8 человек арестованных. В другую избу – 5 человек, где поставил часовыми Новожилова и Симонова (над бежавшим белобандитом Мельниковым). Предупредив их, чтобы особенно зорко смотрели за Мельниковым… Явился утром в дом, где помещались арестованные, в том числе и Мельников, охраняемые Новожиловым и Симоновым, обнаружил, что одного арестованного (Мельникова), которого было строго наказано бдительно смотреть, не оказалось. Спросив у Симонова, где один арестованный, и часовой Новожилов узнал, что арестованный наверное убежал, так как он часто выходил ночью на двор, объясняя, что у него болят зубы, а Новожилов, уйдя еще с вечера за хлебом, до сих пор тоже не явился. Тогда мною были приняты все меры к розыску бежавшего из-под ареста Мельникова, т. е. были обысканы все строения в деревне, а также дороги и лес, но найти не могли. Спросив Новожилова, почему он оставил в казарме одного Симонова, ответил, что когда пошел за хлебом к одному из крестьян деревни – пил чай и заснул. Проснулся утром»42.

Конвоир Василий Бурда показал: «Я с пятью конвоирами охранял троих арестованных. Приехав ночью в деревню, я пошел к сельскому председателю, чтобы дали смену подвод. Когда я уходил, конвоир Черемисинов водил одного из арестованных оправиться, который у него и убежал. По объяснению Черемисинова, у него винтовка была заряжена 4 патронами и второпях патроны перевернулись, и из-за этого он не мог стрелять в убегавшего арестованного белогвардейца. Но поднял тревогу, к нему пришел на помощь конвоир Сухарев Марк и начали стрелять в убегавшего арестанта, но так как было тепло, и был близко от деревни лес, а дорога шла в лес, то попасть в арестованного не пришлось. Принял все меры к розыску, но найти не мог»43.

30 июня 1920 г. Пермский отдел военно-революционного трибунала предъявил конвоирам обвинение «в нарушении правил караульной службы, последствием чего был побег арестованных»: «13 апреля 1920 года в деревне Скаляп Чердынского уезда Новожилов, будучи караульным нескольких арестованных, самовольно ушел с поста, оставив там одного только товарища Симонова, который естественно не мог нести надлежащего надзора за тремя арестованными, чем воспользовался один из последних – Мельников и скрылся. При этом Новожилов был своевременно предупрежден, что Мельников – опасный преступник, за которым следует иметь усиленный надзор, что подсудимый Максимов во время побега находился в другом помещении, охраняя других арестованных, своевременно о побеге Мельникова извещен не был, а когда был извещен об этом, то принял все надлежащие меры к поимке беглеца, так что в действиях Максимова ничего преступного не заключает. Подсудимый Черемисов в начале апреля 1920 года в д. Лембож Чердынского уезда, выведя арестованного белогвардейца для естественной надобности, дал ему возможность скрыться… Подсудимых Новожилова и Черемисова 22 лет заключить в рабочий дом с употреблением на принудительных работах сроком: Новожилова на 5 лет, а Черемисова – на два года. Но за силой амнистии 1 мая 1920 года сократить этот срок для Новожилова до 2,5 лет, а для Черемисова до одного года»44.

Показательно еще одно дело, составленное милиционером Миковым 5 сентября 1920 г., – «О задержании без документов гражданина Екатеринбургской губернии Алапаевского уезда деревни Раскатихи, Ф.А. Гуськова 33 лет, красноармейца, бежавшего из Перми, из 6-й части легкой батареи, пробиравшегося по подложным документам за № 547»45.

При обыске у задержанного красноармейца Гуськова были обнаружены следующие документы: коммунистическая

программа, лист поддельный с печатью, именной список (?), политическая книжка, ножик, деньги советские на сумму 1046 рублей, сухарный мешок, рубаха, личные вещи, шинель.

Из протокола дознания от 7 сентября 1920 г. следовало: «Я, Гуськов, красноармеец 6-й батареи из Перми пробираюсь домой в деревню Раскатиху, за хлебом, ввиду нехватки красноармейского пайка. Отпуска из своей части не имею. Увольнительный билет от командира 6-й отдельной запасной легкой батареи за № 621 я не получал, этот увольнительный билет подделан нами троими: писал я, расписывались товарищи – Юрьев Степан – красноармеец и Подкин Павел – красноармеец в одной части со мною. Штамп командира подделан мною карандашом. Советской печати у нас нет. Бумага чистая в 2-х экземплярах с печатью Раскатихинского сельского исполкома взята мною из архива сельского совета той же деревни… Из Перми шли пешком, на поезде ехать побоялись. Знаю хорошо – без отпуска из части отлучаться строго воспрещается. Знаем: печати и штампы не действительны и не получается подделать. Признаю: действительно виноват, но не с целью убежать из части, только из дома, забрать хлеба и сухарей и обратно явиться в часть. Из своей части из Перми мы ушли 27 августа 1920 года, больше показать ничего не могу»46.

Протокол дознания П. Подкина, составленный 7 сентября 1920 г. агентом уголовного розыска И. Огневым, раскрывает «механизм» незаконной временной отлучки из части:

«Я – Подкин и товарищ Юрьев Степан из части отпуска не имели. Наша часть должна выезжать из Перми в Ирбит и поэтому мы с товарищами согласились отправиться домой.

Вопрос: По какому удостоверению вы хотели ехать домой?

Ответ: Ничего на руках мы не имели, безо всякого пропуска и отпуска отправились домой, дорогой нам – Юрьеву и мне, Подкину, товарищ Гуськов дал удостоверение № 547.

Вопрос: Откуда он взял удостоверение № 547 и действительно или нет удостоверение?

Ответ: Писал Гуськов по нашему соглашению, а кто подписывал – я не знаю, удостоверение поддельное.

Вопрос: Вы подписывали или нет удостоверение?

Ответ: Я удостоверение не подписывал. На удостоверении подписался я, Подкин, под фамилией Упоров.

Вопрос: На каком основании вы подписали удостоверение под чужой фамилией?

Ответ: Упоров в это время был председателем Раскатихинского сельсовета, поэтому и расписался.

Вопрос: На этом удостоверении кто еще, кроме тебя, расписался и за кого?

Ответ: Я не видал, который из товарищей подписывал и какую фамилию.

Вопрос: Разрешается или нет отлучаться из части без отпуска?

Ответ: Не разрешается, а наказывают за отлучку из части и за дезертирство.

Вопрос: Кем являетесь вы теперь?

Ответ: Ясно – дезертир.

Вопрос: Почему вы подделали документы?

Ответ: Хотели пробраться домой и из дома в часть свою явиться.

Вопрос: Давно или нет вы из части?

Ответ: Вторая неделя от 7 сентября.

Вопрос: Признаете себя виновными?

Ответ: Ясно, признаю. Больше показать ничего не могу»47.

Из заключения протокола дознания от 7 сентября 1920 г.: «Красноармейцы 6-й батареи – Ф.А. Гуськов, П.Д. Подкин, С.Н. Юрьев – сообща из своей части убежали… Гуськов служил председателем сельского совета Раскатихинского общества, где заготовил бумаги со штампом и печатью, имелась у Гуськова переводная бумага, при помощи которой подделал штампы командира 6-й батареи. Писал удостоверение и давал подписывать товарищу Подкину, который по соглашению в едином смысле, подписал на удостоверении № 547 под фамилией председателя А. Упорова. Юрьев Степан сообща подписал на удостоверении под фамилией председателя Аромашевской волости Ф. Баянкина, а остальные подписи за секретарем подписал Гуськов. Все вышеуказанные сознались в своем показании и признали себя виновным в дезертирстве и в подделке документов»48.

В 1920 г. возникла и далее прослеживается практика допроса дезертиров милицией уголовного розыска. Так, 7 ноября в милицию Алапаевского уезда Екатеринбургской губернии поступило заявление того же Ф.А. Гуськова: «Я, нижеподписавшийся красноармеец (Феодосий Гуськов), в отделе легкой запасной батарее, сделал великую ошибку и преступления, я бессмысленно глубоко ошибся, ходатайствую о помиловании и желаю честно добровольно идти в ряды Красной армии, сделанные преступления не по сознательности с целью удовлетворить себя пищей и опять вернуться в свою часть. Настоящим даю обещание честно добросовестно служить Рабоче-крестьянской советской власти. Я – крестьянин бедного происхождения»49.

Росту дезертирства способствовала и задержка с выплатой полагающегося денежного пособия семьям красноармейцев^50. Так, 12 декабря 1919 г. военный комиссар Савинской волости сообщал военному комиссару Осинского уезда, что недовольство семей красноармейцев вызвала несправедливая выдача пособий тем семьям, члены которых под видом ухода в военкомат тайно возвращались обратно^51.

6 мая 1920 г. на экстренном совещании Пермской губкомдезертир рассматривались причины распространения дезертирства и изыскание мер борьбы с ним. Докладчик Соловьев отметил, что советскими учреждениями принималось на службу большое количество дезертиров-красноармейцев, приехавших в кратковременный отпуск, это и стало причиной усиления дезертирства. Соловьев рассказывал: «Приехавший какой-либо красноармеец в отпуск, поступает на службу при волостных организациях, затем письменно сообщает об этом товарищам, находящихся в рядах армии, и тем самым заражает массу, которая стремится тем же путем [подделкой документов. —А.Д.] приехать к месту своего жительства и тем же путем устроиться»52.

Рассматривались и другие причины роста дезертирства. Среди них небольшая численность отрядов по борьбе с дезертирством —10, 15, 20 и 30 человек. Существенно повлиять на искоренение дезертирства они не могли. Отмечалось, что, получая жалованье 600 руб. в месяц, красноармейцы «не в состоянии были покупать себе продовольствие по вольным ценам, и принуждены добывать его нечестно». «Дезертиры, направляемые в штрафные роты для отбытия наказания и производства различных тяжелых работ, совершенно не обмундированы. Гарнизонная гауптвахта слишком мала, и в ряде случаев дезертиров, прибывающих из уездов, комендант отказывается принимать ввиду переполненности помещения»53, «комдезертиры не имеют никакой технической возможности организовать секретную контрразведку, красноармейцы, посылаемые в уезды для секретной агентуры, никаких реальных результатов почти не дают»54.

За октябрь 1920 г., по обобщенным данным, дезертировали: в Пермском уезде – 108 человек, Кунгурском – 90, Осинском – 87, Усольском – 38, Чердынском – 1, всего – 324 человек^55. Задержано с помощью облав: по Пермскому уезду – 3 человека, Кунгурскому – 64, Оханскому – 5, Осинскому —185, Усольскому – 70, всего 327 человек^56.

Таким образом, причин, равно как и способов уклонения от службы в Красной армии, к этому времени накопилось много. Это свидетельствовало о том, что предпринимаемые меры борьбы с дезертирством оказывались неэффективными. Кроме того, не был отработан механизм воздействия этих мер. Чтобы это понять, требовались время и опыт.

Следует также отметить, что способы уклонения среди тех, кто впервые воевал, не отличались особой изобретательностью: дезертиры были просты и наивны, как и сами меры. Введение мер создавало лишь видимость борьбы с дезертирством и заботы о красноармейцах. Серьезным препятствием являлись разруха на транспорте и нехватка тягловой силы, так как затруднялась доставка продовольствия военнослужащим и в то же время, как было указано выше, задерживалась их отправка на фронт.

Парадоксально, но на данном этапе мало кого всерьез волновала проблема дезертирства. К тому же нехватка продовольствия и трудное финансово-материальное положение размывали границу между дезертирами, теми, кто с ними должен был бороться, и населением. Такие факты, как продажа казенного обмундирования или посылка его родственникам, предоставление возможности побега дезертирам – свидетельствовали о полном равнодушии к проблеме.

Кроме того, из-за невозможности отправить мобилизованных и дезертиров на фронт помещения для их содержания становились переполненными. Их не имелось в нужном количестве, да и не были они приспособлены для проживания большого количества людей. Это создавало благоприятные условия для последующего распространения дезертирства и болезней, роста преступности.

Все это вместе взятое подрывало тыл, ослабляло фронт и обостряло противостояние с Советской властью, что способствовало распространению бандитизма.

* * *

Тяжелейшая хозяйственная и социально-политическая ситуация зачастую опровергала пропагандистские усилия и обесценивала затраты большевиков на пропаганду. Хозяйственные трудности создавали благоприятную почву для недовольства крестьян властью, с одной стороны, и дезертирства, как последствие этого недовольства, – с другой.

Одним из наиболее ярких проявлений неспособности местных советских учреждений делом доказать правоту своих слов и искренность обещаний, что особенно важно для крестьян, стала плачевая ситуация с оказанием помощи семьям добросовестных красноармейцев. Эта помощь, как уже отмечалось, рассматривалась в качестве важнейшей предупредительной меры против дезертирства и формально продолжала активно применяться.

Распоряжением Центркомдезертир от 20 апреля 1920 г. в ее подчинение переходили комиссии по оказанию помощи семьям красноармейцев (комкрасхозы), которые были учреждены при губернских, уездных и волостных земельных отделах. Напомним: в состав губернских и уездных комиссий входили по одному представителю от исполкома, земельного отдела, военного комиссариата, отдела социального обеспечения, финансового комитета, в состав волостных комиссий – по одному представителю от исполкома и земельного отдела, а также военного комиссариата^57.

Уездные комкрасхозы после того, как определили степень нуждаемости семьи красноармейца, должны были издавать инструкции для волостных комкрасхозов. При этом старший член семьи имел право подать жалобу на постановление волостной комиссии в уездную в течение семи дней, окончательное решение которой могло быть изменено губернской комиссией. Волостным комкрасхозам следовало составлять списки семей красноармейцев с указанием волости, деревни, ФИО красноармейца, состава семьи, размера площади хозяйства и обеспечения его семенами, живым и мертвым инвентарем^58.

После обследования материального положения семей красноармейцев волостные комкрасхозы зачисляли их в соответствующий разряд на получение ссуды, которая затем предоставлялась на утверждение в уездную комкрасхоз^59. Ссуды выдавались на наем рабочих рук, приобретение семян, живого и мертвого инвентаря. Размер их зависел от размера хозяйства и состава семьи. Ссуды выдавались натурой: семенами, сельскохозяйственным и мертвым инвентарем, помощью рабочей силой и лишь в крайних случаях «при полной невозможности натурализовать ссуду таковая выдавалась в денежной форме»60.

Волостные комкрасхозы определяли сроки погашения ссуд путем сдачи излишков урожая по нормам Наркомпрода в течение срока не дольше, чем три года со дня получения. Волостным и уездным комиссиям следовало следить за тем, «чтобы отпущенные семье красноармейца средства шли на поддержание хозяйства, а не на другие цели. В противном случае выдачи ссуд прекращались»61.

В Пермской губернии уездные и волостные комкрасхозы существовали, но их деятельность, как и деятельность других советских учреждений в уездах и волостях, в большинстве своем была формальной. Чтобы помощь оказывалась своевременно и действительно тем, кто в ней нуждался, необходимо было, как минимум, знать, сколько имелось таких семей и обследовать их материальное состояние. Эта громоздкая работа была невыполнима, во-первых, ввиду отсутствия специальных работников, во-вторых, требовала времени, и, наконец, в-третьих, комиссии не располагали средствами и материальными ресурсами для оказания такой помощи.

В результате семьи красноармейцев не получали помощи, становились объектом притязания тех же властей в плане выполнения разного рода повинностей. Положение осложнялось в результате прибытия военнослужащих, которых также следовало учитывать. Наступала полная неразбериха. Некоторые военнослужащие не имели на руках нужного удостоверения, которое могло бы свидетельствовать о их добросовестной службе. Судя по сохранившимся документам, комкрасхозы все данные о количестве семей «брали с потолка», заявляли в губпродком и получали совсем не то количество, сколько требовалось, а намного меньше.

Одним из неизбежных последствий этого стало массовое недовольство членов семей красноармейцев, которое с помощью почты передавалось на фронт. Политические сводки пермского отделения военной цензуры за март 1920 г. содержат письма красноармейцев с жалобами их родственников на произвол местных властей: «отобрали последнее», «возвращайся домой», «все дома – ты один воюешь» и т. п.

Из поселка Бондюг Чердынского уезда писали: «Дорогой сын, у нас ребята все еще на учете, и все находятся дома»62. Из Ново-Ильинска сообщали на фронт: «У нас здесь все солдаты на учете. Иван в кузнице, а остальные – в лесном отделе, ты как-нибудь вырывайся домой»63. Из села Частых сообщали: «Твой дядя Кирилл Малафеевич живет дома, Федор Андреевич тоже дома живет»64. Из села Егвы Пермского уезда писали: «Ваня Буруносов жил дома, все вспахал, никто не знал»65. Из Перми сообщали на фронт: «Ребята живут дома, Викул дома дезертиром, Кипр дома тоже дезертир. Сережа дома. Волотька Тихонов дома на учете: на столбе смотрит за пожаром. Осип Павлович дома. Общество не выказывает дезертиров»66.

Шли на фронт и более обстоятельные и мрачные описания тяжелейшей хозяйственной ситуации в тылу, которые содержали осуждение политики военного коммунизма, а также вопрос «за что воюешь?».

Так, из деревни Березовой Корепинской волости Чердынского уезда писали: «Вася, вы за что воюете? Здесь нас сжали в корку Красной армии начальство. Бросайте войну и бежите прочь, с фронта. Здесь отцов и матерей совсем разоряют до последней рубашки. Стража все дрова и бревна все заклеймили, теперь даже крестьянской дачи не стало, все стало казенное. Которое деревцо стоит под окном, и оно стало казенное. В крестьянской избе даже и на метлу негде срубить. Вот какую свободу вы завоевали»67.

С завода «Ножовка» Оханского уезда писали: «У нас в деревне беспорядки. Пришли раз солдаты, увели у нас корову молоденькую. Накладывают очень большие налоги. Если есть в амбаре пуд муки, то полпуда отбирают. Не знаем, как и жить… Председатель Санко Саламеич набрал 25 человек солдат, взяли корову и увели… Житье очень плохое. Слово сказать сейчас нельзя, а то арестуют. Еще у нас отбирают картошку и яйца. Петя, эта власть очень плохая»68.

Из Верхне-Чусовских городков сообщали: «Товарищи не обращают внимания на красноармейские семьи, которые сидят у власти. Придем просить хлеба – они говорят: „Нету, только служащим“. А красноармейские семьи пускай с голоду помирают? Зачем же Филипп это так? Разве ты не работал? Разве ты не приносил революции пользу? Мне кажется, втрое больше принес пользы, чем они»69.

С завода «Нытва» писали на фронт: «Когда ты уехал, у нас отобрали весь невод, и веревки, и землю. Шурка поспорил – его арестовали. Денег не дали. Ну чем мы будем теперь кормиться? Всех разорили. Во-первых, землю отобрали, во-вторых, невод. Значит, мы лишимся коровы и лошади. Говорили, что рыбу армии, а теперь выдают населению, а оно меняет на хлеб. Ну что теперь будем делать. Никто не работает. Два добровольца. Если бы не служба, то я бы к самому Ленину пошла. Что это такое? Два добровольца, а всех разорили»70.

Некто писал своему брату: «Дорогой брат Ваня. Сообщаю Вам про домашнее обстоятельство. Живем незавидно. Хлеба имеем скудно и приобрести его негде. Товарищи осенью свой отобрали, обещали привезти из Сибири, но пока ни одного фунта не видим. Когда я был на службе, то в газетах читал, что семьи красноармейцев всем удовлетворены по неделе, оказывается, напротив, не только удовлетворяют, а остальное отбирают. У нас дома 12 человек. Имеем 2 коровы, на пропитанье самим не хватает, а уездный упродком требует сдавать по 2 фунта молока с коровы ежедневно. Кроме того, требуют по 3 фунта масла тоже с каждой коровы. Привезли в волость в ноябре месяце мануфактуру и по сие время не выдают. Хотя из центра было предписание. Нас дразнят, как малых детей. Велели вырубить нашей волости 300 кубов дров, тогда говорили – выдадим мануфактуру, затем требуют выполнить 60 % хлебную разверстку, ее выполнили. Следующие предписания 400 процентов картошки, но ее такое количество не могли выполнить, теперь требуют молоко…»71.

И в другом письме были описаны такие же беды: «Дорогой товарищ, сообщаю тебе, что у нас здесь в исполкоме нет никакого порядка, коммунисты почти грабят. Со слов одного товарища, в одно время был приглашен крестьянами поп для молитв, и было пожертвовано попу много хлеба и денег, наши товарищи коммунисты все это отобрали у него и даже деньги. Недовольство растет в крестьянах. Еще коммунисты набрали себе много хлеба, а бедные крестьяне остались совсем без хлеба, красноармейкам не оказывают никакой помощи»72.

Таким образом, семьи красноармейцев не только не получали обещанной помощи, но и становились объектом самой беспощадной продразверстки и даже репрессий в случае проявления недовольства.

Как показывают современные исследования по разным регионам страны, именно подобные письма из дома, содержащие сведения о разорении хозяйства и голоде семей по причине продразверстки, о большевистских репрессиях, о росте недовольства насилием, творимым советскими и партийными властями, часто становились решающим фактором разложения красноармейской массы, решающим толчком к дезертирству и антисоветским выступлениям^73.

В этой ситуации все меры борьбы с дезертирством, предупредительные и карательные, не приносили решающего перелома в пользу большевиков на фронте противодействия дезертирству.

«Жить страшно, много дезертиров, много убивают людей»: участие дезертиров в бандитизме и антибольшевистском повстанческом движении

Дезертирство из Красной армии, как и в 1919 г., продолжало активно питать как бандитизм, уголовный и политический, так и крестьянское повстанческое движение. И несмотря на возвращение основной массы дезертиров в «недели добровольной явки», наиболее злостная и непримиримая их часть – бандиты – продолжали вести борьбу с Советской властью.

К началу 1920 г. в Пермской губернии существовало уже несколько организованных бандитских групп численностью от 15 до 30 человек: банда Черных Гусаров, в Осинском уезде – банда Кетова, Усольском – банда Падерина^74, Пермском – банда И.А. Ботова (27 лет)75, Чердынском – банда Пыстова.

В докладе начальника отделения по борьбе с бандитизмом Госполитотдела Вотской области Г. Горбунова за 1921 г. говорилось: «История возникновения бандитизма на территории Вотской области является более на почве того, что масса людей, которые в 1917–1918 гг. привыкла жить ничего не делая, к ним зачастую примыкают бежавшие дезертиры, после чего они живут грабежами и вооруженными налетами на мирных жителей… и далее возникают банды на политической почве»76. При этом отмечался «узкий кругозор преступников и их политическая невоспитанность и взгляд на Советскую власть, как на своего врага»77.

2 января в Пермском уезде дезертиры совершили дерзкое нападение одновременно на военкомат и исполком. Для расследования дела из Пермской губЧК был направлен военный комиссар П.А. Плессов, который, опросив свидетелей, восстановил картину случившегося.

По словам очевидцев, бандиты – уроженцы Курашимской волости – в количестве 15 человек напали на исполком в половине восьмого вечера, когда тот уже был закрыт. В помещении оставался дежурный милиционер Тимофей Дмитриевич, посыльные – Петр Васильевич Мохов и Семен Александрович Семенов, а также сторож исполкома Михаил Козьминович Сенокосов. Сначала бандиты постучались в дверь, но их не впустили. Сломав окно, они проникли внутрь. Все, кто находились в исполкоме, испугались настолько, что не приняли никаких мер сопротивления, хотя у них было оружие.

Очевидцы показали: «Бандиты первым долгом арестовали одного посыльного и посадили под арест. Другого посыльного заставили держать ихнюю лошадь, а милиционеру Сенокосову приказали указать, где что имеется доброго в исполкоме»78. После этого бандиты забрали книги, документы, канцелярские принадлежности. Далее они принялись разбивать принадлежащий кредитному товариществу денежный ящик.

То же самое бандиты проделали с военкоматом. В половине восьмого вечера в помещение ворвались «около восьми человек» и приказали: «Вы арестованы, руки вверх». Как вспоминал позднее сам комиссар Лопатин, он выбежал из канцелярии в соседнюю комнату за револьвером и бомбой, но путь ему преградили. Лопатин не растерялся, выбросился из окна второго этажа, благодаря чему спасся. По нему открыли огонь, но промахнулись. Бандиты же из комиссариата унесли все, что только можно было. После налета, кроме поломанных столов, ничего не осталось. Бандиты забрали книги и документы. Милиционера Сенокосова убили и зверски изуродовали в трех верстах от Курашима^79.

Данный документ – свидетельство того, что даже при наличии оружия служащие волисполкома и военкомата не всегда могли отбить нападение бандитов, спасти документы, зачастую секретные, отстоять государственное имущество и защитить самих себя. Внезапность нападения, вечернее время суток, нерешительность, неосторожность, отсутствие опыта борьбы с бандитизмом – факторы, стоившие жизни многим советским и партийным работникам. Безусловно, бандиты, обладавшие опытом, были хорошо осведомлены о своих жертвах и о том, как они будут вести себя во время нападения.

Следует принять во внимание, что в условиях кадровой проблемы партийные и советские работники в массе своей не были предназначены и подготовлены к ведению подобного рода борьбы, а потому становились легкой добычей. Не могли они «взять ни количеством, ни качеством». Те, кто действительно сможет вести эту борьбу, появятся позднее. И по своей выучке, боевому опыту, решительности и беспощадности они не будут уступать бандитам. Но отличать их от последних станут большевистская идейность и преданность Советской власти.

В январе в Осинском уезде были зверски убиты красноармейцы. В протоколе от 3 января 1920 г. комиссией в составе представителей уездкомдезертир Малкова и исполкома Гамова, а также фельдшера Анисимова были записаны результаты обследования тел убитых И. Постникова (рассеченная челюсть, сквозное ранение груди, пулевое ранение в сердце), Н. Устинова (перерезано горло, разбита челюсть, травма теменной кости, пулевое ранение в правое плечо, перелом левой голени, все тело избито) и И. Чебыкина (огнестрельная рана в шею, перерублено горло, сквозное ранение правой ключицы, правая рука совсем перерублена по кисти, перелом левого бедра, «связка левой ступни перерублена напрочь, на правой ступне две раны, отбит правый малый палец»)80.

Из деревни Паль Ошьинской волости Осинского уезда тогда писали: «Жить страшно, много дезертиров, много убивают людей. Иди домой, все товарищи твои дома, только тебя нет»81.

Не были редкостью и конфликты крестьян с представителями власти Советов, которые вспыхивали на «бытовой» почве.

Так, 13 марта 1920 г. старший милиционер Ильинской волости М. Пименов допросил секретаря Ильинского исполкома И.П. Черных, который объяснил по делу обвиняемого В.С. Щукина следующее: «13 марта 1920 г. к нам в Ильинский исполком явился гражданин деревни Левиной Щукин Венедикт Сергеевич и стал говорить, что все красные делают не так, что „все у нас отбирают. Взяли у меня телегу. Это все идет насмешка. Куда зимой телегу. Зимой не телегах не ездят“. Председатель Ильинского исполкома говорит, что про себя взяли телегу еще осенью. Затем Щукин говорил, что „все как *** и называл служащих ***“. Когда я, Черных, секретарь исполкома, подошел к председателю и попросил составить протокол на Щукина за его выражения в предсутственном месте и присутствии канцеляристов женского пола, чтобы он здесь не выражался, гражданин Щукин сказал, „хоть ставьте 20 протоколов“, после чего я его вывел из канцелярии»82.

Наибольшую известность получила банда Кетова. Впервые в сводках эта фамилия упоминается в декабре 1919 г.: «В Больше-Усинской волости бегает злостный дезертир Егорка Кетов, который убил при облаве одного коммуниста и задержать которого не удалось»83.

Документы более поздние свидетельствуют о широком размахе его бандитских действий. Из Осинского уездного отдела народного образования заведующий единой школой в марте 1920 г. докладывал в Пермский губком партии: «В Больше-Усинском районе учительство парализовано в работе выступлениями белогвардейца Кетова, который, кроме убийств советских работников, ходит по школам, насилует, грабит. Например, в деревне Иргиш трое бандитов приходят ночью в квартиру учительниц, издеваются, забрали все, что было (деньги, белье). Хотели вести с собой одну из них… только слезы матери-старушки помогли ей остаться дома, но, уходя, бандиты предупредили, что скоро придут. Сегодня сообщают такие же издевательства из других школ. Уездный отдел народного образования просит принять меры, иначе запуганное учительство, не будет работниками, которых мы видим в Больше-Усинском районе»84.

В Осинском уезде в одном из донесений местных советских работников уездным властям сообщалось: «Дезертир Кетов подбросил письмо, где пишет, что нападет на исполком. Видно, что он серьезно организует бывших колчаковцев, и вообще дезертиры начинают открыто появляться по деревням. Красноармейцев в настоящее время в волости нет»85.

Точное количество совершенных бандой Кетова убийств, насилий и грабежей до сих пор неизвестно. Впоследствии банда была разбита, а сам главарь банды, будучи ранен, отбивался до тех пор, пока не был убит^86.

О совершаемых дезертирами преступлениях свидетельствовали крестьяне села Елово Осинского уезда: «У нас очень много дезертиров в лесах, бывшего нашего квартиранта Ивана убили»87. Из Оханского уезда сообщали: «Нынче нельзя никуда ходить, так как кругом дезертиры, которые ловят проходящих, и даже убивают»88. Из Чердынского уезда приходили схожие сведения: «Замечается в некоторых местах антисоветская пропаганда, большей частью со стороны кулачества и вернувшихся от белых. В Закамском крае убили 4 лошадей, крестьянина, ранили милиционера и коммуниста»89.

В Ново-Артауловской волости дезертиры заявили, что живыми в руки не дадутся. Ограбили случайных прохожих: раздели донага, забрали одежду, хлеб и деньги. Среди потерпевших было восемь рабочих. В лесу дезертиры убили женщину и 13-летнюю девочку^90.

Многие советские работники в то время небезосновательно полагали, что совершаемые дезертирами преступления в отношении крестьян были местью за их поворот в сторону власти Советов: «Почва злостных дезертиров самая зверская к населению, которое идет навстречу нашим отрядам. Дезертиры мстят, уводят лошадей, забирают имущество»91.

Дезертирам, как правило, недоставало оружия фабричного производства, поэтому ими использовалось подручное и самодельное. В деревне Баржуково Красноуфимского уезда участники выступлений были вооружены топорами, ломами, железными лопатами и самодельными пиками^92. Оружие, а также одежду, документы и хлеб дезертиры часто отбирали у своих жертв.

Совершались нападения и на представителей советских учреждений: военных комиссаров, политработников, работников исполкомов Советов, комиссий по борьбе с дезертирством, ЧК, а также «конкурентов» дезертиров по выкачке хлеба – продовольственных агентов. Подобное случалось и в других губерниях, например, в Тамбовской. Местные крестьяне вспоминали: «У нас много еще старого режима держатся. Народ верит, что я стою за коммунистов, и муж мой коммунист. Они не выносят коммунистов и говорят, что „хочут резать их“. Тятенька говорит, что „если пойдут на коммунистов войной, то я первый пойду. Ружья не будет – с палкой пойду. Всех их надо перевешать, а то мы работаем, а нас на 1 фунт хотят поставить, и мы не будем для них работать“. Все говорили, что офицера на нашей шее лежат, а теперь потяжелее легли коммунисты, они не служат, а обижают, а мы им плотим. В 1919 году в июле у нас было восстание. Восстали все старый и малый с пиками в руках и на лошадях с дробовиками, одним словом, кто с чем мог на своих лошадях против ненавистной нам белой банды, против которой и я шел до тех пор, пока не соединились с нашими российскими советскими войсками. Теперь нахожусь дома. Много есть убитых из наших ржетевцев молодых ребят и стариков много сожгли… домов во время нападения их на Режеты, но все таки мы их скоро угнали и совсем разбили, покуда живу свободно»93.

О настроениях, царивших среди злостных дезертиров и бандитов, ярко свидетельствует популярная у них песня «Доля красноармейцев». Пелась она на мотив песни «Из-за острова на стрежень…», посвященной донскому казачьему атаману Степану Разину, а слова написал санитар 9-й роты 2-го Сайгатского полка, сформированного из повстанцев в составе антибольшевистской Воткинской народной армии^94.

Будет вам, красноармейцы,

Море крови проливать

Коммунисты-добровольцы,

Вам войну пора бросать.

Было время – красовались,

Били, грабили народ,

Преизрядно наживались,

Теперь гибель вам идет.

Кровь невинно проливали

Отцов, братьев и детей.

Так у вас мечи сверкали

Над кровавою землей.

Мать земля сырая стонет

От разбойников таких.

Ветер слезно звучно воет,

Жаль невинных, дорогих…

Вы богатство отбирали

И не думали вперед,

Так и сыты не бывали —

Сколько вам в карман войдет.

Ох, проклятые, вы, звери,

Нас хотели победить.

Пасть обширная, как двери,

Всех желала проглотить.

С мирных жителей снимали

С ног насильно сапоги,

Яро смерти предавали,

Бей злодеев, победи!

Троцкий с Лениным —

Хитровцы,

Обманули целый мир.

Погибают уже немцы

Исчезает и Вампир.

Что вы плуты натворили,

Не обдумали вперед,

И программы исказили

Отвратили весь народ?

Вам не верит молодушка,

И недряхлый старый дед,

Ни детишка, ни старушка

Вам нисколько веры нет.

Вы всю совесть потеряли

Доказали зверский вид.

Жен и девиц донимали,

Совесть вам, позор и стыд.

Будет вам, покрасовались —

Вот приходит и конец.

Всех ограбить вы старались.

Плачут мать и мой отец.

Ох, и звери, вы, армейцы

Вырезали семьи.

Злые плуты, кровопийцы,

Зарывайтесь в землю!

Старый, малый, всяк стремится

Чтоб избавиться от вас,

С нетерпеньем норовится

Живодеров убивать.

Вот приходит времечко,

Отобьет последний час.

В раз потухнет солнечко,

И не будет, красных, вас.

* * *

С лета 1920 г. количество грабежей, насилий и убийств бандами дезертиров советских работников и милиционеров резко возросло. Распространенным явлением стало склонение дезертирами крестьян к выступлениям против Советской власти.

При всей активности и организованности бандформирований дезертиров у них хватало внутренних конфликтных ситуаций, возникавших на почве усложнения отношений в собственной среде. Объявленная амнистия значительно повысила процент возвращения дезертиров в «недели добровольных явок». Однако это вызвало недовольство той их части, которая бесповоротно встала на путь вооруженной борьбы. В результате нередкими стали случаи убийств дезертирами друг друга.

Так, в Больше-Усинской волости в период с 16 по 22 июля 1920 г. благодаря действиям оперативной тройки удалось задержать бандитов. На допросе они показали, что убивают своих же за то, что те являются добровольно. Тем, кто помогает бороться с дезертирством, мстят: уводят лошадей, забирают имущество^95.

В Заводо-Михайловской волости Осинского уезда летом 1920 г. орудовала банда из трех человек. Около деревни Аг-рыз бандиты грабили и убивали прохожих. Показывали при этом документы, утверждая, что они служат в милиции и от военной службы освобождены^96.

В деревне Мостовая Бабкинской волости группой в 30 человек было совершено нападение на спящий продотряд. По словам очевидцев, преступники, одетые в военную форму, подойдя, сказали: «Вы арестованы»97.

В середине июня вблизи деревень Дубовая гора и Шлыки советские работники регулярно подвергались нападению банды, численность которой достигала 80 человек. У служащего С. Тетерина забрали весь скот и имущество. Была ограблена почта. В селе Елово убили работника политического бюро уездного управления милиции Овчинникова^98. В том же селе был совершен налет на волостного военкома Шадрина. Обстреляв дом, бандиты оставили ему записку: «Если не убит, иди к нам добровольцем, брось комиссарство и коммуну»99.

В ночь на 18 июня в 12 верстах от деревни Краснояр дезертиры обстреляли милицию^100.

В июле в районе станции Шабуничи промышляла банда в 20 человек, во главе которой стояли бывший командир Красной армии, уклоняющийся от службы в течение двух лет Нечаев Афанасий Митрофанович и прапорщик Трубин Тимофей Степанович. Участники банды по 6–8 человек промышляли в разных деревнях Стряпунинской волости Оханского уезда: Алексей Лошахин – в деревне Лошахино, Федор Постников – в деревне Кинино. Бандиты проживали в землянках, устроенных в логу вблизи деревень Кошки и Одина. Продовольствие получали от лесника Корнила Нечаева, жителя Одина. Бандиты проводили тайно собрания, на которых говорили: «Вот мы скоро сформируем настоящий отряд и будем действовать самостоятельно»101.

3 июля 1920 г. в районе деревни Кайдалы Осинского уезда было совершено нападение на инструктора отряда по борьбе с дезертирством. Бандиты жестоко расправились с его женой, заколов ее штыком, и ранили семилетнюю дочь. Командир оперативной тройки № 2 Кочнев, не имея возможности самостоятельно справиться с ситуацией, обратился к осинскому военкому с просьбой выслать подкрепление ввиду большого скопления дезертиров в Печменской, Сарашевской и Рябковской волостях^102.

По данным информационных сводок особого отдела Пермской губЧК за период с 14 по 21 июля 1920 г., на границе Пермского уезда были обнаружены бандиты: «Группировал дезертирские отряды Ботов Иван Алексеевич, 27 лет, крестьянин Крылосовской волости, деревни Ботова, солдат старой армии, из армии Колчака. Гражданин Ботов тоже дезертировал и в настоящее время с оставшимися бандами дезертиров грабит целые деревни. Так, например, была ограблена деревня Баболовка Анпычевской волости Пермского уезда, где бандит Ботов Иван, назвав себя начальником уездкомдезертира, спросил крестьян: „Есть у вас дезертиры?“. Ему последовал ответ: „Нет“. Для этого он сказал: „Если найду одного дезертира, то конфискую все Ваше имущество“ и после чего пошел к бане и вывел оттуда дезертира, которого он сам посадил из своей шайки для указанной цели и этим, воспользовавшись, конфисковал все вещи у крестьян означенной деревни. После ограбления деревни Баболовка дорогой по Пермскому тракту грабил и отбирал у проезжавших разные продукты под маской заградотрояда. Меры принимаются, уездкомдезертиром вызван отряд, который поймал того самого разбойника, каковой был посажен в баню и из-за которого была ограблена деревня Баболовка, оказался под фамилией Крыласов Василий Осипович. Главари же банды как Ботов Иван и его помощники Ботовы Василий Алексеевич и Василий Степанович по сие время не пойманы, так как крестьяне извещают их о всяком приезде Советского отряда»103.

В Больше-Усинской волости уполномоченный по разверстке хлеба не имел возможности выполнять свои обязанности из-за постоянной угрозы. На тот момент было вооружено всего семь советских работников. Бандиты ежедневно группами нападали на них и сочувствующих Советской власти крестьян. Все это также сопровождалось уводом лошадей, грабежами, препятствованием проведению сельхозработ. По крестьянам, которые везли хлеб на ссыпные пункты, открывали стрельбу. Из-за нехватки кадров и оружия местное население и советские работники чувствовали себя незащищенными. Только за июль было убито 6 человек, из них – одна женщина и 5 служащих, ранено 6 человек, ограблено 14 семей^104.

В сводках Пермской губЧК за период с 15 по 31 августа 1920 г. по всей Пермской губернии отмечались факты массовости дезертирства, концентрации вооруженных дезертиров в лесах, нападений на членов продотрядов и милицию, грабежей^105. В Сарапульском уезде бандиты поджигали леса, «портили» скот, нападали на мирное население: грабили, насиловали, убивали^106.

В Осинском уезде был убит военнослужащий Красной армии, направлявшийся в Осу на переосвидетельствование, и два мальчика, ездившие за дровами. В Буевской волости дезертиры убили учителя Аряжской школы, совершали кражи лошадей. В Басинской волости обстреляли милицию^107.

В Юрлинской волости Чердынского уезда были обстреляны милиционеры. «Приехавший разжечь восстание» бандит Пыстов был задержан. В Усольском уезде бандиты разграбили деревню Коняево, убили работника продотряда, ранили милиционера. В Кунгурском уезде 12 августа была разграблена Одинцовская сельхозкоммунна и убит коммунист. Под видом красноармейцев вооруженные бандиты в количестве 80 человек из Осинского уезда перешли в Оханский^108.

В сентябре нападению подверглись крестьяне Курашимской, Юго-Камской и Ново-Ильинской волостей Пермского уезда. Одного крестьянина дезертиры раздели донага, избили и взяли 15 000 рублей старыми деньгами, отобрали 6 пудов хлеба. В Степановской волости Осинского уезда промышляла банда из 30 человек во главе с офицером и полицейским урядником^109. Бандиты обстреляли молочно-заготовительный пункт^110.

По архивным документам прослеживается зависимость частоты вооруженных нападений от погодных условий. В некоторых уездах с наступлением холодов нападения на местных жителей сопровождались взятием заложников, в числе которых были и дети. Так, в Верх-Буевской волости Осинского уезда два мальчика отправились за сеном в лес. К ним вышли двое вооруженных солдат и потребовали хлеба. Так как хлеба при них не оказалось, один из мальчиков был отправлен обратно в деревню, а другой был оставлен заложником. Привезя хлеб, он отдал его дезертирам, которые затем из ружья убили мальчиков и скрылись^111.

Такие сводки рассылались также в Управление особого отдела ВЧК, начальнику особого отдела при 1-й Революционной армии труда, начальнику особого отдела 6-й армии, особым отделам Архангельской, Вятской, Уфимской губЧК, председателю Пермской губЧК, секретарю Пермского убкомпартии РКП(б), председателю Пермского губисполкома, заведующему политотделом Пермского губвоенкомата.

В Оханском уезде в ночь на 9 сентября 1920 г. вооруженными дезертирами был «уведен» сочувствующий Советской власти крестьянин деревни Опалиха И.Х. Санников, «под предлогом ареста, якобы, в Бабки, но неизвестно кем и куда. Злодеи мстят за активность по выполнению разверсток»112. Позднее выяснилось, что несчастного жестоко избили, а потом и убили^113.

Член Осинской комиссии по борьбе с дезертирством И.К. Попов в своем докладе в Пермский губком партии большевиков от 20 октября 1920 г. отмечал: «Общая обстановка такова: в городе рабочие, служащие и вообще все слои общества были на стороне Советской власти, по отношению к партии „наоборот“ – держались выжидательно. В уезде: где в волостях населения больше в Белой армии – отношение враждебное, но на первых порах активно не проявлялось, так как не было причин; где из населения находятся в рядах Красной армии, там симпатию и даже активную поддержку встречает и Советская власть, и партия, но таких мест в Осинском уезде мало. Прошлогодние кулацкие восстания охватили весь уезд и добровольцев в Белой армии большинство, поэтому вообще партийная работа в такой обстановке трудна и не продуктивна… Обширность уезда – площадь 20 000 квадратных верст. Общее количество населения в 39 волостях 320 000 человек, что в процентном соотношении составляет на каждого коммуниста 1000 человек. В лесах по уезду до сих пор по слухам скрываются бандиты, вооружены по нескольку десятков и даже сотен, хоронятся по лесам, они не уловимы. Активно себя не проявляют за исключением отдельных случаев нападения на должностных лиц и сторонников советов»114.

В других районах бандиты сообща действовали в темное время суток, а днем разбивались на мелкие группы – от 3 до 10 человек. Ночью же совершали нападения на целые населенные пункты, убивали добровольно явившихся и сдавшихся властям дезертиров и забирали их имущество^115.

Бандиты наносили ущерб крестьянским хозяйствам во время полевых работ, срывали любые начинания советских учреждений и организаций, особенно если дело касалось сдачи хлеба и других сельхозпродуктов по продразверстке. При этом действовали быстро и слаженно. Иногда им даже не требовалось применять оружие, чтобы получить хлеб: достаточно было переодеться в форму Красной армии и беспрепятственно проникнуть в деревню. В таких случаях в сводках сообщалось: «Дезертиры напали под видом красноармейцев»116.

Вообще в годы Гражданской войны дезертиры, переодетые в форму красноармейцев, не были редкостью. В большинстве случаев обмундирование, как и оружие, являлось краденым. Все необходимое добывалось у раненых или убитых или даже приобреталось на местном рынке. Не существовало каких-либо отличительных признаков, по которым можно было определить преступника.

Так, военный комиссар Сарашевской волости отмечал, что за «неделю добровольной явки» было совершено несколько грабежей. В деревне Гарюшки дезертиры в количестве 30 человек ограбили семьи красноармейцев. В деревне Бичурино дезертиры под видом работников продотрядов собирали яйца и масло. Под видом красноармейцев еще одна банда дезертиров в 50 человек грабила прохожих^117.

В Филатовской волости Пермского уезда ночью в волисполком прибыл отряд с красноармейскими значками численностью от 22 до 40 человек – часть конных, часть на подводах. На тот момент в здании находилось примерно человек двенадцать. Неизвестные лица потребовали от членов исполкома и сотрудников губЧК документы о ходе мобилизации, после чего попытались их арестовать. Заподозрив неладное, одному из работников удалось бежать. Утром следующего дня два члена исполкома были выведены бандитами во двор и расстреляны. Узнав о расправе с сослуживцами, оставшиеся пленники выходить отказались: часть из них зверски убили в здании, другую часть бандиты увезли с собой в неизвестном направлении. Позже отправленный на поиски отряд из Усолья обнаружил тела убитых служащих. Самих же бандитов поймать не удалось^118.

В районе Ильинска Пермского уезда бандитами численностью около 100 человек были убиты милиционеры и работники губЧК. Из Филатовского исполкома унесли деньги и документы^119.

В Альняшинской волости сводки передавали, что «дезертиры открыто ходят, не давая никакой продуктивной работы, и открыто заявляют^120, что предатели и коммунисты в исполкоме будут задушены»121. В Бедряжской волости из-за часто совершаемых убийств был распущен исполком волостного Совета^122.

В деревне Краснояр Сарашевской волости дезертиры в количестве 60 человек напали на исполком. По словам очевидцев, «советские работники были все в панике». При перестрелке один бандит был убит, при нем обнаружили русскую винтовку, две бомбы, более 100 патронов^123.

По количеству совершаемых дезертирами преступлений выделялся Осинский уезд. Дезертирство и бандитизм в мае-июле 1920 г. достигли громадных размеров. Только в июле за две недели здесь было выявлено 1500 дезертиров^124. Это препятствовало Советской власти проводить в жизнь ее постановления^125. В сводках Пермской губЧК говорилось: «По случаю сильно развившегося за лето бандитизма и дезертирства партийная работа совсем встала. Бандитизм еще не изжит, и в связи с этим многие волячейки падали духом»126, «жить страшно, много дезертиров, много убивают людей»127, «работать стало очень плохо, много дезертиров, которые очень вредят и убивают советских работников»128, «у нас сейчас упорная борьба с дезертирством. Стоит отряд, но дезертиры продолжают свое дело. Грабят жителей и убивают советских служащих»129. То же происходило и в Кунгурском уезде^130.

В других уральских губерниях ситуация была схожей. В Верхне-Уральском уезде Челябинской губернии промышляли банды дезертиров, которые расстреливали советских работников, грабили казенное имущество. При этом объявили мобилизацию лиц в возрасте от 18 до 40 лет от имени Временного казачьего правительства, выдвинув лозунги: «Бей коммунистов! Да здравствует Учредительное собрание!»131. Сообщалось, что другая банда в Челябинске, руководимая местным учителем Луконцевым, имела белый флаг с полумесяцем^132.

В Троицком уезде Екатеринбургской губернии банда Макарова проводила мобилизации среди казачества (1880–1902 гг. рождения, включала в свой состав стариков, «не могущих ездить верхом». В Томской губернии банда численностью в 200 человек проживала в лесу в 10 избушках. Трех разведчиков, высланных милицией для сбора сведений о местонахождении банды, захватили в плен. Среди бандитов были офицеры и священники^133.

Сводки Пермской губЧК за вторую половину 1920 г. свидетельствовали об увеличении преступлений в Аспинской и Карьевской волостях Осинского узда. В Карьевской волости были обнаружены землянки с вооруженными дезертирами^134.

В ночь на 15 октября в Александровской волости было совершено нападение на служащего сельсовета. В пределах Елпачихинской волости наблюдалась высокая концентрация дезертиров около деревни Тулач, где позже было обнаружено несколько землянок, в которых нашли большое количество хлеба и фуража. В Красноярской волости также имело место злостное дезертирство^135.

В Сайгатской волости неподалеку от пристани Чернушка орудовала банда в количестве 30 человек под руководством бывшего полковника Иванова. В Больше-Усинской волости в ночь на 16 октября скрывавшиеся дезертиры в количестве

11 человек напали на советских работников деревни Байдеры.

В начале октября бандитизм распространился во всех уездах, проявляясь «в чистой бандитской форме». В деревне Молебка Кунгурского уезда вооруженные бандиты вместе с крестьянами терроризировали советских работников. В деревнях Воробьи и Романовка Пермского уезда орудовала банда в количестве 20 человек. При облаве были обнаружены 10 хороших снабженных обмундированием и продовольствием землянок, где нашли 4 винтовки и 800 патронов^136.

В районе Юго-Осокинского завода Осинского уезда было отправлено 4 дезертира при двух конных конвоирах. Когда они проехали девять верст в сторону Осы, на них напали

12 бандитов, которые ранили ямщика, убили троих арестованных, четвертого увели с собой в лес. Конвоиры благополучно ускакали^137.

С 15 октября по 1 ноября 1920 г. в пределах Сарашевской волости банда в семь человек нападала на прохожих вблизи деревень Константиновка, Ашапы и Сосновка. В Уинской волости вблизи деревни Чайка, речки Сыпь и Черная промышляла банда в 20 человек. В Басинской волости в деревнях Самра и Ишимово население снабжало дезертиров оружием^138. В ряде мест крестьяне вынуждены были покинуть свои дома и вместе с семьями и имуществом уйти в лес^139.

В сводках Пермской губЧК сообщалось, что Чердынский уезд «по числу бандитских явлений превышает»140, «замечаются частые случаи пропажи милиционеров иногда вместе с людьми»141.

В ноябре в Кунгурском уезде 200 человек напали на Тисовский исполком, вырезав его служащих. В соседней Молебской волости исполком вынужден был эвакуироваться в деревню Албанскую Шамарской волости. Разобраться в ситуации с отрядом в 50 человек выехал уполномоченный особого отдела Пермской губЧК Чадов вместе с уполномоченным политического бюро уездного управления милиции Лихачевым. Местные крестьяне говорили: «Бандиты татары зверски расправлялись с совработниками и их имуществом… Большинство – мобилизованная молодежь, старые солдаты, офицеры (штабс-капитан Никифоров и полковник Архипов)»142.

В Кунгурском уезде председатель волисполкома, «ожидая нападения дезертиров со стороны Молебки, приняв отряд за дезертиров, бросился бежать с несколькими коммунарами за Сылву и еще более убедился в соответствующей мысли, когда ночью… прибывший отряд принял их в свою очередь за убегающих дезертиров и произвел по ним несколько выстрелов, и тогда председатель, забежавши в баню, застрелился из бывшей с ним винтовки»143.

В Осинском уезде бандиты численностью в 300 человек с пулеметом грабили деревни и села, обстреливали и громили волисполкомы. В Елпачихинской, Красноярской, Больше-Усинской волостях ежедневно совершались налеты^144.

В том же Осинском уезде, как явствует из доклада по борьбе с дезертирством Осинского уездного управления Рабоче-крестьянской милиции, ситуация зимой 1920/21 г. была следующей: «Дезертиров в уезде около 130 человек. Объединены они небольшими партиями от 3 до 6 человек, есть и одиночные. Причины дезертирства – нежелание воевать, недоедание и недостаток одежды. Скрываются по лесам, в землянках, а также в глухих деревушках. Вооружены винтовками и револьверами, замечаются и бомбы. Дезертиры проявляют себя… требованием от населения хлеба. Добровольно явилось за отчетное время 2 дезертира. Убито при столкновениях 4 человека. Большинство дезертиров из местного кулацкого населения, но встречаются и из бедноты, которые укрываются по своей темноте и несознательности. За время с 1 января по 1 марта 1921 г. задержано 109 дезертиров»145.

* * *

Помимо открытой вооруженной борьбы бандиты вели скрытую подрывную деятельность в целях разрушения Советской власти изнутри.

Под видом советских работников бандитам удавалось не только уклониться от службы и избежать наказания за уклонение (устроившись на работу в местные учреждения), но и войти в доверие к властям с целью саботировать мероприятия, настроить крестьян против большевиков, собрать ценные сведения.

Об этом сохранились свидетельства самих бандитов, полученные в ходе разведки, проведенной чекистами. Один из них – бывший военнослужащий белой армии рассказал, как он под видом коммуниста «работал» в местной партийной ячейке: «Если удастся, то я в скором времени буду в Сибири, и буду доволен, потому что избавлюсь от этой адской работы, из-за которой с ячейкой иногда бывают ссоришки. Коммунисты везде суют свой нос, везде не по-ихнему… Я не могу примириться с тем, что сам народ идет навстречу смерти, всех решительно ожидает разруха, нищета и голод. Все, как бараны, стремятся к устройству новой жизни, а, между прочим, не заметно. Любви не существует, равенства нет, свобода слова в воздухе»146.

В Бедряжской волости Осинского уезда советскими работниками был разоблачен дезертир из колчаковской армии. По их словам, «он прибыл из Сибири, залез в Экономический отдел заведующим, но не с целью отремонтировать здания, а узнать, насколько тверда власть на местах. Собирая сведения, сообщает своей контрреволюции, которая живет в Сибири»147.

О подобном случае в губком РКП(б) докладывал член партии П. Кудымов: «Недавно возвратился из Сибири некий Киреев. Он – бывший доброволец армии покойного адмирала Колчака. Каким-то образом состоит членом РКП(б). В то время как в Пермской губернии были белые, какой-то Киреев был комендантом в с. Пянтег Чердынского уезда и производил кровавые расправы над беднотой»148.

В сводках Пермской губЧК за период с 19 по 25 августа также приводятся подобные примеры. Так, помощник командира 1-го батальона полка тылового ополчения Власов – бывший штабс-капитан, служил командиром батальона 16-го штурмового полка армии Колчака, арестовывал коммунистов, расстреливал и избивал шомполами красноармейцев^149. В Чусовских городках комендант Л.С. Артюхов помогал противникам большевиков в установлении враждебного отношения крестьян к Красной армии и Советской власти^150.

* * *

Судя по документам, изначально не было, как правило, идейных вдохновителей или организаторов будущих дезертирских банд. Бежал какой-либо крестьянин, решивший уклониться от мобилизации, или красноармеец, собиравшийся покинуть свою часть, в лес, там он случайно встречал других, таких же, как он. Постепенно налаживали быт, строили землянки или «блиндажи», место для которых выбирали тщательно, чтобы невозможно было их отыскать. Дальнейший образ жизни дезертиров определял характер их противостояния с Советской властью.

После начала проведения властью мер по борьбе с дезертирством первое время дезертиры укрывались в лесу неподалеку от селений. Продовольствием их обеспечивали родные и близкие. С созданием и развертыванием работы комдезертиров и введением наказания за укрывательство и пособничество дезертирам, с одной стороны, начались трудности в снабжении продуктами, а с другой – возникла угроза обнаружения их местонахождения (выслеживали родственников или доносили) с последующей отправкой на фронт.

На карательные меры властей группы дезертиров отвечали убийствами партийных и советских работников, крестьян – как доносителей или свидетелей.

В такой обстановке возникла и долго существовала особая форма бандитизма: в волостях, где органы Советской власти были слабы и неустойчивы, бандиты угрозами и запугиванием устанавливали контроль над советскими работниками, а с их помощью – и над местным населением. Внешне «взаимоотношения» выглядели достаточно тесными: вместе жили, гуляли, приглашали друг друга в гости, ели-пили и т. д. Крестьяне бандитов не выдавали, обеспечивали продуктами. Должностные лица по первому требованию снабжали необходимыми документами. Эти же должностные лица не забывали регулярно «отчитываться» о результатах борьбы с дезертирством перед губернскими властями. Между тем проблема дезертирства не решалась: Красная армия недополучала бойцов, а с мест поступали сведения об отсутствии

дезертиров или, напротив, – успешной борьбе с ними. Как следствие – возникновение и рост «преступлений по должности»: выдача поддельных документов, злоупотребление служебными полномочиями, незаконное присвоение и перераспределение имущества, финансовых средств и т. д.

Безусловно, борьба с дезертирством зависела от качества выполняемой работы на местах – прежде всего в уездных и волостных комиссиях. Этому препятствовало, как и в 1919 г., отсутствие подготовленных кадров – политработников, руководителей комиссий, достаточного количества оружия для ведения борьбы с дезертирами, а также желания вести эту борьбу. В тех уездах, где подобные проблемы решались, были и результаты, как например, в Усольском или Оханском уездах^151.

Отчасти раскрывает такие «взаимоотношения» между бандитами и запуганными работниками уездных и волостных советских учреждений присланная из Екатеринбурга телеграмма заместителя председателя Приуральской окружной комдезертир Моисеева от 7 октября 1920 г. в Пермскую губкомдезертир: «Из представленных докладов за август 1920 г. Уфимской и Пермской губкомдезертир указывается на массовое дезертирство в Златоустовском, Белебеевском и Чердынском уездах, которые терроризируют советских работников, и борьба с ними требовала напряженности… Уездкомдезертиры проявили в этой борьбе самое индифферентное отношение. Например, по Златоустовской и Чердынской уездкомдезертирам с 1 по 15 сентября не указывается ни единого задержанного дезертира облавами в окрестностях уезда, за исключением случайно пойманных, то есть взятых по указаниям или приведенных милицией. Нет ни единого случая конфискации имущества дезертиров и укрывателей. Только Белебеевской комдезертир задержано облавами 89 дезертиров, конфискаций ни одной и за это время не видно, абсолютно никакой продуктивной работы, даже обследований гражданских учреждений не производилось, за исключением Белебеевской и Чердынской, которыми в результате обследования задержано двое. Из сводки Кунгурской уездкомдезертир видно полное замерзание политической работы, как среди красноармейцев, так и населения, благодаря чему замечается рост массового дезертирства из частей. Да оно и понятно, так как не было проведено ни одного митинга по уезду…»152.

А дезертиры тем временем образовывали бандитские группировки, преступная деятельность которых не велась обособленно: в нее были вовлечены как органы власти, так и местные жители. Непременным для действий создаваемых дезертирами группировок становились убийства, грабежи, насилия, вымогательства. Одни банды – в зависимости от того, кто возглавлял их и каковы были политические настроения рядовых членов банды, – тяготели к политическим лозунгам, другие занимались обыкновенной уголовщиной. В отличие от политических чисто уголовные бандитские группировки не были многочисленными.

Ни о какой борьбе с дезертирами на местах не могло идти и речи. Все было формально. Потакание бандитам развязывало им руки, прививало ощущение вседозволенности и безнаказанности, и самое главное – алчности. Повсеместно шли грабежи, сопровождавшиеся убийствами и насилиями.

В то же время бандиты, совершая жестокие преступления в целях наживы, выдавали тем самым себя губернским властям. В губернии узнавали о существовании бандитских группировок и масштабах дезертирства именно таким образом, а также в результате донесений случайных очевидцев – «честных красноармейцев» или партийных работников. После этого губернский центр отправлял необходимые силы в виде отрядов особого назначения, разведывательных отрядов в целях задержания бандитов.

О приближении отрядов доносили крестьяне-осведомители соседних волостей, и бандиты уходили в лес. Как только опасность миновала, они возвращались.

Факты свидетельствуют, что, как и раньше, деревня продолжала жить по общинному принципу круговой поруки. Если в деревне, где преобладали антибольшевистские настроения, кто-то из крестьян, членов сельских органов самоуправления и советских учреждений, не выполнял требования бандитов (отказывал в выдаче хлеба, денег, имущества), а также способствовал их розыску, тот подлежал жестокой расправе или становился изгоем. Например, те же сельские органы конфисковывали имущество (иногда последнее, что было) с последующим распределением между другими членами сельского общества.

О проявлениях данного типа бандитизма в архивных источниках упоминается уже в 1918 г. В Пермско-Останинской волости Пермского уезда существовала деревушка Милкова. Совсем маленькая: всего восемь жителей. Так бы никто и никогда не узнал о ней, если бы ее совершенно случайно не обнаружили в 1920 г. заблудившиеся молодые красноармейцы из отряда Пермской уездкомдезертир.

В Пермском уезде в то время насчитывалось 50 волостей, вследствие чего контролировать территорию было очень трудно. Борьба с дезертирством здесь осуществлялась по мере возможностей и сил.

19 сентября 1920 г. отряд Пермской уездкомдезертир под командованием Желнина получил приказ произвести облаву в лесах Пермско-Останинской волости. Ввиду того, что «проводник попался малоопытный, то ушли по другому ложному пути». «Проведя одну безрезультатную ночь, и не имея компаса», на утро бойцы двинулись в путь. Только 21 сентября они вышли к деревне Милкова, а 22 сентября вблизи этой деревни нашли и землянку на 10–12 человек. Землянка оказалась пуста. Однако были обнаружены в большом количестве хлеб и мука. Тотчас же бойцы приступили к обыску домов жителей деревни, который дал следующие результаты: 2 винтовки, 50 патронов, охотничье ружье, капсюли для бомб. На деревню был наложен штраф в 77 тыс. руб., а ее жители привлечены за укрывательство к принудительным работам на 15 суток.

Во время пребывания в Пермско-Останинской волости отряд произвел 3 облавы в лесу и 12 в деревнях. Были пойманы 2 вооруженных дезертира, скрывавшихся больше года, арестованы 17 укрывателей. Позднее командир отряда Желнин в своем докладе комиссии отмечал: «Настроение населения волости, кроме деревни Милкова, кулаческое. Деревни Милкова – к Советской власти, в частности, к отрядам, резко враждебное… Семья контрреволюционная»153.

От местных крестьян бойцы узнали ужасающие подробности того, что происходило в этой волости. Вся деревня Милкова – 8 человек – регулярно производила нападения на проходящих красноармейцев с 1918 г., обезоруживая и убивая их. Со слов свидетелей, пострадало значительное количество людей, в точности невозможно сказать.

Во время восстания в том же 1918 г. в деревне Милкова были расстреляны красноармейцы и коммунисты – семь человек. Троих крестьяне зарыли тут же на месте, в трех саженях от дороги, двух других спустили под лед реки Косьвы. Бойцы нашли и вскрыли могилу, обнаружив в ней останки пяти тел.

В ходе расследования были опрошены крестьяне. Оказалось, что вся волость в течение почти трех лет принимала участие в пособничестве дезертирам и бандитам, в их укрывательстве. Запасы оружия также были обнаружены в деревнях Тихой, Красной, Юрухайновой, Панылках и Вяткиной. Но главное, что удалось выяснить – это участие в преступной и антисоветской деятельности местной партийной ячейки, ее руководителя Чащина Василия Степановича. Командир отряда Желнин в докладе напишет: «…Даже члены ячейки принимали участие в позорном нашествии колчаковских банд и теперь ясно, что ячейка организована не ради помощи Советской Республике, а для того, чтобы скрыть все тайности. Отлично обо всем знали члены ячейки и работники Советской власти… Приняты меры постановлением председателя опертройки и начальника отряда просить переорганизацию всех учреждений и организаций волости»154.

С конфискованным имуществом отряд Желнина в спешном порядке покинул пределы волости из-за угрозы нападения оставшихся бандитов. По уезжающим бойцам было дано несколько выстрелов.

Некоторых участников повстанческого движения в Пермском уезде удалось задержать. Это – Понохин Нестор Андреевич (29 лет), правая рука руководителя восстания Чащина, разоружал отступающих красноармейцев, арестовывал советских работников, коммунистов. Вместе ездили на завод Чермоз для восстановления прежней власти, где ими были расстреляны трое советских работников. Участник восстания Рычков Гавриил Егорович (39 лет) после отступления белых в 1919 г. скрывал оружие, выступал против Советской власти^155.

Подобное происходило и в других уездах. Так, во время прибытия из Перми 8 августа 1920 г. комиссии по проверке деятельности работы местных учреждений в Чердынский уезд, оказалось, что многие семьи красноармейцев не получали пособия. Из доклада комиссии явствовало следующее: «Прибывающие из стана Колчака и купечеством ведется усиленная агитация против Советской власти. Настроение бедноты враждебное… Бедноту морочат и одурачивают. Дезертиров и бандитов слишком много. В Юме, Зуле, Юрле были задержаны председатель исполкома Б.С. Чеклецов [прапорщик Б.С. Чеклецов являлся одним из организаторов Юрлинского антибольшевистского восстания в январе 1919 г., до начала восстания занимал пост военного комиссара Юрлинской волости, где ему было поручено сформировать из местных солдат, бывших фронтовиков, отряд для борьбы с колчаковцами. Организовав отряд, увел его к белым. – А.Д.] в доме дезертира Ведерникова, который угощал его кумышкой. В Кочеве и Юрле расхищение мануфактуры и неправильное распределение… выдавали купечеству. В Юрле председатель ячейки Щукин скрывал дезертиров и бандитов за подарочки и взятки… На ссыпных пунктах много сгноено сена, соломы»156.

Осенью 1920 г. в Пермском уезде была совершена серия убийств, сопровождавшихся грабежами. Руководители банды из 12 человек – А.А. Бородулин и И.И. Аликин – держали в страхе все население уезда. Им также удалось подчинить себе сельские власти, наладить разведку^157.

В информационных сводках Пермской губЧК за сентябрь сообщалось: «В Пермском уезде в Средне-Евгинской волости сформировался отряд партизан-дезертиров, которые делали налеты на советских работников, обливая керосином и поджигая их дома»158. Больше всего пострадала семья крестьянина Антонова Василия Ивановича, жителя села Дубравы Средне-Егвинской волости. 3 ноября 1920 г. бандиты жестоко расправились со всеми членами семьи, не пощадив детей. Имущество же было разграблено, а все надворные постройки вместе с домом были сожжены. Убийство расследовали больше года. Милиции пришлось опросить немало свидетелей, среди которых оказались не только крестьяне-укрыватели, но и пособники – должностные лица. Рискуя жизнью, они все же дали показания.

Жительница деревни Сороки Средне-Егвинской волости Фелисада Николаевна Боталова, которая была знакома с дезертирами, рассказывала: «Василия Ивановича Антонова сожгли дезертиры… Они сначала приехали и ночевали две ночи. Для них делали пельмени и замешали пиво… Потом приехали на 12 подводах… из них знакомые были… Лазетников Илья Тимофеевич, Соловьев Афанасий Павлович, по прозвищу „Кульбик“, Александр Бородулин, Федор Кириллович Печенкин из Григорьевской волости и Федор Печенкин из деревни Еремичи Богородской волости, Михаил… или Лукич… или Кузьмич…. Когда начали выгребать имущество, то малая девочка Антонова побежала в Егву. Ее дезертиры поймали напротив гуменника и спросили: „Куда побежала?“. Она сказала им: „К Илье Соловьеву“…. Вторая Елена тоже побежала, ее поймали в лесу… У ворот семейство казнили. У малой дочери Екатерины вырезали груди, а Василию Антонову ссекли голову. Илья Фалалеев был тут и говорил, что Антонов долго бился, а дочь Елену увели с собой, и она одну ночь ночевала у [меня]. Тут был Александр Бородулин… Потом Елену убили в Кусновском участке и теперь лежит под прутьями. Деньги у Антонова забрали 100 тысяч, корову закололи… у какой-то вдовой женщины увели в Пермь лошадь. Хлеб два воза ржи свалили у вдовой женщины… и один воз у Кульбика… После этого Кульбик поехал в лес и привез елок две штуки. Александр Бородулин говорил, будто… мы сожгем еще… председателя исполкома Василия Якимовича Антонова, старшего милиционера Петунина, младшего милиционера Долинина»159.

Позднее заместитель председателя Пермской уездной комдезертир Вахлушев обратился к начальнику отряда Желнину с просьбой оказать материальную помощь выжившим родственникам погибших, но выживших не оказалось^160.

Членом опертройки Пермской уездкомдезертир 18 февраля 1921 г. был допрошен красноармеец, сотрудник губвоенкомата П.Ф. Долинин, который показал: «В пределах Средне-Егвинской волости скрываются дезертиры: Бородулин Александр Анисимович – злостный дезертир, скрывается в лесу, в пределах волости, имеет организацию, сам организатор, очень хитрый, неоднократно делавший нападения со своей бандой на деревни – разграбляя семьи красноармейцев и сочувствующих Советской власти, вырезал уже несколько семей, как например, своего дяди… При белых Бородулин расстрелял нескольких товарищей… Вообще Бородулин – отчаянный разбойник-бандит и заслуживает суровой меры наказания. О месте нахождения его знает отец, который привозил ему в Пермь хлеб… По слухам Бородулин загримирован и живет по чужим документам в Мотовилихе. Гусев Павел Агафонович при белых был комендантом. Семейства красноармейцев порол розгами, принимал участие в расстрелах советских работников. Скрывается от военной службы. Состоит в организации Бородулина»161.

Впоследствии большинство участников банды Аликина было задержано и подвергнуто наказаниям. Сам он, как главарь, был приговорен к расстрелу. Бородулину удалось скрыться^162.

* * *

В 1920 г. в Пермской губернии дезертиров и значительную часть крестьян объединяли общие причины недовольства, в результате чего и произошел рост дезертирства и даже массовых выступлений. Это принудительные мобилизации, продовольственная разверстка и репрессивные меры в отношении дезертиров. До тех пор, пока существовали общие причины, крестьяне и дезертиры поддерживали друг друга.

Особенностью 1920 г. является начавшийся раскол в среде дезертиров, на который повлияли два процесса. Первый – это окончательное утверждение Советской власти. В связи с чем появились так называемые дезертиры-мирохоты, стремившиеся вернуться к мирной жизни, воспользовавшись амнистией, объявленной ВЦИК ко второй годовщине Октябрьской революции, и дезертиры-бандиты, которые не желали смириться с победой власти Советов и продолжали с ней открытую борьбу по типу партизанского движения.

Второй процесс связан с поворотом крестьян в сторону Советской власти. Если ранее они поддерживали дезертиров-организаторов – срывали мобилизации, препятствовали проведению разверстки, устраняли неугодных партийных и советских работников, то с разгромом Колчака и перемещением фронта на Дальний Восток они уже не видели в этом смысла.

Постепенно крестьяне стали сознавать, что лучше всего поддерживать большевиков, помогать им в деле борьбы с дезертирством и бандитизмом. К этому их подталкивали также ненависть и желание отомстить за пострадавших от рук бандитов родных и близких. В результате большинство крестьян заняло лояльную позицию по отношению к Советской власти.

Но это, в свою очередь, привело к росту совершаемых преступлений: дезертиры-бандиты мстили за то, что крестьяне не только перестали помогать им, но и начали сотрудничать с советскими работниками, предоставлять милиции и членам комиссий по борьбе с дезертирством сведения о месте нахождения дезертиров.

Таким образом, несмотря на наметившуюся тенденцию к возвращению основной массы дезертиров в армию, часть из них в Пермской губернии продолжала жить в лесных массивах близ сел и деревень и совершать преступления в отношении рядовых граждан и сотрудников советских учреждений. В районах, где закончилась Гражданская война, оставались еще банды из дезертиров и колчаковцев, которые нападали на деревни и даже города, грабили, убивали мирное население. При этом не щадили никого, жестокость бандитов говорит об их озверении.

Некоторым дезертирам при участии противников большевиков удалось создать банды, совершавшие жестокие нападения на мирных граждан и советских работников. Бездеятельность и неспособность местных властей оказать какое-либо сопротивление бандам позволяли дезертирам оставаться безнаказанными и приводили к увеличению числа банд и совершаемых ими преступлений.

Примечания

1 Карпенко С.В. Гибель Белого движения и вооруженный экспорт большевизма в 1920–1922 гг. // История России: XX век. М., 2010. С. 212–213.

2 Там же.

3 Там же.

4 Булдаков В.П. Красная смута: Природа и последствия революционного насилия. М., 2012. С. 425–499.

5 Калугин Ю. Комбриг Маслак: «Ухожу на Дон с обиженным знаменем» // Новый исторический вестник. 2009. № 3 (21). С. 96–102.

6 Грищенко А.Н. Григорий Маслаков: от конармейского комбрига до повстанческого командира // Новый исторический вестник. 2013. № 4 (38). С. 125–138.

7 Трошина Т.Н. «К полякам в плен попасть очень было нежелательно»: «Поход за Вислу» и германские лагеря в памяти бойцов, политработников и командиров Красной армии // Новый исторический вестник. 2013. № 3 (37). С. 47, 48.

8 Калинин М.И. Под знаменем Врангеля: Заметки бывшего военного прокурора. Ростов-н/Д, 1991. С. 114, 115, 139–141, 171; Карпенко С.В. Очерки истории Белого движения на юге России (1917–1920). М., 2006. С. 434.

9 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 544. Л. 19

10 Там же. Ф. Р-532. Оп. 3. Д. 1. Л. 223об.

11 Там же.

12 Там же.

13 Там же.

14 Там же.

15 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 544. Л. 430.

16 Там же. Д. 183. Л. 62, 62об.

17 Там же. Ф. Р-532. Оп. 3. Д. 1. Л. 434об.

13 Там же.

19 Там же. Л. 435.

20 Там же. Л. 434.

21 Там же.

22 Там же. Л. 434об.

23 Там же.

24 Там же. Л. 516об.

25 Там же. Л. 379.

26 Там же. Л. 379об.

27 Там же. Л. 379.

28 Там же.

29 Там же. Ф. Р-49. Оп. 1. Д. 416. Л. 43, 43об.

30 Там же. Ф. Р-532. Оп. 3. Д. 1. Л. 404.

31 Там же. Л. 406об., 407.

32 Там же. Л. 412об.

33 Там же. Ф. Р-531. Оп. 1. Д. 77.

34 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 536. Л. 28.

35 Там же. Ф. Р-532. Оп. 3. Д. 1. Л. 459.

36 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 528. Л. 227.

37 Там же. Ф. Р-532. Оп. 3. Д. 1. Л. 329.

38 Там же. Л. 71.

39 Там же. Ф. Р-97. Оп. 1. Д. 50. Л. 35об.

40 Там же. Л. 35, 35об., 36.

41 Там же. Л. 36, 37.

42 Там же. Л. 56об., 57, 57об.

43 Там же. Л. 57об.

44 Там же. Л. 61.

45 ГАПК. Ф. Р-93. Оп. 1. Д. 61. Л. 24.

46 Там же.

47 Там же. Л. 25, 25об., 27, 27об.

48 Там же. Д. 61. Л. 26.

49 Там же. Л. 5.

50 Декреты Советской власти. Т. 5. М., 1971. С. 205.

51 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 181. Л. 94, 94об.

52 Там же. Л. 103, ЮЗоб., 104.

53 ГАПК. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 168. Л. 105.

54 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 44. Л. 23.

55 ГАПК. Ф. Р-29. Оп. 3. Д. 13. Л. 389, 389об.

56 Там же.

57 ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 51.

58 Там же. Л. 51об.

59 Там же. Л. 51.

60 Там же. Л. 51об.

61 Там же. Л. 52.

62 ГАПК. Ф. Р-532. Оп. 3. Д. 1. Л. 436.

63 Там же.

64 Там же.

65 Там же.

66 Там же.

67 Там же. Л. 438.

68 Там же. Л. 485.

69 Там же. Л. 377.

70 Там же. Л. 377об.

71 Там же. Л. 412.

72 Там же. Л. 412об.

73 Грищенко А.Н. Григорий Маслаков: от конармейского комбрига до повстанческого командира // Новый исторический вестник. 2013. № 4 (38). С. 129, 130.

74 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. Юбоб.

75 Там же. Д. 197. Л. 196.

76 ЦДНИ УР. Ф. 16. Оп. 1. Д. 23. Л. 117, 117об.

77 Там же.

78 ГАПК. Ф. Р-532. Оп. 3. Д. 1. Л. 7, 7об„8.

79 Там же.

80 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 528. Л. 248, 250, 251.

81 Там же. Ф. Р-532. Оп. 3. Д. 1. Л. 495.

82 Там же. Ф. Р-54. Оп. 1. Д. 44. Л. 184.

83 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 88.

84 Там же. Ф. 754. Оп. 2. Д. 59. Л. 18.

85 Там же. Л. 51.

86 Там же. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 88.

87 Там же. Д. 51. Л. 25об.

88 Там же.

89 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 51. Л. 77об.

90 ГАПК. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 1. Л. 199.

91 Там же. Л. 31.

92 ЦДНИ СО. Ф. 76. Оп. 1. Д. 797. Л. 4, 5.

93 ГАПК. Ф. Р-532. Оп. 3. Д. 1. Л. 413об.

94 Там же. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 2. Л. 152.

95 Там же. Д. 1. Л. 91.

96 Там же. Д. 47. Л. 7.

97 Там же. Л. 130.

98 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 197. Л. 196.

99 Там же. Л. 96.

100 ГАПК. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 1. Л. 188.

101 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 197. Л. 94.

102 ГАПК. Р-358. Оп. 1. Д. 544. Л. 20.

103 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 197. Л. 196.

104 Там же. Ф. 754. Оп. 2. Д. 59. Л. 17, 17об.

105 ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 414. Л. 81об.

106 ГАПК. Ф. Р-416. Оп. 1. Д. 51. Л. 137.

107 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 528. Л. 326.

108 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 197. Л. 180об., 181, 181об.

109 Там же. Л. 139.

110 Там же.

111 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 529. Л. 15.

112 Там же. Ф. Р-379. Оп. 1. Д. 120. Л. 199.

113 Там же. Л. 200.

114 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 7. Л. 32, 33.

115 ГАНО. Ф. 1296. Оп. 1. Д. 15. Л. 24, 24об.

116 ПГАСПИ. Ф. 754. Оп. 2. Д. 59. Л. 58.

117 Там же.

118 Там же. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 70.

119 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 223. Л. 20.

129 ГАПК. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 1. Л. 183.

121 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 223. Л. 92.

122 ГАПК. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 1. Л. 15.

123 ПГАСПИ. Ф. 754. Оп. 2. Д. 59. Л. 58.

124 Там же. Л. 57.

125 ГАПК. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 1. Л. 271.

126 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 33. Л. 13об.

127 ГАПК. Ф. Р-532. Оп. 3. Д. 1. Л. 495.

128 Там же. Л. 495об.

129 ГАПК. Ф. Р-532. Оп. 3. Д. 1. Л. 505об.

130 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 33. Л. 13об.

131 ЦДНИ СО. Ф. 1494. Оп. 1. Д. 3. Л. 284.

132 Там же. Л. 176.

133 ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 2а. Д. 4. Л. 15.

134 ГАПК. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 1. Л. 183.

135 Там же.

138 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 197. Л. 126.

137 Там же.

138 ГАПК. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 1. Л. 188.

139 Там же. Л. 88, 89об., 90об.

140 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 197. Л. 180об.

141 Там же. Л. 129а.

142 Там же. Л. 84.

143 Там же. Ф. 1244. Оп. 1. Д. 54. Л. 14.

144 Там же. Ф. 557. Оп. 1. Д. 197. Л. 129а.

145 Там же. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 47. Л. 101.

146 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 51. Л. 20.

147 Там же. Ф. 754. Оп. 2. Д. 59. Л. 80.

148 Там же. Ф. 1095. Оп. 1. Д. 51. Л. 16.

149 Там же. Ф. 557. Оп. 1. Д. 10. Л. 3.

150 Там же. Л. 2.

151 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 536. Л. 33.

152 Там же. Ф. Р-29. Оп. 3. Д. 13. Л. 391.

153 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 550. Л. 107.

154 Там же. Л. 107, 107об.

155 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 2. Д. 50. Л. 1, 1об.

156 Там же. Оп. 1. Д. 197. Л. 203.

157 Там же. Л. 140об.

158 Там же.

159 ГАПК. Ф. Р-97. Оп. 1. Д. 59. Л. 10, Юоб.

160 Там же. Л. 14.

161 Там же. Л. 88, 88об.

162 Там же. Л. 10, Юоб., 14.

Часть V

Борьба с дезертирством и бандитизмом в Пермской губернии после ливидации «колчаковщины» и «деникинщины» (1920 г.)

«Разгильдяйство, инертность, малодушие и халатность должны уйти»: пермские комиссии по борьбе с дезертирством и факторы, влиявшие на результативность их работы

Борьба с дезертирством и бандитизмом в Пермской губернии, как и по всей стране, активизировалась и обострилась после выхода постановления ВЦИК от 8 апреля 1920 г. о комиссиях по борьбе с дезертирством, в котором было четко прописано, кого следует относить к дезертирам и какие меры необходимо принимать. За самовольное оставление военной службы или уклонение от нее, а также за пособничество и укрывательство дезертиров губкомдезертир должна была применять меры наказания в виде полной или частичной конфискации имущества либо отдачи в штрафные части. В отношении пособников, подстрекателей и укрывателей, в том числе и советских должностных лиц, виновных в непринятии мер по устранению дезертирства, соответствующие меры, как и прежде, должны были применяться уездной комиссией^1.

Особый пункт в постановлении касался злостных дезертиров: они подлежали передаче суду ревтрибунала. В нем указывалось, кого следует считать злостными дезертирами: лица из числа командного состава, бежавшие из части во время боя, бежавшие из части после отдания приказа об отправлении на фронт, оказавшие сопротивление во время задержания, похитившие при побеге казенное обмундирование, перешедшие на сторону противника, а также дезертиры, объединившиеся в вооруженные банды, укрыватели, действующие организованно, изготавливающие и распространяющие фальшивые воинские документы, укрывающие дезертиров с корыстной целью. К ним же были отнесены советские должностные лица, виновные, главным образом, в использовании своего служебного положения в целях укрывательства дезертиров^2.

При прочтении первой части постановления может показаться, что политика Советского государства в отношении дезертиров, набор применяемых к ним наказаний практически не изменились. Однако во второй части произведено существенное расширение категорий лиц, подпадающих под определение «злостный дезертир».

Это расширение, сделанное исходя из реальной обстановки на дезертирском фронте, по сути устранило те ограничения, которые усложняли и тормозили борьбу с дезертирством как социально-политическим явлением. Тем самым оно открывало возможности для усиления, ужесточения борьбы с дезертирством именно как с явлением, а не только с отдельными дезертирами или группами дезертиров, ибо оно означало, что борьба должна вестись в одинаковой мере и с одинаковой решимостью со всеми, кто попадал под понятие «злостный дезертир».

С помощью каких конкретно средств следовало бороться, в постановлении, как и в прежних решениях ВЦИК, не указывалось. Предполагалось обращение за помощью (высылка отрядов, обеспечение оружием) к вышестоящим советским учреждениям, но дальность расстояний, а также плохое состояние дорог и отсутствие телеграфа исключали эту возможность. Советские работники при отсутствии оружия не только не могли вести борьбу, но и находиться на рабочем месте, так как рисковали быть убитыми бандитами. Таким образом, причинами неудач в борьбе с дезертирством могли стать, с одной стороны, невозможность вести борьбу из-за отсутствия средств, оружия и кадров, а с другой стороны, из-за применения излишне жестких мер.

Чтобы повысить действенность работы комиссий, руководство Центркомдезертир считало необходимым увеличить их штат, подобрать опытные, ответственные кадры. Чем ниже был уровень комдезертиров, тем больше требовалось штатных сотрудников.

Приказом Центркомдезертир от 31 января 1920 г. были введены дополнительные должности в комиссиях: в окружных – два уполномоченных, два делопроизводителя, один переписчик, один журналист (ответственный за ведение регистрационных журналов) и один рассыльный, в губернских– два уполномоченных, пять производителей, один переписчик, один журналист и один рассыльный, в уездных – три делопроизводителя и один переписчик, один рассыльный, в столичной и городских – пять делопроизводителей, один переписчик, один журналист и один рассыльный^3.

Предполагалось, что данная мера, чисто бюрократическая, ускорит процесс ликвидации дезертирства, обеспечит регулярное поступление информации с мест, наладит работу комиссий с другими учреждениями.

К началу 1920 г. комдезертирами, как пермскими, так и по всей Советской России, был накоплен немалый опыт в борьбе с дезертирством. Соответствующие приказы и постановления были известны на местах, и также была известна практика их применения, а это позволяло добиваться положительных результатов. Возникло стремление советских, военных властей, а также ЧК и комдезертиров к согласованию и даже совместному проведению мероприятий и операций против дезертиров. К этому начали относиться как к части Гражданской войны, а к дезертирам – как к пособникам, к «отряду» контрреволюции.

Особенно важной власти стали считать борьбу с укрывательством дезертиров, ибо, убежав из своих частей, многие из них по-прежнему стремились вернуться домой, спрятаться именно в родных краях. Разоренная в годы войны деревня как никогда нуждалась в рабочих руках и была заинтересована в скорейшем возвращении мужского населения. Но поскольку, вернувшись на родину, беглые красноармейцы могли быть вновь мобилизованы, их родственники делали все возможное, чтобы не допустить этого, и скрывали пребывание дезертиров в деревне.

В инструкции Центркомдезертир от 10 марта 1921 г. народным судам давались необходимые разъяснения относительно порядка производства дел о дезертирах, их укрывателях, пособниках и попустителях. Наряду с укрывательством борцы с дезертирством выделяли подстрекательство, пособничество и попустительство. Подстрекательством считалось воздействие на солдата или призывника уговорами или угрозой совершить побег, пособничеством к дезертирству – предоставление дезертиру способа или средства совершения побега или уклонения от службы или учета, попустительством являлись действия должностных и частных лиц, когда они, «имея возможность предупредить дезертирство, допустили такое намеренно»4.

С укрывательством борьба оказалась более масштабной и потому более сложной. Данное явление получило распространение в 1920 г. и было связано с подделкой документов об освобождении от воинской службы. В немалой степени этому способствовала преступная деятельность недобросовестных советских и партийных работников, под видом которых могли находиться контрреволюционные и преступные элементы, преследовавшие корыстные цели.

К укрывателям могли быть отнесены отдельные лица, семьи дезертиров и целые села. В их отношении применялись следующие меры: принудительные работы, конфискация имущества, наложение штрафов, взятие в заложники, избиение, расстрел. Карательные меры применялись главным образом в отношении должностных лиц, как ответственных перед законом.

Однако представители крестьян, рабочих, интеллигенции, буржуазии в большинстве своем отнюдь не являлись потенциальными преступниками. Во время Гражданской войны, в силу различных обстоятельств, некоторым из них пришлось пройти путь от дезертиров до бандитов, что было вполне естественным при определенных обстоятельствах. В результате возникло противостояние с Советской властью тех, кто не мог с ней примириться и хотел продолжить с ней борьбу. Они чаще всего и попадали под такие большевистские пропагандистские ярлыки, как «белые банды» или «банды дезертиров», распространившиеся в 1920 г. в результате усилий партийно-советской пропагандистской машины.

Борьба с дезертирством, укрывательством и бандитизмом, таким образом, должна была вестись и велась параллельно.

По предложению Центркомдезертир руководством партии большевиков было принято решение использовать для агитации членов Союза молодежи, которым, объединившись в отряды, предстояло вести борьбу с дезертирством^5. Из циркулярного письма Петроградского губкома РКСМ всем организациям следовало: «Одна из задач помощи армии – искоренение дезертирства… Бороться… как путем агитационным, обсуждая этот вопрос на митингах, собраниях, лекциях и проч., так и активной поддержкой в поимке дезертиров. Члены РКСМ участвуют в облавах при отрядах в качестве политических работников… Они обязаны предупреждать несправедливые действия отрядов и отдельных лиц отряда, могущих восстановить население против Советской власти, строго памятуя, однако, задачу быстрого искоренения дезертирства»6.

Чтобы оторвать от повстанческого движения дезертиров «по слабости воли», большевистское руководство пошло на частичное смягчение карательной политики. Во второй половине 1920 г. вышли постановления об амнистии дезертирам.

Так, постановлением ВЦИК о мероприятиях по усилению мощи Красной армии от 29 июля 1920 г. борьба с дезертирством и укрывательством вменялась в обязанность всем учреждениям и органам Советской власти. Главным образом предлагалось установить и применить суровые кары по отношению к дезертирам и их укрывателям, после чего широко оповестить население и красноармейцев с помощью плакатов и воззваний о возможных для них карах. Особая ответственность возлагалась на сельские власти, которым следовало оказывать содействие комдезертирам, в том числе приводить в исполнение карательные меры, решение о которых приняты комиссиями^7.

В уже упоминавшейся телеграмме от 7 октября 1920 г. заместителя председателя Приуральской окружной комдезертир Моисеева в Пермскую губкомдезертир говорилось: «Борьба с дезертирами… является вторым на очереди вопросом по организации и формировании нашей доблестной армии, для борьбы с которыми все преграды должны быть в корне уничтожены, а для этого необходимо работать и работать нравственно и умственно, забыв временно свои личные интересы. Разгильдяйство, инертность, малодушие и халатность должны уйти..»8.

7 ноября 1920 г., когда стало очевидным, что война против Польши завершена и разгром армии Врангеля не за горами, ВЦИК принял постановление, которым в отношении дезертиров и их пособников расстрел заменялся лишением свободы на пять лет, пожизненное заключение – уменьшением срока также до пяти лет, заключение менее пяти лет – освобождением условно с отправкой на фронт. При этом наложенные имущественные взыскания отменялись. Дезертиры, явившиеся добровольно по месту их пребывания для дальнейшего зачисления на воинскую службу в течение 7 суток с момента объявления постановления, от личного и имущественного взыскания освобождались^9.

* * *

В Пермской губернии начало 1920 г. ознаменовалось активными мерами, предпринятыми председателем Пермской губкомдезертир Антиповым.

Функции и обязанности председателя губкомдезертир были широкими. Во-первых, он доводил до сведения местных властей все предписания вышестоящих органов власти. Во-вторых, занимался назначением и увольнением сотрудников. В-третьих, осуществлял контроль над уездными комиссиями – по сути руководил ими – и проводил ревизию их деятельности. В-четвертых, отчитывался перед комиссией Приуральского военного округа и принимал отчеты от уездных комдезертиров. В-пятых, обеспечивал взаимодействие со всеми советскими учреждениями и организациями, особенно с военкоматами. В-шестых, следил за обучением новых работников комиссий. Это был сложный и трудоемкий процесс, требовавший невероятного терпения, выносливости и самоотдачи.

На заседании 1 февраля Антипов призвал очистить всю губернию от дезертиров в течение месяца. Член комиссии Чулков заявил, что «репрессивные меры необходимы, их нужно во что бы то ни стало проявить и этим дать понять, что жить дезертирам и укрывателям будет невозможно»10.

3 февраля 1920 г. в Пермскую губкомдезертир поступила телеграмма председателя Центркомдезертир С.С. Данилова. В связи с усилением дезертирства и началом проведения трудовой повинности в ней указывалось на нецелесообразность отменять расстрел злостных дезертиров. Уездкомдезертирам предписывалось требовать от волостных военкоматов обязательного ареста дезертира. Также следовало усилить репрессии за бесчинство, вымогательство, укрывательство, в том числе за недонесение родными и близкими, «чтобы сельские власти и население боялись поступления дезертира, старались избавиться от него»11. Родственников за укрывательство надлежало направлять на принудительные работы: заготовку и вывозку топлива^12.

Во исполнение этого указания работа Пермской губернской комиссии началась с вынесения приговоров о дезертирах, участвовавших в восстании в Карьевской волости Осинского уезда в сентябре 1919 г.13 Были расстреляны 20 человек. В отношении троих – Поспелова Никиты, Поспелова Ивана и Лабутина Александра – комиссия постановила: «.. Принимая во внимание крайнее их малодушие и, полагая, что они еще могут искупить свою вину перед трудовым народом на передовых позициях фронта, приговор смягчить и заменить его условным расстрелом сроком на шесть месяцев»14. Тому же наказанию были подвергнуты еще 11 человек. Часть дезертиров была направлена в Пермский исправительный рабочий № 1 дом и концлагерь^15.

В Чердынском уезде за дезертирство и участие в бандитизме несколько человек также были приговорены к высшей мере. Е.А. Михалева расстреляли за дезертирство из Красной армии в 1919 г. и переход на сторону белых^16. Остальных – П.Е. Мартюшева, В.Н. Мезенцева, Н.И. и П.И. Денисовых – за участие в бандитизме, организации антибольшевистского восстания в Щугорской волости, смещении советских работников и участие «в ловле красноармейцев» в период власти Колчака^17.

20 февраля 1920 г. председатель Уральской окружной комдезертир Попов объявил, что предаст суду «сельские и волостные исполкомы, как за непринятие мер и неоказание содействия даже в тех случаях, если в волости будет обнаружен хотя бы один дезертир»18. Зампредседателя Уральской окркомдезертир Филимонов приказал председателю Пермской губкомдезертир своевременно предоставлять отчеты о результатах борьбы с дезертирством, указав при этом, что за упущения, небрежность в составлении отчета, несвоевременность представления будут налагаться дисциплинарные взыскания^19.

Пермская губкомдезертир регулярно проводила заседания, на которых заслушивались доклады и отчеты членов комдезертиров о положении дел в уездах, решались кадровые вопросы и т. п.

На принятие активных мер в борьбе с дезертирством и улучшение работы всех пермских комдезертиров председателя Пермской губкомдезертир Антипова постоянно подталкивали приказы и распоряжения, получаемые из Екатеринбурга.

Так, 29 марта 1920 г. заместитель председателя Приуральской окркомдезертир Филимонов приказывал: «В целях наложения более справедливого наказания как на злостных дезертиров, так и на их укрывателей и попустителей, степень виновности которых можно установить только на местах, а не отнюдь в губкомдезертире, где при опросе дезертира выяснить ничего не представляется возможным. Приказываю всем комдезертирам округа обязательно установить следующий порядок заполнения анкет: при поступлении в уездкомдезертир злостного дезертира составляется подробная анкета согласно допроса в которой обязательно должно выяснить следующее: причина дезертирства, где и у кого укрывался, сколько времени и знали ли местные власти, если знали, то какие меры принимались к задержанию, социальное положение дезертира, какое обмундирование, вооружение, снаряжение или казенное имущество им было при дезертирстве унесено и где таковое находится. Уездкомдезертиры тотчас приступают к расследованию, о чем одновременно с представлением дела дезертира доносить губкомдезертир, указывая, кому поручено расследоваие. По окончании расследования установив виновность укрывателей и попустителей на основании данных уездкомдезертиром прав, приговаривается к соответствующему наказанию, о чем также доносит губкомдезертир. В результате применения репрессивной политики у крестьян сложилось мнение, что уездкомдезертиры вместе с отрядами и опертройками – это бандиты. Вследствие чего была нарушена их работа с другими советскими организациями»20.

В тот же день Филимонов приказал: «Некоторые уездкомдезертиры, работая на местах, до сих пор не могут усвоить их функции, упорно представив себе, что работа их заключается только в применении репрессивных мер, отнюдь не разъясняя населению устной и печатной агитацией вред дезертирства, добиваясь выдачи дезертиров и добровольной их явки, что требует от нас особенно в настоящий момент для борьбы с последними, не менее опасными – царскими генералами – врагом хозяйственной разрухи страны… Уездкомдезертирам необходимо установить тесный контакт работы в этой области с уездисполкомами, уездвоенкомами, упродкомами РКП и органами, ведающими оказанием помощи семьям красноармейцев, дав им почувствовать, что органы комдезертир вовсе не являются органами, нарушающими планомерность работы советских учреждений и всех и каждого без разбора предающих суду, как у большинства местных организаций сложилось о них впечатление отчасти по вине самих комдезертир, а наоборот, помощниками в деле налаживания организационной работы, требующей не только от советских учреждений и организаций, а от каждого гражданина республики для борьбы с общим врагом контрреволюции и хозяйственной разрухой путем устранения разгильдяйства канцелярской волокиты и шкурничества, самоснабжения и халатности»21.

В телеграмме заместителя председателя Приуральской окружной комдезертир Моисеева от 7 октября 1920 г. говорилось: «…Непригодных работников снять, а могущих работать – проинструктировать. Работники комдезертиров должны быть с твердой волей и собственной инициативой. За халатное и преступное отношение к делу и неисполнение приказов и распоряжений высших органов, первое: председателей уездкомдезертиров Златоустовской и Белебеевской предать суду Ревтрибунала и заместителей тех же уездкомдезертиров арестовать на 10 суток каждого с исполнением служебных обязанностей. И второе: председателя Чердынской комдезертир арестовать на 5 суток. Председателю и Зампредседателя Кунгурской уездкомдезертир объявляю строгий выговор с занесением в послужной список. Председателю губкомдезертир за невнимательность к действиям уездкомдезертиров объявляю строгий выговор. Предупреждаю, что в случае повторения со стороны уездкомдезертиров подобных явлений ответственность в большинстве случаев ляжет на председателя губкомдезертиров»22.

Из этих поступавших в Пермь из Екатеринбурга телеграмм видно, что, по мнению руководства Приуральской окружной комдезертир, борьба с дезертирством осложнялась слабой работой самих губернских, уездных и волостных комиссий по борьбе с дезертирством. И это было вполне объяснимо: сказывалось отсутствие опыта работы, острая нехватка зрелых и подготовленных кадров, ограниченность вооружения и материальных ресурсов. Связь между учреждениями, губернскими и уездными центрами, а еще более – между ними и отдаленными волостями, из-за разбитых дорог и нехватки транспорта была крайне затруднена, а порой и невозможна. Ситуация усугублялась острым дефицитом кадров. Даже приказы и распоряжения Центркомдезертир поступали не всегда своевременно, а то и вовсе не доходили до исполнителей на местах, что, естественно, осложняло их реализацию. Работники комиссий по борьбе с дезертирством были малограмотны, не знали правил и не имели хотя бы элементарных навыков делопроизводства.

Слабосилие аппарата комдзертиров проявлялось в значительном некомплекте штатного состава. Опытных руководителей уездного звена взять было неоткуда. Результатом этого стало назначение на должность случайных людей. Кроме того, новоиспеченные руководители не являлись достаточно авторитетными для большинства своих подчиненных. Их образ жизни и деятельности, их интересы часто не соответствовали укладу жизни на местах, где они назначались.

Документы свидетельствуют, что председатель Антипов неустанно стремился к решению острой кадровой проблемы, к наведению порядка и установлению твердой дисциплины в работе всех подчиненных ему комдезертиров. Он не считал нужным оставлять на той или иной должности людей, «не соответствующих назначению», даже если было очень трудно с кадрами. Для «более продуктивной работы» организовывал выездные губернские и уездные съезды работников комиссий, принимал активное участие в решении наиболее сложных вопросов, внимательно выслушивал мнения подчиненных – председателей уездных и волостных комиссий – и требовал от них результатов. У него было немало сторонников, которые так же, как и он, не оставались равнодушными к тому, что происходило на местах. «Довольно слов, ближе к делу», – таким был принцип работы участников съездов.

Однако «более продуктивная работа» часто была невозможна из-за тех колоссальных трудностей, проистекавших из реальных условий, в которых приходилось работать: отсутствие телеграфной и телефонной связи с губернским центром, угрозы бандитов, нарушение взаимодействия по вертикали «губерния-уезд-волость». Полноценного обмена информацией наладить не удавалось. Сотрудники губкомдезертир не знали местных условий, будучи оторванными от реальной обстановки на местах, слепо воспроизводили директивные документы столичной и окружной комиссий, вследствие чего контроль и отчетность носили формальный характер. В действительности сотрудники губкомдезертир не выезжали в волости. Это усугубляло разрыв между губернской властью и населением. Более того, фактически противопоставляло местное население губернскому центру. У населения вызывали пересуды нерусские фамилии руководителей: Эпштейн, Олин и другие.

Все это вместе взятое делало неустойчивым положение сотрудников комдезертиров и военкоматов, что порождало кадровую текучку. Так, на протяжении 15 месяцев сменилось около десяти председателей Осинской уездкомдезертир, один из них был арестован за ложную сводку в докладе окружной комдезертир^23. В Усольской уездкомдезертир сменилось три председателя за пять месяцев, в Оханской – столько же за аналогичный период.

Частая смена кадров была обычным явлением. Это объяснялось не только отсутствием опыта и нехваткой знаний. Причины, помимо уже указанных, оказывались самые разные: халатность, злоупотребление служебными полномочиями, перевод на другую работу, недостаток финансирования, работа по совместительству, болезни, смерть или гибель. Председатель Пермской губкомдезертир не раз констатировал: «Замечается в уездах частая перемена состава комдезов, что вредно отражается на деле»24.

Наиболее частая смена кадрового состава была в Осинском уезде, о чем свидетельствует журнал протоколов Пермской губкомдезертир. В него внесены очень характерные, яркие записи: «Член Усольской укомдез товарищ Бажин Павел Сергеевич помер в Пермской психиатрической лечебнице 15 ноября 1919 года, а потому исключается из списка комдезертир с того же числа»25; «Пермской уездкомдезертир объявляю выговор за написание сношения от 6 января за № 65 в грубой форме губвоенкомату, каковое совершенно не допустимо»26; «объявляю строгий выговор прикомандированному к канцелярии губкомдезертир красноармейцу Пермского батальона по борьбе с дезертирством Родителеву Николаю за неаккуратный выход на занятия и предупреждаю, что в случае повторения подобного явления, будет предан суду»27; «председатель Оханской укомдезертир товарищ Трошев заболел тифом и положен в лазарет, а потому члену той же комиссии товарищу Ощепкову приказываю вступить во временное исполнение обязанностей председателя уездкомдезертира»28; «за неподчинение председателю и за грубость правителя дел Оханской уездкомдезертир Кузнецова на первый раз арестовываю на 10 суток с исполнением служебных обязанностей и предупреждаю, что если подобный случай повториться, то губкомдезертир принуждена будет предать суду ревтрибунала»29; «объявляю строгий выговор председателю и правителю дел Чердынской уездкомдезертир за халатное отношение к служебной переписке, выразившееся в том, что бумаги рассылаются без подписи как председателя, так и правителя дел»30; «председателю Кунгурской уездкомдезертир Эпштейн объявляю выговор за прения с членами комиссии»31.

Председатель Пермской губкомдезертир Антипов вел жесткую политику не только по отношению к нерадивым кадрам. Именно он назначал председателей уездных комдезертир из числа сотрудников уездвоенкоматов, уездкомпартии, губревкома и осуществлял ротацию кадров, отдавал под суд ревтрибунала или отправлял в армию, но на основании постановлений губкомпартии и показаний уполномоченного при губкомдезертир. Некоторые работники на местах, чувствуя, что не справляются, и опасаясь суда, сами просили отправить их на фронт, так как, по их мнению, там они «принесут больше пользы»32.

В этой ситуации Антипов особое внимание уделял созданию и налаживанию конспиративной деятельности оперативных троек. Так, 20 сентября 1920 г. его распоряжением была создана руководящая «конспиративными работами» в Осинском уезде оперативная тройка из следующих представителей: председателя – помощника уездного военного комиссариата (он же от уездного комитета партии) Манохина, членов: от политического бюро Бахирева и уисполкома – Рыжикова. В Верх-Буевскую, Бедряжскую, Больше-Гондырскую, Савинскую, Аряжскую, Бизярскую, Бымовскую, Ашапскую, Карьевскую, Юго-Осокинскую, Больше-Усинскую, Альняшинскую, Брюховскую, Дубровскую, Сайгатскую, Еловскую, Александровскую, Фокинскую, Ошьинскую, Ново-Артауловскую, Заводо-Михайловскую, Ершовскую и Камбарскую волости Осинского уезда были командированы шесть сотрудников и начальник милиции 4-го района Вавилов, от уездкомдезертир были направлены в Рябковскую волость Кустов и Якунин 33.

Проделанная ими работа быстро дала результаты. Так, уже в первой половине октября в Карьевской волости были обнаружены землянки с вооруженными дезертирами. Во время облавы удалось задержать трех человек, один был убит^34.

Результатом постоянного выявления недостатков в работе комиссий по борьбе с дезертирством и применения строгих наказаний стали как нарастание активности комиссий в течение всего 1920 г., так и качественные изменения в их работе в лучшую сторону. Тому способствовали и новые моральные принципы их работников, от руководства до рядовых исполнителей. Это создавало особой прочности спайку, уникальную товарищескую атмосферу в отношениях между сослуживцами. Так на самых опасных направлениях работы, именно в горниле Гражданской войны, выплавлялось, рождалось особое поколение партийных и советских работников, далекое от заботы о своих привилегиях и карьере, что было характерно для царского чиновничества. Они всегда готовы были прийти на помощь товарищу по работе, пожертвовать личными интересами ради «трудящихся масс» и «мировой революции», не щадили своей жизни и были беспощадны к «врагам революции» и «врагам народа».

Судя по пермским борцам с дезертирством, в этом новым типе работников резко преобладала молодежь – молодые революционеры, романтики, одержимые идеей построить новое общество и готовых отдать жизнь за «правое дело». Эти яркие личности заражали окружающих своим энтузиазмом, энергией, высокой работоспособностью. Голод, болезни, финансовые и материальные трудности в условиях напряженной работы их не останавливали.

К концу 1920 г. партийный аппарат в Пермской губернии укрепился, число партийных работников по городу Перми в период с мая по сентябрь 1920 г. возросло до 4 тыс.35 Соответственно, возросло политическое влияние партаппарата как на советские учреждения, так и на «трудящиеся массы». Политическое влияние коснулось и аппарата по борьбе с дезертирством: на должности в комдезертирах и военных комиссариатах губернский и уездные комитеты партии стремились назначать самых идейных и преданных работников. Текучесть кадров свидетельствовала в том числе и о стремлении очистить аппарат борьбы с дезертирством, укрепить его партийными кадрами.

В то время были разные мотивы поступления на советскую службу, в том числе и небескорыстные, далекие от революционных идеалов. Выходцев из рабоче-крестьянской среды привлекали не только престиж и ответственность должности в советском аппарате, но и возможность иметь доступ к власти, использовать служебное положение для получения собственной выгоды, а также самоутвердиться, доказать свою значимость посредством унижения зависимых и слабых, показать свое превосходство над другими.

Такие люди нередко оказывались среди тех, кто приходил на освободившиеся по разным причинам должности. Кроме того, чаще всего они были мало знакомы с основами делопроизводства, а обучать их было некому. Дела велись наспех, запускались, складировались до тех пор, пока не приходил новый работник, и все начиналось сначала. Вместе с тем заниматься ведением дел не было ни времени, ни желания. Шла война, остро ощущалась нехватка продовольствия, и условия работы были небезопасными. Вот и стремились многие работники военных комиссариатов и комиссий по борьбе с дезертирством под любым предлогом уйти с занимаемых должностей. Вышестоящее руководство со своей стороны выдвигало жесткие требования к кадрам и привлекало к ответственности нерадивых работников. Путем непрерывной политической работы и частой смены кадров аппарат борьбы с дезертирством укрепляся проверенными, подготовленными и опытными работниками.

* * *

То, что происходило в уездах и волостях, сильно отличалось от тех сведений, которые содержались в отчетах, присылавшихся уездными комиссиями в губернскую. И на то была очевидная и почти непреодолимая причина: острая нехватка сил и средств. В информационных сводках Пермской губЧК постоянно сообщалось: «Своих средств в борьбе с дезертирством у местных властей не хватает и вся надежда на недопущение развития дезертирства в Оханском и Усольском уездах на быструю деятельность троек и ВОХР»36.

С целью узнать реальное положение дел в уездных и волостных комдезертирах председатель губкомдезертир Антипов организовывал проверки, отправляя членов комиссии на места: «Для поверки исполнений комиссия будет посылать повсюду своих членов и уполномоченных представителей и в случае обнаружения дезертиров не только будет карать тех, но и привлекать к строгой ответственности всех должностных и других виновных в укрывательстве и бездействии»37.

В результате проверок, как правило, выявлялась масса недостатков в работе и нарушений, о чем свидетельствует журнал приказов Пермской губкомдезертир, куда попадали и приказы Приуральской окркомдезертир.

Уездные комдезертиры, как и другие местные органы Советской власти, всемерно старались выполнить все распоряжения губернской комиссии. Однако, когда это не получалось на деле, стремились «выполнить» хотя бы на словах, в докладах и отчетах. Так, Осинский уездный исполком приказал Еловскому волисполкому в недельный срок выловить всех дезертиров. Здесь же указывалось, что в случае неисполнения приказа Еловскому волисполкому грозит суд ревтрибунала за укрывательство^38.

Чтобы вовремя отчитаться, а заодно добиться присылки дополнительных сил, работники волостных и уездных комдезертиров предоставляли вышестоящим комиссиям недостоверные сведения о работе по задержанию дезертиров. Так, в мае 1920 г. в Осинском уезде Пермской губернии военный комиссар и милиция в отчете указали вымышленное нападение дезертиров на Сайгатку^39.

Уездные комдезертиры регулярно требовали отчета о работе местных комиссий. При этом на вопросы «имеются ли в волости дезертиры?» и «какие меры принимаются?» давались соответствующие ответы: «не имеются» или «имеются» и «самые энергичные». Конечно, подобные отчеты не позволяли объективно оценивать ситуацию на местах, но это было только началом установления системы жесткого контроля за работой подчиненных органов по борьбе с дезертирством и укрывательством.

«Липовые» отчеты удавались уездным комдезертирам не всегда. Так, 2 января 1920 г. председатель Усольской уездкомдезертир Соколов «за неправильную и глупую сводку, представленную в докладе», был подвергнут аресту губкомдезертир на три дня с несением служебных обязанностей^40. Хотя прежде ему не раз объявлялась благодарность от председателя Пермской губкомдезертир.

11 февраля 1920 г. Оханской уездкомдезертир был объявлен строгий выговор за предоставленный доклад Пермской комиссии. Председатель губкомдезертир Антипов строго вопрошал: «Задержано 49 дезертиров: на железных дорогах – 4, случайно – 30, а каким же образом задержаны остальные 15? Препровождено: губкомдезертир – 16, мобилизовано – 33, в свои части —4, всего —32. Откуда же взяты еще 3, когда задержано 49? Предупреждаю, что за такие доклады буду налагать дисциплинарное наказание»41.

То же самое ему пришлось писать в Кунгурскую уездкомдезертир 24 апреля: «Составление сводок ведется крайне небрежно, а именно: пункт 2 говорит, что задержано 60 человек, из которых по слабости воли 40, злостных —17. Куда же девались остальные 3 человека, и каковые они? В пункте 3 указано направленных в запчасти 49 человек. На каком же основании уездкомдезертир направила в Запчасти округа 49 человек, когда дезертиров по слабости воли задержано всего 40, злостных же уездная комиссия в запчасти направлять не имеет права. В пункте 3 указывается на отправление в губкомдезертир 17 человек, итого: пункт 3 равняется 66 человек. За такое неаккуратное и халатное отношение к службе председателя комдезертир Олина и управдел Голомидова арестовываю при гарнизонной гауптвахте с исполнением служебных обязанностей на 2 суток каждого»42.

В итоге председателем Пермской губкомдез были отстранены от должности: Пономарев – председатель Оханской уездной комдезертир – за бездеятельность и как не соответствующим своему назначению, Ворожцов – председатель Осинской уездной комдезертир – за халатное отношение к обязанностям службы и за неисполнение личного распоряжения председателя губкомдеза о производстве дознания по делу члена укомдезеретир Козич во время Карьевского восстания. Сам Козич – член осинской укомдезертир – за неправильные действия и грубое обращение с населением во время Карьевского восстания был предан суду ревтрибунала. Бажин – член Усольской укомдезертир – за неявку на службу без уважительных причин в течение трех дней был арестован на семь суток^43. В приказе говорилось: «Предупреждаю всех председателей, членов и сотрудников укомдезов, что их работа проходит на моих глазах и что всякое разгильдяйство, сонливость и непроявление должного внимания к работе комиссии пресеку в корне»44.

Помимо всего этого, чтобы подчеркнуть свою значимость, некоторые работники комиссий требовали лошадей по любому поводу. Председатель Пермской губкомдезертир указывал: «Ввиду того, что многие должностные лица раскатываются на лошадях даже не по служебной надобности, как то: утром требуют на квартиру лошадь, на обед также и т. д. принимая во внимание разруху гужевого транспорта, предлагаю прекратить всякое раскатывание на лошадях, кроме исключительных случаев»45.

7 июня 1920 г. член пермской губкомдезертир Соловьев и управделами Хаскин проверили работу Кунгурской уездкомдезертир (председатель – Олин, управделами – Голомидов). Результаты проверки показали: «Приходно-расходный журнал имеется, не прошнурован, не пронумерован и не пропечатан. Ведется в произвольной форме и крайне небрежно. Заприходованными оказалось: на содержание личного состава комиссии 170 098 рублей 32 копейки. На командировочных сотрудников комиссии 12 359 рублей 2 копейки. На перевозку отряда деньги получены из губкомдез 100 000 рублей и остаток от аванса на канцелярские хозяйственные расходы 2 801 руб. 45 коп. В израсходовании вышеозначенных сумм было предъявлено по содержанию личного состава документов на сумму 117 098 рублей 32 копейки. По командировкам сотрудникам комиссии документов на сумму 12 859 рублей 2 копейки. По перевозке отряда было предъявлено документов на сумму 92 785 рублей 50 копеек и наличными деньгами 7241 рублей 50 копеек. В израсходовании аванса было предъявлено документами 2787 рублей и наличными деньгами 14 рублей 85 копеек. Исходящий и входящий журнал прошнурованы, пронумерованы и пропечатаны, отметка о производстве бумаг частью не производится, а главным образом, не отмечаются №№дел. Секретное делопроизводство ведется отдельно, имеется также особый входящий и исходящий журнал, в деле секретной переписки бумаги однородного характера находятся не вместе, а подшиты по разным местам. Дела комиссии заведены сравнительно правильно. Замечено, что переписка подшивается не по принадлежности, кроме того, что бумаги одного характера подшиваются не вместе, а разбросаны по нескольким делам. Алфавит розыска дезертиров имеется, ведется сравнительно удовлетворительно, но не имеется надлежащих отметок об исполнении, например, уведомление в часть розыска. Регистрационный журнал проходящих дезертиров имеется, ведется сравнительно удовлетворительно, не имеется отметок об исполнении. Сводка ведется крайне небрежно, ввиду того, что на вопрос о подаче цифровых сведений по какому-либо пункту за отчетный период документальными данными доказана не была, но несмотря на это, цифровые сведения сводки о движении дезертиров подавались в губернию правильно. Каким путем и откуда брались эти сведения для подачи в губернию… установить не представилось возможным»46.

В акте ревизии Чердынской уездкомдезертир от 12 июня сказано: «Ведение денежной отчетности стоит не на должной высоте, а потому предлагается в кратчайший срок устранить замеченные недостатки, а именно: привести в порядок приходо-расходную книгу, все получаемые и расходуемые деньги проводить приказом по уездкомдезертир, суммы на содержание личного состава, суточные за командировки и др. получать по требовательным ведомостям»47.

Результаты ревизии Усольской, Чердынской и Кунгурской укомдез от 18 июня также выявили халатное отношение работников комиссий к своим обязанностям, что проявилось в нарушении финансовой отчетности, порядка конфискации имущества, неформальных отношениях между членами комиссий^48.

11 июня 1920 г. заместитель председателя губернской комиссии по борьбе с дезертирством докладывал губернскому военному комиссару Х.Г. Гинтеру: «Препровождая при сем обвинительный материал на командира 5 отдельной штрафной роты при 18 запасном полку товарища Лобанцева Петра Андреевича – доношу, что у означенного командира в течении одного месяца сдезертировало штрафников в количестве 60 человек, что является не допустимым. Несмотря на неоднократные предложения губкомдезертир о прекращении означенного явления последний ссылался на небольшое количество конвоиров, а также, как указано в протоколе дознания, что конвоиры на посту спят и даже следует понимать, не исполняют его распоряжений, что не достойно звания командира, а потому губкомдезертир просит вас сделать распоряжение за попустительство в борьбе с дезертирством и за весьма халатное отношение к служебным обязанностям отдать командира 5 отдельной штрафной роты при 18 запасном полку товарища Лобанцева под суд трибунала, сняв последнего с должности с отправлением в исправдом до суда, о чем и поставить в известность командира 18 запасного полка»49.

Направленный для работы в Осинскую комдезертир Соколов в докладе заместителю председателя губкомдезертир Соловьеву писал в июле 1920 г.: «Когда мною были приняты дела Осинской комдезертир, то таковые не представлялось возможным разобрать, и я принял их на свой риск без всяких формальностей. Все дела перепутаны и находились в хаосе, о чем я по приему дел доносил в губкомдезертир. Достаточно отметить, что все поступившие бумаги в 1919 году и 1920 году подшиты в одних папках, хотя и заведено 37 дел, но бумаги подшивались, кому в какое дело вздумается и в таком же порядке другие дела, как например, „Приказы губкомдезертир“ и тут же вшиты приказы, телеграммы и даже свои отпуска… Секретные бумаги и распоряжения валялись по столам и где попало. Приказы Окрвоенкомата искручивались, если это была тонкая бумага… В настоящий момент все дела расшиты и специально посажен один делопроизводитель и переписчик на разборку и подшивку… Денежный журнал не был журналом, а был памятной тетрадью, а именно: вводился приход и расход, но потом почему-то эти цифры и слова целиком зачеркивались и перечеркивались и ставились другие. В настоящий момент заведен новый журнал, а старый мною сдан в рабоче-крестьянскую инспекцию для проверки, и за такое ведение дела и за разгильдяйство управдел Вавилов постановлением комиссии отправлен в штрафкоманду сроком на 1 месяц и после отбытия срока в губкомдезертир как сын буржуа»50.

* * *

Общим недостатком всех местных учреждений и органов Советской власти в Пермской губернии были халатное отношение к служебным обязанностям и злоупотребление служебными полномочиями. Это определялось самыми разными факторами – внутренними и внешними. К первым относились политические настроения и опыт работников, взаимоотношения между ними, личностные качества руководителя и стиль его работы, ко вторым – местная военнополитическая обстановка, социальный состав и политические настроения населения, численность дислоцирующихся в этой местности (или проходящих через нее) войск Красной армии, численность и активность местной дезертирской среды.

В частности, распространению укрывательства дезертиров, связанного с подделкой документов об освобождении от воинской службы, как уже говорилось, способствовала преступная деятельность недобросовестных советских и партийных работников, под видом которых могли находиться контрреволюционные и преступные элементы, преследовавшие собственные, корыстные цели.

Так, в Дубровском волисполкоме Осинского уезда дезертира А. Зеленина не только не отправили в военкомат, но и выдали учетную книжку, «каковая выдавалась лишь освобожденным от военной службы». «Документ» позволил находиться в отлучке шесть с половиной месяцев^51. В той же волости военный отдел исполкома зарегистрировал, как и положено, красноармейца Ф.Ф. Мишланова, прибывшего в кратковременный отпуск. Тот «просрочил» шесть месяцев, и все это время никто не проверял, следует ему идти на службу или нет^52. В Больше-Сосновской волости военнообязанного М. Бажутина, которому была дана отсрочка до июля 1920 г., исполком снабдил документом, освобождающим его от военной службы, чем и «укрыл его дезертирство с 1920 по 1923 гг.»53.

Представляется крайне выразительным анонимное сообщение в Пермскую губЧК от 26 февраля 1920 г.: «Настроение Шамарской волости Кунгурского уезда очень скверное, идут эпидемические заболевания: как тиф и другие болезни. Хлеб крестьяне прячут, а сено и солому… это все-таки везут… волисполком в Шамарах превращен в публичное заведение. Мне пришлось ночевать около самого исполкома на дворе… Я заметил, что все служащие из других обществ домой не ходят, а спят в исполкоме и каждый имеет по сожительнице. Мне очень странно показалось это… есть много дезертиров, в народном доме беспорядок. Борец»54.

Однако проверить работу советских учреждений на предмет их участия в борьбе с дезертирством было весьма трудной задачей для губкомдезертир, поскольку это встречало сопротивление вплоть до неподчинения и грубости. Кроме того, мешали царившие в учреждениях невыполнение должностных обязанностей и несоответствие реальной работы формальным должностным функциям. Местные служащие воспринимали приезжих проверяющих с недоверием, порой враждебно, вследствие чего возникали конфликты. Конфликты эти заканчивались не в пользу местных совслужащих: в лучшем случае их отправляли в другие районы, в худшем, как будет показано на следующем примере, – на службу в Красную армию.

Очень ярким и выразительным является рапорт уполномоченного уездкомтруда Носкова пермскому уездному военному комиссару от Т1 марта 1920 г.: «Довожу до вашего сведения, что 20 марта я прибыл в Чусовско-Крестьянский волвоенкомат для выполнения наряда по приказу № 17 и других циркулярных распоряжений, а также по выяснению конфликта, застал в таковом нижепоименованные беспорядки. 1) Волвоенкома два дня не было в комиссариате, который в три дня по району исполнять наряд, но фактических получилось переливание „из пустого в порожнее“. 2) Списков почти никаких не было по наряду, объявленного приказом № 17, а если была часть, то перевраны. 3) Волвоенком не в курсе дела и работал под диктовку делопроизводителя тройки, а именно псаломщик местного прихода и счетовод кооперативного товарищества, но приходится считаться с разной секретной военной перепиской, которую чтобы мог ведать сначала волвоенком, а тут как раз наоборот получается. Делопроизводитель чтобы вести дело и исполнять предписания, на которые он давал ответы о невозможности выполнения, мотивируя какой-либо причиной, а занимается такими делами, которые совершенно недопустимы для советского работника.

Например, 25 марта приезжал в данную волость товарищ Порошин, командированный по инструктированию и учету конской переписи, и в этот момент товарищ делопроизводитель просит у меня мандат, который ранее был предъявлен исполкому, волвоенкому и местной комячейке и показывает его Порошину, спрашивая его, какое имеет право делать товарищ Носков наряд по выполнению трудовой повинности, когда он якобы является инструктором, но товарищ Порошин ответил, что если у товарища Носкова сегодня такой мандат, а на завтра из уездвоенкомата возможно, что будет прислан другой, с более широкими полномочиями, таковой мандат является достаточным для проведения означенных работ. По прибытии в данный волвоенкомат этот делопроизводитель на мои вопросы ответил, что „вам здесь тоже ничего не сделать, потому что у нас много на учете, бесфуражные, не имеющие обуви и нет продовольствия, а притом приезжал отряд, который тоже ничего не сделал“. Я ответил, что это абсурд, и вы увидите, что наряд будет мною выполнен и приступил с места в каррер. Первым долгом за неимением волвоенкома издал приказ и который разослал по сельским советам, чтобы все граждане по указанному возрасту через два дня в полной готовности явились в волвоенкомат для направления их к месту назначения, а также устроил собрание, на которое пригласил представителей из разных организаций, т. е. Железскома… президиум сельских советов и др., которым сказал речь в связи с разрухой и необходимости выполнения наряда выполнения трудовой повинности, объяснил инструкцию, как делать наряд, а также объяснил, что в случае неисполнения этого наряда будет строго взыскиваться, а в особенности активных и ответственных работников. На другой день создал комиссию по трудовой повинности, которой почему-то еще не существовало, а также создал комиссию для медицинского осмотра граждан, подлежащих к отправке на работы, из которых оказалось много спекулянтов. Потребовал срочно именные списки о народонаселенности с указанием возраста каждого члена семьи отдельно, с отметкой, сколько на учете в разных учреждениях, сколько добровольно работает в таковых, сколько наряжено и сколько еще куда следует нарядить. Видя всю мою работу данной волости, делопроизводитель, что его сказанные выше слова подрывают его авторитет, то и поэтому и пришел с намерением на травку на меня товарища Порошина, но он жестоко ошибся в том, что мы оказались одного мнения, а именно цель его – торможение Советской работы, с чем они видимо не хотел идти в разрез с противниками Советской власти. Приезжая товарищ Порошин для инструктирования по учету конской переписи, а также проведению трудовой повинности и видя такую громадную и важную работу, взялся мне помогать в этом же, ибо ввиду сильной распутицы, когда уже вот-вот санный путь рухнет и не принимая своевременные меры по заготовке топлива, что может пагубно отразиться на плавномерное ведение дела, в смысле поднятия на должную высоту народного хозяйства республики.

Исходя из вышеуказанных соображений, как военком, так и делопроизводитель, вполне не соответствуют своему назначению в смысле продуктивности работы в данной волости. Поэтому считаем неизлишним сделать следующее: военкома Костина отстранить от занимаемой им должности с препровождением в распоряжение уездвоенкомата для зачисления в ряды Красной армии, где он может больше принести пользы, а делопроизводителю товарищу Мокшину для пользы службы сделать перемещение в другой волвоенком с заменою на его должность из другой волости. На место же военкома Костина можно назначить бывшего ранее военкомом в данной волости и смещенного вследствие недоразумения агента Губчека товарища Скачкова Михаила, который в настоящее время находится без определенного занятия и на создание волкомтруда выдвинут он от местной ячейки представителем в таковую и вполне соответствует назначению на должность военкома, что указывает прежняя его работа в данной волости, а также активное стремление к исполнению всей громоздкой работы в волкомтруде. В связи с создавшимся положением ввиду неподготовленности для волвоенкомата к выполнению приказа № 17, дабы в самый кратчайший срок принять меры к выполнению не имея под рукой технических сил, окроме пяти высланных ранее красноармейцев для сопровождения рабочих, а также исполнения других, более срочных работ не мешало бы прислать человек десять красноармейцев из карроты, через посредство которых представлялась бы возможность более плавномерно провести наряд, так как означенная волость раскинута на расстоянии 45 верст и во многих случаях придется выезжать по районам для вызова рабочих с мест. О всем вышеизложенном просим вашего срочного заключения. Сведение о дальнейшей работе будет прислано дополнительно»55.

Предлагаемая автором рапорта смена руководящего и кадрового состава была обычным делом в губернских, уездных и волостных учреждениях, включая и пермские комиссии по борьбе с дезертирством. Конечно, это мешало повышению действенности работы, что объяснялось не только недостатком опыта и нехваткой знаний. Причины были, как уже говорилось, самые разные: болезни, злоупотребление служебными полномочиями, перевод на другую работу, недостаток финансирования, совместительство, смерть или гибель. А одной из причин частой смены председателей уездных и волостных комиссий была высокая требовательность и жесткость в принятии кадровых решений, характерные для председателя губернской комдезертир Антипова.

На этой почве возникали немалые сложности в отношениях комдезертиров с другими советскими учреждениями, участвовавшими в борьбе с дезертирством, с партийными работниками, партячейками и парткомами. Как правило, последние чрезмерно стремились оказывать влияние на ход мероприятий по борьбе с дезертирством. При этом они хотели подчеркнуть свои значимость и превосходство, всюду вмешиваясь, высказывая замечания по всем вопросам. Последствия такого вмешательства были разными.

Так, заведующий политическим бюро Осинского уездного управления милиции А. Соколов 20 августа 1920 г. составил донесение в Осинскую уездкомдезертир: «По имеющимся сведениям охрана злостная. Дезертиры, содержащиеся в арестном доме – наблюдаются слабо и очень халатно. Как, например, дезертиры ходят в баню одни без конвоя, спят с женами на сеновале тоже без конвоя. Жены их к ним ходят в камеры без всякого пропуска и конвойного наблюдения, причем передают им всевозможные письма и т. д. Видя, что охрана наблюдает слабо и халатно, некоторые дезертиры имеют намерение к побегу, что и может свободно произойти… Политбюро предлагает комдезертиру обратить серьезное внимание на охрану дезертиров»56.

Из-за разногласий по тем или иным вопросам нередко возникали конфликты между работниками военкоматов и комиссий, с одной стороны, и членами комячеек, с другой. Работа первых двух отличалась большим объемом, трудностью реализации поставленных задач и низкой оплатой. В то время как военные комиссары или работники комиссий сосредоточивались непосредственно на борьбе с дезертирством, члены комячеек препятствовали выполнению их работы, так как больше внимания уделяли формальностям и моментам, имеющим, с их точки зрения, принципиальное политическое значение. Итогом подобных конфликтов стало доносительство в вышестоящие партийные органы и советские учреждения.

В этом плане показателен и типичен конфликт, возникший в июле 1920 г. в Осинском уезде между военным комиссаром Поповым и председателем местной партячейки Смирновой. Поводом послужила неявка комиссара на пленарные заседания волисполкома. Об этом Смирнова сообщила в уездный военкомат. Однако в своем объяснении Попов дал понять, что его отсутствие было вызвано загруженностью по работе. Он отмечал: «Ловля своих волостных дезертиров у меня поставлена так: каждый сельский совет, а также часть честных граждан волости дают мне анонимные записки о проживающих или остановившихся ночевать дезертирах… Я бросаю свою канцелярию, беру с собой членов милиции, комиссии, а если последних нет, то часто один отправляюсь в облавы»57.

Смирнова также сообщила, что Поповым распространялись провокаторские слухи о появлении в селе китайцев, которые «не сегодня – завтра окружат село, чтобы затем подорвать престиж партии и ее отдельных товарищей»58.

Неизвестно, чем закончился этот конфликт, но подобные случаи вмешательства в дела военных комиссаров вряд ли способствовали успешной борьбе с дезертирством.

* * *

В «Положении о взаимоотношениях комиссий по борьбе с дезертирством и войск ВНУС в деле борьбы с бандитизмом» от 11 ноября 1920 г., утвержденном командующим войсками внутренней службы республики Корневым, говорилось, что ответственность за состояние борьбы с дезертирством возлагалась на военкоматы и комдезертиры^59. Комбриги войск ВНУС (или комполки) должны были быть членами в губкомдезертир и разделять ответственность за состояние борьбы с дезертирством. Общий план операций и облав против дезертиров в губернии следовало разрабатывать на основании сведений уездвоенкоматов (уездкомдезертир) при участии комбрига (комполка), причем проведение операций по борьбе с дезертирством необходимо увязывать с успешным проведением в губернии других задач, лежащих на войсках ВНУС, «чтобы без нужды не распылялась сила войск на мелкие отряды, действующие в одном и том же районе по равным заданиям». Таким образом, вследствие прохождения основной массы дезертиров через уездные комиссии и военкоматы последние были вынуждены бросить все силы на борьбу с дезертирством и являлись своего рода главной мишенью для противника в лице бандитов и дезертиров.

Между комиссиями и военкоматами уездов было тесное сотрудничество, которое проявлялось во взаимной материальной, финансовой и кадровой поддержке друг друга. Однако такое сотрудничество имело серьезный недостаток: очень скоро военкоматы и комиссии вместе стали брать на себя функции других учреждений в части, касающейся заботы о семьях красноармейцев, – например, отделов социального обеспечения и земельных отделов^60. Так возник параллелизм, мешавший борьбе с дезертирством.

Уездный военкомат являлся высшим военным учреждением в уезде. При нем находились секретариат и канцелярия. В функции военкомата входили руководство и наблюдение за деятельностью волостных военных комиссариатов и других частей и учреждений, подведомственных военкомату. В его ведении находились: строевая и хозяйственная части комиссариата, допризывная подготовка, всеобуч, формирование запасных частей, их подготовка и служба^61.

В ряде уездов Пермской губернии военные комиссары не справлялись с возложенными на них обязанностями. С одной стороны, сказывались нехватка знаний и опыта, а с другой – чрезмерная загруженность, вследствие чего накапливались незавершенные дела. Так, в Пермском уезде начальником мобилизационного отдела уездного военкомата были выявлены серьезные недостатки в работе местного военкомата: «Ввиду малого количества сотрудников, техническую работу приходится проводить с большим трудом одному лицу… Не всегда составляются учетные ведомости… Учет военнообязанных выполняется с большим трудом ввиду массового наплыва военнослужащих, которых за последнее время ежедневно проходит 25–30 человек»62.

Наплыв военнослужащих действительно был массовым: военные комиссары ставили на учет всех, в том числе и из других районов (таким образом, официальная статистика была далека от реальной картины в уездах). В дополнении приказа РВСР от 8 мая 1920 г. говорилось: «Комиссии, получив сведения о дезертирах, должны немедленно сообщать надлежащим уездным комиссариатам по военным делам, в земельный отдел, отдел социального обеспечения, упродком и милиции того города или уезда, откуда происходит и где призван дезертировавший. Несмотря на целый ряд указаний, чтобы в число дезертиров из частей не включать… в укомдез из других уездов и частей действующей армии, некоторые комдезертиры продолжают таковых заносить в число дезертировавших из частей своего уезда»63.

Неточность при подсчете дезертиров усугублялась случаями вернувшихся дезертиров, когда дезертировавший красноармеец возвращался на фронт. Такие семьи не получали пособия^64.

Большой объем работ возлагался на секретариат уездных военкоматов. Чтобы представить, насколько были загружены работой секретариаты, приведем данные по Пермскому уездному военкомату. Так, с 1 января по 15 мая 1920 г. по исходящему журналу поступило 1670 приказов, 853 приказа исполнено по входящему журналу, выпущено 10 секретных приказов. Данные по канцелярии за тот же период: по входящему журналу – 3033 документа, исполнено по исходящему—2063. Издано приказов по комиссариату 129 номеров, по войсковым частям и учреждениям 205 номеров, представлено губвоенкомату донесений по табелям: секретных – 104, несекретных – 73. Собраны статистические сведения с 20 волостей^65.

При этом из-за нехватки продовольствия и жалованья семьи сотрудников военных комиссариатов голодали и жили в тяжелых материальных условиях. Большинство из них не могло привыкнуть к новому роду занятий, поскольку ранее они занимались земледелием. Вероятно, именно поэтому они часто совершали проступки и получали соответствующие наказания.

Так, казначей Оханского уездного военкомата А.В. Болотов и переписчик В.Е. Корляков получили «выговор в приказ с занесением в послужные списки» за то, что проспали и опоздали на службу. Делопроизводитель А.А. Казаков наказан пятью сутками ареста с исполнением служебных обязанностей при арестном помещении волисполкома – за небрежное отношение. Другой делопроизводитель, И.А. Левин, – двумя сутками ареста с исполнением служебных обязанностей за самовольный уход со сверхурочных вечерних занятий без указания причины^66.

В рапорте от 10 мая 1920 г. Осинскому уездвоенкому делопроизводитель Сарашевского волостного военкомата писал: «Всю работу должен нести один производитель, так как переписчики на таком маленьком окладе работать не соглашаются… И за все это делопроизводитель военкомата получает 840 рублей в месяц. В волости есть… грамотные молодые люди, и мы их приглашаем к себе в переписчики, но они только смеются… Я человек больной и мне необходимо пить молоко, но ввиду такого малого оклада, я его не пью, а потому сильно упал здоровьем, и если еще прожить в таких условиях один год, то буду уже похоронен… В зимнее время у меня шло в месяц 2,5 саженей дров, так как квартира холодная… все семейство хворает простудой, цена одной сажени дров 150 рублей… картофель – 150 рублей – в месяц выходит два пуда, крупа – 10 рублей за фунт, в месяц – 20 фунтов, итого —1000 рублей. Со сверхурочными я получаю 1100 рублей, а как только заболел, так уже сверхурочные часы понижаются и на обувь и одежду ничего не остается. Между тем весна уже наступает, сын ходит совершенно без всяких сапог и валенок, почему выпустить нельзя во двор подышать свежим воздухом, в квартире сидя совсем уже позеленел… Мне остается свезти в Осу пудов 10 муки продать их… и тогда будут сапоги, но, не желая делать преступное дело, я счел более справедливым перейти на другое дело, где буду в состоянии справедливым путем прожить со своим семейством, и потому прошу дать мне увольнение»67.

Военные комиссары и их сотрудники жаловались на усталость от работы, просили об отпуске. В Полозовской волости Сарапульского уезда военный комиссар Десятчиков писал в рапорте: «Служба в военкомате с 3 января 1918 г. Я за весь этот период времени не имел ни одного отпуска и, в конце концов, чувствую, что я слишком ослаб для дальнейшего ведения канцелярии… Прошу уездный военкомат о разрешении мне двухмесячного отпуска»68.

Существовали три категории граждан, готовых поступить на службу в военкомат. Это лица призывного возраста, предпочитавшие работу в военкомате пребыванию на фронте. Это крестьяне, для которых хоть и не большой, но дополнительный заработок был существенной прибавкой к производимым продуктам в их хозяйстве. И, наконец, подростки 12–15 лет, учившиеся в различных училищах и, возможно, даже гимназиях. За неимением опытных кадров и, несмотря на низкое в целом качество выполняемой работы, эти молодые люди принимались в военкоматы в качестве переписчиков.

В начале 1920 г. среди волостных комиссаров распространилось стремление к увольнению. В их заявлениях заметны попытки вызвать чувство сострадания у уездных военкомов. Обычно речь шла о причинах, связанных с состоянием здоровья: от «внезапно открывшейся старой контузии» до венерической болезни, которую «никак нельзя было запускать»69. Похоже, однако, что причина нежелания проводить мобилизации и ловить дезертиров заключалась совсем не в плохом здоровье, а в желании сохранить себе жизнь: по мере роста антибольшевистских настроений в деревне работа волостных военных комиссаров становилась все опаснее.

В Осинском уезде житель деревни Луговой Рождественской волости Козьма Аникин, едва узнав о своем назначении на должность военного комиссара, незамедлительно направил рапорт в уездвоенкомат: «Я был в плену у банды Колчака, как член РКП… из какого только что прибыл. Здоровье мое от телесных наказаний (сто плетей) плохое, получил несколько ударов прикладами»70.

В деле борьбы с дезертирством неудачи постигли прежде всего волостные и уездные комиссии и военкоматы. Из-за нарастающей разрухи на транспорте отсутствовала или обрывалась их связь, соответственно, с уездными и губернской комиссиями. Попытки наладить ее встречали упорное сопротивление дезертиров. При этом вся ответственность в реализации мер борьбы с дезертирством возлагалась именно на волостные и уездные комиссии и военкоматы. Так что тем и другим пришлось вести борьбу с дезертирством в сравнительно сложных условиях по сравнению с губернской. Это усугубляло ситуацию в Пермской губернии именно тогда, когда шел отток дезертиров на окраины.

* * *

Во многих случаях многообразные трудности в работе комдезертиров усугублялись несогласованностью между комдезертирами и другими советскими учреждениями и органами, о чем мы уже не раз говорили. Более того, порой комиссии даже не стремились к такой согласованности.

Так, 25 апреля 1920 г. председатель Пермского губкомдезертира Леньков отмечал: «В некоторых уездах в последнее время наблюдается неконтактная работа между комдезертирами, исполкомами и военкоматами. Комдезертиры не хотят с информационной целью делать доклад исполкому… предписывается установить тесную связь местных властей для дружной работы по искоренению дезертирства»71.

15 сентября 1919 г. Осинский уездный отдел социального обеспечения сообщал в Осинскую комдезертир: «в области обследования семей красноармейцев… работа почти закончена за исключением волостей Красноярской, Таушинской, Рябковской, Ново-Артауловской и Уинской, по каковым волостям работа будет закончена в кратчайший срок… При этом отдел присовокупляет, что медленность по обследованию семей красноармейцев была вызвана следующими обстоятельствами: в июне месяце сего года по восстановлении в Осинском уезде Советской власти… волостные ревкомы не в состоянии были выполнить этой работы за отсутствием работников и продуктивность работы на местах выявилась лишь за последнее время»72. При этом недостаток сведений о семьях красноармейцев, по сведению уездного оргасева, объяснялся также частой сменой кадров в земельных отделах, вызванных мобилизациями и нехваткой канцелярских принадлежностей^73.

В том же Осинском уезде в марте 1920 г. председателем уездкомдезертира отмечалось, что «главным тормазом работы» является частая смена как председателей, так и членов комиссии: «Только что вступивший председатель или член начинает налаживать работу комиссии, отстраняется от должности, а его заместителю приходится вновь знакомиться с делом и постановкой комиссии»74.

Таким образом, трудности в работе комдезертиров сводились к следующему: нехватка и частая смена кадров (по нескольку раз в месяц), недостаточное финансирование, нехватка оружия и боеприпасов, нехватка лошадей и перевозочных средств, плохая работа или полное отсутствие телефонной и телеграфной связи, невозможность вести с работниками из других волостей скоординированную борьбу с дезертирами из-за большого расстояния.

Все это пагубным образом отразилось на отчетности комдезертиров. Например, в 1920 г. начиная с марта сведения оказались неполными и касались в основном Осинского уезда (дальнейшие сведения уже относятся к сентябрю).

За март было зарегистрировано 867 дезертиров, из них незлостных – 423, злостных – 444. Направлены: в запасные части округа – 316, на медкомиссию – 107, в губкомдезертир – 444. Проведены 2 облавы в уезде и 2 облавы в городе, сожжено и разрушено 47 землянок в лесах уезда^75. Для производства облав и сбора жалоб от семей красноармейцев в пределы уезда высланы отряды по борьбе с дезертирством во главе с Липиным, помощником Борисовым. За апрель: зарегистрировано 215 дезертиров, из них незлостных – 53, злостных —162. Из них направлено в губкомдезертир —162, в запасные части округа – 53. Произведено облав —119, в том числе в уезде – 115, в городе – 4^76.

С мая по июнь включительно зарегистрированы 303 дезертира, из них по слабости воли —75, злостных 228. Добровольно явились – 47, задержаны – 256, облавами – 228, другими способами – 28. Передано военкоматам и губкомдезертир – 75 и 228 соответственно, в запасные части – 75, врачебную комиссию – 36, забраковано комиссией – 3, облавы: в городе – 4 и в уезде – 66^77.

В июне зарегистрировано около 3 тыс. дезертиров. Для борьбы в уезд высланы два отряда: во главе с Пономаревым 100 человек и с Липиным 36. Состав опертройки: представитель от исполкома и укомпартии Паршакова, представитель от уездкомдезертир Шиков и представитель от военкомата Надсон^78.

* * *

Помимо изменения карательной политики большевики наращивали пропагандистскую борьбу против дезертирства, придавая при этом особое значение тому, какое количество населения стало объектом пропагандистских мероприятий. Была создана целая система привлечения населения к борьбе с дезертирством. Причем агитация, митинги, листовки и прочее не сводились к формальности.

В Пермской губернии уездные власти обязаны были регулярно отчитываться не только о количестве проведенных пропагандистских мероприятий по всем волостям, но и о количестве населения, принимавшем участие в митингах. Это стало частью системы борьбы с дезертирами. О том, что данному методу придавалось большое значение, свидетельствуют число митингов, доходившее до нескольких десятков только по одному уезду в месяц, и количество принявших участие, которое могло составлять даже почти тысячу человек. Так, с 1 февраля по 1 ноября 1920 г. в Осинском уезде было проведено 258 митингов, собеседований и собраний с участием от 5 до 10 тыс. человек^79. По Пермскому уезду аналогично: 190 и 15–18 тысяч, а также изданные за ноябрь уездкомдезертир и распространенные по городу и уезду 2 млн экземпляров воззваний о вреде дезертирства и наказаниях, «какие несут дезертиры»80.

После подобных мероприятий часть крестьян, прежде относившихся к дезертирам терпимо или с сочувствием, как правило, начинала более негативно воспринимать их и помогать местным властям. Это проявилось в усилении потока сведений о дезертирах, которые поступали властям посредством ящиков для «жалоб».

В Осинском уезде в феврале 1920 г. было развешено 50 таких ящиков по всем волостям и 2 ящика в городе. Письма вынималась представителями исполкома, комдезертира и семей красноармейцев^81.

В сентябре 1920 г. в Пермском уезде и городе было развешено 110 ящиков. Выемка писем с жалобами производилась представителем волкомкрасхоза, а в городе – уполномоченным и двумя представителями: один от комячейки и один беспартийный красноармеец. 20 сентября по вскрытии в городе ящиков в них были обнаружены 54 жалобы, одну часть из которых отослали для расследования, другую оставили без внимания (жалобы анонимного характера без подписи), а также три заявления о скрывавшихся дезертирах^82.

Так сведения о дезертирах и бандитах, поступавшие властям посредством ящиков для жалоб, дополняли сведения, поступавшие из других источников. Как уже говорилось, бандиты, совершая жестокие преступления в целях наживы, тем самым выдавали себя губернским властям. В губернском центре узнавали о существовании бандитских группировок и масштабах дезертирства из донесений различных уездных и волостных учреждений, а также благодаря сообщениям случайных очевидцев – «честных красноармейцев» или партийных работников. После этого губернский центр отправлял необходимые силы в виде отрядов особого назначения, разведывательных отрядов в целях задержания бандитов.

* * *

Хотя уже к концу 1919 г. в Пермской губернии сложилась система комиссий по борьбе с дезертирством в том виде, в каком она насаждалась Центркомдезертир, архивные документы говорят и о местной специфике. Так, в первой половине 1920 г. председателями комиссий по борьбе с дезертирством являлись военные комиссары, и это совмещение должностей породило такие названия: «предгубкомдезертир-губвоенком»83, «предуездкомдезертир-уездвоенком»84.

18—22 июля 1920 г. в Оханском уезде состоялся Второй съезд председателей, секретарей и счетоводов волисполкомов. В его работе приняли участие 108 человек, из них 45 коммунистов, 4 сочувствующих, 59 беспартийных. Председательствовал Трошев, в президиум вошли Ошев, Трошев, Паньков, Бояршинов, Бельтюков^85. Постановка и обсуждение на съезде вопросов помощи семьям красноармейцев и борьбы с дезертирством являлись «показательными».

Работа съезда была достаточно хорошо подготовлена. Докладчики и содокладчики в лице председателей волисполкомов должны были отчитаться по ряду вопросов, причем время, отводимое для заслушивания отчета по каждой волости, составляло до 45 минут для докладчика и 20 минут – для содокладчика. Были образованы секции: организационная, продовольственная, земельная, социального обеспечения, трудовой повинности, экономическая. Итогом стали выступления от 46 волостей.

Практически в каждой волости было организовано три комиссии: по борьбе с дезертирством, «с эпидемией и за чистоту», по оказанию помощи семьям красноармейцам.

Рассматривая материалы съезда, можно отметить очень важную деталь. Во время выступлений мнения докладчика и содокладчика расходились, что свидетельствовало о недостоверной информации или ее сокрытии докладчиком. Вероятно, подобная форма выступлений двумя докладчиками не была случайной, а должна была дать более объективные сведения о состоянии дел в волости. Так, председатель Острожского волисполкома Бояршинов отмечал: «Семьям красноармейцев оказывается денежная помощь, натурой, так им обработаны поля весной. Дезертиров поймано 3». А его содокладчик Коротаев заявил: «Помощи семьям красноармейцев почти не оказано». На что председательствовавший Трошев сделал замечание: «Докладчикам не скрывать своих недостатков в работе и не бояться указывать на недостатки отделов уисполкома, в целях устранения подмеченных недочетов».

Председатель Притыкинского волисполкома Ротанов отмечал в своем выступлении: «Помощь семьям красноармейцев оказывается аккуратно: денежная и материальная. Делались облавы на дезертиров, но безрезультатно». Председатель Пихтовской волости Шаров докладывал: «Семьи красноармейцев удовлетворяются пайком и натуральной помощью, как-то: отпущены дрова, вспаханы поля и вывезен навоз». А его содокладчик Демидов продолжил: «Комиссии по борьбе с дезертирством и по оказанию помощи семьям красноармейцев работают. Красноармейкам кончается вспашка земли и вывоз навоза. Дезертирство пресечено подпиской и круговой порукой»86.

Из доклада председателя Андреевского волисполкома Болотова: «Семьям красноармейцев оказывается помощь деньгами и натурой, так им вспахана земля и закончен сенокос. Произведено обследование нужд семей красноармейцев и оказана помощь в работе семьям, которые не имеют работников. Дезертиров при облавах не поймано, но сведения о них имеются»87.

Подобные отчеты, разной степени критичности, позволяли выявить целый ряд недостатков в работе местных органов власти, а именно халатность, несогласованность действий, волокиту с бумагами, несвоевременное оказание помощи семьям красноармейцам и пр. Помимо этого, в отчетах указывалось количество населения волости и его отношение к Советской власти.

Например, председатель Казанского волисполкома Каменев докладывал: «Помощь семьям красноармейцев оказывается. Дезертиров в волости нет, но есть за рекой Камой. При облавах никого не поймали. Милиция отказывается выполнять распоряжения исполкома, хотя бы в ловле дезертиров»88.

Председатель Кленовского волисполкома Силин отмечал: «Помощь оказывается. Уотсобез задерживает заявления и семьям красноармейцев не дают сельскохозяйственных машин. Дезертиров в волости порядочно, часть их вылавливается».

Председатель исполкома Ново-Вознесенской волости выступил с резкой критикой: «Население 5109 человек. Получаются разноречивые распоряжения райпродкома инструктора Власова, вместо того, чтобы заняться делом, охотится на уток, и Веселков играет в карты и распространяет вздорные слухи. Помощь оказывается».

Председатель Спешковского волисполкома докладывал: «Население 7000 человек. Помощь оказывается. Дезертиров не поймано, но ведется агитация за добровольную явку. Население относится к Советской власти враждебно. Бумаги из уезда идут тихо и всегда запаздывают».

Содокладчик Мелехин сообщил о результатах работы Вознесенской волости: «Комиссии при волости на бумаге и работа их не заметна. Средств на содержание волости нет… Большая несогласованность отделов волисполкома, а потому их работа слабая».

Председатель Денисовского волисполкома Соловьев доложил: «Население 4,5 тысячи. Помощь семьям оказывается пайком и лишь отчасти натурой, так как население к ним относится недоброжелательно. Трудповинность выполнялась под угрозой. Сельсоветы работают слабо, так как пришли люди безграмотные или малограмотные».

Содокладчик Худанин сообщил о результатах работы Шлыковсого волисполкома: «Население 9 тысяч человек. Хорошо работает комдезертир и слабо за чистоту. Нет канцелярских принадлежностей. Мануфактура, которая хранится в волости, гниет. Помощи погорельцам не оказано. При разверстках для успешного выполнения необходимо применить товарообмен. Заметно, что нет связи между отделами уисполкома, так как по одному и тому же вопросу даются разноречивые объяснения. Неправильное финансирование отделов исполкома. Уотсобез задерживает прошения и не дает по ним ответа, а уземотдел не инструктирует по взятию на учет племенных коров».

Таким образом, съезд в Оханском уезде летом 1920 г. показал, что успешность борьбы с дезертирством напрямую зависит от слаженности и качества работы волостных органов власти. Участников съезда больше всего волновала проблема восстановления хозяйства, перехода к мирной жизни. Что же касается борьбы с дезертирством, то ей явно не уделили первостепенного внимания, вероятно, из-за нежелания вести борьбу со своими же сельчанами. И при этом, чтобы оправдаться, всегда находили причины, которые мешали борьбе с дезертирством.

* * *

В Пермской губернии, согласно сводкам Пермской губЧК за январь 1920 г., добровольно явилось дезертиров: в Пермском уезде – 338, Кунгурском – 232, Оханском – 62, Осинском – 1313, Усольском – 1007, Чердынском —197^89, в районе Чусовского завода – З^90. Всего по Пермской губернии – 3149 человек^91. Общее количество дезертиров по губернии насчитывалось около 10 тыс.92

6 мая 1920 г. на экстренном совещании Пермской губкомдезертир рассматривались причины распространения дезертирства и изыскание мер борьбы с ним, о чем уже говорилось. В результате было принято решение: усилить отряды при комиссиях и снабдить их всем необходимым: обмундированием, снаряжением, вооружением; усилить агитацию; пополнить пермский батальон по борьбе с дезертирством красноармейцами; сформировать конные отряды; расширить гауптвахту в Перми. Итогом совещания стало объявление новой кампании: вместо добровольного возвращения дезертиров их добровольное вступление в ряды Красной армии^93.

17 мая 1920 г. пермский губернский военный комиссар Х.Г. Гинтер доложил комиссару Приуральского военного округа С.В. Мрачковскому, что благодаря пермскому батальону по борьбе с дезертирством из губернии было «выкачено» 15 тыс. дезертиров. В то же время Гинтер отметил следующее: «С наступившим теплым временем, обширности территории губернии, обилии лесов, болот, непроходимости дорог и малонаселенности некоторых пунктов губернии, снова начинается скопление дезертиров из войсковых частей, борьба с которыми в данном составе для батальона является непосильной… Войска ВОХР не могут по своему положению участвовать в кампании по ловле дезертиров»94.

В августе 1920 г. в сводках Пермского губвоенкомата сообщалось: «Общее состояние борьбы с дезертирством в Пермской губернии стоит удовлетворительно. Уездкомдезертиры Оханский, Кунгурский и Пермский работают выше среднего. Дезертирство в означенных уездах искореняется, имеется остаток бандитов и уголовного элемента, которых укомдезы выловить своими силами не могут, для чего сделана тесная связь с Чека для совместной и контактной работы. В Чердынском и Усольском уездах наблюдается скопление дезертиров, и борьба в этих уездах с дезертирами весьма трудна ввиду отдаленности расстояния волостей от уезда, разбросанности всего уезда на большое протяжение и неимение реальных сил. Массового скопления дезертиров в деревнях за август в Пермской губернии не наблюдалось»95.

Борьба с дезертирством осложнялась проведением весенних полевых работ и продразверстки. В сообщении военного комиссара Рождественской волости Осинского уезда в уездную комдезертир от 4 мая 1920 г. говорилось: «За истекшую неделю задержанных дезертиров и отобранного обмундирования не было, лекций и митингов не производилось в виду массового выполнения нарядов по проведению трудовой повинности. Настроение населения в связи с этими нарядами враждебное, все партийные силы направлены на выполнение картофельной разверстки»96.

Конфискация имущества, как мера наказания, продолжала применяться, однако приобрела более упорядоченный характер. 12 марта 1920 г. «врид» Пермской губкомдезертир Захаров вменил в обязанность уездным комдезертирам, комячейкам, исполкомам и военкоматам соблюдать инструкцию. Это должно было внести порядок на местах, поскольку многие советские служащие, как следует из документов, не чувствовали меры в этом деле.

Если ранее конфискация распространялась на всех дезертиров и укрывателей, то теперь ее следовало применять с учетом классовой принадлежности, и размер конфискации зависел от уровня материального благополучия. Среди семей дезертиров были крестьяне разного достатка, и уравнивать их всех при изъятии имущества считалось несправедливым и классово ошибочным. Поэтому к бедняцким семьям, где имелся дезертир, конфискация имущества не должна была применяться.

7 декабря 1920 г. военный комиссар Осинского уезда Колегов направил войсковым частям и учреждениям инструкцию Центркомдезертир, в которой говорилось: «Конфискация имущества у дезертиров продолжает носить случайный характер. Громадное большинство дезертиров, направляемые в запчасти и по другим назначениям, следовательно освобождаемое от личных наказаний, вместе с тем не подвергается взысканиям имущественным и остается совершенно безнаказанным… Конфискация производится далеко не всегда и не во всех случаях. При определении размера имущественного взыскания не всегда принимают в расчет имущественное положение караемого, сама конфискация зачастую производится отрядами по своему усмотрению и лишь впоследствии санкционируется дезертиркомиссией… при задержании дезертиров жителей других губерний или уездов комиссия, задержавшая дезертира, часто выносит постановление об имущественном взыскании и определяет размер такового, не имея никаких данных об имущественном и семейном положении дезертира. Наблюдаются недопустимые случаи использования конфискованного имущества на нужды комиссий или отрядов… При определении размера имущественного взыскания обязательно учитывать: продолжительность и повторность дезертирства, субъективные признаки злостности, добровольность явки дезертира, по отношению к добровольно явившимся размер имущественного взыскания понижать до минимума, оговаривая это обстоятельство в постановлении или приговоре (например, „признать заслуживающим конфискации всего или такой-то части имущества, но принимая во внимание добровольную явку, ограничиться конфискацией одной овцы“), семейное и имущественное положение дезертира. На последнее обстоятельство обратить серьезное внимание, усиливая репрессии в отношении кулаков, ослабляя их в отношении беднейших крестьян, стараясь не плодить нищих, не отбирать последней лошади. Отрядам по своему усмотрению конфискации ни в коем случае не производить. Отряд должен лишь составить опись имущества дезертира или укрывателя и список членов семьи, ведущих с ним общее хозяйство. Затем – комдезертир конфискует и – комкрасхозам. В отдел снабжения военкомата должно сдаваться лишь конфискованное воинское снаряжение и обмундирование. Всякое использование конфискованного имущества в целях самоснабжения отрядов или сотрудников комдезертир… преследовать как должностное преступление»97.

Учитывались тяжесть вины, социальное положение обвиняемого, доля его в общем имуществе семьи. Денежные штрафы, как наименее тяжелое наказание, применялись в «наиболее легких случаях».

Порядок конфискации был следующим. Сначала оперативные тройки определяли, у кого следует конфисковать имущество. Далее производилась подробная опись. Затем уездкомдезертир принимала постановление о конфискации. Опертройки не имели права конфискации, равно, как и назначать дезертиров в штрафроту, поэтому они направляли всех дезертиров в уездкомдезертир, которая делила их на «злостных» и «по слабости воли». И те и другие поступали в губкомдезертир, откуда злостные направлялись в уездвоенкомат. Незлостные передавались уездвоенкоматом для зачисления в запасную часть. Таким образом, окончательное решение оставалось за Пермской губкомдезертир^98.

Денежные средства от штрафов поступали в Народный банк, а конфискованное имущество – через комкрасхозы – «семьям честных красноармейцев». Тем самым наглядно проводилась грань между красноармейцем и дезертиром^99. После выплаты штрафа и конфискации укрыватели подлежали отправке либо в штрафную роту, либо на принудительные работы, на разные сроки.

«Дабы население в корне прекратило укрывательство дезертиров»: методы борьбы с дезертирством и их действенность

Боец Красной армии по разным причинам мог отлучиться из своей части, из штаба которой затем отправляли извещение по месту жительства. Это извещение служило основанием для лишения семьи этого военнослужащего пособия. Часто через несколько дней он возвращался в часть до того, как извещение доходило до адресата. То же касалось и конфискации имущества: как только дезертир узнавал о готовящейся конфискации, через 2–5 дней возвращался. Поэтому работники комиссий по борьбе с дезертирством не спешили принимать решение о лишении пособия или конфискации имущества, а предпочитали подождать некоторое время.

Подобная ситуация повторялась постоянно: розыск дезертира – лишение помощи семье дезертира или конфискация имущества – добровольное возвращение дезертира. В сводках губЧК за сентябрь 1920 г. по Пермскому уезду отмечалось: «Красноармейцы-новички в силу их отсталости в политическом воспитании очень часто делают самовольные отлучки за хлебом, одеждой, после чего возвращаются. Применять к таковым конфискации, а тем более к их родственникам невозможно, так как это обострило бы отношение к Советской власти»100.

Реализация постановлений в отношении семей красноармейцев зависела от обстоятельств и прежде всего от политических настроений в деревне. Идея помогать им казалась разумной в том плане, что это делало привлекательной службу в Красной армии и снижало уровень дезертирства.

Помощь предусматривалась не только семьям красноармейцев. 19 ноября 1920 г. на заседании Межведомственной комиссии по оказанию помощи жертвам контрреволюции при Пермском губсобезе рассматривался запрос Усольского собеза об удовлетворении семей расстрелянных коммунистов «за счет злостных дезертиров» наравне с семьями красноармейцев. Итогом заседания стало постановление: «Семьи расстрелянных красноармейцев и коммунистов, пострадавших от контрреволюции могут быть удовлетворены живым и мертвым инвентарем из конфискованного имущества злостных дезертиров, если таковое имеется в распоряжении уездного отдела социального обеспечения.

Предварительно необходимо обследовать имущественное положение пострадавших»101.

Однако в деревнях с преобладанием зажиточных и средних крестьян, активно выступавших против власти большевиков, члены таких семей становились объектом притязаний со стороны сельских обществ. Так, красноармеец 18-го запасного полка, стоявшего в Перми, писал: «Был на фронте, защищал свободу. В то время дома хорошо зачистили, отобрали кобылу, тарантас. И еще этого мало, взяли корову, отобрали хлеб, стариков оставили на норме»102.

Поэтому наиболее дальновидные работники старались не вмешиваться в жизнь крестьян и использовать в качестве рабочей силы в хозяйствах красноармейцев военнопленных, невзирая на то, что выполненная ими работа оставляла желать лучшего. Так, в протоколе заседания президиума Осинского уездного исполкома от 15 сентября 1919 г. говорилось: «Уполномоченный в Больше-Усинской волости докладывает, что его отряд состоит из 27 человек пленных белогвардейцев. Работу отряда тормозят: волостной земотдел и сельские советы, отказывая в наряде соответствующего числа лошадей, благодаря чему уборка хлебов с полей у лиц, бежавших с белыми, до сих пор не закончена. Сжатая отрядом рожь до сих пор не складена, благодаря отсутствию лошадей и начинает прорастать. Отряд сначала работал в Устиновской волости, где пробыл всего лишь три дня, произведя за это время посев 5 десятиин озимых семьям красноармейцев и был переведен в Больше-Усинскую волость»103.

Что же касается добросовестных красноармейцев, то, узнав от родственников, что их служба в Красной армии не только не облегчает жизнь их семьям, а даже делает ее невыносимой, они часто дезертировали.

В этой ситуации власти особый упор делали на усиление пропаганды.

16 августа 1920 г. Пермский губернский военный комиссар Волкопялов во исполнение приказа окружного комиссариата по военным делам Приуральского военного округа от 31 июля 1920 г. предписал политическо-просветительному отделу Пермского губернского военного комиссариата «выпустить ряд листовок на тему: о дезертирах, указав, какие меры применяет Советская власть к дезертирам и их семьям (принудительные работы, расстрел, конфискация имущества, заключение в концлагеря семей и т. д.)». В листовках следовало приводить примеры из жизни, публиковать факты наказания. Кроме того, необходимо было оказывать активное содействие жалобам красноармейцев на необеспечение семей, для чего организовать бюро жалоб, установить контроль за ходом исполнения этих жалоб, организовать прием и составление этих заявлений в библиотеках, клубах, ячейках. Требовалось принять все меры к улучшению жизни красноармейцев путем усиления культурно-просветительской работы (спектакли, кино, клубы и т. д.). Освещать в листовках и газетах действия правительства, направленные на обеспечение семей красноармейцев (в цифрах: выдаваемых пособий каждой семье, обещанные цифры выплаченных сумм по уездам и губерниям, пайки «Красной звезды», субботники и обязательная уборка полей семей красноармейцев и т. д.). В распоряжении подчеркивалось: в случае обнаружения систематического дезертирства в частях той или иной губернии и непринятия мер к искоренению его, это «будет считаться за преступное неумение и нежелание руководителей политическо-просветительной работы в губернии исполнять одно из важнейших заданий республики – создание мощной Красной армии»104.

Однако семьи красноармейцев вразрез с пропагандой порой становились объектом беспощадной продразверстки и даже репрессий в случае проявления недовольства. Такая ситуация была вызвана катастрофическим положением со снабжением продуктами питания в Пермской губернии. Помощь семьям красноармейцев предполагала наличие каких-либо денежных средств и материальных ресурсов, прежде всего продовольственных, но их практически не было. На заседании Пермского губисполкома, губкома РКП(б) и представителей уисполкомов 10 мая 1920 г. было постановлено: «Констатируя катастрофическое положение губернии в отношении продовольствия – признать помощь продуктами невозможной»105.

Денежная же помощь оказывалась. Так, за февраль 1920 г. в Пермском уезде семьи красноармейцев получили 3 823 440 руб., в Кунгурском – 62 270, в Усольском – 3 561350, в Чердынском – 1430 200, в Оханском – 7 499 370 руб.106

Во второй половине 1920 г. комдезертиры стали по-новому подходить к конфискации скота у дезертиров и передаче его семьям красноармейцев: новшество заключалось в одновременном изъятии корма для этого скота, в то время как ранее комкрасхозы ограничивались изъятием и передачей последнего. Эта мера помогла предотвратить падеж конфискованного скота. Так, Пермская губкомдезертир на основании постановления Центральной комиссии по оказанию сельскохозяйственной помощи красноармейцам от 13 ноября 1920 г. сообщала уездным комиссиям: «Всем комдезертирам неукоснительно следить за тем, чтобы одновременно с конфискованным у дезертиров скота у них конфисковался фураж, назначенный для его прокорма на зиму, чтобы остающемуся неконфискованному скоту осталась пропорциональная доля фуража»107.

Пермская комиссия предписывала, чтобы «молочный скот, работоспособные лошади и предназначенный для них фураж передавался только во временное пользование под условием необращения их на мясо, а немолочный скот и временно нетрудоспособные лошади в безусловное пользование»108.

В некоторых районах, как, например, в Сарапульском уезде (4 ноября 1920 г. Сарапульский уезд был включен в Пермскую губернию), помощь в виде жалованья получали бывшие военнопленные старой армии^109.

* * *

По данным Пермского губкома партии, в 1920 г. в губернии неуклонно росло число членов партии большевиков. В период с 9 мая по 3 сентября 1920 г. в Перми с пригородами их было 4100 человек, в Пермском уезде —1438, Кунгурском – 1270, Усольском – 2735, Оханском – 1172, Чердынском – 235, Осинском – 355, всего —11306 человек, а кандидатов – около 1676 человек^110. Рядовые коммунисты активно включались в борьбу с дезертирством. В тот же период с участием коммунистов были проведены следующие мероприятия: неделя сбора оружия и добровольной явки дезертиров, помощь Западному фронту, «неделя труда», «неделя ребенка», «помощь крестьянину». Всего было мобилизовано в Красную армию 546 человек, включая поляков по «особой мобилизации»111.

Чтобы сделать службу в Красной армии привлекательной, пермские комячейки вели усиленную пропаганду коммунистической идеологии с помощью листовок, митингов, бесед. Влиться в ряды партии становилось делом как почетным, так и легким. Целью партийных органов было завлечь как можно больше рабочих и крестьян в свои ряды для последующей отправки их на фронт.

Однако желание стать коммунистами не совпадало с желанием отправиться на фронт. В тех же сводках Пермского губкома партии отмечалось: «Замечается, что после каждой мобилизации отлив из организации членов партии, главным образом поступивших во время партийной недели. В неделю помощи фронту и в неделю явки дезертиров было выпущено несколько листовок. Выпускать чаще нет возможности из-за нехватки бумаги»112.

Тем не менее такая тактика приносила свои плоды. За счет массовости всегда находились добровольцы. За август результаты партийных мобилизаций на Западный фронт были следующими: в Пермском уезде – 26 коммунистов, в Кунгурском – 29, в Усольском – 23, в Чердынском —11, в Оханском – 20 и 15 «товарищей, сформированных для формирования кавалерийского эскадрона», в Осинском —22,1 поляк и 1 литовец. Всего было отправлено 250 человек^113.

Комячейки, выполняя функции контроля, докладывали губкомам о реальном положении дел на местах. Это было очень важно в работе по борьбе с дезертирством, поскольку позволяло вернее оценивать ситуацию, а значит, применять соответствующие меры в отношении дезертиров, их укрывателей и работников самих комдезртиров^114.

* * *

К борьбе с дезертирством власти стремились привлечь местное население. Иногда крестьяне не только не поддерживали дезертиров, но и оказывали им активное сопротивление. Так, в Пермском уезде нападения дезертиров на крестьян вызывали негативную реакцию со стороны последних: «Население взяло на себя ответственность, несет охрану селений, ловит дезертиров»115.

Ранние осенние холода вынуждали дезертиров выходить из лесов и нападать на деревни в поисках пищи и одежды. Продолжались набеги на деревни, убийства, грабежи. Все это настраивало крестьян против дезертиров. Так, при их появлении в Печменской волости крестьяне «бросились на поимку и при попытке скрыться зарубили топорами»116. В Троицко-Печорском крае промышляла банда, которая совершила несколько убийств, разгоняла выстрелами крестьян, работавших в поле. Крестьяне, получив в милиции оружие, отправились в лес на облаву дезертиров^117.

Результаты борьбы с дезертирством в 1920 г. превысили показатели за 1919 г.

В июле в Осинском уезде в районе Сайгатки удалось ликвидировать группу дезертиров. Было задержано 90 злостных дезертиров, 19 незлостных, уничтожено 15 землянок, убиты при сопротивлении с оружием три дезертира. Кроме того, был наложен штраф в 859 524 руб. и конфискована часть имущества у 9 укрывателей и 18 семей дезертиров^118. «За умышленное и пристрастное укрывательство самых злостных дезертиров, находившихся в землянках в лесу и оказавших сопротивление с оружием в руках» штраф в 50 тыс. руб. был наложен на крестьян деревни Мартьяново. При этом у зажиточных крестьян конфисковали лошадей на шесть месяцев для обработки полей безлошадных семей красноармейцев^119. 23 апреля на деревню Панькову Дубровской волости был наложен такой же штраф, но условный: если жители окажут содействие в ловле дезертиров и выдадут их всех в течение недели^120.

В июне 1920 г. на деревню Пильвы Верхне-Буевской волости местными отрядами по борьбе с дезертирством был наложен штраф в 400 тыс. руб., «дабы население в корне прекратило укрывательство дезертиров»121. В деревне Новый Чат Бардымской волости постановлением Осинской комиссии на семь укрывателей был наложен штраф в размере 35 тыс. руб.122, в Рябковской волости – 50 тыс.123 Штраф в сумме 859 529 руб. предстояло выплатить жителям Сайгатской волости. На 300 тыс. руб. была оштрафована деревня Большая Талицза за укрывательство 12 злостных дезертиров. Штраф в 203 929 руб. был наложен за укрывательство дезертиров и попустительство им на жителей деревни Малая Талица Брюховской волости. Штраф жителей села Малой Усы Больше-Усинской волости составил 191009 руб., деревни Васят Дубровской волости – 100 000, деревни Моховой —200000, села Дубравы —50 000, деревни Кижи – 200 000 руб.124 Деревня Починка Крыловской волости «за прокармливание злостных вооруженных дезертиров» была наказана на 20 000 руб.125, деревня Коровино «за упорное укрывательство дезертиров местных и окрестных деревень» Ошьинской волости – на 150 000^126, деревня Федоровка Елпачихинской волости «за укрывательство злостных вооруженных дезертиров и оказание помощи в пристанище» – на 489 446 руб.127

В Сарапульском уезде население села или деревни обязано было выплачивать за каждого дезертира тысячу рублей, а члены сельсоветов, не заявившие своевременно о нахождении дезертиров, – 100 рублей^128. Семьи дезертиров и укрыватели кроме штрафов оплачивали «путевые» расходы работникам комиссий, что, прочем, вскоре было запрещено Пермской губкомдезертир^129.

Обычно штрафы выплачивались крестьянами полностью. Однако данная карательная мера не всегда работала, вследствие чего укрывательство продолжалось повторно и так же повторно взыскивались штрафы и конфисковалось имущество.

Например, крестьяне деревни Федоровки Елпачихинской волости Осинского уезда, как указывалось выше, были оштрафованы на 489 446 руб., поскольку по сведениям опертройки № 2 от 10 июня 1920 г. давали пристанище злостным дезертирам, «несмотря уже на примененные репрессии ранее». Жители деревни Имыш той же волости «за укрывательство и попустительство злостных вооруженных дезертиров, несмотря на ранее принятые жестокие меры, продолжают это гнусное дело: штраф 436 400, на сумму 63 600 отказавшегося от уплаты гражданина Сагитова конфисковать лошадь и корову»130.

К ответственности привлекались и отдельные лица. Так, на жителя деревни Козловки Уинской волости Федора Домодворова комиссией был наложен штраф в 30 тыс. руб. условно, если он выдаст дезертира Ивана Домодворова в течение трех недель. При этом комиссией подчеркивалось, что Ф. Домодворов того «укрывает и знает, где он скрывается с товарищами»131.

В Осинском уезде деревне Верхняя Сыпа Аспинской волости следовало выплатить 365 тыс. руб. за укрывательство дезертиров и семей дезертиров. Семьи были взяты в заложники, но категорически отказались выдать дезертиров^132.

Таким образом, многие крестьяне продолжали оказывать поддержку дезертирам. Преступления, связанные с укрывательством, распространились повсеместно. Привлечение к ответственности за укрывательство должно было происходить на основании операции, проделанной накануне опер-тройкой уезда, которая и предоставляла комиссии сведения об укрывателях. Затем комиссия по борьбе с дезертирством, «руководствуясь революционной совестью», принимала решение о дальнейшей участи укрывателей.

В Сосновской волости Кунгурского уезда в июле 1920 г. отрядом по борьбе с дезертирством было задержано – 10, в Березовской волости – 1, в Сажинской – 20 злостных дезертиров. Произведены конфискации в Сосновской волости: 5 коров, 6 лошадей; наложен штраф в 50 тыс. руб. В Сажинской волости в результате пяти облав были задержаны 3 дезертира. В Кыласовской волости: 3 облавы, в Троельжанской волости – 2, задержаны 4 дезертира и 1 бандит, бежавший из-под ареста. При побеге 1 человек был убит, 2 – бежали^133. За тот же период добровольно явились: в Кунгуре – 314 дезертиров, в Оханске – 5, Чердыни – 45, Осе – 92^134. В июле же в Осинском уезде за две недели выловили 1500 дезертиров^135.

С 1 по 25 июля в Осинском уезде особым отделом Пермской губЧК было зарегистрировано 5000 дезертиров, общими усилиями выловлено 2970 человек, еще 69 человек – опер-тройкой. С 6 по 13 августа в Кунгурском уезде выловлено 60 дезертиров^136. В городе Оханске в неделю добровольной явки явилось 160 человек^137.

Согласно отчету Пермской губернской комдезертир, с 16 июля по 15 августа 1920 г. в губернии было зарегистрировано 3937 дезертиров. Одновременно добровольно вернулись 947 человек и еще 2990 – в результате проведенных мероприятий, а 4040 переданы уездным военным комиссариатам^138. Из этого видно, что свою работу руководство Пермской губкомдезертир оценивало вполне удовлетворительно: сумели уклониться от призыва лишь 698 человек, или 18 %.

Согласно обобщенным данным, обнаруженным в фонде Пермского губвоенкомата^139, вся масса дезертиров, выловленных и явившихся добровольно в Пермской губернии, «обрабатывалась» в несколько этапов. На первом этапе уездные комдезертиры направляли часть контингента (по-видимому, всех не явившихся добровольно) в распоряжение уездного военного комиссара, который, в свою очередь, направлял поступивший личный состав на укомплектование запасных стрелковых частей для последующей отправки маршевыми ротами на фронт, а также на укомплектование территориальных частей, дислоцированных на территории Пермской губернии, в уездные комиссариаты (6-й запасная кавалерийская дивизия, 6-й запасная артиллерийская батарея, 7-й запасной артиллерийский полк и 4-й запасной телеграфно-телефонный дивизион). Остальные дезертиры поступали в распоряжение Пермской губкомдезертир, где подразделялись на «злостных» и «менее злостных». Первые передавались в ревтрибунал, а затем, в зависимости от степени вины приговаривались к расстрелу, отправке в штрафную роту либо через пересыльные части губернского и уездных военкоматов – для прохождения службы в караульных частях^140. Все эти мероприятия, судя по рассматриваемой схеме, тщательно документировались, порождая тем самым значительные документопотоки: взаимные донесения, сопроводительные письма и т. д. между всеми упомянутыми инстанциями.

Репрессивным мерам подвергались и укрыватели дезертиров. Причем к ответственности привлекались и лица, не являвшиеся укрывателями, но проживавшие на территории с распространенным дезертирством – по сути все население. Вина в таком случае заключалась в том, что о наличии дезертиров не было своевременно сообщено в комиссию.

Уездные комиссии по борьбе с дезертирством регулярно проводили заседания. Работники волостных комдезертиров делали все возможное, чтобы принятые меры как можно пагубнее отражались на хозяйстве тех крестьян, которые не хотели помогать в борьбе с дезертирами. Но все усилия оказывались тщетными. Крестьянство целых волостей предпочитало выплачивать огромные денежные суммы и лишиться нажитого имущества, чем помогать работникам комиссий.

Чтобы объяснить подобное поведение крестьян, следует разобраться в их отношении к своему хозяйству. Поскольку хозяйство было частью жизни деревенских жителей, они боялись лишиться рабочих рук и потому категорически отказывались выдавать дезертиров и уж тем более вести борьбу с ними. Однако имелись исключения. Так, в июле 1920 г. в Успенской волости Пермского уезда дезертиры, узнав, что военком арестовал их семьи и конфисковал имущество, сами явились и попросили освободить родственников и вернуть имущество, пообещав при этом еще привести дезертиров, что и было исполнено^141.

* * *

При проведении мобилизации осенью 1920 г. военные комиссариаты Пермской губернии опять столкнулись с уклонением от призыва с помощью поддельных удостоверений. Правда, на этот раз при определении приблизительного возраста дезертира внимание обращалось не только на год его рождения. В связи с массовостью поддельных документов в приказе войсковым частям и учреждениям Осинского уездного военного комиссара Колегова от 3 сентября говорилось: «Всем волвоенкоматам немедленно произвести проверку документов демобилизованных, обращая внимание, главным образом, на год рождения каждого мобилизованного, его бывший воинский чин, звание, как поступил в ряды Красной армии и партийность. Если демобилизованный хотя и старше 1888 года рождения окажется бывшим унтер-офицером, офицером, чиновником, писарем, поступившим добровольно или призванным профессиональными партийными мобилизациями, то он подлежит немедленной высылке в военкомат, как неправильно демобилизованный»142.

В итоге с помощью поддельных документов стало намного труднее избежать призыва, поскольку во внимание теперь принималась прежняя служба в армии. Приказ исключал возможность дезертирства в принципе. В 1920 г. все, кто по возрасту подлежал ранее мобилизации, уже находились на службе либо дезертировали. То есть многие из тех, кто подлежал мобилизации в Осинском уезде, скорее всего уже имели опыт уклонения и дезертирства в прошлом.

В борьбе с дезертирством некоторые меры принимались вынужденно или вовсе не принимались за невозможностью их практического применения. Так, ввиду нехватки помещений для содержания арестованных «злостных» дезертиров и использования их в составе штрафных команд и штрафных рот арест мог быть заменен конфискацией имущества. 27 сентября 1920 г. председатель Пермской губкомдезертир обратился к пермскому губвоенкому: «Осталась всего лишь одна штрафная рота для содержания злостных дезертиров и одна штрафкоманда, которая в настоящее время переполнена и принимать вновь поступающих дезертиров, принадлежащих к категории злостных, не в силах. Исправдомы, концентрационный лагерь также сообщили нам, что они переполнены и впредь принимать дезертиров не будут. При таком положении наложение каких-либо наказаний на злостных дезертиров (кроме имущественного) не представляется возможным, что идет вразрез распоряжениям Центра и Округа, а потому прошу Вашего ходатайства перед Округом о разрешении сформировать в Перми еще 2 штрафроты и 2 штрафкоманды»143.

На 14 октября дезертиров в одной штрафной роте было 459, а в штрафкоманде – 57. Председатель губкомдезертир отмечал: «Ежедневно из уездов прибывает свыше 50 человек и ввиду неимения мест и перегруженности штрафчастей губкомдезертир вынуждена была большинство из них направлять в запчасть без наказания»144.

В соответствии с приказом Приуральской окркомдезертир от 3 ноября 1920 г., войсковым частям и учреждениям осинского уездного военкомата следовало «в каждом случае полученного извещения о дезертире немедленно, не дожидаясь поимки, конфисковать полностью или частично движимое и недвижимое имущество дезертира и членов семьи, имеющих общие с ними хозяйства… всем дезертирам воинских частей и учреждений… не явившимся по мобилизации… и давшим о себе неверное сведение с целью уклонения…»145.

В качестве метода борьбы с дезертирством, как и ранее, применялась разведка, но она требовала хорошей организации и четкой координации действий с губЧК. С этой целью приказом Центркомдезертир от 11 ноября 1920 г. работникам комиссий предлагалось войти в связь с органами ЧК и комячейками. Под видом дезертиров разведчики должны были выявить местонахождение дезертиров. Затем производились облавы с наложением имущественного взыскания на укрывателей^146.

В сводках Пермской губЧК о политическом состоянии Пермской губернии за вторую половину сентября 1920 г. отмечалось: в Кунгурском уезде зарегистрировано 114 дезертиров, задержано – 57, добровольно явилось – 55, из них злостных – 49, незлостных – 65^147.

В докладе Осинской уездкомдезертир Пермской губкомдезертир за сентябрь 1920 г. приводятся следующие данные: зарегистрировано 537 дезертиров, задержано – 293, добровольно явилось – 234, из них отправлено и передано в распоряжение уездного военкомата 537 человек^148. В том же докладе говорилось, что за период с февраля по ноябрь было проведено 284 облавы, поймано 3430 злостных дезертиров, добровольно явилось 1550^149.

Согласно сводке Пермской уездкомдезертир за сентябрь 1920 г., «волости, населенные пролетарским и полупролетарским элементом, непосредственно соприкасаясь с городскими фабрично-заводскими организациями, работают удовлетворительно. Волости же крестьянские: Нижне-Мулинская, Сретенская, Средне-Егвинская, Филатовская, Усть-Горевская, Слудская, Лузинская – плохо, из-за отсутствия опытных руководителей из партийных товарищей. Большая часть состава беспартийная, поэтому работа плоха. В волостях Нижне-Мулинской, Средне-Егвинской, Слудской, Сретенской работа плоха ввиду кулачески настроенного крестьянства и слабости работы местных организаций. Значительного скопления дезертиров в уезде нет. Существуют отдельные единицы таковых, по отношению к которым применяются возможные способы вылавливания. Мелкие кучки вооруженных дезертиров от 10 до 15 человек находятся в следующих волостях: Ново-Рождественской, Пермско-Останинской, Васильевско-Гусаковской, Нижне-Мулинской, Кояново-Лобановской. Дезертирство за отчетный месяц склонно к ухудшению, в связи с уменьшением красноармейского пайка и наступления периода осенних холодов и отсутствия теплого обмундирования и обуви. Настроение общее крестьянства волостей по уезду ниже среднего. Кулачески настроенные следующие волости: Ново-Паинская, Нижне-Муллинская, Ново-Рождественская, Филатовская, Сретенская, Васильевско-Русаковская и особенно Пермско-Останинская, в которой в большинстве видных волостных работников на стороне этого кулачества. Заявлений о невыдаче пособий – 39. В большинстве случаев заявления не подлежат удовлетворению пособием по имущественному положению. Нуждающихся семей по 39 волостям – 4660. Удовлетворено 3960 семей. Причины неудовлетворения семей – лишение пособия за дезертирство из рядов Красной армии члена семьи, отсутствие их в месте жительства или неявка за получением. По мере получения извещений о дезертирах из частей войск семьи лишаются положенных пособий, извещения о нахождении в частях войск права на получение пособия восстанавливаются. Лишенных пособия дезертиров по розыскам уездкмодезертир 182 человека, восстановленных на получение пособия 188 человек»150.

За укрывательство дезертиров и приеме их на службу Пермской уездкомдезертир в сентябре было рассмотрено 7 дел. Привлечено к суду руководителей и ответственных лиц советских учреждений – 3, председателей волисполкомов и сельских советов – 2, прочих – 2. Извещений, полученных из частей войск о дезертирах, – 182. По получении извещений конфискация имущества не производилась ввиду незаконченности подготовительной работы, а также отсутствия достаточного количества работников. Большинство дезертиров являлось после 5–6 дней просрочки положенного возвращения, поэтому к ним применялись только дисциплинарные взыскания^151. Той же уездкомдезертир были наложены штрафы за укрывательство на жителей деревни Пирожки Васильевско-Русаковской волости, деревни Еремичи Богородской волости на общую сумму 700 тыс. руб. Председатель сельсовета деревни Вавиловой Сретенской волости Лазарь Рябчевский оштрафован на 60 тыс. руб.152

Пермская уездкомдезертир была не в состоянии поддерживать постоянную, непрерывную и своевременную связь с волостями ввиду большого количества волостей (всего их было 50) и отсутствия телефонной связи с городом. Трудности в работе возникали также из-за недостаточного количества членов комиссии. За сентябрь поездок членов комиссии по волостям было всего две, обе поездки – в Пермско-Останинскую волость. 16 сентября приступили к взысканию штрафов и конфискации имущества^153. Произведено 32 облавы, проведено 4 митинга, 13 бесед и собраний. Найдено 8 винтовок, револьвер системы Смит-Вессон, наган, шашка, бомба, 2 капсюля, ружье охотничье, 200 патронов, казенное обмундирование. Два злостных дезертира явились из леса добровольно. Бандитов укрывается не менее 12 человек, каковые «ежеминутно угрожают опасностью советским учреждениям ввиду конфискации имущества»154.

С 12 по 19 сентября 1920 г., согласно отчету Чердынской уездкомдезертир, из Закамского края добровольно явились 56 дезертиров, из Троицко-Печерского края – 70, из Покчи – 50. В Оханске за тот же период задержаны около 200 человек^155.

За октябрь дезертировали: по Пермскому уезду—108, Кунгурскому —90, Оханскому —0, Осинскому —87, Усольскому – 38, Чердынскому – 1, всего – 324 человека^156. Задержано облавами: по Пермскому уезду – 3, Кунгурскому – 64, Оханскому – 5, Осинскому —185, Усольскому– 70, Чердынскому—0, всего 327 человек^157.

На железных дорогах в октябре было задержано дезертиров: по Пермскому уезду —81, по Кунгурскому – 45, Оханскому —9, всего 135 человек^158. Другими способами или случайно: по Пермскому —211, Кунгурскому – 12, Оханскому —200, Осинскому—10, Усольскому – 109, Чердынскому – 33, всего – 388 человек^159.

Из числа задержанных дезертиров уездкомдезертиры сочли дезертирами «по слабости воли»: по Пермскому уезду – 275, Кунгурскому —242, Оханскому – 69, Осинскому —236, Усольскому—176, Чердынскому – 56, всего —1141 человек. Злостными считались: по Пермскому уезду —105, Кунгурскому—106, Оханскому —166, Осинскому —82, Усольскому – 57, Чердынскому – 2, всего 368 человек^160.

В октябре в губернии было проведено облав: по Пермскому уезду – 43, Кунгурскому – 82, Оханскому – 20, Осинскому – 57, Усольскому – 13, Чердынскому – 2^161.

За первую половину октября в Кунгурском уезде случаев дезертирства из гарнизона было 39, зарегистрировано 105 дезертиров. Из них тройкой уездкомдезертир задержано: облавами – 49, по железной дороге – 18, добровольно явились 38 человек^162. В Оханском уезде зарегистрировано 200, задержано 17 дезертиров^163.

Доклад председателя Осинского уездкомдезертира Колегова от 30 октября 1920 г. в Пермскую губкомдезертир включал разделы: общее состояние борьбы с дезертирством в уезде, предупредительная деятельность комиссии, карательная деятельность комиссии, внутренняя жизнь комиссии. В частности, в докладе было указано: «В Осинском узде 25 октября отряд Кочнева вступил в лес в пределы Бымовской волости для производства облавы. По прибытии на Белую гору наткнулся на группу дезертиров в числе 24 человек, вооруженных трехлинейными винтовками, которые открыли стрельбу по отряду. 4 дезертира было поймано, 4 убито, остальные разбежались. В лесу был найден один дезертир, умерший от ран, 4 поймано в избушках и 2 явилось добровольно»164.

10 ноября приказом Пермского губвоенкомата злостных дезертиров велено было помещать на гауптвахту отдельно от «не злостных», «дабы избежать разлагающего влияния на остальных»165.

16 ноября в Осинском уезде военный комиссар Колегов объявил «неделю добровольной явки», указав, что все добровольно явившиеся в этот срок дезертиры никакому наказанию подвергаться не будут и их имущество освобождается от конфискации. Но пригрозил при этом, что к не явившимся по окончании недели лицам «будут приняты самые строгие репрессивные меры, вплоть до полной конфискации имущества»166.

С 1 по 15 ноября Осинской уедзкомдезертир были задержаны 43 дезертира, добровольно явились 37. Их отправили в запасные части, 25 человек – в губкомдезертир^167. С 15 по 30 ноября с помощью облав удалось задержать 129 человек. Добровольно явились 103 дезертира. 125 человек отправили на пересыльный пункт и в запасные части^168.

В ноябре 1920 г. выездная сессия губревтрибунала по борьбе с бандитизмом и дезертирством по прибытии в Пермско-Астанинскую волость произвела 170 арестов. Во время облав в лесах при оказании сопротивления со стороны дезертиров были убиты 4 злостных дезертира и 5 живших с ними укрывателей. Расстреляны 2 злостных дезертира, также обнаружено 50 винтовок и патронов, 5 телефонных аппаратов^169.

По данным информационного бюллетеня особого отдела Пермской губЧК, в период с 18 по 25 октября 1920 г. в той же волости опертройкой было выловлено 50 дезертиров, а население волости обложено штрафом на сумму в 13 450 000 руб.170

С 24 по 30 ноября в районе деревни Малый Тарт Басинской волости Осинского уезда было обнаружено 7 землянок. 10 вооруженным бандитам удалось скрыться. В районе Юго-Осокинской волости были задержаны 12 злостных вооруженных дезертиров. Двое вернулись добровольно, указав землянку, где хранилось 100 пудов муки и 2,5 пуда мяса^171.

Всего с января по ноябрь 1920 г. в Кунгурском уезде уездкмодезертир смогла задержать 1778 дезертиров, добровольно явились 1652, всего – 3430 человек. Комиссией было проведено облав – 461, митингов – 200, наложено штрафов на 383 956 руб. и на целые селения – 3 284 360 руб., уже взыскано 2 167 970 руб. Была оштрафована деревня Гарюшки Сосновской волости на 1 тыс. руб. каждый дом. Произведено конфискаций скота: лошадей —106, жеребят – 6, коров —147, телят —17, овец – 72, свиней – 31. С 15 по 30 ноября задержано дезертиров – 43, явились добровольно – 83, привлечено к ответственности должностных лиц – 9, граждан – 5, наложено на дезертиров и укрывателей штрафов – 17 000 руб. и на селения – 2 669 500 руб., подверглись конфискации дезертиров – 53, укрывателей – 74^172.

В докладе Осинской уездкомдезертир за ноябрь 1920 г., направленном в Пермскую губкомдезертир, подробно описывались помощь, оказанная семьям красноармейцев, меры против дезертиров и их укрывателей, агитационно-пропагандистская работа, «оперативная обстановка» на дезертирском фронте.

Согласно докладу, нуждающихся семей красноармейцев в 39 волостях и по городу ежемесячно насчитывалось до 11 856. На 41 057 членов семей расходовалось, по сведением Осинского отсобеза, ежемесячно до 7 555 173 руб. Всего израсходовано на удовлетворение пособием семей красноармейцев 61 381355 руб. 32 коп. На удовлетворение 1600 семей солдат старой армии израсходовано 1093 344 руб. Для посева полей семьям комкрасхозом оказана помощь: овсом —12 291 пуд, пшеницей – 227 пудов, ячменем —161 пуд, гречей – 386 пудов для 1513 семей на 2878 дес. На отдельных граждан за укрывательство дезертиров наложено штрафа в сумме 447 367 руб. и на 153 селения на сумму 46 230 662 руб. 50 коп. Было подвергнуто конфискации имущество 81 дезертира и 196 укрывателей.

Всего конфисковано: земли пахотной 31 десятина, ржи 524 пуда 6 фунтов, ячменя 32 пуда 30 фунтов, овса 140 пудов, пшеницы 116 пудов 8 фунтов, гречи 65 пудов 30 фунтов, муки ржаной 232 пуда 10 фунтов, сена 2 стога и разного хлеба 10 овинов, 142 лошади, крупного рогатого скота – 433, свиней – 23, кур —106, 7 молотилок, 6 сох, 9 борон, 2 жнейки, 5 веялок, 2 сортировки, 3 сепаратора, 1 маслобойка, соломотряс, 109 разных шуб, 54 тулупа, 7 зипунов, 27 кафтанов, 22 жакетки, 194 юбки, 108 сарафанов, 115 женских рубах, 110 мужских рубах, 24 брюк, 177 понитков и пиджаков, 137 подшалков, 71 пара валенок, 552 аршина разной мануфактуры, 287 скатертей, 94 овчины, 304 кожи, 59 самоваров. 4251 злостных дезертиров отправлены в губкомдезертир, 729 человек через пересыльный пункт – в запасные части. Лесные продукты сданы на ссыпные пункты, все же другие вещи – в укомкрасхоз и волкомкрасхозы для распределения между семьями. Денежные суммы сданы в Осинский народный банк в доход республики^173.

В ноябре Осинской уездкомдезертир было проведено митингов, бесед и собраний 166, общих собраний 135 и 8 чтений с участием граждан от 10 до 18 тыс. человек. В войсковых частях Осинского гарнизона было проведено 8 митингов, 13 чтений, 24 собеседования с участием красноармейцев от 4 до 5 тыс. человек. Распространено по уезду воззваний —1700 экземпляров и приказов о «неделе добровольной явки» – 850 экземпляров. Заявлений о невыдаче пособий семьям поступило 4. По мере поступления из войсковых частей извещений о розыске дезертира уездной комдезертир сообщалось в отдел соцобеспечения о лишении семьи дезертира пособия, а по получении извещения о состоянии на службе пособие восстанавливалось.

В пределах Юго-Осокинской и Бымовской волости оперировал отряд под командованием Кочнева, проведено облав – 47. В Красноярской волости замечено вооруженное дезертирство: в Мичурне – 3 человека, в Барде – 4, Красно-яре —4. В Верх-Буевской волости – злостное дезертирство, количество не выяснено. На реке Пись Ново-Артауловской волости скрывалась шайка вооруженных дезертиров —15 человек. В деревне Хмелевке Ново-Артауловской волости замечена шайка из 7 вооруженных дезертиров. В деревне Малый Ум Альняшинской волости скрывалась шайка дезертиров из 11 человек. В деревне Малый Тарт Басинской волости 12 дезертиров. В деревне Богомоловка Уинской волости их 6 человек. В Ашапской волости точное количество дезертиров не выяснено^174.

В сводке за ноябрь 1920 г. Пермской уездкомдезертир председатель Манохин отмечал, что «взаимоотношения укомдеза с укомом РКП(б), уисполкомом, политбюро и другими учреждениями и организациями, заинтересованными в общей работе по борьбе с дезертирством и обеспечению семей красноармейцев, было благожелательное и работа производилась в полном контакте и тесной связи. Случаев незаконного вмешательства в работу комиссии не было»175.

Согласно отчету председателя Осинской уездкомдезертир за 21 декабря 1920 г., результаты мер по предотвращению и искоренению дезертирства в Юговской волости были следующие: проведены 23 облавы, 3 разведки, задержаны 16 дезертиров, 1 обнаружен в землянке, 4 – в лесу, выселено – 51, изъяты 5 винтовок, 60 патронов, 2 бомбы, 5 человек задержаны с винтовками. Разведка показала, что в уезде скрываются два вооруженных отряда: первый численностью в 120 человек, второй – в 80. Оба имеют запасы продовольствия^176.

В Больше-Усинской, Альняшинской, Александровской, Рябковской и Заводо-Михайловской волостях в результате 9 облав было обнаружено много золотых вещей и денег. Арестованы 17 злостных дезертиров с фронта, у которых при обыске изъяли трехлинейные винтовки, несколько пудов муки и 6 пудов негодного мяса^177.

В декабре 1920 г. на границе Сарапульского уезда и Пермской губернии Ижевская народная рота в составе 28 человек задержала несколько дезертиров^178.

Можно отметить, что показатели результатов борьбы с дезертирством за 1920 г. превысили те же показатели за 1919 г. Впрочем, всецело полагаться на достоверность статистических сведений не следует.

Если принимать во внимание сведения о количестве дезертиров и сведения о количестве проживавшего на территории Осинского уезда населения, которые мы обнаружили в архивных фондах, то говорить о массовости дезертиров в годы Гражданской войны, как минимум на территории этого уезда, не приходится. Тем более что Осинский уезд был одним из самых неблагоприятных в этом отношении.

Население 29 волостей Осинского уезда в 1919 г. составляло примерно 121100 человек^179 (согласно переписи населения за 1897 г., население 45 волостей уезда составляло 321 774 человека). При этом в 1920 г. количество семей красноармейцев в период с февраля по декабрь возросло с 10 428 до 11 710, а членов их семей – с 33 042 до 38 420 человек^180.

В течение 1920 г. был отлажен механизм воздействия тех мер борьбы, которые действительно работали, и в тех местностях, которым они соответствовали. Помимо этого более четким стало взаимодействие комиссий по борьбе с дезертирством и военных комиссариатов на уровне губерния-уезды. Это позволяло оперативно перебрасывать силы из одного района в другой, менее благоприятный, и к тому же обеспечить безопасность работников комдезертиров, делая их таким образом неизвестными для банд дезертиров.

Стали активно реализовываться и приносили нужный результат такие меры, как конфискация имущества и наложение штрафов с последующим перераспределением их между семьями красноармейцев.

Несмотря на улучшение показателей эффективности мер борьбы с дезертирством, на местах по-прежнему отсутствовал порядок. Как указывалось ранее, это было вызвано текучестью кадров и другими проблемами.

«При допросах граждан обращались не лучше колчаковских банд, а еще хуже»: превышение власти, злоупотребления и преступления в работе комдезертиров и опертроек

Уже в 1919 г. ограниченность возможностей и неудачи в борьбе с дезертирством порождали у некоторых ответственных работников военкоматов и комдезертиров стремление применить самые беспощадные меры в духе гражданской войны. В Сарапульском уезде известен случай, когда партработник Чегандинской волости обратился к председателю уездного ревкома с просьбой: «Вышлите, человек трех красноармейцев… вследствие раскрытого… заговора… на коммунистов и советских работников. Заговорщики неизвестны, а потому прошу вашего разрешения действовать и… взять… заложников для выдачи»181.

Летом 1920 г. в некоторых уездах Пермской губернии бандитизм приобрел такой размах и такую силу, что часть местных борцов с дезертирством и бандитизмом осознала невозможность одолеть его законными мерами, установленными центральной властью. Это неизбежно привело к тому, что в конкретных обстоятельствах они готовы были идти на нарушение законности и использовать, по сути, те же бандитские методы: безосновательно арестовывали и брали крестьян в заложники, издевались над арестованными и пытали их, наносили им тяжкие увечья и расстреливали по собственной воле, без следствия и суда. Такое превышение власти, злоупотребления и преступления часто сопровождались присвоением денег и имущества арестованных дезертиров и укрывателей.

Попытки «всеми возможными мерами» бороться с дезертирством решительного перелома не приносили главным образом из-за той поддержки, которую оказывало дезертирам население. В этих условиях одни борцы с дезертирством опускали руки или увольнялись с занимаемой должности, а то и попросту сбегали, другие же, исполнившись решимости бороться своими силами до конца, шли на применение незаконных мер и методов, оправдывая их революционной целесообразностью и считая их «красным террором». Это были идейные борцы за Советскую власть, большевики. Среди них имелись революционные фанатики, но находились и люди с низкими моральными качествами, возможно даже – склонные к садизму.

Отчасти их склонность к злоупотреблениям и преступлениям объяснялась страхом за собственную жизнь и жизнь соратников, отчасти же – желанием отомстить за уже свершившуюся гибель товарищей и членов своих семей.

Наконец, среди борцов с дезертирством были и такие, кто допускал в своей работе злоупотребления и преступления из сугубо корыстных побуждений.

В Сарапульском уезде контроль над дезертирами в помещениях для арестантов осуществляли сами дезертиры – «старшие над дезертирами», что нередко приводило к беспорядкам и побегам. Так, один из работников – П. Данилкин – избивал дезертиров, мотивируя свое поведение тем, что, «если бы он не стал так поступать, то ему самому пришлось бы пострадать»182. П. Данилкин был приговорен к лишению свободы сроком на 1 месяц с освобождением от должности старшего над дезертирами. Правда, тогда же четверо красноармейцев и «старший команды дезертиров» допустили побег на пересыльном пункте арестованного во время обеда. С их слов удалось узнать, что «усмотреть за командой дезертиров четырем конвоирам не представлялось возможным, так как одновременно с дезертирами получали на кухне обед [мобилизованные], поэтому отличить, кто дезертир и кто – нет, не было возможности»183.

В Осинском уезде в июле 1920 г. в заложники были взяты жены дезертиров как укрыватели. Работники волостных комиссий полагали, что они знают о местонахождении своих мужей. Однако взятие в заложники не принесло желаемых результатов. Почти все женщины рассказывали одну и ту же историю: «Да, мол, муж – действительно дезертир, но был задержан работниками комиссий и увезен на принудительные работы, откуда сбежал и сейчас неизвестно где находится»184.

Из показаний Горожаниновой Лукерьи Александровны, жительницы деревни Казанцевой Рябковской волости Осинского уезда от 8 июля 1920 г. следовало: «Муж держит связь с дезертирами и бандитами, которые приезжают к нему на дом и говорят об убийстве коммунистов и красноармейцев. 3 июля были в доме… 2 татарина, которые говорили, что убили трех коммунистов в деревне… Он же спрашивает: «Есть ли у вас оружие?». Они отвечают, что есть… винтовки… много… Еще есть пулемет-автомат. Фамилии я их не знала, спросила их, какой деревни, но они мне не сказали. Когда они говорили на счет убийства и оружия с моим мужем… я была в другой комнате… Он им говорил… мне тоже бы надо винтовку для обороны. Было у меня две винтовки, но у меня их отобрали… Нельзя никак вынести, сразу отбирают»185.

Житель деревни Малый Тарт Курчанов Иван Андреевич на допросе рассказывал о сыновьях: «Старший сын арестован в Перми, осужден ревтрибуналом на 10 лет за бандитство, а второй сын служил в белой банде и убивал… В настоящее время находится в банде в лесу… Степан осужден за укрывательство от военной службы в лесу в землянке, Фокий – находился при службе у белых в лесничестве лесным сторожем и во время отступления белых с лесничеством эвакуировался и попал в плен за Уралом. Василий уходил в германскую войну и не возвращался домой. Афанасий служил в белых частях и попал в плен»186.

Жительница той же деревни Подосенова Екатерина Михайловна сообщила: «Муж действительно зимой был дезертиром и скрывался от военной службы… во время облав… зимой он из лесу вышел и заявился в исполком, где его арестовали и отправили в Пермь. Дали 10 лет принудительных работ… в настоящее время не знаю, где он находится»187.

Деревянных Екатерина Ивановна на допросе от 14 июля 1920 г. рассказывала: «Муж Бобров служил в белой армии и при отступлении белых в 1919 г. в Сибири Енисейской губернии попал в плен и домой пришел перед Троицей. Пробыл только сутки, пахал… и скрылся. По сие время не знаю где»188.

Журавлева Анна Ивановна показала на допросе следующее: «Муж действительно дезертирует в лесу уже год. В настоящее время не знает где. В замужестве она жила 4 месяца, но с начала дезертирства он ходил домой в 1919 г., так как был от дома неподалеку и пищу получал дома, а теперь вот уже с осени 19 года я его не видала… слухи, что выходил гулять на луг к девкам, но не видала»189.

Допрашивались и дети дезертиров. Так, 11-летний Григорий рассказал об родителе следующее: «Мой отец брал с собой в лес. Когда он повез прятать в лес одну берданку и дробовик и один ящик русских патронов и одну банку денег николаевского выпуска. Когда доехали… он на краю леса выпряг лошадь и оставил меня караулить, а сам забрал с собой вещи и ушел. Я не знаю, куда он их дел. Затем он в этот лес спрятал еще казенные вещи, которые из лесу принес обратно через 5 месяцев – казенную кожу и одну пару теплого белья…»190.

Конечно же, подобные истории вряд ли могли облегчить поиски дезертиров. Поэтому дело заканчивалось обычно освобождением заложников, хотя и с наложением штрафа или конфискацией имущества. Если в 1919 г. местные комдезертиры и другие учреждения спрашивали у «вышестоящих товарищей» разрешения применять ту или иную меру, то в 1920 г. они не только не спрашивали, но и предпочитали скрывать последствия своей работы и действовали самостоятельно.

Недостаток снабжения продовольствием привел к тому, что применение тех или иных мер местными комдезертирами сопровождалось изъятием хлеба и имущества у сельчан.

В деревне Тукавай Верхне-Инвенской волости Усольского уезда потерпевшая от таких действий вспоминала: «7 августа был у нас отряд: разыскивали дезертиров. Эти отрядники испугали маму. Взяли на печке своеручно суп и весь съели. Было вареное молоко для ребят – его съели и ничего не заплатили и у собаки хвост отрубили шашкой»191.

* * *

В Осинском уезде летом 1920 г. бандиты терроризировали местное население, особенно семьи красноармейцев. В августе количество грабежей, насилий и убийств в отношении советских работников и милиционеров резко возросло.

В Чердынском и Осинском уездах бандиты численностью в 300 человек с пулеметом грабили деревни и села, обстреливали и громили волисполкомы. В Елпачихинской, Красноярской, Больше-Усинской волостях Осинского уезда ежедневно делались налеты. При налете на деревню Фадорки был убит председатель сельсовета Юрков и еще мужчина 50 лет.

Убийства председателей сельсовета в то время не были редкостью. Причем производились они с особой жестокостью. Так, в деревне Верхняя Ярина Филатовской области Пермского уезда в январе 1920 г. было совершено убийство председателя и его жены. Согласно показаниям свидетелей, накануне убийства состоялось собрание, на котором и произошла ссора, в ходе которой подозреваемый Ф.Я. Коневский угрожал позднее убитому Д. Орлову. Следствие, произведенное начальником милиции 5-го района Н. Казаковым, показало следующее: «Головной череп срублен. Мозги наружу, видимо, нанесенный топором. И вторая рана слева в шею. Ниже уха вышла пуля навылет правой щеки. Тоже ниже уха и третья рана. Справа плечевая кость верхней части видимо, разрублена как будто бы топором. Ото всех вышеуказанных ран Орлов Денис получил моментальную смерть. А у Орловой Ефросиньи нанесена рана на голове чашки черепа, снесена как видимо, тоже топором. И на лбу нанесены две раны. Оттого же снесенного черепа, от вышеуказанных нанесений Орловой ран и получила Ефросинья моментальную смерть»192.

190-м стрелковым батальоном ВОХР с 1 по 25 июля 1920 г. было выловлено 2070 человек по Осинскому уезду, опер-тройкой – 69 человек за тот же период. Чердынский уезд не отставал от Осинского и по числу бандитских проявлений даже превысил. В Юрле были обстреляны милиционеры. Удалось задержать участника банды Пыстова. В Усольском уезде имелись небольшие группы дезертиров по 3–4 человека, которые напали на деревню Коняево и убили члена продотряда и милиционера. Был замечен переход из Осинского уезда в Оханский дезертиров в количестве 80 человек, которые были вооружены под видом красноармейцев. Также наблюдались волнения дезертиров в Кунгурском уезде, где 12 августа утром было совершено нападение на Одинцовскую сельхозкоммунну. Один человек погиб.

Местные советские работники жаловались: «Своих средств в борьбе с дезертирством не хватает и вся надежда на недопущение развития дезертирства в Оханском и Усольском уездах на быструю деятельность троек и ВОХР»193.

Работники на местах самоотверженно боролись с дезертирством, что не могло не вызвать озлобления у бандитов. В результате столкновений гибли лучшие кадры. Так, начальник отряда Липин в неравной схватке был тяжело ранен и скончался. 30 июля 1920 г. в деревне Гарюшки бандиты убили председателя Осинского уездного исполкома Юркова, причем зверски издевались над ним, искалечив все тело.

Судя по документам, Липин и Юрков отличались сильным характером, волей, высокой работоспособностью, имели авторитет среди местных властей. Их убийство ожесточило карательные действия борцов с дезертирством и бандитизмом. При этом практика злоупотреблений и преступлений с их же стороны, видимо, расширилась.

29 сентября 1920 г. в Пермский губернский отдел рабочей крестьянской инспекции поступили жалобы от граждан Осинского уезда на «неправильные действия советских работников», находившихся на должности членов оперативных троек № 1 и № 2 при уездкомдезертир.

Житель деревни Шубине Брюховской волости заявил: «Ко мне в дом явился председатель Больше-Усинского райкома РКП(б) Рыжиков с отрядом и произвел обыск с целью найти моего приемного сына Ксенофонта, который скрывался от мобилизации… Не найдя, отправились в поле к землянке, захватив с собой еще К. Бернышева, где нас заперли… и… зажгли. Огонь начал добираться, но в дверях с револьвером стоял Рыжиков и, угрожая… не давал… из землянки прохода… Когда [у меня] загорелись шуба и шапка, тогда [он] ударил чем-то тяжелым по шее так, что [я] свалился с ног»194.

Житель Бардымской волости Ш. Иткинин показал: «Я был чуть не убит по следующей причине: Рыжиков был со мной знаком ранее по торговой части и во время дезертирства, приехавши с отрядом к нам в деревню, стал собирать сведения о том, кто знает, где находятся дезертиры. Одна женщина, питая ко мне личную вражду, показала [на меня]. Вследствие чего… под угрозой стали допрашивать, но что же я мог сказать, когда совершенно не знал место пребывания дезертиров. После долгих пыток меня оставили без признаков жизни, но я… поправился… В то же время у меня конфисковали… все мое имущество»195.

Из заявления Севастьянова, крестьянина села Аряж Осинского уезда следовало: «6 августа 1920 года был арестован мой брат Кузьма Севастьянов опертройкой № 2, в состав которой входили: Рыжиков, Машкин и Елесин из Осинского уездкомдезертира. Брат был арестован без всяких предъявленных ему обвинений, который был уведен и уничтожен вместе с другими семьями красноармейцев и гражданами. После всего происшедшего я был вызван пострадавшим семейством домой. По прибытии я узнал, что 5 августа в с. Аряж было покушение на народного судью Деревнина, но неизвестно кем: или кто из граждан, или пришедшие дезертиры. Местная власть и отряд районной милиции в это время бездействовали, когда около дома судьи происходила стрельба.

На другой день приехал отряд по борьбе с дезертирством, во главе которого стояла указанная тройка. Отряд вечером был в этом селе, а к ночи куда-то уезжал или находился где-либо недалеко. Аресты им производились членов семей красноармейцев и других граждан по списку, видимо заранее приготовленному, или же переданному кем-либо из граждан из-за личных счетов… С моим братом был арестован, как главный заложник некто Иван Антипьевич Рогожников, но к его великому счастью на второй день прибыл его сын – красноармеец по болезни. Узнавши, в чем дело, он поехал в штаб опертройки № 2, который находится в 40 верстах от с. Аряж в с. Большая Уса. Там он поскандалил с ними, показал удостоверение сочувствующего РКП(б), после чего отца его освободили, которого ожидала та же участь, что и моего брата, но я приехал домой поздно: брата в живых уже не было. На месте я взял кое-какие справки от местных властей о злоупотреблении опертройки, с которыми поспешил к месту службы, чтобы знать дать куда следует – пресечь злоупотребление в корне. Тройка открыто сказала обществу, что „обжаловать не сумеете, а радио здесь нет“.

Население было обложено миллионным налогом, который в сутки был собран, якобы за укрывательство дезертиров, которых по наведенным справкам в селе не оказалось. Сверх уплаченного налога был отобран скот по распоряжению тройки, до сей поры не возвращенный населению и не заприходованный в книге конфискации, который подыхает от голода, отчего население остается без скота. Справки, взятые мной на месте от местных властей, посланы в ВЧК и Пермскую губЧека. Когда я стал привлекать к ответственности уездкомдезертир за произвол, то председатель Колегов по каким-то причинам куда-то выбыл: мне не известно. Вместо него назначили члена тройки Рыжикова, чтобы иметь возможность замаскировать следы своих преступлений. Секретарь Пашков тоже оставил указанное учреждение якобы по болезни. На мой вопрос, в чем обвинялся брат, Рыжиков ответил, что он вел контрреволюционное собрание, а когда был арестован, то бежал во время сопровождения, к розыску которого приняты меры»196.

Для проверки этого заявления губотделение РКИ и губком РКП(б) отправили комиссию, в которую вошли от губкома РКП(б) – Петр Кибанов, от Реввоентрибунала – Василий Мельников, от губЧК – Геннадий Теребеньков^197.

Прибыв на место и завершив расследование, комиссия составила доклад: «11 октября прибыв в село Елово, комиссии пришлось встретить одного бывшего члена опер-тройки № 1 Шадрина А.Д., служившего в последнее время волвоенкомом Еловской волости, при опросе из показания которого пришлось выяснить, что опертройка № 1 была создана вызванным случаем убийства председателя Осинского уездного исполкома Юркова дезертирами и бандитами, оперирующих в Еловской и Брюховской волостях. В настоящее время оперативные тройки распущены, в состав опертройки № 1 входили: Бахарев Макар от уездкомдезертира и политбюро, Юрин Георгий от партийной организации и Шадрин Александр от военного комиссариата села Елово. Председателем опертройки был назначен Бахарев… Из дальнейшего следствия видно, что Шадрин взял штраф с гражданина Д.И. Глумова деревни Средней Брюховской волости в сумме 70 000 рублей, не дав никакой расписки, а когда гражданин Глумов попросил расписку, то Шадрин ответил: „Тебе что, еще хочется заплатить 10 тысяч?“

По наведенной справке в уездкомдезертире поступление штрафа с Глумова не числится, из этого видно, что деньги Шадрин не сдал, а задержал в свою пользу. Шадрин брал у граждан продукты и не платил денег, как например, по его приказу в сельский совет деревни Средней собрал один пуд меду, 0,5 пуда масла, яиц 500 штук. За мед уплатил 48 рублей, а за остальное не уплатил. В деревне Малой Талице Брюховской волости у гражданки Лобовой приехал на пасеку и в присутствии членов сельского совета увез без всякого весу пудов 8 меду, сказав, что конфисковано за укрывательство дезертиров, не дал никакой расписки. Обменял свою плохую лошадь на хорошую у граждан деревни Мечура под угрозой: „Если не отдашь мне лошадь, то я ее у тебя мобилизую, и ты останешься вовсе без лошади“. Также в с. Елово был опрошен гражданин Георгий Юрин, находящийся на службе райуполномоченным упродкома Осы, каковой являлся членом опертройки № 1.

Из показаний последнего видно, что опертройка раздавала конфискованное имущество без разрешения на то уездкомдезертира и уездного красхоза, как например, выдали вещи гражданам села Елово. Юрин был освобожден комиссией под поручительство упродкомиссара Гамова и председателя уездного исполкома Плешкова. Из допросов Шадрина и Юрина выяснилось, что после того как найден был труп Юркова, Юрин был отправлен для сопровождения трупа в Елово и за получением мандатов опертройки, а Бахареву и Шадрину было поручено произвести облаву на дезертиров, находящихся в лесах Еловской и Брюховской волостей. Каковые с имеющимся отрядом и милицией пошли по направлению села Брюхово. Пройдя село Брюхово, вечером 31 июля членами тройки Шадриным и Бахаревым был дан боевой приказ гражданам села 1 августа к 4 часам утра собраться к штабу тройки с топорами… однако в приказе не указывалось по какому времени – по новому или по старому. По новому явилось 4 человека, а по старому – 40. За это – штраф в 1 миллион рублей в два дня… Деньгами было взято 563 580 рублей, а остальная сумма —436 420 рублей (в виде конфискации имущества) и живой инвентарь. На уплаченные деньги гражданам была выдана квитанция от уездкомдезертира, а на конфискованное имущество выдавались личные расписки одного какого-либо члена тройки и были случаи, когда вовсе не выдавалось никаких расписок… При обыске Бахарева и Фофанова было найдено в большом количестве вещей, холста, масла… При наложении штрафа на граждан за укрывательство дезертиров под налог попадались семьи красноармейцев, как например, в Брюховской волости было обложено 37 семей…

Сотрудник Осинского политбюро Фофанов и начальник милиции 4-го района Осинского уезда, каковые при допросах арестованных издевались над последними, например, допрашивали Санникова, которого привязали вожжами к дверному косяку и били. Соколов брал его за волосы, загибая к своему животу и бил кулаком по спине. Фофанов выдергивал клочьями бороду, спрашивая: „Ты убил Юркова?“ В то же время Бахарев заставлял военкома села Брюхова Владимира и Горшкова найти лопаты и вырыть могилу, но лопаты найдены не были, тогда Бахарев сказал: „Идите, я сам все сделаю“. Затем Санникова не стало в штабе, при просмотре анкет убитых дезертиров… видно, что Санников был убит при попытке к бегству. Во время пребывания штаба в Большой Талице там тройкой были арестованы два брата Стариковы: один при попытке к бегству был убит, а другой был привезен в штаб, где его допрашивал Чикуров и бил двухфунтовой гирей. Все это происходило в штабе при членах опертройки, и ими не только не принято мер пресечения… а наоборот, член тройки Юрин сам арестовал молодого гражданина, думая, что он дезертир. При допросах таскал его за волосы и бил по бокам до бесчувствия, и только когда пришли родители молодого человека, предъявили документ, доказали, что ему еще 17 лет, тогда его освободили»198.

Комиссии пришлось выехать в село Большая Уса, где ранее в доме Некрасовой находился штаб опертройки № 2. Из показаний Некрасовой и ее сестры выяснилось: «За время пребывания штаба сюда приводили двух крестьян Могильниковых, которых после допросов и избиений увели, каковых потом нашли убитыми. Затем много арестовывалось женщин, которых приводили в штаб и заставляли стряпать пирожки, а после производились допросы и избиения, как например, допрашивая одну девушку из Малой Усы Шеину Федору, били, выдергали волосы и в бесчувственном положении вынесли в другую комнату. Нужно отметить, что при допросах граждан обращались не лучше колчаковских банд, а еще хуже. Например, допрашивая гражданку Шеину, били деревянными ложками по голому телу, что выяснилось из показаний Шеиной, а также и сознанием обвиняемого Борисова – секретаря опертройки и Косулина – сотрудника таковой. При допросах гражданки Шеиной Маланьи 70 лет, ее взяли голову промеж ног, загнули платье и по голому телу были резиной. Хозяйке дома после допросов неоднократно приходилось смывать кровь с полу»199.

8 декабря 1920 г. расследованием, проведенным согласно распоряжения Центркомдезертир и предписания Приуральской окркомдезертир № 5576/с председателем окружной военно-следственной коллегии Приуральского военного округа Марголиным и членом Пермской гукбкомдезертир Вавуленко, а также расследованием, произведенным комиссией пермского отделения Военревтрибунала 1-й Трудармии, была установлена виновность указанных ниже лиц в следующих преступлениях:

«Бывший председатель опертройки № 2 Осинской уездкомдезертир и заместитель председателя уездкомдезертир Василий Андреевич Рыжиков, будучи ответственным политическим руководителем тройки, произвольно облагал штрафами и уводил скот у целых селений, не считаясь ни с имущественным положением обложенных, ни с тем, что среди облагаемых были семьи красноармейцев. Конфискованное имущество, по его распоряжению распределялось между сотрудниками опертройки, лично избивал граждан и попустительствовал избиениям, истязаниям и пыткам задержанных, иногда по самым необоснованным подозрениям местных крестьян. Отдавал распоряжения о смертной казни целых десятков людей, очень часто ни в чем не повинных и явившихся жертвами мелких личных счетов. В частности, по распоряжению Рыжикова, в селе Куштамак были отрублены головы 13 крестьянам, среди которых были старики, отцы красноармейцев. Местные жители были наряжены хоронить трупы убиты.

Бывший секретарь и казначей опертройки № 2 Григорий Васильевич Борисов, приняв на себя обязанности следователя, истязал и пытал опрашиваемых им лиц, а также самоуправно производил расстрелы. В частности, Борисовым за жалобу на незаконные действия отряда были приведены к допросу две женщины: старуха 60 лет и 20-летняя девушка. Девушка во время допроса была им избита до потери сознания, потом в его присутствии красноармейцы, подняв ей платье, били по голому телу ложкой, после этого она была уведена в соседнюю комнату, где изнасилована красноармейцем.

Бывший следователь и член опертройки № 2 Сергей Антоновоич Машкин изобличается в неправильном обложении штрафами, пьянстве, избиении граждан до причинения ему увечья, а также в самоуправных смертных казней. У 5 человек – крестьян, убитых отрядом Машкина около деревни Чишмы, были обрезаны уши, вырваны языки, отрезаны носы, выколоты глаза. Трупы были брошены неубранными.

Бывший член опертройки № 2 Макар Алексеевич Бахарев без достаточных оснований облагал население непосильными штрафами, конфискованное за недоимки у крестьян имущество раздавал знакомым и присваивал себе, производя допросы, жестоко избивал допрашиваемых, самоуправно расстреливал. В частности, Бахарев принимал участие в избиении женщин ложками по голому телу.

Член опертройки Алексей Григорьевич Елесин самоуправно конфисковал у жителей разное имущество, с отрядом производил массовые избиения граждан, за производство местным волвоенкомом дознания о совершенных им злоупотреблениях, оскорбил волвоенкома ударом по лицу.

Старший кавалерийского отряда Федор Егорович Треногий самоуправно налагал штрафы, конфисковал имущество, производил опросы граждан, при которых избивал до того, что некоторые из опрошенных им совершенно лишились работоспособности. Собственноручно в селе Куштама отрубил голову 13 крестьянам. Все изложенное основано на согласных показаниях крестьянского населения уезда, независимо от экономического положения, показавших на заявлениях целых районных организаций РКП(б), отдельных партийных работников и ответственных должностных лиц… Ввиду изложенного и на основании ст. 79 „Положения о военных следователях“ мной, председателем Окружной военно-следственной коллегии Приурво Марголиным постановлено: меры пресечения в отношении Рыжикова, Борисова, Машкина, Бахарева, Елесина и Треногина избрать безусловное содержание под стражей»200.

«Когда член опертройки Машкин с несколькими людьми находился в Заводо-Михайловской волости д. Дряхлы, ими было арестовано 13 человек, из которых 5 были убиты и брошены в лес, когда комиссией по чистоте было это замечено, то на месте было произведено: выколоты глаза, уши, нос отрезаны и вырезаны языки. При разговоре с Машкиным начальником милиции 3 района Осинского уезда товарища Привалова, который задавал вопрос Машкину: „А что если об этом издевательстве будет известно губернии, откуда приедут и поведут следствия“, на что Машкин выразился: „Если кто приедет, то можно и к ногтю“, значит, можно уничтожить. Гражданин Елесин, будучи членом опертройки № 2, тоже производил избиения, как например, бил военкома Аряжской волости Леонтьева и др.»201

«Рыжиков на допросе показал, что расстрелов самочинно не делалось, кроме тех случаев, когда арестованные дезертиры пытались бежать. Комиссия полагает, что Рыжикову было небезызвестно о творившемся произволе отрядом тройки. Были случаи, когда арестованных уводили из арестных помещений ночью, под видом отправки в Осу, таковые оказывались расстрелянными по дороге в совершенно в противоположной стороне. Также известно, что трупы убитых валялись по нескольку недель, никто их не убирал, потому что не было разрешения от штаба тройки. Во время пребывания данной комиссии в с. Брюхово и Большой Усе 19 октября к ней приходили граждане с просьбой о разрешении убрать валяющиеся трупы. Рыжиковым не только не было предпринято мер к устранению таких явлений, а наоборот, в делах уездкомдезертира имелось письмо штабу оперативной тройки, в котором Рыжиков писал, что относительно красного террора нет и не было ничего..»202.

Преступную деятельность опертройки расследовала и комиссия при Пермской губЧК в составе представителя губкома РКП(б) Петра Кибанова, Реввоентрибунала – Василия Мельников и губЧК – Геннадия Теребенькова. Той же комиссией была проверена денежная отчетность Осинского уездкомдезертир, связанная с деятельностью опертроек с 1 февраля по 1 ноября 1920 г.

Комиссией было выявлено следующее: «Всех штрафов за указанный период времени было наложено в сумме 50 525 696 рублей 70 копеек, сюда входит сумма 1836 341 рубль, на каковую по постановлениям конфисковано имущество у 98 семей, а также входит сумма 450 000 рублей согласно постановления уездкомдезертира отмененного штрафа с д. Мечура Брюховской волости и еще не собранных с 9 деревень 820 000 рублей, следовательно, должно быть собрано деньгами согласно постановлений уездкомдезертира 48 239 355 рублей 70 копеек… Числится не сданных 333 866 рублей 28 копеек… Было подвергнуто конфискации имущества без указания суммы у гражданских обществ и деревень – укрывателей дезертиров —196, и семей дезертиров – 81. Такими поступками население многих волостей Осинского уезда было парализовано, запугано и отрицательно относится к Советской власти вообще, и в частности, к ответственным советским партийным работникам, которым во время нахождения троек на местах, совершенно невозможно стало вести политическую работу. Крестьяне говорили приезжающим агитаторам: „Что вы нам рассказываете, посмотрите, что делают ваши партийные представители из уезда“»203.

Приговор Пермского губернского ревтрибунала по «делу опертроек № 1 и № 2» гласил:

«В июне, июле, августе 1920 г. в пределах Осинского уезда Пермской губернии, под влиянием развившегося до грандиозных размеров дезертирства и бандитизма, были созданы для ликвидации последних оперативные тройки № 1 и № 2, которые при помощи вооруженных отрядов приступили к вылавливанию дезертиров и за указанный период доставили в уездкомдезертир свыше 11 тысяч человек и несколько тысяч винтовок. Во главе опертройки № 2 стоял председатель укома Рыжиков, благодаря энергии которого, главным образом и произошла ликвидация дезертирства, что в свою очередь повлекло за собой создание нормальных условий жизни в уезде, дало возможность спокойно и быстро выполнить хлебную разверстку, а также свободу передвижения советских работников, которые до того подвергались систематическим нападениям, из которых было убито около 40 человек. Наряду с вышеизложенным… устанавливается виновность… Рыжикова в том, что из конфискованного у дезертиров имущества незаконно разрешал выдачу разных вещей своим сотрудникам без предварительного разрешения, каковые действия воспрещены инструкцией Центркомдезертир. Рыжиков, своеобразно толкуя свои полномочия, допустил явное превышение власти, выразившееся в отдаче приказа старшему отряда кавалеристов Треногину расстрелять 13 человек арестованных… Некоторые были задержаны как убийцы председателя Осинского исполкома Юркова, а остальные – якобы за устройство… тайных собраний… Треногин, означенный приказ исполнил, отрубив всем 13 арестованным головы, чего на суде не отрицал и объяснил такой способ расправы необходимостью не производить стрельбы, дабы не дать этим знать дезертирам, скрывавшимся в ближайших лесах о прибытии отряда. Рыжиков неправильно инструктировал красноармейцев своих отрядов, указывая, что всякого встречного в лесу вооруженного человека надлежит расстреливать на месте, если таковой по тем или иным признакам не может быть использован для службы в Красной Армии… Член опертройки… Машкин… не принял должных мер к доставлению в штаб 14 арестованных им граждан за различные преступления… 5 из них были позже обнаружены убитыми в логу недалеко от д. Дряхлы, и лишь 7 человек были переданы в распоряжение Рыжикова. Кроме того, Машкин позволял себе бить арестованных при допросе и то же делали красноармейцы в его присутствии, коим он предлагал лишь не бить по лицу, дабы не было следов… Борисов – секретарь опертройки, также занимался избиением арестованных, и то же самое позволили делать красноармейцам отряда в своем присутствии. Так, например, были сильно избиты гражданки Шеины – мать 70 лет и дочь 20 лет… Бахарев, председатель опертройки № 1 и сотрудник Фофанов виновны в том, что под различными предлогами незаконно получали вещи из конфискованного у дезертиров имущества. Бахарев, наложив штраф на граждан д. Брюхово, не потрудился проследить, как этот штраф… распределен между населением, результатом чего было наложение… штрафа… на семьи красноармейцев и на лиц, ни в чем не виновных… Принимая во внимание… смягчающие обстоятельства, а именно его, Рыжикова, несомненные заслуги перед Республикой и Революцией, заключающиеся в абсолютной и почти ликвидации дезертирства и бандитизма в Осинском уезде, революционный трибунал… приговорил: Рыжикова, Машкина и Борисова… подвергнуть лишению свободы с применением принудительных работ сроком: Рыжикова на 5 лет…»204.

Между тем меры, с помощью которых велась борьба с дезертирством в Осинском уезде, вызывали возмущение и протест со стороны очевидцев, что отражало недовольство крестьянством Советской властью.

Некий «Приезжий красноармеец» в октябре 1920 г. писал в Пермский губком РКП(б): «Дорогие товарищи! Как равноправный гражданин РСФСР, хочу губком довести до сведения о неправильных действиях некоторых членов партии в Рябковской волости Осинского уезда. В настоящее время функционирует отряд по борьбе с дезертирством, присланный из Осы под командованием товарища Рыжикова. У дезертиров и их укрывателей конфискуется все имущество и скот, что крайне необходимая мера пресечения дезертирства. Но каким путем расходуется конфискованное… Становится крайне больно. Например… один член волостной ячейки Александр Врачев получил корову… и мясо распределил по советским организациям… неограниченное количество на человека… Конфискованный отрядом Рыжикова скот, распределялся на пленарном собрании волисполкома… Большая часть скота распределилась по советским служащим и людям, стоящим у власти. Но они забыли семьи красноармейцев, разоренных белыми, и отцы или же сыновья этих семей еще сражаются на поле брани, они их забыли, а прежде позаботились о себе…

Товарищи коммунисты губернии! Не вы ли стараетесь внушать гражданам, не вы ли пишете статьи в газетах: „Все на помощь красному фронту!“, „Все на помощь красноармейцу!“, „Оденьте его, накормите его, и он отстоит… революцию!“… И что же честные граждане не откликаются на ваш зов? Коммунары Осы забыли ваш клич. Отрядом Рыжикова в Рябковской волости было конфисковано несколько выделанных овчин желтого цвета, но изволил из народного достояния, т. е. из этих овчин сшить себе пиджак… Еще… поделился с начальником уездной милиции… Горшковым, который, проезжая по району, заехал в с. Рябки и удостоился народными овчинами от товарища Рыжикова… Товарища Горшкова в с. Рябках было можно видеть в шикарном полупальто с широким комиссарским воротником. Забыл тех, кто на фронте в холодной шинели, ночью сидит в окопах и ему этот полушубок более необходим, чем тов. Горшкову. Разъезжает на паре по уезду. Товарищи коммунисты губернии! Это все делается в глухих деревнях. Разве это есть в вашей программе? Как жаль, что подобными Горшковыми ломается… священная идея честных коммунистов, которые стараются строить… жизнь для блага трудового народа и отказывают себе во всем. Товарищи коммунисты губернии! Разве крестьяне не видят этого, что творится у них на глазах, разве они не изливают в своих умах подобные поступки разных Горшковых? Разве они не видят, как расходуется народное добро? Нет, они видят, но привыкли молчать. Но когда крестьяне начнут говорить, будет поздно… Товарищи коммунисты губернии! Пресекайте в корне малодушных коммунистов мечту думать только о себе, а заставьте думать об общих интересах»205.

Однако в приговоре Пермского губернского ревтрибунала по «делу опертроек № 1 и № 2» верх взяла другая логика: революционная цель пусть не целиком, но все же оправдывает противозаконные средства: «Опертройки № 1–2, попавшие в атмосферу крайнего озлобления кулачества с одной стороны и бандитизма дезертиров, находившихся под явным покровительством кулаков, вынуждены были действовать быстро и решительно»206. Иными словами, противозаконные действия опертроек были вызваны крайней необходимостью и совершены вынужденно ради достижения благой цели ликвидации дезертирства и бандитизма.

Так введение в практику комдезертир решительных и беспощадных мер в отношении бандитов, дезертиров и укрывателей, явившееся следствием жестких требований Центркомдезертир, не только вело к исчезновению дезертирства, бандитизма и укрывательства, но и порождало репрессии против крестьян, а значит – и недовольство коммунистами и Советской властью.

* * *

Таким образом, в Пермской губернии комиссии по борьбе с дезертирством, начавшие функционировать только летом 1919 г., в полную силу заработали лишь в следующем году. Соответственно, и система мер борьбы с дезертирством выстроилась только в 1920 г. Поэтому о высокой результативности мер борьбы с дезертирством в Пермской губернии в это время говорить не приходится. К тому же проблема дезертирства усугубилась восстаниями и начавшим приобретать большой размах бандитизмом. По сути, Пермская губерния встала скорее на путь борьбы с бандитизмом, чем с дезертирством из частей Красной армии, поскольку комиссии работали в тылу, в отдаленных от фронта районах.

В Пермской губернии имелись свои отличительные черты борьбы с дезертирством и бандитизмом по сравнению с другими губерниями, как и в каждом уезде Пермской губернии были свои особенности ситуации. Поэтому уездные комдезертиры использовали установленные законами меры в соответствии с местными экономическими, социальными, политическими и другими условиями. В этой ситуации разные руководители как комдезертиров, так и военных комиссариатов несколько по-своему представляли проблему дезертирства и предпочитали разные сочетания мер борьбы с этим явлением.

Вместе с тем создание сети комиссий позволило им взаимодействовать между собой, выявлять «слабые места», чтобы распределять имеющиеся весьма ограниченные силы и средства в соответствии со степенью остроты ситуации, не распыляя их на районы, где проблема не стояла так остро.

Борьба с дезертирством и бандитизмом велась в Пермской губернии весь 1920 г. непрерывно, но с переменным успехом.

Несмотря на многообразие форм борьбы, гибкость и изобретательность властей, психология и положение крестьянской массы препятствовали ликвидации дезертирства. Немаловажным фактором было сопротивление тех, кто не мог принять Советскую власть, ее законы и порядки. Сказывалось отсутствие опыта борьбы, зрелых и подготовленных кадров, ограниченность вооружения и материальных ресурсов Советского государства. Все это вместе взятое делало борьбу с дезертирством затяжной и драматичной, и потери в рядах самых активных борцов с дезертирством и бандитизмом оказывались неизбежными.

Мы уже подчеркивали выше: если соотнести обнаруженные нами в архивных фондах сведения о количестве дезертиров со сведениями о количестве проживавшего на территории Пермской губернии населения, то говорить о массовости дезертиров в годы Гражданской войны на ее территории не приходится. Особенно показателен в этом плане Осинский уезд, где обстановка благоприятствовала дезертирству и бандитизму.

По нашему мнению, опасность дезертирства для большевистской государственности состояла не в числе дезертиров, не в их доле среди крестьянского населения. Проблема носила не количественный, а качественный характер. Дезертирство и связанный с ним бандитизм, по сути, подрывали позиции Советской власти среди крестьян, поскольку на этой почве постоянно существовал и возрождался конфликт между властью и крестьянством.

Само существование дезертирства являлось показателем того, что многие из дезертиров, скрываясь в лесах, надеялись отсидеться, поскольку считали, что Советская власть – временное явление. Эти надежда и эта убежденность распространялись и на крестьянское население, которое поддерживало дезертиров разными способами.

Сравнительно небольшие группировки бандитов терроризировали население многих уездов (в том числе прилегавших к Пермской губернии уездов соседних губерний). Поэтому, даже несмотря на их относительную малочисленность, активные действия этих банд питали неверие крестьян в прочность власти коммунистов.

Ход борьбы с дезертирством не способствовал выработке среди членов комдезертиров единого взгляда на действенность тех или иных мер борьбы с дезертирством и укрывательством. Самый важный вопрос – установление меры наказания или полное освобождение от него – решался в зависимости от конкретных местных условий и субъективных взглядов борцов с дезертирством.

Обстановка, в которой они работали, была крайне тяжелой, ибо население, настроенное против большевиков, оказывало поддержку дезертирам, препятствовало их задержанию. Поэтому полностью реализовать многие меры борьбы с дезертирством, укрывательством и бандитизмом в Пермской губернии не удавалось. На территории губернии проблема борьбы с дезертирством крайне обострялась из-за отсутствия у Советской власти прочных позиций в сельской местности, особенно в отдаленных волостях. Эта слабость власти иногда означала полное безвластие, а то и фактическую власть бандитов над местным населением.

В результате попытки комдезертиров и их отрядов установить прочный контроль на местах часто заканчивались провалом, не говоря уже о реализации мер борьбы с дезертирством. В ответ дезертиры и бандиты при поддержке местного населения уничтожали местных советских и партийных работников, а учреждения Советской власти упраздняли. Фактически в 1920 г. на территории Пермской губернии вопрос борьбы с дезертирством и бандитизмом превратился в вопрос борьбы за власть партии большевиков и ее влияния на крестьянские массы.

Невозможность одолеть бандитизм законными методами ввиду нехватки кадров и средств естественным образом, в силу самой логики Гражданской войны, привела к появлению в рядах борцов с дезертирством и бандитизмом особого типа руководителей и рядовых исполнителей, которые боролись с врагами Советской власти с помощью самых жестоких карательных мер, нарушая советскую законность и при этом не брезгуя возможностью поживиться за счет чужого добра, силой присваивать себе чужое имущество и продукты питания. В то время как некоторые их товарищи опускали руки или вообще увольнялись из комдезертиров, они считали себя вправе прибегать к любым средствам ради достижения цели и шли в этой борьбе до конца. Это были идейные борцы за Советскую власть, коммунисты, но с низкими моральными качествами, которые «раскрылись» в условиях всеобщего насилия времен Гражданской войны.

Примечания

1 Декреты Советской власти. Т. 8. М., 1976. С. 21–23.

2 Декреты Советской власти. Т. 8. М., 1976. С. 21–22.

3 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 544. Л. 4.

4 Там же. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 490. Л. 35об.

5 ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 21об.

6 В кольце фронтов: Молодежь в годы Гражданской войны: Сборник документов. М., 1963. С. 272.

7 Декреты Советской власти. Т. 9. М., 1978. С. 399–407.

8 ГАПК. Ф. Р-29. Оп. 3. Д. 13. Л. 391.

9 Там же. Ф. Р-358. Оп. 2. Д. 1. Л. 254.

10 Там же. Оп. 1. Д. 536. Л. ЗЗоб.

11 Там же. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 489. Л. 138–141.

12 Там же.

13 Там же. Л. 217.

14 Там же.

15 Там же. Ф. Р-320. Оп. 2. Д. 2. Л. 231об„232.

16 ПГАСПИ. Ф. 643/2. Оп. 1. Д. 18643. Л. 3.

17 Там же. Д. 29588. Л. 51.

18 Там же. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 1. Л. 24.

19 Там же. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 490. Л. 7.

20 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 544. Л. 16.

21 Там же. Л. 17об.

22 Там же. Ф. Р-29. Оп. 3. Д. 13. Л. 391.

23 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 544. Л. 7об.

24 Там же. Д. 535. Л. 27.

25 Там же. Д. 544. Л. 3.

26 Там же. Л. 2об.

27 Там же. Л. 16.

28 Там же. Л. 4.

29 Там же. Л. 17об.

30 Там же. Л. 24об.

31 Там же. Л. 30.

32 Там же. Оп. 2. Д. 20. Л. 50.

33 Там же. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 1. Л. 183.

34 Там же.

35 Там же. Ф. 557. Оп. 1. Д. 33. Л. 6, боб.

36 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 197. Л. 180об., 181, 181об.

37 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 528. Л. 185.

38 Там же. Ф. Р-382. Оп. 1. Д. 63. Л. 43.

39 Там же. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 1. Л. 102.

40 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 544. Л. 1.

41 Там же. Л. 7.

42 Там же. Л. 24об.

43 Там же. Д. 535. Л. 31, 31об.

44 Там же.

45 Там же. Д. 544. Л. 12.

46 Там же. Л. 49.

47 Там же Л. 41.

48 Там же Л. 46об.

49 Там же. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 294. Л. 98.

50 Там же. Оп. 3. Д. 13. Л. 112.

51 Там же. Ф. Р-531. Оп. 1. Д. 77. Л. 22.

52 Там же. Ф. Р-383. Оп. 1. Д. 90. Л. 42.

53 Там же. Ф. Р-531. Оп. 1. Д. 77. Л. 22.

54 ПГАСПИ. Ф. 1244. Оп. 1. Д. 6. Л. 75.

55 ГАПК. Ф. Р-532. Оп. 3. Д. 1. Л. 172, 172об„173, 173об„174, 174об.

56 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 536. Л. 403, 403об.

57 Там же. Д. 125. Л. 1063, ЮбЗоб„1067, 1067об„1088.

58 Там же.

59 Там же. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 490. Л. 13, Поб.

60 ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 63.

61 ГАПК. Ф. Р-17. Оп. 1. Д. 7. Л. 16.

62 Там же. Ф. Р-532. Оп. 1. Д. 26. Л. 12, Поб.

63 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 544. Л. 34.

64 Там же. Ф. Р-374. Оп. 1. Д. 70. Л. 30.

65 Там же. Ф. Р-17. Оп. 1. Д. 7. Л. 16.

66 Там же. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 387. Л. 24об., 25.

67 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 123. Л. 515, 515об.

68 Там же. Ф. Р-416. Оп. 1. Д. 53. Л. 399.

69 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 123.

70 Там же. Л. 516.

71 Там же. Д. 536. Л. 152, 152об.

72 Там же. Д. 76. Л. 9.

73 Там же. Л 52об.

74 Там же. Д. 550. Л. 7об.

75 Там же. Л. 9.

76 Там же. Л. 17.

77 Там же. Л. 25.

78 Там же. Л. 32.

79 Там же. Л. 95об.

80 Там же. Л. 106.

81 Там же. Л. 7.

82 Там же. Л. 106об.

83 Там же. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 1. Л. 112.

84 Там же.

85 Протокол Второго уездного съезда председателей, секретарей и счетоводов волисполкомов Оханского уезда Пермской губернии за 18–22 июля 1920 г.: Доклады и резолюции. [Оханск], [1920]. С. 2.

86 Протокол Второго уездного съезда председателей, секретарей и счетоводов волисполкомов Оханского уезда Пермской губернии за 18–22 июля 1920 г.: Доклады и резолюции. [Оханск], [1920]. С. 3.

87 Протокол Второго уездного съезда председателей, секретарей и счетоводов волисполкомов Оханского уезда Пермской губернии за 18–22 июля 1920 г.: Доклады и резолюции. [Оханск], [1920]. С. 3.

83 Протокол Второго уездного съезда председателей, секретарей и счетоводов волисполкомов Оханского уезда Пермской губернии за 18–22 июля 1920 г.: Доклады и резолюции. [Оханск], [1920]. С. 3.

89 ПГАСПИ. Ф. 90. Оп. 4. Д. 900. Л. 26, 26об.

90 Там же. Л. 36.

91 Там же. Л. 26, 26об.

92 Там же.

93 ГАПК. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 168. Л. 105.

94 Там же. Оп. 3. Д. 20. Л. 348, 348об„349, 349об.

95 Там же. Д. 13. Л. 390.

96 Там же. Ф. Р-371. Оп. 1. Д. 199. Л. 24.

97 Там же. Ф. Р-358. Оп. 2. Д. 1. Л. 294.

98 Там же. Ф. Р-532. Оп. 3. Д. 1. Л. 159.

99 Оликов С. Дезертирство в Красной Армии и борьба с ним. [М.], 1926. С. 53.

100 ГАПК. Р-358. Оп. 1. Д. 550. Л. Юбоб.

101 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 44. Л. 16.

102 ГАПК. Ф. Р-532. Оп. 3. Д. 1. Л. 434.

103 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 528. Л. 27.

104 Там же. Ф. Р-532. Оп. 3. Д. 1. Л. 454, 454об.

105 Там же. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 168. Л. 123.

106 Там же. Оп. 3. Д. 14. Л. 107об.

107 Там же. Оп. 1. Д. 286. Л. 279об.

108 Там же. Л. 279об.

109 Там же. Ф. Р-416. Оп. 1. Д. 53. Л. 493.

110 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 33. Л. 6, боб.

111 Там же.

112 Там же.

113 Там же. Л. 9об., 13.

114 Там же. Л. 6, боб.

115 Там же. Л. 13.

116 Там же. Д. 197. Л. 149.

117 Там же. Д. 29. Л. 15.

118 ГАПК. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 1. Л. 76.

119 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 543. Л. 8.

120 Там же. Л. 10, Юоб.

121 Там же. Л. 33.

122 Там же. Л. 28.

123 Там же. Л. 36, 37.

124 Там же. Л. 41, 42, 43, 43об.

125 Там же. Л. 46об.

126 Там же. Л. 51об., 52.

127 Там же. Л. 45об., 46.

128 Там же. Ф. Р-416. Оп. 1. Д. 51. Л. 59.

129 Там же. Л. 144.

130 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 543. Л. 45об., 46.

131 Там же. Л. 31, 32.

132 Там же. Л. 82об.

133 ПГАСПИ. Ф. 1244. Оп. 1. Д. 6. Л. 109.

134 Там же. Ф. 557. Оп. 1. Д. 126. Л. 335об.

135 Там же. Ф. 754. Оп. 2. Д. 59. Л. 67.

136 Там же. Ф. 557. Оп. 1. Д. 197. Л. 202.

137 Там же. Д. 29. Л. 21об.

138 ГАПК. Ф. Р-29. Оп. 3. Д. 13. Л. 413.

139 Там же.

140 Там же. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1. Л. 21.

141 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 197. Л. 199.

142 ГАПК. Ф. Р-29. Оп. 3. Д. 13. Л. 390.

143 ПГАСПИ. Ф. Р-29. Оп. 3. Д. 20. Л. 515.

144 Там же. Л. 518.

145 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 2. Д. 1. Л. 245.

146 Там же. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 490. Л. 7.

147 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 197. Л. 139.

148 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 550. Л. 89.

149 Там же. Л. 95об.

150 Там же. Д. 536. Л. 106, 106об.

151 Там же.

152 Там же.

153 Там же. Л. 107.

154 Там же.

155 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 197. Л. 169.

156 ГАПК. Ф. Р-29. Оп. 3. Д. 13. Л. 389, 389об.

157 Там же.

158 Там же.

159 Там же.

160 Там же.

161 Там же.

162 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 197. Л. 92.

163 Там же. Л. 108.

164 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 550. Л. 95об.

165 Там же. Д. 205. Л. 17.

166 Там же. Оп. 2. Д. 1. Л. 258.

167 Там же. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 1. Л. 192.

168 Там же. Л. 216.

169 ПГАСПИ. Ф. 557. Оп. 1. Д. 197. Л. 116.

170 Там же. Л. 126.

171 ГАПК. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 1. Л. 226.

172 ПГАСПИ. Ф. 1244. Оп. 1. Д. 54. Л. 14.

173 ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 550. Л. 129, 129об.

174 Там же.

175 Там же.

176 Там же. Ф. Р-744. Оп. 1. Д. 1. Л. 238.

177 Там же. Д. 47. Л. 9.

178 Там же. Д. 1. Л. 267об.

179 Составлено по: ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 188.

180 Составлено по: ГАПК. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 550.

181 ЦДНИ СО. Ф. 76. Оп. 1. Д. 797. Л. 13.

182 ГАПК. Ф. Р-416. Оп. 1. Д. 52. Л. 128, 128об.

183 Там же.

184 Там же. Ф. Р-358. Оп. 1. Д. 541. Л. 3, Зоб.

185 Там же.

186 Там же. Л. 14.

187 Там же. Л. 15об.

188 Там же. Л. 19, 19об.

189 Там же. Л. 22.

190 Там же. Л. 3, Зоб.

191 Там же. Ф. Р-532. Оп. 3. Д. 1. Л. 459.

192 Там же. Ф. Р-54. Оп. 1. Д. 44. Л. 143, 143об„145.

193 Там же. Ф. Р-532. Оп. 3. Д. 1. Л. 459.

194 ПГАСПИ. Ф. 754. Оп. 2. Д. 100. Л. 30.

195 Там же. Ф. 711. Оп. 1. Д. 71. Л. 242.

196 Там же. Ф. 713. Оп. 1. Д. 3. Л. 3.

197 Там же. Д. 48. Л. 14.

198 Там же. Л. 15, 15об.

199 Там же. Л. 14.

200 Там же. Ф. 557. Оп. 3. Д. 197. Л. 39, 39об.

201 Там же. Ф. 713. Оп. 1. Д. 48. Л. 14.

202 Там же. Л. 15об.

203 Там же. Л. 16.

204 Там же. Ф. 711. Оп. 1. Д. 72. Л. 31, 31об.; Политические репрессии в Прикамье: 1918 – 1980-е гг. Сборник документов и материалов. Пермь, 2004. С. 37, 38.

205 Там же. Ф. 754. Оп. 2. Д. 60. Л. 1, 1об., 2.

206 Там же. Ф. 713. Оп. 1. Д. 48. Л. 7.

Заключение

В годы Гражданской войны в Советской России помимо внешних и внутренних фронтов сложился так называемый «дезертирский фронт», на котором большевистская власть боролась против уклонения крестьян от призыва в Красную армию, дезертирства и бандитизма. События, явления и процессы, происходившие на этом фронте, отличались исключительной сложностью, остротой и жестокостью.

Основными факторами уклонения крестьян Пермской губернии от призыва в Красную армию и дезертирства из Красной армии явились следующие:

• близость и постоянные перемещения линий фронтов, на которых Красная армия вела упорную и кровопролитную борьбу как с регулярными вооруженными силами антибольшевистских государственных образований, так и с повстанческими силами, в основном состоящими из крестьян и поднявшимися на борьбу с большевиками в силу острого недовольства их социально-экономической политикой;

• военно-коммунистическая политика во всех ее проявлениях;

• бюрократизм советских военных учреждений губернского, уездного и волостного уровня;

• дискредитация Красной армии в глазах крестьян вследствие деятельности советских учреждений и партийных органов, которая наносила ущерб интересам крестьянской массы;

• недостаточность мер большевистских органов власти и управления по предотвращению уклонения и дезертирства;

• разруха, поразившая все виды транспорта – железнодорожный, речной и гужевой;

• изменение социального состава Красной армии за счет массовой мобилизации крестьян, а также привлечения к военному строительству старых военных специалистов;

• малодушие местных и армейских работников, занимавшихся борьбой с уклонением и дезертирством.

Эти факторы в конкретных условиях Пермской губернии создали почву для возникновения целого комплекса взаимозависимых причин уклонения крестьян от военной службы и их дезертирства из Красной армии. Данные причины можно систематизировать в следующие группы.

Военно-политические: влияние антибольшевистских политических партий; принудительный характер мобилизаций; дезорганизаторские действия принудительно мобилизованных в рядах Красной армии; неуставные отношения в Красной армии.

Экономические: нехватка продовольствия и обмундирования в Красной армии; отрыв мобилизуемых от хозяйственных и полевых работ; реквизиции зерна, скота, лошадей на нужды Красной армии; у зажиточной части крестьянства, напротив, – жажда нажиться на нуждах бедноты во время войны.

Социальные: социальная незащищенность военнослужащих Красной армии и их семей; произвол, безразличие и бюрократизм местных властей в отношении членов семей красноармейцев в деле оказания им установленной Советской властью материальной помощи.

Психологические: страх смерти; переживание мобилизуемых за благополучие семьи и хозяйства; всеобщая паника на фронте вследствие различного рода слухов о превосходстве и победах противника; физическая и моральная усталость; болезни; гибель земляков и боевых товарищей; религиозные убеждения.

В целях ликвидации дезертирства как социально-политического явления большевики создали в системе советских учреждений специализированные органы по борьбе с дезертирством: центральную, а также окружные, губернские, уездные и волостные комиссии по борьбе с дезертирством (комдезертиры). Это придало борьбе с дезертирством более организованный характер, увеличивало ее масштабность и в конечном итоге должно было обеспечить повышение ее эффективности.

В условиях Пермской губернии следствием крайне напряженной обстановки на Восточном фронте и антибольшевистских восстаний в тылу стало решение местных комдезертиров покончить с дезертирством, бандитизмом и укрывательством любой ценой, самыми жесткими мерами. Это часто сопровождалось превышением необходимой степени наказания. Жестокие карательные меры (расстрел, конфискация имущества) были самыми действенными, однако они вели к росту антибольшевистских настроений. Поэтому на протяжении Гражданской войны предпринимались попытки частичной замены их на предупредительные, профилактические меры, которые также показали хорошую результативность в случае умелого их применения.

С течением времени меры по борьбе с дезертирством все более совершенствовались. С одной стороны, это было вызвано появлением новых форм и причин дезертирства. С другой стороны – накапливался необходимый опыт. Применялись чередование и сочетание различных мер, профилактических и карательных. Это в конечном итоге способствовало постепенному сглаживанию конфликта советских властей Пермской губернии с местным крестьянским населением. Наиболее эффективными в прекращении данного противостояния оказались меры экономического и морально-психологического характера, предпринятые властями в конце Гражданской войны с целью сделать службу в Красной армии привлекательной для крестьян.

Репрессивные меры властей по подавлению недовольства мобилизациями и реквизициями усиливали враждебность крестьян к партии большевиков. В некоторых районах крестьяне продолжали поддерживать дезертиров – снабжать их продовольствием, участвовать в совместных с ними антибольшевистских выступлениях. В тылу Красной армии сформировался, по сути, особый «дезертирский фронт», как его называли большевики. На этом фронте происходили восстания крестьян, активные действия повстанческих антибольшевистских отрядов и карательные операции большевиков.

Летом-осенью 1919 г. в Пермской губернии дезертирство стало почвой для расцвета бандитизма, который буквально парализовал деятельность многих советских учреждений и партийных организаций. В преступную деятельность банд дезертиров были вовлечены как органы власти, так и местные жители.

Борьба дезертиров, объявленных большевиками бандитами, с Советской властью имела разные формы: открытую – в виде одиночных нападений и хорошо организованных крупных восстаний, и скрытую, в виде подрывной деятельности против власти и политики большевиков в деревне.

В Пермской губернии, при отсутствии масштабности «политического бандитизма», сравнительно небольшие группировки бандитов терроризировали население многих уездов (в том числе прилегающих уездов соседних губерний), отличаясь особой жестокостью. Число активных выступлений дезертиров и активность «политического бандитизма» были наибольшими там, где власть менялась наиболее часто и преобладало зажиточное крестьянство (Осинский, Сарапульский, Оханский, Чердынский уезды).

Так, борьба местных органов Советской власти с дезертирством конкретно-исторически вылилась в острый социально-политический конфликт между властью большевиков и крестьянскими массами. Крестьянские массы, малообразованные, далекие от хитросплетений политики, что оказалось наиболее характерным для Пермской губернии, руководствовались в своих действиях и решениях самыми насущными потребностями (часто – простым физическим выживанием) и самыми простыми человеческими эмоциями. Местные комиссии по борьбе с дезертирством не имели должного опыта, были целиком сосредоточены на выполнении поставленных партией большевиков задач, предпочитая жестокие радикальные меры, что привело к человеческим трагедиям, множественным столкновениям, разгулу бандитизма, умножению способов и увеличению масштабов дезертирства вплоть до роста его организованности.

Так насилие порождало ответное насилие, что закономерно вело к преумножению насилия и потере человечности.

Осознание этой очевидности пришло к большевистским властям Пермской губернии ближе к концу Гражданской войны, когда основные антибольшевистские государственные образования были ликвидированы и была создана массовая регулярная Красная армия. Это помогло в течение 1920 г. смягчить карательные меры против дезертирства и сделать главную ставку на меры предупредительные, профилактические, что закономерно привело к ослаблению остроты конфликта между властью большевиков и крестьянским населением Пермской губернии, создало предпосылки для ликвидации «дезертирского фронта».

Content

Анжела Долгова
Неизвестный фронт Гражданской войны: конфликт между властью большевиков и крестьянской массой в Пермской губернии

Предисловие

Часть I Первые мобилизации в Красную армию в Пермской губернии и начало уклонения от призыва и дезертирства крестьян (май-декабрь 1918 г.)

Часть II Уклонение от призыва и дезертирство крестьян в Пермской губернии во время решающих боев на Восточном фронте (1919 г.)

Часть III Создание комиссий по борьбе с дезертирством и развитие системы мер по борьбе с дезертирством и бандитизмом (1919 г.)

Часть IV Дезертирство и бандитизм среди крестьян Пермской губернии в условиях апогея военного коммунизма (1920 г.)

Часть V Борьба с дезертирством и бандитизмом в Пермской губернии после ливидации «колчаковщины» и «деникинщины» (1920 г.)

Заключение